Боб Альман

Опасное знание

Действующие лица:

Филип Бринкман, 66 лет, профессор, 1-ая кафедра гражданского права.

Эллен Бринкман, 60 лет, его жена, кандидат филологических наук.

Ульрика Бринкман, 20 лет, их дочь, студентка филологического факультета.

Юхан-Якуб Рамселиус, 32 года, профессор, 2-ая кафедра гражданского права.

Отто Левисон, 53 года, профессор, 3-я кафедра гражданского права.

Аврора фон Лёвенцан, 52 года, профессор, кафедра гражданского процесса, декан юридического факультета.

Абрахам Карландер, 78 лет, профессор, кафедра истории литературы.

Манфред Лундберг, 45 лет, прецептор, 1-ая кафедра гражданского права.

Анна-Лиза Лундберг, 42 года, его жена, кандидат юридических наук.

Ёста Петерсон, 42 года, прецептор, 2-ая кафедра гражданского права.

Эрнст Бруберг, 39 лет, доцент, 2-ая кафедра гражданского права.

Биргит Бруберг, 32 года, его жена, магистр филологии.

Эрик Берггрен, 36 лет, доцент, 1-ая кафедра гражданского права.

Герман Хофстедтер, 38 лет, доцент, 1-ая кафедра гражданского права.

Мэрта Хофстедтер, 32 года, его жена, ассистент кафедры истории литературы.

Хильдинг Улин, 35 лет, секретарь юридического факультета.

Харальд Бруберг, 45 лет, помощник прокурора.

Густав Бюгден, 48 лет, комиссар уголовной полиции.

Сикстен Вальграв, 33 года, ассистент уголовной полиции.

Пауль Лапгхорн, 34 года, ординатор.

Урбан Турин, 22 года, студент юридического факультета.

Граждане почтенного города Уппсалы, мужчины и женщины, юноши и девушки, студенты, работники библиотеки, медицинские сестры, официанты, бармен, полицейские, редактор газеты «Эрго» и т. д. Действие происходит в Уппсале и в одном из ее пригородов, который называется Ворсэтра.

1. Бруберг

Я прожил в Кампхавет несколько лет. Кампхавет — это один из кварталов на улице Эфре-Слотсгатан, прямо напротив университета. Он состоит из старых многоквартирных домов, высоких и массивных. Вид у него, правда, немного унылый, с оттенком почти пуританской чопорности. Но я всегда любил его. Здесь царит какая-то удивительно уютная атмосфера, присущая лишь этим старым домам.

Я стоял и смотрел на улицу. Окна моей квартиры выходили на восток, на Эфре-Слотсгатан. Досталась она мне совершенно случайно в тот самый год, когда я стал доцентом. Я читал лекции по второму разделу гражданского права, который почти весь посвящен недвижимости. Стоило мне перейти улицу, и я уже был в университете. Немного поодаль, за домом архиепископа и зданием деканата, расположен юридический факультет, или Юридикум. Всеми своими тридцатью окнами он холодно взирает на кафедральный собор. Всего через два квартала, на юг по Эфре-Слотсгатан, находится университетская библиотека «Каролина». Если же вы пойдете не на юг, а на север, то через два квартала увидите духовную семинарию. Моя жена Биргит преподает там латынь и греческий. Позади моего квартала — кладбище. Таким образом, здесь все под рукой. Более удобного места для жилья не сыскать во всем городе.

Это было в январе, во вторник. Вот уже полчаса я бесцельно слонялся взад и вперед по комнате. Работать не хотелось. То и дело я останавливался у окна и начинал разглядывать часы на соборной колокольне.

Стрелки медленно приближались к двенадцати. Ровно в двенадцать станут известны результаты конкурса на соискание должности профессора, ведущего первый раздел гражданского права. Нас было пять соискателей. На профессорскую должность я едва ли мог рассчитывать. Но как все-таки оценят члены ученого совета представленную мной работу? Наверное, мне не стоило так волноваться.

Озаренные солнцем, вспыхивали позолоченные цифры под куполом Густавианума. Погода была ясная, но не особенно холодная, всего несколько градусов ниже нуля. За всю зиму еще ни разу не выпал снег. Газон перед домом был лишь слегка подернут инеем. Стояла чудесная зеленая зима. Такими и должны быть зимы. Я не люблю снега и холода.

Когда часы на соборной колокольне показали наконец без пяти двенадцать, я бросился в переднюю, накинул пальто и помчался вниз по лестнице. Потом я быстро перешел улицу, направляясь к южному подъезду университета. Идти было недалеко. Вдруг я увидел, что мне навстречу несется на мопеде рассыльный в кожаной куртке — типичный представитель нашей моторизованной шведской молодежи. В седле он сидел боком, отвернув голову в сторону, чтобы ветер не дул ему в лицо. А до пешеходов ему не было ровно никакого дела. Он летел прямо на меня. Я еле успел сделать шаг в сторону и попал в лужу, затянутую тонкой корочкой льда. Я не только промочил ноги, но, возможно, еще и выругался…

Тут я услышал чей-то громкий и веселый смех. На лестнице, ведущей к университету, стояли два господина, которые, видимо, оказались свидетелями моего конфуза. Один из них был высокий, крупный мужчина с некрасивым костлявым лицом и седыми космами волос, торчащими из-под каракулевой шапки. Другой был поменьше ростом и напоминал процветающего оптовика двадцатых годов. У него было румяное лицо, острый взгляд и простой английский воротник. Он всегда носил только простые английские воротники. Смеялся тот, что повыше. Это был профессор Юхан-Якуб Рамселиус, мой высокочтимый учитель, который вел второй раздел гражданского права. Другого звали Отто Левисон; он тоже был профессором, вел третий раздел гражданского права и был самым свирепым экзаменатором на факультете.

Я поздоровался с ними довольно сдержанно. У меня не было никакого желания вступать в светскую беседу. Левисон ответил на мое приветствие не менее холодно. Я не придал этому значения. Просто это была его обычная манера здороваться. Зато Юхан-Якуб был в самом лучшем расположении духа, и ему явно хотелось поговорить. К счастью, он не стал хлопать меня по плечу. А я тем временем добежал до дверей и уже взялся за дверную ручку.

— Что, сгораешь от любопытства? — ехидно спросил Рамселиус и снова расхохотался.

Я попытался разубедить его.

— Тебя там ждет сюрприз, — сказал он и отпустил меня с богом.

И быстро поднялся по маленькой лестнице в вестибюль. У самых дверей навстречу мне попался высокий сутуловатый студент. Его подбородок покрывала рыжая растительность, и одно плечо было выше другого. У него был такой вид, будто он решает мировые проблемы. Потом я миновал еще несколько дверей. Почти у самой лестницы, ведущей вниз, в кафе «Альма», стояла вешалка. Я разделся, повернул направо и подошел к дверям канцелярии. Университетские часы пробили сначала четыре четверти, а потом — двенадцать. С двенадцатым ударом я вошел в канцелярию.

Не задерживаясь, я сразу повернул направо. Там были расположены две комнаты, окна которых выходили ни юг; это был фасад здания. Во второй комнате сидел секретарь юридического факультета Хильдинг Улин. Это был коренастый, атлетически сложенный мужчина лет тридцати пяти. У него были мощные челюсти и крупный массивный лоб. Свои темные, слегка волнистые полосы он зачесывал назад. Его виски — не то чтобы седые — кое-где белели серебристыми брызгами. Вид у Хильдинга был страшно загнанный. Впрочем, это было в порядке вещей. Такие, как Улин, не слишком спешат приниматься за порученное дело. Ведь сначала всегда кажется, что времени вагон. А потом все дела наваливаются сразу. Не знаю почему, но всегда так получается. Во всяком случае, он устало посмотрел на меня и улыбнулся, словно извиняясь.

— Полагаю, что вы и есть доцент Бруберг? — спросил он.

— Полагаю, что ты знаешь, зачем я сюда пришел? — ответил я.

— К сожалению, копии решения, принятого членами ученого совета, еще не готовы. И оригинал пока находится у машинисток. Но если ты спустишься в «Альму» и подождешь немного, я принесу все копии туда.

Это было совершенно в духе Хильдинга. Он никогда ничего не успевал сделать вовремя. Я поджал губы и отправился в кафе «Альма», расположенное в подвальном помещении университета. Больше мне ничего не оставалось.

В буфете я взял чаю и бутерброд и посмотрел, где бы присесть. За одним из ближайших столов сидел студент Урбан Турин; он пил кофе и читал газету. Это был совсем еще молодой человек, и я знал его только в лицо. Ответив на его поклон, я направился к большому столу, за которым уже сидела чета Хофстедтеров. Они заметили меня, и отступать было поздно. Оба они мне нравились, но сегодня я предпочел бы посидеть один.

Герман Хофстедтер был доцентом; он читал гражданское право и тоже претендовал на профессорскую должность. Он не отличался ни высоким ростом, ни могучим сложением. Но он был жилистый и крепкий, так как в юности ему пришлось много заниматься физическим трудом. У него была темная шевелюра, и волосы все время падали на довольно низкий лоб. При первом же взгляде на него бросались в глаза крепко сжатые челюсти. Губы были тонкие, с немного оттянутыми вниз уголками, как у кота. Особенно выразительным был левый уголок, и он заслуживал самого пристального внимания со стороны собеседника. Именно этот уголок весьма красноречиво говорил, о чем думает в данный момент Герман, правда, лишь до тех пор, пока у него темперамент не брал верх над рассудком. Улыбка очень красила его, но улыбался он редко. Зато он весьма агрессивно поглядывал на окружающий его мир из-под густых насупленных бровей. Герман Хофстедтер действовал по принципу, что наступление — лучший вид обороны.

Мэрта Хофстедтер была очаровательна. Ее, может быть, и нельзя было назвать писаной красавицей, хотя у неё были правильные черты лица, мягкие и гармонически округлые. Но главное ее очарование шло откуда-то изнутри. Она словно излучала сияние, и прежде всего сияли ее глаза. Мэрта любила смеяться. Но даже когда она не смеялась, ее зеленые глаза лучились улыбкой. Нетрудно было понять, почему Герман влюбился в нее. Я и сам мог бы в нее влюбиться. Она была кандидатом филологических наук и занимала должность ассистента кафедры на филологическом факультете.

Их брак не был особенно счастливым. В сущности, они были совершенно разные люди. Герман укрощал жизнь своей железной волей, стараясь переделать её на свой лад. А Мэрта наслаждалась всем, чего нельзя было заранее предвидеть или предугадать, любила экспромты и неожиданности, ей казалось, это делает жизнь ярче и интересней. Герман вечно был настороже, готовый отразить нападение неведомых врагов. Мэрта, напротив, смотрела в будущее с радостным ожиданием. Когда я сел возле нее, она очень мило улыбнулась. Герман только кивнул головой, но настроение у него было неплохое. В голубых глазах и в левом уголке рта затаилась улыбка.

— Ну как, уже прочел? — спросил Герман.

Он имел в виду решение членов ученого совета. Я объяснил ему обстановку.

— Ничего другого от Хильдинга и не дождешься, — сказал он.

Потом появился прецептор Манфред Лундберг, который читал первый раздел гражданского права. Он тоже участвовал в конкурсе и был наиболее вероятным претендентом на вакантную должность профессора. Лундберг всегда был одет с иголочки, ходил в жилете и носил карманные часы на тонкой золотой цепочке. Здороваясь, он каждому из нас пожал руку. Этим он подчеркнул, возможно даже бессознательно, что между ним и нами уже есть определенная дистанция. Усевшись за стол, Лундберг вынул бумажник и карандаш, потом достал маленькую записную книжечку и аккуратно записал в графу расходов стоимость кофе и одного бутерброда с сыром. Манфред Лундберг был не из тех, кто бросает деньги на ветер. Обычно мы подтрунивали немножко над этой его склонностью к бухгалтерии. Мы и на этот раз отпустили несколько шуточек в его адрес. Но Лундберг, как обычно, лишь бегло улыбнулся и сказал, что он любит во всем порядок и потому записывает свои расходы.

Мэрта помахала кому-то рукой. У буфета стоял Ёста Петерсон. Казалось, ему не очень хочется садиться за наш стол. По всему своему облику Ёста Петерсон был чрезвычайно ярким представителем шведской деревни: крупный, немного неуклюжий, склонный к полноте, сидячая жизнь явно была не для него. У него были белокурые волосы и румяные щеки, а лицо казалось добродушным и настороженным в одно и то же время. На нем была фланелевая куртка серовато-голубого цвета, а вместо галстука — бабочка. Он заметно отличался ото всех нас. Мы предпочитали темные костюмы различных оттенков. Ёста Петерсон был прецептором и читал второй раздел гражданского права в Лунде. А здесь, в Уппсале, он временно замещал вакансию профессора, ведущего первый раздел гражданского права. На эту должность мы и претендовали.

Вскоре у нас развязались языки. Пятый претендент казался моложе нас всех. Впрочем, мы с Эриком Берггреном были почти ровесники. Но он выглядел моложе своих лет, потому что, во-первых, у него была стройная, спортивная фигура, а во-вторых, он одевался, как обычно одеваются студенты. На нем была замшевая куртка с расстегнутой до середины молнией, светлая клетчатая рубашка и серый галстук. Он тоже был белокурый, как и Ёста Петерсон, немного, пожалуй, потемнее. У него были резкие черты и водянисто-голубые глаза. Он знал об этом и никогда не смотрел в глаза своему собеседнику. Может быть, поэтому взгляд его постоянно блуждал и никак не мог остановиться на одном каком-нибудь предмете. И вид у него всегда был как будто удрученный.

Прошло уже почти полчаса, и вот, наконец явился Хильдинг Улин с перепечатанными под копирку мнениями членов ученого совета о наших работах. Каждый получил по экземпляру. Мы тотчас же набросились на них и стали читать: Герман — яростно, Манфред — внимательно, Ёста — добродушно, Эрик — нерешительно, а я — цепенея от волнения. Я даже не заметил, как Хильдинг уселся за нашим столом. Мне не терпелось поскорее узнать, что это за сюрприз, о котором говорил Рамселиус. И вдруг я все понял. Оказывается, он поставил меня первым в списке кандидатов на профессорскую должность. Это было просто непостижимо. Впрочем, ведь я был его учеником и в своей работе как-никак использовал разработанный им метод. Два других члена ученого совета, Нурдин и Булиндер, поставили первым Манфреда, а Ёсту вторым. У Рамселиуса же вторым был Манфред, а Ёста третьим. Я шел третьим у Нурдина и четвертым у Булиндера, тогда как Эрик был третьим у Булиндера и четвертым у Нурдина. Германа все члены ученого совета поставили на последнее место. Но во всяком случае, он был признан вполне компетентным в своей области права. Затем я пробежал глазами отзывы членов ученого совета на конкурсные работы. Два моих труда о разделе недвижимого имущества и праве наследования получили, в общем, благосклонный прием, если не считать замечаний Булиндера. Трактат Манфреда о комиссионном вознаграждении был назван «подлинно научным исследованием». Подавляющее большинство выводов, которые он сделал, были признаны вполне обоснованными. Работу Ёсты о компенсации за понесенные убытки Нурдин и Булиндер назвали «чрезвычайно интересной», тогда как Рамселиус охарактеризовал ее как «весьма примечательную в связи с давно устаревшим методом анализа, который применен господином Петерсоном». Об Эрике было сказано, что в своей работе, посвященной проблеме тождества в гражданском праве, он указал на новый и весьма важный казус, что может иметь немалое практическое значение. Следовательно, на Эрика смотрели как на многообещающего молодого ученого. Что же касается Германа, который писал лишь о трудовом праве, то его можно было сбросить со счетов. Он был мне не опасен.

Читая этот своеобразный документ, Ёста Петерсон комментировал его отрывистыми возгласами и проклятиями, причем последние, очевидно, адресовались Рамселиусу. Потом он повернулся к Манфреду и хотел пожаловаться ему на людскую несправедливость. Однако Манфреду было нужно побеседовать о чем-то с Эриком. Они встали и пересели на верхний конец стола. Ёсте пришлось довольствоваться Германом. Поскольку его выпады против Рамселиуса косвенно задевали и меня, мне пришлось встать на защиту своего высокочтимого учителя. Началась словесная перепалка, главными участниками которой были мы с Ёстой. Герман сидел, плотно сжав губы и угрюмо молчал. Мэрта, оказавшаяся на самой линии фронта, отчаянно скучала. От нечего делать она рассматривала людей, которые непрерывным потоком входили в кафе и снова выходили. Хильдинг задумчиво попыхивал сигарой. Скоро он исчез.

Неожиданно Мэрта засмеялась и толкнула меня локтем. Я обернулся. Позади Манфреда и Эрика стоял Юхан-Якуб Рамселиус и, прищурившись, наблюдал за нами.

— Ну как? — спросил он. — Господа мыслители довольны?

— Довольны! — зашипел Ёста. — Если вы отдадите профессуру Эрнсту, я напишу жалобу самому королю!

— Это тебе не поможет, — спокойно ответил Юхан-Якуб.

— Почему? — удивился Ёста.

— Потому что в любом случае Манфред получит профессорскую кафедру раньше тебя. Ты малый проницательный, но твоя работа не вполне совершенна. Тебе нужен новый и более эффективный метод анализа. Прочти мои «Основные начала».

— Уже прочел, — ответил Ёста. — И не сказал бы, что они делают революцию в юриспруденции.

Он нервно зажег сигару.

— Выходит, внешность обманчива, — рассмеялся Юхан-Якуб. — Не такой уж ты проницательный, как я думал. И я был, по всей видимости, прав, когда поставил тебя после Манфреда.

— Я не уверен, что ты правильно оценил мою работу, — сухо сказал Манфред, взглянув на Рамселиуса.

— А мне кажется, что в своих оценках я был весьма великодушен, — ухмыльнулся Юхан-Якуб. — Разве я не отметил у тебя дотошного внимания к деталям? А за решение кардинальных проблем ты, по-видимому, не берешься.

Манфред Лундберг привычным жестом поправил свои очки в золотой оправе.

— Второстепенные проблемы тоже ждут своего решения, — ответил он.

— Разумеется, — заявил Рамселиус. — И утешься! Профессорская кафедра — твоя. Уж я-то знаю наш милый факультет!

Как только до Ёсты дошло, что профессуры мне не видать, настроение у него сразу улучшилось. Мы перестали препираться и заключили мир. Юхан-Якуб и чета Хофстедтеров направились к выходу. Ёста забрал свой экземпляр решения ученого совета и тоже ушел.

Прошло всего несколько минут, и тут я вспомнил, что мне надо ехать к декану нашего факультета Авроре фон Лёвенцан. Я хотел обсудить с ней содержание одной лекции, которую мне предстояло прочитать. Она жила неподалеку от виллы на Норрландсгатан, которую Ёста снимал у вдовы священника. Если Ёста еще не уехал, он подвезет меня в своей машине. Я быстро свернул свой экземпляр решения и вскочил на ноги.

— До свидания, — сказал я Манфреду и Эрику.

— Всего доброго, — ответил Манфред.

Эрик кивнул, и взгляд его неуверенно скользнул из стороны в сторону. Я бросился в вестибюль, надел галоши, схватил шляпу и пальто и выбежал на улицу. Мне повезло. Ёста как раз садился в машину. Он охотно согласился подвезти меня.

2. Турин

Когда Манфред Лундберг вошел в аудиторию, ему оставалось жить не более двадцати минут. А много ли успеешь сделать, если всего двадцать минут отделяют тебя от вечности? Впрочем, это зависит от целого ряда обстоятельств. Немалую роль здесь могут сыграть темперамент и целеустремленность. Но самое главное — это знать, что тебя ожидает. Манфред Лундберг ничего не знал о том, что его ожидает. Мы тоже не знали. Поэтому эти последние двадцать минут жизни Манфреда Лундберга оказались весьма обычными и, я бы даже сказал, заурядными.

На юридическом факультете семинарские занятия проходили в большой светлой аудитории, расположенной на втором этаже университетского здания. Своими тремя высокими окнами аудитория эта выходила на запад, на Эфре-Слотсгатан. Вдоль стен тянулись книжные полки, на которых стояли старые парламентские акты и ежегодники Нового юридического архива в черных переплетах.

Столы располагались тремя параллельными рядами по всей длине аудитории. Средний ряд был самый длинный, а два других — покороче. В случае необходимости за этими столами могли разместиться 70–80 студентов. Спинки стульев были вырезаны в виде листьев дуба и лавра. В простенке между окнами стояла черная доска. Руководитель семинара обычно сидел за длинным столом спиной к окну. Ему предназначался специальный стул, который отличался от остальных стульев тем, что был чуточку побольше и поизящнее. Однако Манфред Лундберг сел почему-то за стол, стоявший у стены.

Он вошел в аудиторию, когда настенные часы показывали точно четверть второго. Манфред Лундберг был воплощением пунктуальности.

Это произошло во вторник, в середине января. Мы собрались на наш первый семинар по гражданскому праву перед экзаменационной сессией. Над высоким зданием, стоящим на противоположной стороне Эфре-Слотсгатан, висело бледное зимнее солнце. Я сидел спиной к окну и болтал о всякой всячине с одним своим старым знакомым. Вернее, болтал он. У этого малого были морковного цвета волосы, и от него разило потом. Он отпраздновал рождество на Мальорке, и теперь его просто распирало от желания поделиться впечатлениями. Не умолкая ни на секунду, он рассказывал о средиземноморском солнце, о Пальме, о наранхас[1] и обнаженных островитянках. Скоро я почувствовал, что больше не могу. Мне хотелось достать из кармана носовой платок и засунуть ему в рот. Остальные студенты, всего человек пятьдесят, сидели или стояли вокруг столов и тоже разговаривали. Вся аудитория была заполнена монотонным журчанием голосов, которое то тут, то там прерывали взрывы смеха.

Все было так, как обычно бывает на первом семинаре. Сначала мы заняли свои места. Потом в дверях появился Манфред Лундберг. Мы поднялись и стали ждать, когда он подойдет к своему стулу и поздоровается с нами: лишь после этого нам снова можно будет сесть.

Существует целый ряд шаблонных представлений о том, как выглядят очень нудные люди. Возможно, эти представления абсолютно не соответствуют действительности, но все-таки они существуют и будут существовать, потому что в нас живет великая страсть к шаблонам и обобщениям. Ведь то, что я сейчас говорю, тоже обобщение. Во всяком случае, девять человек из десяти, едва взглянув на Лундберга, тотчас же сказали бы, что он зануда. Лундберг обладал всеми внешними атрибутами этой категории людей. Он был длинный и худой и носил очки в круглой золотой оправе. Его редкие волосы были расчесаны на прямой пробор. На нем был коричневый костюм в полоску, а из-под пиджака выглядывала жилетка. Под мышкой он держал кипу каких-то бумаг. Глядя на Лундберга, трудно было догадаться, что жить ему осталось только двадцать минут.

— Разрешите представиться, — сказал он, подойдя к столу. — Меня зовут Манфред Лундберг. Надеюсь, что наши занятия доставят большое удовольствие и вам и мне.

Растянув губы в невыразительную улыбку, он сел на стул. Мы тоже сели. Лундберг положил бумаги на стол и снял очки. Держа их большим и указательным пальцами, он достал носовой платок из внутреннего кармана пиджака и стал тщательно протирать стекла. Потом он снова водрузил очки на нос, сунул платок обратно во внутренний карман и посмотрел на нас.

— Как вам уже известно, на наших семинарских занятиях мы будем рассматривать различные проблемы, связанные с гражданским правом. Начнем с вопроса о взаимных обязательствах сторон. В следующий раз мы займемся торговым правом, а точнее — статьями двадцать третьей и двадцать четвертой. Я попрошу всех участников семинара изучить описанный в задании случай с доставкой груза, состоящего из южных фруктов. Каждый из вас получит один экземпляр задания.

Лундберг постучал пальцами по кипе бумаг, лежавшей на столе.

— Случай этот гипотетический, тем не менее он весьма поучителен. Потом мы разберем еще несколько случаев, иллюстрирующих различные положения торгового права, и перейдем к долговым обязательствам. В этой связи мы коснемся и некоторых более общих проблем, вытекающих из коммерческих договоров и соглашений.

Он сделал короткую паузу. Голос Лундберга прекрасно соответствовал и его физиономии и всему облику. Он звучал внятно и монотонно, немного в нос. Манера говорить у него была почти такая же, как и манера ходить, а ходил он ровными, большими шагами.

— Но сначала нам надо решить несколько организационных вопросов, — продолжал Манфред Лундберг. — Мы разделимся на две группы. Я пущу сейчас по рядам два листка бумаги. На них будет указано время занятий для каждой группы. Вы можете выбрать ту группу, какая вас больше устраивает. Но если одна семинарская группа окажется значительно многочисленнее, чем другая, нам придется отказаться от принципа добровольности при формировании групп. Вопросы есть?

Он замолчал, и взгляд его скользнул по столам, перепрыгивая с одного студента на другого, ни на одном не задерживаясь надолго.

Вопросов не было. Два листка бумаги он пустил по рядам направо и два — налево. Я сидел спиной к окну, и справа от меня падал солнечный луч, озаряя поверхность стола слева от Манфреда Лундберга.

— Я призываю вас с самого начала как можно глубже разобраться в изучаемых нами проблемах, проявлять активность, принимать участие в дискуссиях и задавать вопросы, если вас что-нибудь смущает. Это пойдет на пользу и каждому из вас, и всему семинару в целом.

Внезапно Манфред Лундберг замолчал. Он достал носовой платок из внутреннего кармана пиджака, закрыл им лицо и весь сжался в комок. Два раза он громко чихнул. Потом вытер нос и снова спрятал платок. В эту минуту он совсем не был похож на умирающего.

Листы с расписанием семинарских занятий медленно ползли по рядам направо и налево, от середины к флангам. Студенты тщательно изучали их и вписывали свои имена. Наконец один из листов лег на стол, за которым сидел я. Расписание этой семинарской группы было составлено таким образом, что попавшим в нее студентам пришлось бы вставать по понедельникам ни свет ни заря. Для меня это было неприемлемо. Я написал свое имя на другом листе и передал его соседу с шевелюрой морковного цвета. По-видимому, желающих заниматься утром по понедельникам почти не было. Значит, от принципа добровольности при формировании групп все-таки придется отказаться. И мне ничего иного не оставалось, как уповать на судьбу.

Манфред Лундберг говорил о книгах, которые нам могут понадобиться при подготовке к семинарским занятиям. Однако я уже перестал уделять ему то внимание, на которое он, несомненно, имел полное право рассчитывать. Я говорю не о том внимании, которое приковывает к себе человек, готовый через какие-нибудь четверть часа уйти в небытие, а о внимании хорошего ученика, запоминающего каждое слово своего учителя. Но я никогда не был особенно хорошим учеником. И особой активности на семинарах я тоже никогда не проявлял.

Зато я внимательно следил за тем, как солнечный зайчик медленно полз по столу Манфреда Лундберга. Он двигался незаметно и неумолимо, слева направо, постепенно подбираясь к Манфреду. Это был первый солнечный день за всю зиму, если вообще это можно назвать зимой. Она была мягкая и пасмурная, как осень, и солнца ей не хватало так же, как и снега. Но теперь ударит мороз. Вчера об этом писали все вечерние газеты. В конце февраля, когда начнутся зимние каникулы, мы с Ульрикой поедем в горы кататься на лыжах. Это моя давняя мечта. Много-много солнечных дней и огромные сугробы снега, а я только загораю и катаюсь на лыжах, и больше ни до чего на свете мне нет дела. Вот об этом я и мечтал, сидя на семинаре по гражданскому праву.

Потом я вспомнил, что нахожусь не в горах, а в университетской аудитории, и снова услышал голос Манфреда Лундберга. Он говорил все так же внятно и монотонно.

— Всем участникам нашего семинара я раздам по очереди семинарские задания, — продолжал Лундберг, поправляя очки. — Разумеется, в ваших же интересах получить задания как можно скорее.

В этом мы нисколько не сомневались. Листы с расписанием семинарских занятий медленно завершали путь по нашим столам. Через какие-нибудь две-три минуты они вернутся к Манфреду Лундбергу, и он воочию сможет убедиться, что участники его семинара не желают рано вставать по понедельникам. Настенные часы бесшумно отсчитывали время. Один раз в минуту большая стрелка делала свой обычный скачок. Солнечный зайчик уже почти добрался до Манфреда Лундберга. Все было в медленном, но неуклонном движении. Двигался солнечный зайчик по столу Манфреда Лундберга, двигались листы с расписанием семинарских занятий по столам, за которыми сидели студенты, двигалось время. Ничто здесь не стояло на месте. И ничего нельзя было остановить, ибо движение заложено в самой природе вещей. Оно столь же неумолимо, как статья закона. И оно совершалось так медленно и уныло, как это только возможно на самом унылом из семинаров по гражданскому праву.

Справа от меня, возле стола Лундберга, сидела девушка, которой я раньше не заметил. Я стал смотреть на нее, потому что мне надо было хоть чем-нибудь заняться, а в этой комнате больше не на кого было смотреть. Она была удивительно хороша. Темные волосы, словно две гардины, обрамляли ее бледное широкое лицо. Она была красива какой-то чувственной, почти животной красотой, и при одном взгляде на нее возникали мысли весьма определенного свойства. Она сидела, плотно сжав губы, и непрерывно что-то записывала. Ее пальцы судорожно сжимали шариковую ручку, а ногти полыхали темно-красным лаком. Изредка она прикладывала ручку к губам и устремляла взгляд на Лундберга, даже не подозревавшего, какая ему уготована участь. Я попытался перехватить ее взгляд, но она смотрела только на Лундберга. А я тем временем старался представить себе, какие у нее ноги.

Списки обеих семинарских групп обошли аудиторию и вернулись наконец к Манфреду Лундбергу. Он закончил очередную тираду и взглянул на списки.

— Одна из семинарских групп почему-то показалась вам намного привлекательнее, чем другая. Очевидно, придется предпринять некоторые принудительные перемещения из одной группы в другую, чтобы сделать их примерно равными по численности.

Это были последние слова, которые Манфред Лундберг произнес своим монотонным, чуть гнусавым голосом. Едва он успел закончить мысль о принудительных перемещениях, как сам был вынужден скоропостижно переместиться в вечность. Правой рукой он вдруг схватился за сердце и, широко открыв рот, попытался привстать. Левая его рука так сжала край стола, что побелели пальцы.

— Мне очень плохо, — сказал он изменившимся голосом.

Лицо у него стало бледным, как у мертвеца, глаза за стеклами очков в золотой оправе выражали панический ужас. Он хватал ртом воздух, словно рыба, выброшенная на берег. Это продолжалось какое-то мгновение, потом он упал на стол. Его вырвало, на губах выступила пена. Голова с тяжелым стуком ударилась о стол. Все было кончено в один миг.

Несколько секунд в аудитории стояла мертвая тишина. Потом громко закричала девушка с волосами, похожими на гардины. Она кричала громко и пронзительно, словно ей воткнули иголку в зад. А Манфред Лундберг лежал неподвижно, уронив лицо на стол. Солнце только что добралось до него и освещало его макушку, уже облысевшую там, где кончается пробор.

— Он, видно, болен, — сказал кто-то.

Парень, сидевший слева от него, быстро встал. Осторожно и как-то очень неуверенно он дотронулся до Лундберга, словно пытаясь разбудить его. Тогда я вскочил и бросился к столу. Я взял Манфреда за руку, пытаясь нащупать пульс. Но рука была мертвая.

— Пульс есть? — спросил парень.

Я покачал головой. Тогда темноволосая девица снова начала кричать. Только теперь она кричала отчаянно и жалобно. Я пристально посмотрел на нее и снова повернулся к парню.

— Сбегай за вахтером и вызови скорую помощь. Попроси его немедленно подняться сюда.

Парень мгновенно исчез. Он был рад убраться отсюда подобру-поздорову. Лицо у него было такое же белое, как у Лундберга. Я сказал темноволосой девице, чтобы она прекратила. Но она завывала все громче и громче. С ней был явно истерический припадок. Ее вопли действовали мне на нервы. Возле истеричной девицы сидел какой-то малый, довольно невзрачный на вид. Он попытался успокоить ее, но все было тщетно. Тогда я подошел к ней и что было силы стукнул кулаком по столу.

— Ну хватит! — заорал я. — Того и гляди стены рухнут от твоего воя!

Она тотчас же умолкла. И только изумленно таращила на меня свои огромные блестящие глаза.

— Вот и прекрасно, — сказал я. — Нам тоже не очень весело, но если мы все вдруг завоем, легче от этого не будет.

Я снова подошел к Лундбергу и осторожно приподнял его голову. Его темные расширенные зрачки были устремлены прямо на меня, и я осторожно опустил эту мертвую голову на стол. Во всяком случае, на ближайшие ночи мне было обеспечено несколько великолепных кошмаров.

— По всей видимости, он мертв, — сказал я.

Я сам не знаю, к кому обращался в тот момент. Я неподвижно стоял возле трупа Лундберга, а студенты сидели так же неподвижно и тупо глядели на меня.

3. Бруберг

— Просто не понимаю, Эрнст, как тебе удалось стать доцентом и читать гражданское право! Ты очень туго соображаешь. Повторяю: у меня нет никаких оснований подозревать, что это убийство.

Харальд почти утратил свое обычное спокойствие.

— Но убийство было бы весьма кстати для молодого и честолюбивого помощника прокурора, — ответил я язвительно. — Братец Харальд, признайся, что ты всю жизнь мечтал именно о такой ситуации: окружной прокурор в отпуске, при таинственных обстоятельствах умирает человек. Харальд Бруберг, исполняющий обязанности прокурора, энергично берется за дело, быстро распутывает его и с помощью гениальных умозаключений изобличает убийцу.

Мы только что пообедали и теперь сидели в гостиной за маленьким круглым столом у окна. Мы пили кофе и ели трубочки, которые испекла Биргит.

— Ах, какой ты циник, Эрнст!

Я повернул голову и встретил укоризненный взгляд Биргит.

— Как тебе не стыдно, ведь умер Манфред!

— Разве смерть становится более трагичной оттого, что умирает человек, которого мы знаем? — спросил я. — Почему мы оплакиваем покойного друга и никак не реагируем на смерть незнакомого нам человека? Разве это справедливо, Биргит? Почитай извещения о смерти, публикуемые в газетах, и поразмысли, почему так получается.

— Нельзя же собрать в одном сердце все печали мира, — ответила она спокойно. — Но наших родных, близких и друзей мы должны оплакивать. Ведь кроме нас, больше некому…

— Харальд, ты узнаёшь, откуда это?

— Одну секунду… Ну конечно, тетя Ида!

— Совершенно верно, — сказал я. — Тот, над чьей могилой не льется слез, никогда не обретет вечного блаженства. Таким образом, живые обеспечивают усопших проездными билетами на небо.

— Памятуя о несовершенстве человеческой натуры, я бы сказал, что это довольно рискованное предприятие.

— Никогда бы не подумал, что прокурор будет цитировать мисс Марпл!

— Вы два сапога пара, — грустно заметила Биргит. — Почему обязательно надо верить в самое худшее?

— Потому что, как полагает мисс Марпл, чем хуже мы думаем о людях, тем ближе к истине наши ожидания.

— А следователь всегда должен ожидать самого худшего, — добавил Харальд. — Это его обязанность.

— Да здравствует наше викторианское воспитание!

Я наполнил чашку и поднял ее к висевшему на стене портрету председателя уездного суда Фредерика Бруберга.

— Все знают, что у Манфреда было больное сердце, — сказала Биргит. — Теперь я пойду проверять письменные работы, а вы можете выдумывать все, что вам взбредет в голову.

Она встала, улыбнулась Харальду и, выходя из комнаты, оторвала лепесток от последней увядшей грозди пеларгонии.

— Конечно, у Манфреда было плохое сердце, — начал я. — Но кто бы мог подумать, что дело обстоит так скверно? Нет, по-моему, главный аргумент против предположения об убийстве — это то, что его просто некому было убивать. Он никому не мешал. Правда, он не располагал к себе людей. Я неплохо к нему относился, но особенно нежных чувств никогда не испытывал. Как, впрочем, и все, за исключением, может быть, одной лишь Анны-Лизы, его жены.

Я взял пачку «Джона Сильвера» и вытряхнул из нее сигарету.

— Манфред был педант, зануда и очень замкнутый тип, — продолжал я. — От его чопорности начинало сосать под ложечкой. Светочем науки его тоже не назовешь. Зато он был невероятно трудолюбив и добросовестен и, как говорил отец, честен до мозга костей. Манфред был не столько ученым, сколько бухгалтером от науки. Он собрал невероятное количество фактов, аккуратно разложил их по полочкам и проверял, согласуются они друг с другом или не согласуются. Ну посуди сам, кому могла прийти в голову бредовая мысль убивать такого человека?

Харальд молча посасывал свою трубку. В ней что-то шипело и клокотало, как в старом котле.

— Слишком честные люди иногда бывают обременительны, — сказал он. — Они могут мешать тем, кто нечестен. Особенно когда их интересы сталкиваются.

Харальд протянул руку за футляром со щеточками, которыми чистил трубку.

— Кроме того, — продолжал он, — мотив убийства далеко не всегда следует искать в характере убитого. Разве можно объяснить, скажем, убийство Дездемоны только на основе анализа ее личности? Нет, человека убивают не только вследствие каких-то особенностей его натуры или предпринятых им действий, по и просто потому, что он, допустим, занимает данную должность. И следовательно, мешает тому, кто сам метит на эту должность.

— В данном конкретном случае речь идет о кафедре гражданского права по разделу первому, — сказал я. — Но ведь это невероятно! Неужели ты полагаешь, что кто-то из претендентов на эту должность умертвил Манфреда, чтобы самому занять профессорскую кафедру? Может быть, ты и меня подозреваешь?

— Когда имеешь дело с учеными, никогда нельзя быть уверенным до конца. — Харальд усмехнулся. — Никогда не знаешь заранее, что они вдруг могут выкинуть, — продолжал он. — Возьми хотя бы результаты конкурса. Да, кстати, я забыл поздравить тебя с твоим первым местом!

— Спасибо. Но одно первое место, одно третье и одно четвертое едва ли дают мне право рассчитывать на профессуру. Тем более что первое место я получил от Рамселиуса.

— Ну и что же? — удивился Харальд. — Насколько мне известно, к Рамселиусу все относятся с величайшим уважением и считают его самой яркой звездой на факультетском небосклоне.

— Я забыл, что ты изучал право в Стокгольме и еще не разобрался в созвездиях Уппсалы.

Я стряхнул пепел со своей сигареты и предложил Харальду еще кофе.

— Рамселиус отдал мне предпочтение просто потому, что я его ученик и в своей работе использовал разработанный им метод, который он, разумеется, считает самым эффективным.

— А это не совсем так? — спросил Харальд язвительно.

— Мне лично кажется, что это весьма разумный метод, иначе я не стал бы применять его. Но я вовсе не думаю, что это единственный путь к достижению истины. Не менее важных результатов можно добиться и с помощью иных методов. Несомненно, Рамселиус полагает, что если бы Манфред и Ёста Петерсон применили его метод, они достигли бы большего. Однако он считает, что их работы отличаются глубиной и — во всяком случае, работа Петерсона — представляют немалый научный интерес.

— Итак, смерть Лундберга означает, что профессорский оклад получит Петерсон?

— Да, едва ли теперь в этом можно сомневаться. Почти все были убеждены, что кафедру возглавит Манфред. Он пользовался репутацией человека надежного и в высшей степени положительного. И ничего нет удивительного в том, что наиболее вероятной после Манфреда была кандидатура Петерсона… У обоих самый большой педагогический стаж, и они успели опубликовать гораздо больше печатных работ, чем мы. А Петерсон к тому же отнюдь не бездарен.

— Ну, а остальные претенденты?

— Мы идем, так сказать, сомкнутым строем. Шансы мои и Эрика Берггрена абсолютно равны. Германа Хофстедтера все члены ученого совета поставили последним в списке претендентов. Он писал лишь о трудовом праве, причем излагал этот предмет чрезвычайно узко и односторонне. Кроме того, у него меньше, чем у нас, печатных работ. Он начал изучать право, когда ему было уже двадцать пять. Но это необыкновенно энергичный человек. Поставив перед собой определенную цель, он может работать по четырнадцать часов в сутки. В общем, все это очень сложно и как-то перемешалось… К тому же он коммунист.

Харальд посмотрел на потолок. Все это время он чистил щеточкой свою старую, прокуренную трубку.

— Тогда, насколько я понимаю, затруднения у него главным образом материального порядка?

— Ну, я бы не сказал, что главным образом… Ведь Герман — человек идеи, но с деньгами у него всегда было туго. Он как-то рассказал мне о себе. Это было в «Стадс-отеле». В этот вечер мы изрядно выпили, но для меня было полной неожиданностью, когда Герман вдруг начал исповедоваться. Ведь он не из тех, кто любит взывать к сочувствию или вообще о чем-нибудь просить. Обычно к нему не подступишься, колючий, как еж. Но после этого вечера я стал думать о нем гораздо лучше, чем раньше.

— Итак?

— Итак, еще в школьные годы он порвал со своим отцом, всеми уважаемым переплетчиком из Гётеборга, но большим самодуром. Герман полностью отказался от родительской помощи. После занятий в школе он выполнял всякую случайную работу, и таким образом ему удавалось кое-как сводить концы с концами. Но когда его отец умер, оказалось, что он был совершенный банкрот. Герман уже в то время стал убежденным приверженцем марксистской идеологии, и можно было предполагать, что он откажется от уплаты долгов, оставив буржуев с носом. Но Герман заявил, что ни он, ни его отец не взяли бы ни гроша у проклятых капиталистов и им будет выплачена вся сумма долга.

Харальд рассмеялся.

— Он говорит, что выплатил все до последнего эре, — продолжал я. — И я верю ему. Очевидно, ему приходилось вести довольно аскетическую жизнь, и единственное, что он мог себе позволить, — это членский билет клуба «Клартэ». Он до сих пор наведывается туда, и его немного побаиваются более респектабельные члены клуба, которые судят о людях по их годовому доходу и, в случае необходимости, умеют не краснеть.

Харальд по-прежнему вертел в руках щеточку для трубки. Она была похожа на тощего, согбенного годами старца. Ему хотелось, чтобы старец стоял. Но тот не хотел стоять и все время падал, ударяясь головой о стол.

— Этот Герман худой, как палка, и у него голодные глаза? — спросил Харальд. — Такие люди обычно бывают опасны.

— Конечно, Герман для тебя самый идеальный объект для всевозможных подозрений, — сказал я. — А ты пока что ищешь как раз такой объект.

— Пока что у меня нет никаких оснований сомневаться в том, что прецептор Лундберг умер естественной смертью, — ответил Харальд. — Сколько раз мне нужно повторять это! Но поскольку ты уже начал просвещать меня на этот счет, расскажи мне немного о прецепторе Петерсоне и доценте Берггрене.

— Пожалуйста, если тебя это интересует.

Я взял со стола пачку сигарет и вытряхнул из нее еще одного «Джона Сильвера».

— Я мало знаю Петерсона, — начал я. — Он приехал сюда из Лунда, чтобы на время заменить профессора Бринкмана. Все мы были так поглощены своими конкурсными работами, что никто не хотел брать на себя такую обузу. А Манфред, заместитель Бринкмана, сам был в это время болен. Ты знаешь — сердце.

— А почему Бринкман совсем забросил кафедру? Меня удивляет, что он даже не участвовал в работе ученого совета, который должен найти ему преемника.

— Осенью Бринкману удаляли камни из желчного пузыря. Вероятно, он съел слишком много вкусных обедов на своем веку. По-моему, старый обжора уже давным-давно поправился, но он постоянно ноет, что ему все еще нездоровится. На самом же деле ему просто неохота возиться ни с лекциями, ни с нашими конкурсными работами.

— По-видимому, Петерсон энергичнее?

— Во всяком случае, энергичнее, чем Бринкман. И это, в общем, нетрудно. Но Петерсон принимает жизнь такой, как она есть, и не хнычет понапрасну. Полагаю, что он любит преподавательскую работу и не считает ее, как Бринкман, наказанием за грехи. По-моему, Ёста — человек милый и добродушный и житейские мелочи никогда не выводят его из равновесия. К тому же, у него отличная деловая хватка, и, за что бы он ни брался, он все делает хорошо.

— Остается Берггрен. Тебя мы уже знаем.

— Берггрен… Право же, не знаю, что можно о нем сказать. Твид, трубка, спорт, только собаки не хватает! У него спортивная машина, по-моему, «порше». Он немного нервный. Иногда мне кажется, что у Эрика нечто вроде мании преследования. И я бы не удивился, если бы так оно и было на самом деле. Его отец — лауреат Нобелевской премии Элиас Берггрен. Перечисление всех его почетных титулов и званий занимает целых полстраницы в академическом каталоге деятелей науки. Очевидно, в семье может возникнуть довольно напряженная ситуация, когда твой отец — всемирно известный врач, а тебе самому делается дурно от одного вида крови. Однажды я встретился с Элиасом на званом обеде. Это настоящий аристократ духа, высокомерный и неприступный. Я никогда не видел их вместе. Подозреваю, что старик Элиас считает сына просто неудачником и, наверное, не раз говорил ему об этом. Мать рано умерла. Эрик, несомненно, умный и одаренный человек, но…

Откуда-то издалека донесся звонок телефона. Почти тотчас же на пороге появилась Биргит.

— Тебя к телефону, Харальд. Какой-то доктор Лангхорн.

Харальд встал, поблагодарил и вышел из комнаты, но через несколько секунд снова вернулся. Он не стал садиться в кресло. Заложив руки за спину, он молча подошел к окну и стал смотреть на улицу. Пошел снег. В воздухе кружились маленькие снежинки — предвестники метели.

Помощник прокурора Харальд Бруберг повернулся и посмотрел на меня.

— Это звонил врач Манфреда, — сказал он. — Мне надо охать в больницу. Если хочешь, поедем со мной. Потом нам все равно понадобится твоя помощь.

— Да, конечно, — пробормотал я. — Когда тебе будет угодно, Харальд.

4. Турин

Профессор Филип Бринкман небрежно покачал головой.

— Какая жалость! — сказал он. — И ведь именно Манфред. Уж лучше бы кто-нибудь другой…

У него был скрипучий и какой-то писклявый голос. Мгновение его слова неподвижно висели в воздухе.

За овальным обеденным столом нас было четверо: дядя Филип, тетя Эллен, Ульрика и я. Несколько месяцев назад я познакомился с дочерью профессора Бринкмана, и с тех пор меня время от времени приглашают к Бринкманам на семейные обеды. Ульрика сидела прямо напротив меня.

— А почему вообще кому-то надо умирать? — спросила она, пожав плечами.

Еще вчера я сообщил им горестную весть о скоропостижной смерти Манфреда Лундберга. Эта весть вызвала весьма оживленный обмен мнениями, который продолжался до сих пор. Старик относился ко мне весьма благосклонно. Он очень любил получать своевременную и исчерпывающую информацию обо всем, что происходит в окружающем его мире.

Обед приближался к концу. Мы взялись за десерт — чернослив со сливками. Через несколько минут мы встанем из-за стола и перейдем в библиотеку, где будем пить послеобеденный кофе. Старик непременно предложит мне сигару, как он это делал уже неоднократно, а я с благодарностью возьму сигару и с видом знатока спрошу его, что это за марка.

— На Манфреда всегда можно было положиться, — сказал Бринкман. — Он был человек рассудительный. А все остальные — абсолютно ненадежный народ. Взять хотя бы Германа Хофстедтера. Ведь этот малый — коммунист!

Последние слова старик словно выплюнул вместе с косточкой и тут же сунул в рот еще одну черносливину. Он сладострастно обсасывал ее, а взгляд его между тем скользил вокруг стола: от меня к тете Эллен и затем к Ульрике.

— Извините меня, дядя Филип, но я позволю себе высказать особое мнение по этому вопросу, — произнес я очень витиевато. — Ведь отсюда вовсе не следует, что он плохой юрист.

— Ах, у папы такие старомодные взгляды! — вздохнула Ульрика. — Не обращай на него внимания.

Она посмотрела на меня и улыбнулась. Губы ее слегка раздвинулись, обнажив великолепные белые зубы. Я не замедлил улыбнуться ей в ответ.

— Это лишь означает, что малому не хватает здравого смысла, — заявил старик. — А на людей, которым не хватает здравого смысла, никогда нельзя полагаться. Ни в коем случае!

— Ты рассуждаешь слишком категорично, — коротко заметила тетя Эллен.

— Меня нисколько не удивляет твое мнение, — сухо ответил старик.

Между тем Ульрика все еще ослепляла меня своей белозубой улыбкой. Она снова пожала плечами.

— Вы опять начинаете? — спросила она безразличным тоном.

Засунув в рот очередную черносливину, старик внимательно посмотрел на дочь.

— Будь, пожалуйста, снисходительна к своим старым, дряхлым родителям, — сказал он.

Это была его любимая шутка, но, поскольку он говорил с полным ртом, иронии в его голосе не было слышно. Он сосал свою черносливину и поглядывал на дочь. Когда он наконец проглотил ягоду, его кадык быстро скользнул по горлу, на миг исчез под воротником и снова вернулся на свое место. Старик приоткрыл рот и облизнул губы. Потом опустил свои густые брови, закрыв ими чуть ли не все лицо.

— Господь бог понял, что я имею в виду, — сказал Бринкман.

Снова заглянув в тарелку, он опустил туда ложку, чтобы подцепить еще одну черносливину, но их там уже не было. Старик был явно разочарован; я охотно отдал бы ему пару своих ягод, если бы знал, но теперь было уже поздно. Тетя Эллен, Ульрика и я терпеливо ждали. Старик окончательно расстроился, отложил ложку и вытер рот салфеткой. Мы встали из-за стола.

У дяди Филипа была типично профессорская фигура, похожая на спелую грушу, ибо он слишком много ел и слишком мало ходил. Говорят, что в свое время это был многообещающий молодой ученый, но, став профессором, он быстро покончил с научной работой и впал в чревоугодие. Он вел почти растительный образ жизни и, судя по всему, был вполне доволен судьбой. Отныне его ничто не интересовало, кроме вкусной еды, крепких напитков и университетских сплетен.

Голова у него по форме тоже была похожа на грушу, вернее, стала похожа. В библиотеке висел его юношеский портрет, на котором был запечатлен совершенно другой Филип Бринкман, тот самый Филип Бринкман, которому много лет назад Эллен Бринкман отдала свою руку и сердце. Глядя на портрет, можно было предположить, что с годами голова дяди Филипа претерпевала значительные структурные изменения. Нижняя часть лица расширилась и стала чрезвычайно массивной за счет верхней части головы, которая все уменьшалась и уменьшалась в размерах. Происходило явное смещение центра тяжести. В этом не могло быть никаких сомнений.

Когда мы стояли в библиотеке возле красивого курительного столика и я любовался его юношеским портретом, он вдруг подошел ко мне вплотную и сказал, склонив голову набок:

— Герман Хофстедтер пишет только о трудовом нраве, а это далеко не самая интересная проблема в юриспруденции. Кроме того, он законченный догматик и доктринер. Эрнст Бруберг не умеет работать самостоятельно; его совершенно испортил Рамселиус с его дурацким методом.

Бринкман растопырил пальцы левой руки и указательным пальцем правой загибал их один за другим.

— Эрик Берггрен — одаренный малый, но он еще мало успел сделать, а Петерсон — из Лунда.

Он говорил со мной очень доверительно, но это была та самая доверительность «с позиции силы», которая не терпит никаких возражений. Закончив последнюю тираду, он вопросительно посмотрел на меня.

— Конечно, дядя Филип, вам виднее, — ответил я уклончиво.

Его левая рука вдруг опустилась на большой портсигар, стоявший на столе, и подняла его. Надо сказать, что в этот момент у меня появилось такое чувство, будто меня подкупают.

— Попробуй одну из этих сигар, — сказал Филин Бринкман.

Как пай-девочка, Ульрика налила нам всем кофе. Старик и тетя Эллен устроились на софе по другую сторону длинного стола, а я расположился со всеми удобствами в глубоком кресле. В одной руке я держал сигару, а в другой — чашку кофе и чувствовал себя очень уютно. Изредка я посасывал сигару. Она была недурна. Старик разбирался в таких вещах.

— Ты сейчас совсем как маленький дядя Филип, — сказала Ульрика.

В ее голосе звучал еле сдерживаемый смех. Она стояла возле окна на фоне бледных зимних сумерек. Я видел только ее силуэт. Старик мгновенно бросился мне на помощь.

— Не обращай на нее внимания, — сказал он покровительственно и помахал сигарой. — С нами она такая же заноза! Ничего, привыкнешь. Да и она с годами станет поспокойнее.

Я тоже махнул в ответ своей толстенной сигарой.

— А меня это нисколько не беспокоит, дядя Филип, — ответил я с достоинством. — Я даже не замечаю ее. Она для меня как воздух.

Я снова взглянул на Ульрику. Я чувствовал, что где-то там, в темноте, она улыбается сейчас своей широкой ослепительной улыбкой. Она стояла так, что я не видел ее лица, и она, очевидно, знала об этом.

У Ульрики Бринкман высокая грудь и полная, чтобы не сказать пышная, фигура. Однако благодаря высокому росту она все-таки кажется стройной. У нее крупное, но удивительно красивое лицо, большие голубые глаза и розовые щеки. От нее веет какой-то благоуханной свежестью. Когда я впервые увидел ее, мне показалось, что она похожа на свежеиспеченную булочку. Эта прекрасная женская плоть вызывает у меня невероятно сильное желание. Оно пронизывает меня с головы до пят. У нее длинные красивые ноги, и вся она мягкая, красивая и желанная и охотно идет навстречу моим желаниям, порой даже слишком охотно. У нее длинные светлые волосы, и вообще она олицетворяет собой тот тип белокурой красавицы, от которого южане сходят с ума, когда попадают в наши края. Ульрика похожа и на дядю Филипа и на тетю Эллен в дни их юности, а ведь когда-то они были очень красивой парой, пока их не изуродовало время.

— Иди сюда, — сказал я ей. — Тебе совершенно незачем стоять там и прятать от нас свое красивое лицо.

Ульрика ничего не ответила. Ленивым движением тела она повернулась к окну и, облокотившись о мраморный подоконник, стала смотреть на улицу. Передо мной был весь ее профиль. Порой, когда у меня бывало плохое настроение, в ее облике мне тоже вдруг удавалось разглядеть грушевидные формы. В такие минуты мне казалось, что ее тело состоит из двух половинок груши. Одна половинка перевернута и, образуя плечи и грудь, постепенно опускается к талии. Другая половинка образует нижнюю часть тела. При этом я пытался заглянуть в будущее и спрашивал себя: «Неужели она будет похожа на старика Бринкмана, когда станет постарше?» Ведь это несправедливо: у нее такой удивительно узкий таз, и вся ее фигура поражает изяществом… Но когда я по-настоящему злился на нее, мне начинало казаться, что вся она — это мешок груш, и в свое оправдание я мог лишь сказать, что здесь для меня самый надежный способ сделать карьеру на юридическом факультете. Этот старый испытанный способ дает, как в сказке, принцессу и полцарства в придачу…

— Пошел снег, — сказала Ульрика.

Потом она пододвинула кресло и села рядом со мной. Проходя мимо моего кресла, она слегка потрепала меня по волосам.

— Что мы будем делать сегодня вечером? — спросила она.

— Посмотрим, — ответил я. — Торопиться нам некуда.

Я сделал глубокую затяжку и выпустил дым прямо ей в лицо.

— Это тебе за маленького дядю, — шепнул я.

— Скверный мальчишка! — сказала она и надула губки.

В этот миг я почувствовал, как меня охватывает желание.

Дядя Филип и тетя Эллен по-прежнему сидели на софе и были целиком поглощены беседой. Речь шла о Манфреде Лундберге.

— Бедняжка Анна-Лиза, — говорила тетя. — Для нее это такой неожиданный удар!

— Едва ли неожиданный, — возразил старик. — Все знали, что у Манфреда плохое сердце.

— Скажите, пожалуйста, дядя Филип, — спросил я почти вкрадчиво, — кто будет вести семинар по гражданскому праву вместо Манфреда Лундберга?

— Наверное, Эрик Берггрен, — ответил он. — Но насколько мне известно, семинарские занятия начнутся лишь через несколько дней.

Пока мы пили кофе, разговор как-то не клеился. За окном быстро сгущались сумерки. Поднялся ветер, и снег неистово хлестал по оконным стеклам. Тетя Эллен зажгла настольную лампу.

— Хотела бы я знать, кто теперь проведет ревизию в благотворительном обществе «Бернелиус»? — вдруг сказала она. — Ведь Манфред умер…

С годами тетя Эллен все больше увлекалась общественной деятельностью. После члена городского муниципалитета госпожи Линдстрем-Лундстрем она являлась самой активной участницей всевозможных обществ и организаций во всем городе. Она была членом правления общества «Швеция-Франция», общества Красного Креста и женского клуба партии хэйре. Правда, она ничего не понимала ни в политике, ни в медицине, а ее французский язык оставлял желать много лучшего. Кроме того, уже в течение многих лет она была бессменным секретарем благотворительного общества «Андреас Бернелиус», в котором пост председателя занимала Эбба Линдстрем-Лундстрем.

— Тебе надо обсудить этот вопрос с госпожой Линдман-Лундман, — сказал дядя Филип.

— Линдстрем-Лундстрем, — поправила его тетя. — Но у нее столько дел! Она взяла на себя слишком много обязанностей.

— Не у нее одной есть обязанности! — проворчал старик.

Разговор, естественно, прервался. Секунду я наслаждался наступившей тишиной. Потом сам же ее и нарушил.

— А кто такой этот Бернелиус? — спросил я, делая вид, что меня это страшно интересует.

— Андреас Бернелиус жил в XVIII веке в Уппсале, и был большим знатоком права, — ответил мне старик. — Его брат был возведен в дворянское достоинство, а так как он сам был обойден королевской милостью и его дочь вышла замуж за простого торговца, то с горя он завещал свое состояние (надо сказать, немалое по тем временам) благотворительному обществу для оказания помощи незамужним дочерям профессоров права недворянского происхождения. Поскольку незамужними у нас, слава богу, остается не так уж много дочерей, то с годами в распоряжении общества оказались довольно значительные средства.

— Так, значит, Манфред Лундберг был ревизором того благотворительного общества? — спросил я.

— Именно так, — ответил старик. — А секретарь факультета Хильдинг Улин — кассир.

— Да, я немного знаком с ним, — сказал я.

— Ревизия была просто необходима, — заметила тетя Эллен. — Этот Улин — весьма подозрительная личность. Я слышала, что он замешан во всякого рода неблаговидных делах.

Она поджала губы, и вид у нее был черезвычайно озабоченный. Подобная мимика была чревата для ее внешности самыми опасными последствиями, ибо старость уже давным-давно стала для нее свершившимся фактом.

— Полагаю, что всей этой бесценной информацией тебя снабдила госпожа Линдквист-Лундквист? — спросил неугомонный старик.

— Линдстрем-Лундстрем, — упрямо поправила его тетя. А потом сразу перешла в контрнаступление. — Это ни для кого не секрет, — сказала она. — И меня удивляет, что ты об этом ничего не слышал. Ведь ничто теперь тебя так не интересует, как тайны, ставшие всеобщим достоянием.

Несколько секунд в комнате было совсем тихо; только снег стучал в окна.

— Хильдинг ведет совершенно беспорядочный образ жизни, — продолжала тетя. — Он живет в большой вилле в Кобу и тратит гораздо больше, чем зарабатывает. Я нисколько не удивлюсь, если в один прекрасный день вдруг разразится скандал. Ведь он разъезжает в роскошных машинах!

— В общем, ничего нет удивительного в том, что иногда он не прочь пошалить. Но отсюда вовсе не следует, что он нечестный человек. Ведь Хильдинг — такой приятный малый! Ты уже забыла тот великолепный обед, который он устроил в ноябре? И теперь я с нетерпением жду субботнюю вечеринку.

Старик чмокнул губами и стряхнул пепел с сигары.

— Думаю, что после трагедии с Манфредом никакой вечеринки не будет, — заявила тетя.

— Возможно, он и приятный малый, и к тому же устраивает великолепные обеды, но отсюда вовсе не следует, что он честный человек, — сказала Ульрика дерзко.

— Этого я тоже не утверждаю, — ответил старик. — Но если я правильно информирован, он получил в наследство довольно круглую сумму.

— Он бросает деньги на ветер, — возмущалась тетя Эллен.

— Незадолго до рождества у него была какая-то история с Мэртой Хофстедтер, — вдруг вспомнила Ульрика.

Услышав это, старик сразу оживился. Он всем телом подался вперед и изумленно воззрился на свою дочь. Казалось, глаза его сейчас выскочат из орбит.

— Да что ты говоришь! — воскликнул он. — Что же ты раньше молчала? Я ничего об этом не знал. Хильдинг и Мэрта!

— Но это уже дело прошлое, — возразила Ульрика. — Во всяком случае, насколько мне известно. Теперь у нее, кажется, Грэнберг. Он филолог.

— Что ты говоришь! — снова повторил старик.

Мэрта Хофстедтер пользовалась репутацией достаточно легкомысленной женщины. О ней рассказывали самые невероятные истории. О таких женщинах, как Мэрта Хофстедтер, всегда рассказывают самые невероятные истории. Как-то я встретил ее на одном званом обеде. Мы беседовали с ней о французском и итальянском фарсе.

На этом наш разговор прервался. Кто-то позвонил в дверь, и Ульрика пошла открывать. Вернулась она вместе с Ёстой Петерсоном.

— Да это же Ёста! — закричал старик. — Как хорошо, что ты пришел.

— Здравствуй, Ёста! — сказала тетя Эллен. — Милости просим.

Это был крупный здоровый парень в спортивной куртке пастельного цвета. Лицо у него было круглое и розовое. И не хватало только яблока во рту, чтобы из него получился настоящий рождественский поросенок. Он подошел ко мне и протянул руку. Я встал. Это было очень мощное рукопожатие.

— Это Турин, студент, — представил меня старик. — Он изучает право. Когда-нибудь вам обоим все равно пришлось бы познакомиться.

Ёста Петерсон опустился в кресло и вытер лицо большим красно-коричневым носовым платком. Он пыхтел и сопел.

— Проклят… ужасная погода, — сказал он наконец.

Он взял чашку кофе. Это его немного успокоило.

— Ужасная нелепость — эта история с Манфредом, — сказал он, покачав своей большой круглой головой.

У него был действительно удрученный вид.

— Какая бы она ни была нелепая, но она сделала тебя профессором, — ответил старик.

Эту маленькую остроту Ёста Петерсон не сумел оценить. Зато он весьма высоко оценил заслуги Манфреда Лундберга перед наукой.

— За эти месяцы я довольно хорошо узнал Манфреда Лундберга, — сказал Ёста печально. — И считаю, что это был большой ученый. Что же касается профессуры, то у меня есть кафедра в Лунде.

Последнее замечание было ответом на выпад старика. Но тот не собирался сдаваться.

— Ты хочешь получить кафедру здесь, в Уппсале, — спокойно возразил он. — Ты сам говорил об этом. Разве ты не помнишь?

— Я не могу помнить все, что говорю, — сказал Ёста Петерсон.

— А я запоминаю все, что говорю, — упрямо сказал старик. — И помню так, будто говорил это только вчера.

После того как старик воздал должное своей превосходной памяти, на некоторое время воцарилось тягостное молчание. Ни у кого не было особого желания высказываться на эту тему. Правда, тетя Эллен попыталась начать разговор об ужасной погоде, но авторитетным в данном случае могло быть лишь суждение Ёсты Петерсона, который только что был на улице, а он предпочитал говорить о своем усопшем друге Манфреде Лундберге.

— Я не знал, что у него такое плохое сердце, — сказал Ёста. — Бедный Манфред, наверное, слишком много работал! А вид у него был вполне здоровый. Во всяком случае, мне так казалось.

В дверь снова позвонили. Ульрика пошла открывать. Это был Эрнст Бруберг, и Ульрика провела его в библиотеку. Я подумал, что скоро здесь соберется весь юридический факультет. Эрнст Бруберг остановился в дверях и слегка поклонился. Он был довольно слабого сложения, худ и, если не начнет следить за собой, через несколько лет наверняка станет сутулым. В его внешности есть что-то аристократическое. Бледное лицо его красиво. Он носит строгий темно-серый костюм. Я слушал его лекции на подготовительном курсе, а потом познакомился с ним немного поближе на одной вечеринке, где он был чуть-чуть навеселе и даже перешел со мной на «ты».

Лицо у него было мокрое от снега, и он вытер лоб рукой.

— Так это же Эрнст! — закричал старик. — Как хорошо, что ты пришел.

— Здравствуй, Эрнст, — сказала тетя. — Милости просим.

Эрнст поздоровался, но садиться не стал.

— У меня есть для вас маленькая новость, — сказал он.

Его голос звучал как-то очень странно. Старик весь подался вперед и не сводил глаз с Эрнста.

— Манфред Лундберг был отравлен!

5. Бруберг

Харальд, по-видимому, хорошо знал, куда нам надо идти. В больнице было много подъездов, по он, не колеблясь ни секунды, вошел в один из них, и через большой вестибюль мы направились к широкой каменной лестнице. Мы поднялись на второй этаж, потом на третий, миновали длинный коридор и вошли в кабинет за серой застекленной дверью. Здесь нас встретила санитарка.

— Доктор сейчас придет. Вы можете немножко подождать?

Врачей всегда приходится ждать.

В кабинет вошел доктор Лангхорн. Это был еще совсем молодой человек. Он принадлежал к тому типу людей, которые обрастают щетиной уже через два часа после бритья. У него были холодные синие глаза и лысая макушка. Он быстро окинул нас взглядом. Это был явно умелый диагност. Не теряя даром времени, он сразу же перешел к существу вопроса.

— Постараюсь изложить суть дела в двух словах. Прецептор Лундберг длительное время был моим пациентом. Как известно, у него был коронарный склероз, то есть сужение сосудов сердца. Я лечил его лекарством, которое называется антипротромбин, или сокращенно АП, и за последние месяцы состояние его здоровья стало значительно лучше. Вчера утром он позвонил ко мне и сказал, что весь АП у него кончился, и попросил выписать новый рецепт. Я выписал ему новую порцию лекарства, которое он должен был получить в аптеке…

— Точнее, в какой аптеке?

— Точнее, в «Кроне», — ответил Лангхорн.

Он подошел к окну и, повернувшись к нам спиной, стал смотреть на улицу.

— Когда я вскрыл сегодня его сердце, оказалось, что кровь не свернулась. Сначала я подумал, что он принял слишком большую дозу АП. АП принадлежит к группе кумариновых соединений, которые затрудняют процесс свертывания крови. Я позвонил в аптеку, но мне сказали, что он не взял лекарства, которое я ему выписал. Следовательно, дело было не в АП, затрудняющем свертывание крови. Это несколько насторожило меня, и я решил провести более тщательный осмотр трупа, исследовав содержимое желудка.

Он повернулся и пристально посмотрел на нас. Этот молодой человек явно любил драматические эффекты.

— В желудке мы нашли яд, — продолжал он. — Этот яд оказывает такое же действие, как и АП, — не дает крови свертываться. Мы провели колориметрическое, или цветовое, исследование того, что было обнаружено в желудке покойного, и пришли к выводу, что он принял большую дозу яда, который называется харофин и тоже принадлежит к группе кумариновых соединений.

Он сделал многозначительную паузу и засунул руки в бездонные карманы своего белого халата.

— Если Манфред Лундберг сам принял харофин, это означает, что он решил покончить жизнь самоубийством. Предположение, что он принял яд по ошибке, представляется мне маловероятным. Если же он не знал, что принимает яд, значит, его отравили.

— Самоубийство, по-моему, исключено, — сказал я. — Я видел его за час до смерти. Следовательно, несмотря ни на что, речь может идти только об убийстве.

Лангхорн снисходительно улыбнулся.

— Случай этот, возможно, ставит немало интересных правовых проблем, — сказал он. — Но это уже больше по вашей части.

Я вопросительно посмотрел на него.

— Фактической причиной смерти послужил инфаркт, infarctus cordis. У него был тромбоз, полная закупорка левой передней коронарной артерии, совсем свежий инфаркт. От него он и умер.

— А если бы он не умер от инфаркта? — спросил Харальд.

— Тогда он наверняка умер бы от харофина, — ответил Лангхорн. — Доза была смертельной.

— Он умер не от яда, — продолжал Харальд, — но тут возникает один вопрос: не мог ли яд… стимулировать инфаркт или еще каким-нибудь образом ускорить смерть?

— Я считаю эту возможность маловероятной, — ответил Лангхорн. — Но категорически отрицать ее не могу.

— А теперь о самом яде, — сказал Харальд. — Что представляет собой харофин?

— Это вещество без запаха и вкуса, — ответил Лангхорн. — Его применяют для истребления животных-вредителей, как, например, крыс. Обычно несколько капель харофина растворяют в воде, но прецептор Лундберг принял, так сказать, концентрированную дозу — целую капсулу. Возможно, он выпил яд вместе с кофе. В желудке мы нашли кофе.

— Харофин легко достать? — спросил я.

— Он появился совсем недавно, но уже продается почти во всех аптеках. Его отпускают без рецепта.

Харальд перелистал свою записную книжку.

— Последний вопрос, — сказал он. — Как вы думаете, когда прецептор Лундберг принял яд?

— Об этом мне трудно судить, — ответил Лангхорн. — Думаю, что примерно за час до смерти. Или, скажем, за час пятнадцать минут. В таких больших дозах харофин убивает за полтора часа. А Лундберг умер не от яда.

Харальд встал.

— Последний вопрос, — сказал он. — По-видимому, ваш осмотр трупа нельзя рассматривать как судебно-медицинскую экспертизу?

— Очевидно, нет, — ответил Лангхорн. — Это было чисто медицинское исследование, на которое дала свое согласие вдова покойного.

— Тогда я пришлю вам постановление о судебно-медицинской экспертизе. И попрошу сделать анализ рвоты. Мы опечатали аудиторию, где проходил семинар.

После этого мы попрощались и вышли из кабинета.

На лестнице перед больницей мы остановились. Я зажег сигарету и посмотрел на Харальда.

— Итак, две взаимоисключающие причины смерти, — заметил Харальд.

— Это означает, что самый факт убийства исключен, но преступник должен быть наказан за покушение на убийство.

Харальд кивнул.

— Следовательно, у тебя еще есть шанс отличиться, — сказал я.

— Да.

Мы подошли к машине. Он молча включил мотор, и мы поехали к Недре-Слотсгатан.

— Ты был вчера в кафе «Альма», — сказал он. — Кто там был еще?

Я задумался. Постепенно картина событий прояснялась у меня в голове. Манфред Лундберг умер через минуту или две после половины второго. Как сказал Лангхорн, он, по-видимому, принял яд примерно за час до смерти. Или, скажем, за час пятнадцать минут. Отсюда следует, что его отравили не раньше чем в двадцать минут первого. А к этому времени все мы собрались в «Альме» и сидели там как минимум уже десять минут.

— Мы все были в «Альме», — сказал я. — Мэрта и Герман Хофстедтер, Эрик Берггрен, Ёста Петерсон, Улин. Даже Рамселиус явился туда.

— Улин? — спросил Харальд. — Кто это? О нем мне никогда ничего не говорили.

— Хильдинг Улин, — ответил я. — Секретарь юридического факультета.

— Что он собой представляет?

— Компанейский парень. С ним может быть очень приятно и весело, когда у него соответствующее настроение. Любимец женщин, ну, сам понимаешь: посеребренные сединой виски и тому подобное. Он полноват, но его ни в коем случае нельзя назвать толстым. Скорее о нем можно сказать, что это человек крепкого if могучего сложения. У него большая вилла в Кобу, где он обычно веселится. Обеды, которые устраивает Хильдинг, пользуются всеобщим признанием. После работы его почти наверняка можно встретить в баре отеля «Уппсала», который называется «Гилле».

— Он женат?

— Развелся года три-четыре назад, — ответил я. — Несколько раз я встречал его жену. Она живет в Салабакаре, воспитывает детей, а в свободное время пишет трактат о Ксавье де Мэстре.

— Как получилось, что все вы вдруг оказались в «Альме»?

— Просто нам не терпелось поскорее узнать, как члены ученого совета оценили наши конкурсные работы. Результаты нам должны были сообщить вчера в двенадцать часов дня.

— А участники конкурса у вас всегда собираются вместе, чтобы ознакомиться с его результатами? — спросил Харальд.

— Далеко не всегда, — ответил я. — Собственно говоря, в данном случае мы все оказались в «Альме» из-за Улина. Официальные результаты конкурса не были еще отпечатаны к двенадцати часам. Улин, как обычно, опоздал. А поскольку мы уже пришли, он попросил нас подождать в «Альме».

— Следовательно, вы все собрались в «Альме» не по заранее достигнутой договоренности, а случайно?

— Во всяком случае, я оказался там совершенно случайно. А договаривались ли о встрече остальные, этого я не знаю.

— Где сидел прецептор Лундберг? — спросил Харальд.

— Между Германом Хофстедтером и Петерсоном, — ответил я. — Но потом пересел. Он расположился рядом с Эриком Берггреном, немного поодаль от основной группы, но за тем же столом.

— Кто предложил пересесть?

Вопрос был задан со зловещей быстротой. Я задумался.

— Не помнишь? — спросил он.

— Нет, кажется, помню, — ответил я. — Помню, потому что сначала я сидел возле Эрика Берггрена. Манфред наклонился над столом и сказал что-то Эрику о книге, которую он взял с собой. «Давай пересядем, там мы сможем спокойно поговорить», — сказал он.

— Кто это «он»? — спросил Харальд нетерпеливо.

— Манфред, — ответил я. — Конечно, я не помню точно его слов. Но смысл их был именно такой.

— Следовательно, это Лундберг предложил пересесть. Ты уверен в этом?

— В этом я уверен.

— Значит, сначала Берггрен сидел не возле Лундберга?

— Нет, Эрик сидел между мной и Хильдингом Улином, наискосок от Манфреда.

— Какой ширины стол?

— Я не большой мастер определять размеры, но по-моему, что-то около полутора метров. Примерно так. Овальный обеденный стол, довольно грубо обтесанный.

Несколько секунд Харальд сидел молча. Машина уже давно стояла перед Кампхавт.

— А где находились Петерсон и супруги Хофстедтер? — спросил он наконец. — Кто-нибудь из них сидел рядом с Лундбергом?

— Манфред сел рядом с Германом Хофстедтером, — ответил я. — Потом пришел Ёста и сел рядом с Манфредом.

— Они сидели на большом расстоянии друг от друга?

— Нет, они были совсем рядом, все трое. И кстати, все мы сидели очень близко друг к другу.

— Теперь я поеду, — сказал Харальд. — Завтра вечером я постараюсь организовать следственный эксперимент. Он позволит нам восстановить картину того, что произошло в «Альме». Если я не заеду к тебе раньше, то увидимся вечером. Завтра я позвоню тебе.

Я вылез из машины и посмотрел на окна своей квартиры. Они зияли мраком. Очевидно, Биргит не было дома. Харальд включил мотор и тронулся. В коробке передач что-то взвизгнуло. Он был так поглощен своими мыслями, что явно забыл выжать сцепление.

У меня не было никакого желания подниматься в пустую квартиру. Мне нужно было с кем-нибудь поговорить. Поэтому я перешел Эфре-Слотсгатан и направился к дому, где жили Бринкманы.

6. Турин

В ночь со среды на четверг в городе и его окрестностях бушевала такая ужасная метель, что даже старожилы не помнили ничего подобного. В четверг утром я проснулся немилосердно рано оттого, что ветер отчаянно стучал в окна. Метель выла и стонала. В комнате было холодно. Я натянул одеяло до самых ушей и попытался снова уснуть, но тщетно. Тогда я включил радио и некоторое время слушал передачу. Это была передача для детей. Она повествовала о лете, солнце и зеленой траве. У артистки, которая читала текст, был удивительный голос, чистый и какой-то щебечущий. Как приятно, наверное, слышать звучание этого голоса рядом с собой в постели, когда просыпаешься рано поутру!

Я встал, сунул ноги в холодные как лед туфли и запахнул потуже халат. Снег набился через окно в кладовую и насыпал на верхней полке маленькие, словно игрушечные, сугробы. Снег хлестал по окнам кухни и гостиной, оставляя на стеклах маленькие круглые пятна. Снег кружился огромным непроницаемым облаком. Дом на противоположной стороне улицы казался совершенно белым, сама улица была вся засыпана снегом, под толстым снежным ковром оказались машины, а сугробы уже выросли на целый метр. Термометр, который по непонятным причинам все еще висел за окном, показывал восемь градусов ниже нуля.

Около полудня я пошел в студенческий клуб на улице святого Лapca, чтобы почитать газеты. На открытой со всех сторон площадке перед университетом ветер настиг меня и навязал мне ближний бой. Он провел серию ударов справа и слева, заставив меня отступить в Епископский переулок, но потом я сам перешел в наступление и в конце концов одержал победу по очкам. Гейер, стоящий на постаменте в университетском парке, был весь залеплен снегом, но держался, как всегда, молодцом. Муза, присевшая у его ног, вся оделась в белое. Никаких дорожек в парке больше не было и в помине, и весь ландшафт стал типично арктическим. Людей тоже не было. Какая-то машина, застрявшая на стоянке, пыталась пробиться через снежные заносы. Мотор ревел, из выхлопной трубы вылетали клубы дыма, колеса бешено крутились, а машина — ни с места.

Прочитав газеты, которые по обыкновению были скучными и нагоняли тоску, я спустился в комнату для любителей телепрограмм. Она находилась в подвальном помещении, где я получил солидную порцию последних известий и прочих новостей.

— В такое бедственное положение мы не попадали вот уже десять лет, — заявил представитель таксомоторного парка репортеру телевидения. — Мы пострадали больше, чем за все праздничные вечера перед рождеством, новым годом и пасхой, вместе взятыми. Это был просто какой-то кошмар. Мы делали все, чтобы победить в борьбе со снегом. Шоферы отказывались выезжать за городскую черту, где машины могли в любой момент застрять в снежных сугробах. В течение многих часов движение такси было полностью парализовано. Автобусное сообщение между различными пунктами города тоже осуществлялось с большими перебоями. Положение усугублялось тем, что из-за плохой видимости три автобуса столкнулись и их пришлось снять с линии. Управление городского хозяйства работало с полной нагрузкой начиная с трех часов утра в четверг. Ветер срывал крыши домов и валил телеграфные столбы. Снег парализовал железнодорожное сообщение и вызвал хаос на шоссейных дорогах. Настоящее стихийное бедствие.

Карета скорой помощи, которая везла женщину из Миле в Академическую больницу в Уппсале, застряла в Грючоме из-за снежных заносов. Женщина была в тяжелом состоянии, и ей нужно было срочно оказать медицинскую помощь. Никому из врачей добраться до Грючома не удалось. Пришлось обратиться за помощью к авиации, но пока что ни один вертолет не прибыл на место происшествия. Два огромных грузовика, совершающие дальние междугородные рейсы, застряли на дороге в Уттрэ и блокировали все движение. Все утро бушевала метель и непрерывно шел снег. Произошло множество столкновений: из-за метели водители не видели идущих впереди машин.

Уже после того как я ушел из студенческого клуба, метель стала постепенно затихать. Ветер немного ослабел, и снег больше не падал такой сплошной стеной, как раньше. Я вышел из Йернбругатан и направился к Бринкманам. В дверях я столкнулся с тетей Эллен. Она собиралась уходить. Пока я снимал галоши в передней и аккуратно, как пай-мальчик, ставил их под вешалкой, мы обменялись с тетей несколькими содержательными фразами об этой ужасной метели. Потом я прокрался в комнату Ульрики. Она лежала на кровати и читала. Увидев меня, она приподнялась. Ее белокурые волосы были распущены и спадали на плечи. Она была ненакрашена. На ней были хлопчатобумажные клетчатые брюки и куртка в голубую, белую и синюю полоску. Туфли валялись на полу.

Я сел возле нее на широкую роскошную кровать и взял две сигареты с ночного столика. Я зажег обе и одну из них сунул ей в рот.

— Что ты читаешь? — спросил я.

— Рабле, — ответила она. — Точнее, рассуждения Панурга о браке.

— Это интересно?

— В конце января я сдаю Ренессанс.

— Знаю. Но я спросил, нравится ли тебе Рабле.

— Нравится.

Но, очевидно, он уже ей разонравился. Она закрыла книгу и отложила в сторону. Это была довольно толстая книга, в восьмую долю печатного листа.

— И это все, что ты можешь сказать о Рабле? — ехидно спросил я. — Ведь ты будущий филолог!

— Но сейчас не семинар по истории литературы.

— А разве ты пытаешься думать только на семинарах?

Взяв книгу со столика, я поднялся и подошел к окну. Перелистал ее. Она была иллюстрирована рисунками Дорэ.

— С какой ноги ты сегодня встал? — спросила она, по-прежнему лежа на постели.

— Не помню. И во всем наверняка виновата эта проклятая метель.

Я отвел взгляд от книги и стал смотреть в окно на университетский парк. По арктическому ландшафту, со всех сторон окружавшему Эрика Густава Гейера, ковыляла, согнувшись в три погибели, тетя Эллен. А Гейер стоял, заложив руки за спину, прямой и невозмутимый, как всегда. Только на голове у него появилась белая шляпа.

— Иди сюда и садись, — сказала Ульрика. — Ты что, прирос к окну?

— Где старик? — спросил я.

Все пространство между университетом и Густавианумом превратилось в бескрайнюю белую пустыню. Среди этой бескрайней белой пустыни тетя Эллен казалась маленькой черной точкой. Она двигалась в направлении на юго-восток. Еще несколько секунд — и она исчезнет.

— Я не люблю, когда ты называешь его «старик»!

— Ты сама называешь его «старик».

— Это совсем другое дело, — сказала она.

Я положил книгу на ночной столик и сел возле нее. Она прижалась ко мне и обняла меня за шею.

— Где старик? — упрямо спросил я.

— Он в Юридикуме, — ответила она.

Она поцеловала меня. Я поцеловал ее. Мы целовали друг друга. Она прижималась ко мне все сильней и сильней.

— Он не вернется раньше полудня, — сказала она.

— Мне бы не хотелось, чтобы старик вдруг ввалился сюда, когда я лежу в постели с его дочерью, — сказал я. — В отличие от тебя я еще сохранил способность смущаться.

— Ты меня любишь? — спросила она.

— Неужели ты не слышишь, как нелепо это звучит? — ответил я.

Но Ульрика была упряма.

— Я еще не уверен в этом до конца, — сказал я.

Прошло около часа, а может быть, и два. Теперь уже можно было подумать и о желудке. Ульрика приготовила яичницу с ветчиной, поджарила хлеб и сварила большой кофейник крепкого черного кофе. Получился отличный ленч. Мы сидели в библиотеке, ели и слушали музыку. На диске радиолы медленно кружилась «Хитрая лисица» Яначека. Как раз перед второй чашкой кофе начался второй акт.

— Старик, конечно, убежден, что Манфреда отравил Герман Хофстедтер, — говорила Ульрика, накрывая на стол и порхая по комнате в черно-белой пижаме.

Она рассмеялась и показала свои красивые белые зубы.

— Он все утро висел на телефоне и болтал с ними, — продолжала она. — И со стариком Юханом-Якубом, и с Эриком Берггреном, и с этим парнем из Лунда… Как его зовут?

— Ёста Петерсон, — сказал я.

Ульрика снова села напротив меня на диван.

— Он просто ожил и воспрянул духом, — продолжала она. — Хотя и бормочет все время, какая это ужасная история. Он только притворяется, что ему жалко Манфреда. А на самом деле благодаря этой «ужасной истории» он помолодел на десять лет! Честное слово…

— А мама, разумеется, считает, что Манфреда убил Хильдинг Улин? — спросил я.

— Ты абсолютно прав, — ответила она. — Кстати, всех тех, кто сидел вместе с Манфредом, когда его отравили, сегодня собирают на какой-то следственный эксперимент в «Альму». И там же их всех допросят.

При мысли об этом Ульрика оживилась так же, как и старик.

— Я тоже сидел во вторник в «Альме». Это было около полудня. Но я не заметил ничего подозрительного.

Я сделал глоток кофе.

— Кому могла понадобиться смерть Манфреда Лундберга? — спросил я.

— Кому-то, очевидно, понадобилась, — ответила Ульрика. — И это может быть любой из них. Ведь все они метят на профессорскую кафедру старика.

Она улыбнулась, глядя на меня с другой стороны стола.

— Неплохая шутка, — заметил я. — Но в данном случае она мало что объясняет.

— А что ты думаешь в данном случае?

— Я вообще ничего не думаю. И ничего не могу думать, потому что почти ничего не знаю.

— Браво! — воскликнула Ульрика.

— Я знаю лишь, что на моих глазах Лундберг переселился в лучший мир, — сказал я, не обращая внимания на ее иронию. — Знаю, что я, как и все остальные, считал причиной его смерти больное сердце. И ни у кого не было никаких оснований сомневаться в этом. Ведь харофин вызывает паралич сердца или что-то в этом духе.

Я замолчал и сделал еще один глоток кофе. Это был прекрасный крепкий кофе.

— А потом является Эрнст и заявляет, что Манфреда отравили и отравил его кто-то из семи коллег, с которыми он сидел во вторник за одним столом в «Альме» перед самым семинаром.

— Ты подозреваешь и старика Рамселиуса? — спросила она.

— Я подозреваю всех, — ответил я.

— Но не мог же Эрнст убить его! Ты только посмотри на его маленькие белые руки, — сказала она.

— У Мэрты Хофстедтер руки еще меньше, — возразил я. — Но вовсе не обязательно иметь большие руки, чтобы бросить в чашку с кофе капсулу харофина. Обязательно должна быть лишь достаточно серьезная причина для того, чтобы проделать эту операцию. И если человек загоняет в своего ближнего смертельную дозу яда, значит, такая серьезная причина действительно существует. А руки выполняют при этом лишь сугубо технические функции.

— Но у кого могла быть хоть какая-нибудь причина убить Манфреда? — спросила Ульрика.

— Вот этого-то мы и не знаем, — ответил я немного раздраженно. — Именно об этом я тебе твержу столько времени. Как только будет найден мотив убийства, найдут и убийцу.

— Если Хильдинг Улин растратил деньги благотворительного общества, то у него, возможно, и был такой мотив, — сказала Ульрика. — Ведь Манфред как раз собирался нагрянуть туда с ревизией.

— Ты говоришь сейчас совсем как тетя Эллен, — заметил я. — У нас нет никаких данных, что Хильдинг брал деньги из кассы общества.

Ульрика была явно разочарована моим ответом.

— А кроме того, я не верю, что Хильдинг вообще мог кого-нибудь убить, — добавил я.

— Откуда у тебя такая уверенность? — спросила она.

— Да нет у меня никакой уверенности, — сказал я. — Просто я немного знаю Хильдинга. И чувствую, что он не убивал.

В комнате по-прежнему звучала музыка Яначека. Я встал и немного приглушил звук.

— Мне кажется, что и Улин и Герман Хофстедтер могли бы совершить убийство, — сказала Ульрика. — И Мэрта тоже могла бы. В том случае, если бы они попали в отчаянно тяжелую ситуацию.

— Тебе виднее: ты же их хорошо знаешь! — сказал я.

— Во всяком случае, лучше, чем ты.

— И это естественно. Ты чуть ли не выросла вместе с ними. И конечно, знаешь, чего от каждого из них можно ожидать.

— Иногда ты бываешь чертовски забавен, — заметила она.

— Это у меня получается само собой, — парировал я.

Некоторое время мы сидели молча.

— Если бы я воспользовался твоим методом расследования, то должен бы поставить пять эре на Эрнста Бруберга и Эрика Берггрена, — сказал я. — Я уверен, что ни Хильдинг, ни Герман Хофстедтер не убивали Манфреда. Но может быть, его убила Мэрта.

— Ты сам начал это дурацкое расследование, — сказала она сердито. — И почему-то уверен, что Хильдинг не мог убить Манфреда!

— Тем не менее все это чепуха и бессмыслица, — взорвался я. — Ну разве я, скажем, мог бы убить человека?

— Уверена, что мог бы, — сказала она.

7. Бруберг

Бушевала метель. Когда около шести часов вечера (уже в четверг) я отважился выйти на улицу, ветер немного стих. На Эфре-Слотсгатан, возле Кампхавет, сугробов не было, но едва я перешел улицу к университету, как чуть не утонул в снегу. Снег набился мне в галоши, в ботинки, за отвороты брюк. К счастью, по этому снежному морю мне пришлось сделать лишь несколько шагов.

На лестнице, ведущей к южному крылу, возле двери стоял Юхан-Якуб Рамселиус и курил сигарету. Его черная каракулевая шапка была надвинута на самые уши. Рамселиус разъяснял что-то весьма величественно Эрику Берггрену, а тот время от времени вставлял реплики, причем держался одновременно и фамильярно и почтительно. Речь шла об академическом курсе, который читал Манфред Лундберг.

— Привет, старый дружище! — закричал Рамселиус, увидев меня. — А я как раз объясняю Эрику, что, вероятнее всего, ему отдадут прецептуру Манфреда.

— Распустите слух, что вы прочите на это место Германа, и Бринкман тут же поправится и начнет сам читать все курсы по гражданскому праву.

Рамселиус фыркнул.

— Недурная идея, — сказал он. — Но Эрик раньше стал доцентом, чем Герман. Впрочем, надо еще подумать… — Он замолчал и лукаво посмотрел на Эрика. — Надо еще подумать, — продолжал он, — может быть, Герман более многообещающий исследователь, чем Эрик.

Эрик Берггрен опустил глаза. Он вынул из кармана трубку и попытался зажечь ее.

— Ты бы сначала набил ее, — спокойно подсказал Рамселиус.

С давних пор Рамселиус любил поиграть с людьми в кошки-мышки. Причем сам Юхан-Якуб всегда был кошкой. Нередко эта игра принимала довольно острый характер, но у Рамселиуса никогда не было злого умысла. Юхану-Якубу просто доставляло удовольствие посмотреть, как очередная жертва реагирует на его шутки. Правда, он был довольно твердокож и не всегда отдавал себе отчет в том, что кошачьи когти могут причинять боль и даже ранить.

Я не стал ждать, чем кончится его эксперимент с Эриком, и вошел в подъезд.

В вестибюле я снял пальто и шляпу и повесил на вешалку, стоявшую у стены напротив лестницы. По этой лестнице, которая вела в «Альму», вверх и вниз сновали полицейские. Почти все они были в штатском. Харальд пока не появлялся. Перед зеркалом стояла Мэрта Хофстедтер и наводила красоту. Наши взгляды встретились в зеркале. Она улыбнулась и повернулась ко мне.

— Кажется, полиция приглашает нас сегодня на чай, — сказала она.

— Что-то я в этом сомневаюсь, — ответил я.

— Но должны же нас как-то вознаградить за то, что мы сюда пришли?

— Вознаграждением тебе будет то, что ты поможешь разоблачить убийцу. Кроме того, подобные инциденты вносят хоть какое-то разнообразие в наши серые и унылые будни.

— Да ты настоящий садист, если считаешь это вознаграждением. И ведь, как оказалось, он никого не убил.

— Кто «он»? — спросил я.

Мэрта рассмеялась, ее глаза заблестели.

— Надеюсь, ты не думаешь, что это я? — спросила она.

— Нет, у меня и в мыслях ничего подобного не было. Но он пытался убить.

— Если провидение не допустило убийства и Манфред умер естественной смертью, разве это не указание свыше, что нужно как можно скорее предать этот случай забвению? Кто это сказал: не судите да не судимы будете? Не мешало бы вам, юристам, стать немножко милосерднее.

— Рассуждения о милосердии лучше оставим для богословов, — ответил я. — На одном милосердии далеко не уедешь. Кстати, у тебя страшно примитивный взгляд на ту роль, которую играет наказание. Наказание — это вовсе не месть со стороны общества, сводящего счеты с преступником. Подумай о том, что убийца может быть опасен и для других.

— В это я абсолютно не верю, — сказала она весело. — Большинство убийств — это первое и последнее убийство в жизни данного преступника. И даже если убийцу не посадят за решетку, он никогда больше никого не убьет.

Ее глаза искрились смехом. Может быть, она просто потешалась надо мной? На всякий случай я решил сделать вид, что принимаю ее слова всерьез.

— Ты рассуждаешь так, словно не существует уголовного кодекса, — сказал я. — Неужели ты не понимаешь, что убийца может совершать все новые и новые убийства по той простой причине, что боится разоблачения?

Но Мэрта уже не слушала меня, она вела безмолвный разговор глазами с кем-то за моей спиной. Я невольно оглянулся. В дверях, ведущих в канцелярию факультета, стоял Хильдинг Улин. Вид у него был рассерженный. Он резко повернулся и вошел в канцелярию. Мне так и не удалось возобновить нашу прерванную дискуссию. Из подъезда через весь вестибюль к нам весьма целеустремленно направлялся Герман Хофстедтер. Он коротко кивнул мне, без всякой, впрочем, враждебности, снял пальто и галоши, а затем повернулся к жене.

— Мэрта, мне надо с тобой поговорить, — начал он.

Намек был ясен. Отвернувшись, я оставил супругов Хофстедтер наедине.

Докурив сигарету, Рамселиус шумно вошел в вестибюль. Эрик Берггрен слегка придержал перед ним дверь. Они сбросили верхнюю одежду. Как только Рамселиус снял свою каракулевую шапку, его седые космы тут же полезли в разные стороны. Но Юхан-Якуб даже не пытался пригладить их. Университетские часы пробили сначала четыре четверти, а затем ударили шесть раз. На лестнице появился Харальд: он только что поднялся из «Альмы».

— Все пришли? — спросил он.

— Улин в канцелярии, — ответил я. — Все остальные здесь, кроме Петерсона, если я не ошибаюсь.

— Уже шесть часов, — сказал Харальд раздраженно. — Мы не можем начать без него.

Мы ждали пять минут. Из канцелярии вышел Улин и присоединился к нам. Харальд послал одного из полицейских позвонить к Ёсте Петерсону домой. Скоро полицейский вернулся и доложил, что у Ёсты никто не отвечает.

Тогда Харальд изменил свое первоначальное решение.

— Мы начнем, — заявил он. — А комиссар Бюгден проинструктирует прецептора Петерсона, когда тот изволит явиться.

— Быть может, Ёста решил, что начало в четверть седьмого? — предположила Мэрта Хофстедтер.

Судя по лицу Харальда, он явно не учел такой возможности.

— Во всем городе, кроме этого старого университета, шесть часов вечера означает шесть часов вечера. А здесь шесть часов означает, видите ли, четверть седьмого. Идиотизм!

Рамселиус улыбнулся широко и спокойно.

Мы спустились по лестнице, повернули направо и пошли в кафе. Это было довольно большое помещение с побеленными стенами. Благодаря сводчатому потолку и подпирающим его колоннам кафе казалось разделенным на три залы. В средней зале находился буфет. У противоположной стены две перегородки образовали нечто вроде алькова. Здесь стоял овальный стол, за которым мы и сидели во вторник. Между столом и буфетом возле колонн стояло еще два небольших квадратных столика. Однако Харальд привел нас не в среднюю залу, а усадил за круглым столом в углу в крайней зале. Здесь он сообщил нам, по какой причине нас сюда вызвали: смерть Манфреда, покушение на убийство, а также разъяснил цель следственного эксперимента. Ничего нового, впрочем, он нам не сказал. Рамселиус откинулся на спинку стула и, сложив руки на животе, закрыл глаза. Харальд заметил это и слегка закусил губы. Он не знал, что это обычная поза Юхана-Якуба, когда тот собирался кого-нибудь слушать. Если не считать Юхана-Якуба, все мы немного нервничали. Настроение было подавленное. В глубине души каждый опасался, что именно он сказал или сделал нечто такое, что теперь может быть истолковано ему во вред. Внезапно на лестнице послышались шаги. Харальд замолчал и повернул голову. В кафе вошел плотный мужчина средних лет. Очевидно, это и был комиссар Бюгден. За ним следовал Ёста Петерсон.

— Мы должны были начать в шесть часов, — холодно сказал Харальд.

— Ведь ты думал, что начало в четверть седьмого? — подсказала Мэрта.

— Конечно…

Ёста улыбнулся чуточку виновато, но видно было, что он не особенно удручен своим опозданием.

— Впрочем, это не совсем так. Дело в том, что моя машина не привыкла к такому собачьему холоду, как у вас здесь, в тундре. Все очень просто. Сначала она едет хорошо, но, как только я начинаю тормозить у перекрестка, она тут же останавливается и впадает в спячку. И разбудить ее потом очень трудно.

— А почему прецептор Петерсон сначала сказал, что он думал, будто начало в четверть седьмого, а потом сослался на неполадки в двигателе машины? — спросил Харальд.

— Первое было просто удобной отговоркой, — добродушно ответил Ёста. — И мне ее подсказали. А потом я подумал, что могу рассказать все, как было на самом деле.

— Надеюсь, что господин прецептор в дальнейшем будет говорить только правду. И с первого раза.

Этот эпизод привел нас в еще более угнетенное состояние. Как-то разрядить атмосферу попытался Хильдинг Улин. Он приподнялся и перевернул вверх ногами картину, которая висела на стене возле него. От этого она не стала ни лучше, ни хуже. Все рассмеялись, правда, немного натянуто. Не смеялись только Эрик, Герман и Харальд. Возможно, они любили современное искусство.

Харальд немного повысил голос.

— А теперь начнем, — сказал он. — Попытаемся повторить все, что вы делали во вторник. Полицейский Вальграв сыграет роль прецептора Лундберга. Эрнст, стань там, чтобы я мог все время поддерживать с тобой контакт.

Он указал мне место. Остальные посмотрели на меня исподлобья. В этот момент к нам подошел высокий мрачный полицейский. По-видимому, это и был Вальграв. Комиссар Бюгден сел за один из маленьких столиков. За другой сели сразу два полицейских, один из них был в форме. На большом овальном столе стоял магнитофон. От него к выключателю, укрепленному на столе Бюгдена, тянулся длинный шнур. Очевидно, включать и выключать этот магнитофон можно было на расстоянии.

— Итак, кто пришел первым? — спросил Харальд.

Герман и Мэрта посмотрели друг на друга.

— Первыми пришли мы, — сказал Герман. — Это я помню совершенно точно.

Они встали и вслед за Харальдом подошли к столу с магнитофоном. Он был уже включен. Возле стола Харальд остановил их.

— Начнем с самого начала, — сказал Харальд.

И все началось сначала. Они сообщили, как их зовут и чем они занимаются, а потом взяли возле буфета чайный поднос. Мэрта села посередине стола, прямо напротив буфета. Герман сел справа от нее. Он взял два бутерброда с паштетом (фирменное блюдо «Альмы») и налил в чай молока. Мэрта пила чай без сахара и сливок, но зато взяла кусок шоколадного торта, который был зеленым сверху и черным внутри. Потом между супругами завязался спор, в результате которого выяснилось, что они успели все съесть еще до того, как мы пришли.

— Потом пробило двенадцать, — сказал Герман. — Я подумал, что сейчас объявят результаты конкурса. Естественно, я не тешил себя никакими иллюзиями на этот счет. Потом пришел Эрнст и сказал, что результаты еще не перепечатаны.

Я заметил иронический блеск в глазах у Харальда. Казалось, он сейчас скажет: «Оказывается, ты держался за ручку двери, пока часы били двенадцать…» Но я сделал вид, что ничего не замечаю, обогнул колонну возле стола Бюгдена и подошел к буфету с левой стороны. Потом я сообщил свое имя и занимаемую должность, заказал чай с молоком, бутерброд с печеночным паштетом и сел за стол справа от Мэрты.

— Собственно говоря, у меня нет сейчас особого желания пить чай, — заметил я.

— Пей, ничего с тобой не случится, — ответил Харальд. — Кто был следующий?

— Манфред Лундберг, — ответила Мэрта. — Но перед тем, как он появился, прошло две-три минуты.

— В одиннадцать часов пятнадцать минут прецептор Лундберг начал читать лекцию в четвертой аудитории и закончил ее в двенадцать ноль-ноль, — сказал Харальд. — У него был с собой портфель, когда он пришел сюда?

Герман, Мэрта и я вопросительно посмотрели друг на друга. Потом каждый из нас отрицательно покачал головой.

— Когда он подошел с кофейным подносом к столу, никакого портфеля у него не было, — сказала Мэрта.

— Который примерно был час, когда он пришел в «Альму»? — спросил Харальд.

Мы все сошлись на том, что было примерно десять минут первого.

— Значит, у Лундберга тоже был поднос, — сказал Харальд и взглядом послал Вальграва к буфету. — А что было на подносе?

В соответствии с нашими указаниями, Вальграв взял кофейник, сахар, сливки и бутерброд с сыром. Он сел рядом с Германом.

— Я пришел вслед за Манфредом и сел возле него, — начал Ёста Петерсон. — У меня не было подноса, но в одной руке я держал большую чашку кофе, а в другой — тарелку со сладкой булочкой. Сел я не сразу. Сначала я поставил на стол чашку и тарелочку. Потом пошел к столу с газетами и взял «Сюдсвенскан».

— Лундберг выпил свой кофе, когда сидел здесь? — спросил Харальд.

Этого никто не мог вспомнить.

— Я только помню, что он ел бутерброд, — сказал я.

— Тогда он должен был выпить хотя бы одну чашку кофе, — сказал Харальд. — Попробуем, Вальграв, и посмотрим, что из этого получится.

Харальд повернулся к Ёсте.

— Вы сразу выпили свой кофе? — спросил он.

— Не думаю, — сказал Ёста. — Я начал читать газету.

— Конечно, — подтвердила Мэрта. — Едва ты поздоровался со мной, как тотчас же накинулся на свою старую газету. «Не очень-то любезно с его стороны», — подумала я.

— Верно, — согласился Ёста. — Но мне показалось, что все вы были не в настроении.

Ёста развернул газету. И пока держал ее, она закрывала добрую треть кофейного подноса, принадлежавшего Вальграву.

— А теперь — доцент Берггрен. Откуда вы пришли в «Альму»? — поинтересовался Харальд.

— Я проехался по городу на машине, — ответил Эрик. — Потом поставил ее возле кинотеатра «Фюрис» и прошел сюда через главный подъезд.

Он явно старался быть абсолютно точным в своих показаниях.

— Который был час, когда вы пришли сюда?

— Около четверти первого, если я не ошибаюсь, — сказал Эрик и повернулся к нам, как бы за поддержкой.

Мы решили, что примерно так оно и было. Эрик подошел к столу и сел возле меня. На его подносе стояли кофейник и сахарница.

— Ни сливок, ни хлеба? — уточнил Харальд.

— Я только начал пить кофе, как пришел Хильдинг с результатами конкурса, — ответил Эрик.

— Который был час в тот момент? — спросил Харальд.

Полицейский в форме подбежал к столу и быстро сменил ленту на магнитофоне. Хильдинг Улин, который уже давно ждал своей очереди, широко улыбнулся.

— Думаю, — сказал он, — что прошло не более двух минут после четверти первого. Значит, было шестнадцать-семнадцать минут первого.

— А мне показалось, что мы ждали гораздо дольше, — заметил Герман весьма агрессивно. — Когда ты наконец явился, было по крайней мере двадцать минут первого.

Хильдинг Улин подошел к Вальграву и символически вручил ему и Петерсону по листу бумаги. Затем он обошел Вальграва и такой же лист бумаги дал Герману. Потом он наклонился над столом и протянул листы мне и Эрику.

— После этого я подошел к буфету и заказал кофе, — сказал Хильдинг.

— Когда явился Хильдинг, я, разумеется, сложил газету, — сказал Ёста. — И только тогда вспомнил о кофе. Мне кажется, что и результаты конкурса и кофе я переваривал почти одновременно. И если мне не изменяет память, результаты конкурса были вкуснее.

Никто даже не улыбнулся. Между тем Хильдинг вернулся и сел рядом с Эриком.

— Теперь все были поглощены чтением, — сказал Хильдинг. — Мэрта и Герман читали вместе. А поскольку меня оставили наконец в покое, я пил кофе и курил сигарету. Но сначала съел булочку.

На его подносе были кофейник, сахар и сливки. Булочку он перевернул в знак того, что она уже съедена. Потом он достал элегантный портсигар из змеиной кожи, вытащил толстую светлую сигару, снял с нее поясок, обрезал сигару и потянулся за спичкой. Целый ритуал.

— Но мы кое-что уже пропустили, — вдруг вмешался Харальд. — О чем вы беседовали перед тем, как пришел секретарь факультета? Прецептор Петерсон, если я правильно его понял, в этой беседе участия не принимал?

Ёста утвердительно кивнул головой.

— То, о чем шла речь, не показалось мне особенно интересной темой для разговора, — сказал он.

— Манфред сказал, что Левисон осенью берет отпуск и предлагает мне временно выполнять обязанности профессора третьей кафедры, — начал Герман. — Не скрою, что я был этим польщен. Я постарался выкачать из Манфреда все, что сказал ему Левисон. Потом мы заговорили о профессоре фон Лёвенцан, поскольку она декан факультета. Оказывается, она уже дала свое благословение. Затем мы стали прикидывать, пройдет ли это предложение через ученый совет факультета. Манфред обещал поддержать мою кандидатуру.

— Я слушала этот разговор вполуха, — сказала Мэрта. — Мы с Эрнстом сплетничали об Авроре фон Лёвенцан. Эрнст рассказал мне, как она принимала министра иностранных дел Сирии и беседовала с ним на великолепном арабском языке. Бедняга был настолько очарован нашей Авророй, что вручил ей орден, который, между прочим, предназначался ректору.

Ёста Петерсон расхохотался. Очевидно, он впервые услышал эту историю. Но все, что рассказала Мэрта, соответствовало действительности. Аврора фон Лёвенцан свободно говорила на восьми языках, включая и латынь. Она была из семьи дипломата и не терялась даже в самой сложной ситуации. Благодаря этим своим талантам, а также великолепному умению держаться Аврора стала превосходным деканом и достойно представляла свой факультет. Она была профессором на кафедре гражданского процесса. Однако шведское право было для нее пройденным этапом. Теперь она исследовала законы вавилонского царя Хаммурапи, хеттское право и другие правовые институты, одинаково отдаленные от нас и во времени и в пространстве. В этой области Аврора фон Лёвенцан была одним из крупнейших мировых авторитетов.

— Сколько времени вы изучали итоги конкурса? — спросил Харальд, возвращая нас к повестке дня.

Никто не мог дать точного ответа на этот вопрос.

— По-моему, на это ушло минут пятнадцать или что-то вроде этого, — сказал я. — А потом мы начали обмениваться впечатлениями.

— Мнение Рамселиуса о моей работе меня, откровенно говоря, возмутило, — сказал Ёста.

Мы услышали, как кто-то радостно хмыкнул.

— Поскольку Манфред сидел рядом со мной, — продолжал Ёста, — и я считал, что в какой-то мере мы единомышленники, я хотел, чтобы он высказался по этому вопросу. Но он почти не слушал меня, отвечал коротко и уклончиво, а потом повернулся к Эрику Берггрену. Они пересели вон туда, — Ёста указал на верхний конец стола, — и начали какой-то сугубо личный разговор. Тогда я пересел на место Манфреда и завел беседу с Германом.

— А теперь разберем все по пунктам, — сказал Харальд. — О чем говорил прецептор Лундберг с доцентом Берггреном?

Эрик сделал глотательное движение. Мертвую тишину нарушало только монотонное жужжание магнитофона.

— Манфред хотел поговорить со мной о недавно вышедшей работе немецкого юриста Шауна «Долговое право», — сказал Эрик. — Он нашел в этой работе несколько положений, которые, как ему казалось, должны были заинтересовать меня. Речь шла о проблеме, которой я как раз сейчас занимаюсь. И Манфред предложил мне пересесть, чтобы нам никто не мешал разговаривать. Он считал, что перебрасываться словами через стол не очень удобно.

— Так, — сказал Харальд. — А вы взяли с собой кофейник?

— Конечно, — ответил Эрик. — Я успел выпить только одну чашку, и в кофейнике еще оставалось довольно много кофе.

— Вы уже пили сейчас кофе? — спросил Харальд.

— Нет.

— Тогда выпейте одну чашку.

Эрик выпил кофе. Потом он встал, сунул под мышку лист бумаги, который заменял отпечатанные на машинке результаты конкурса, в правую руку взял кофейник, а в левую — чашку. Потом он подошел к верхнему концу стола и сел прямо против Мэрты.

— Я забыл сахар, — сказал он.

— К этому мы еще вернемся, — ответил Харальд. — А что взял с собой прецептор Лундберг?

Все молчали. Наконец тишину нарушил Хильдинг Улин. У него был чрезвычайно довольный вид.

— Должно быть, он взял с собой чашку, так как ты, Эрик, предложил ему потом налить еще кофе, — заметил Хильдинг.

— Да, вероятнее всего, так и было, — согласился Эрик. — Свой собственный кофейник он, кажется, оставил на старом месте.

Вальграв взял свою чашку в правую руку и сел рядом с Эриком, прямо напротив меня.

— А как стояли чашки по отношению друг к другу? — спросил Харальд.

Мы затаили дыхание. Вопрос был с подковыркой.

— Боюсь, что у меня не осталось каких-либо воспоминаний на этот счет, — ответил Эрик. — Нельзя же помнить все детали.

Он был явно недоволен расспросами и до крайности раздражен.

— Согласен, — сказал Харальд. — А не помните ли мы, кому сначала вы налили кофе?

— Помню. Сначала я налил кофе себе самому. И заметил, что в кофейнике еще осталось кофе. Тогда я спросил Манфреда, не хочет ли он еще чашку кофе. Он поблагодарил меня, и я налил ему тоже.

— Вы предложили ему и сахар и сливки?

— Эрнст дал ему сахар, — сказал Эрик, — а о сливках пусть расскажет Хильдинг.

— С удовольствием, — отозвался Хильдинг, который по-прежнему был настроен очень благодушно. — Вероятно, мы с Манфредом были единственные за этим столом, кто любит сливки. Манфред спросил, не осталось ли у меня немного сливок. В моем молочнике еще были сливки, а его оказался пуст. Времени было уже около часа, и мне пора было идти. Поэтому я встал, отдал Манфреду свой молочник и отправился в канцелярию работать. Но если вы действительно думаете, что я подсыпал в сливки яд, то вы ошибаетесь. Откуда мне было знать, что Манфред попросит у меня сливки?

— Я не выдвигаю против секретаря факультета никаких обвинений, — заявил Харальд. — И не обвиняю его ни в чем даже сейчас, когда утверждаю, что если вы берете молочник и, следовательно, держите над его горлышком руку, то отнюдь не невозможно бросить что-нибудь в сливки. Это прекрасно могло произойти уже после того, как Лундберг попросил сливки. Но это, конечно, просто гипотеза.

Хильдинг Улин наклонил голову и посмотрел на свою правую руку.

— Я не фокусник, — заметил он холодно. — Теперь мне можно уйти?

— Пожалуйста, — ответил Харальд. — Я не думаю, чтобы секретарь факультета нам еще понадобился сегодня.

Наконец — те же и Юхан-Якуб Рамселиус. Он остановился возле стола и, прищурившись, стал смотреть на нас, как смотрел во вторник. Он немного сутулился, однако, несмотря на его шестьдесят два года, первое, что бросалось в глаза, были его могучие плечи и крупная массивная голова.

— Я встретил Улина в вестибюле, — сказал Рамселиус. — Он проговорился, что все вы сидите в кафе. И я спустился в «Альму», чтобы взглянуть на вас. Я стал примерно здесь, между Манфредом и Эриком, и некоторое время о чем-то разглагольствовал. А потом совершил поступок не только предосудительный, но и весьма подозрительный.

Рамселиус наклонился над столом и вытащил кусок сахару из сахарницы Эрика. Он засунул его в рот и начал сосать.

— Сладкое — это моя слабость, — объяснил он. — А теперь я предлагаю вам, господа, следующий эксперимент: следите внимательно.

Харальд явно был немного взволнован сообщением Рамселиуса, но молчал. Между тем Рамселиус взял еще один кусок сахару и, зажав его между большим и средним пальцами, выпрямился. Он даже посмотрел на комиссара Бюгдена. Потом снова наклонился и протянул руку. Ни слова не говоря, он разжал пальцы, и кусок сахара упал прямо в чашку к Вальграву. Во все стороны полетели брызги. Этого нельзя было не заметить.

— Извините за брызги, — сказал он удовлетворенно.

— Пожалуйста, — отозвался Герман, который нисколько не боялся Рамселиуса. — Но если ты действительно бросил что-нибудь в чашку Манфреда, в чем я сильно сомневаюсь, то тебе следовало действовать более аккуратно.

— Спасибо за совет, — сказал Юхан-Якуб. — Ты хочешь сказать, что сахар нужно было держать над самой чашкой?

Герман утвердительно кивнул головой. Рамселиус взял еще один кусок сахару, наклонился гораздо ниже, чем в первый раз, и опустил руку к самой чашке. При этом очень выразительно посмотрел на нас. Разумеется, он был прав: все это выглядело очень неестественно. Затем он разжал пальцы. Брызг почти не было, но вокруг того места, куда упал сахар, кофе стало пениться.

— Voilà, — сказал Юхан-Якуб Рамселиус. — А теперь я пошел.

— Одну минуту, — попросил его Харальд. — Вас не затруднит припомнить, в котором часу вы пришли и в котором ушли?

— Право же, не помню, — ответил Рамселиус. — У меня очень слабое представление о ходе времени. Я пробыл здесь не больше нескольких минут. Полагаю, что, когда я уходил, еще не пробило часа.

— Куда вы направились отсюда? — спросил Харальд.

— Я оделся в преподавательской комнате, рядом с четвертой аудиторией. На вешалке в вестибюле теперь ничего нельзя оставлять. Студенты воруют, как сороки. Да… так вот, я пошел домой. Именно домой.

— Если вам нечего больше сказать, то мы вас не задерживаем, — сказал Харальд.

Юхан-Якуб пожелал нам удачной охоты и удалился.

— Что было потом? — спросил Харальд.

— Было уже около часа, — ответил Герман. — Как только пробило час, я сразу же ушел отсюда.

— И я тоже, — сказала Мэрта. — В час у меня начиналась лекция. Вернее, в тринадцать часов пятнадцать минут. Но мне надо было написать на доске несколько цитат. Я прошла в аудиторию и написала их. Потом началась лекция.

— А что делал в это время доцент Хофстедтер?

— Мы с Мэртой обменялись несколькими фразами в вестибюле, — ответил Герман. — И оттуда я пошел прямо в свой кабинет в Юридикуме.

— За ними ушел и я, — сказал Ёста. — Мне надо было ехать домой.

— После ухода Ёсты я остался в кафе, — сказал я. — Но потом подумал, что он может подвезти меня на своей машине. Мне надо было поговорить с Авророй фон Лёвенцан, а она живет совсем рядом с Петерсоном. Я помчался вниз и, к счастью, еще застал у подъезда Ёсту. Он как раз садился в машину.

Ёста кивнул головой, подтверждая мои слова.

— Мы ушли отсюда вместе с Манфредом, — сказал Эрик. — Ведь Манфред торопился на семинар. Мы расстались в вестибюле. Я видел, как он направился в четвертую аудиторию. У него был самый обычный вид. А я вышел на улицу, сел в машину и поехал домой, чтобы поразмыслить над результатами конкурса.

Харальд посмотрел на часы. Было около восьми. Он поблагодарил нас за содействие и дал понять, что мы свободны. Ёста, Эрик и Мэрта с Германом тотчас же встали. Я подождал, пока они не поднялись по лестнице в вестибюль, и повернулся к Харальду.

— Хочешь выпить? — спросил я.

— Да, пожалуй, — ответил Харальд. — Только немногой попозже.

Полицейские начали укладывать свою аппаратуру.

— Почему ты спросил про портфель Манфреда? — поинтересовался я.

— Потому что в нем лежали уже отпечатанные результаты конкурса. Следовательно, он либо спустился сюда с портфелем, либо зашел за ним потом в преподавательскую.

— Последнее вероятнее, — сказал я. — Ведь Эрик видел, как он направился в четвертую аудиторию, рядом с которой находится преподавательская. К семинару ему нужно было забрать соответствующие материалы.

— Ты прав. В аудитории, где проходил семинар, лежали отпечатанные на ротаторе семинарские задания, списки присутствующих, авторучка и очки. К счастью, аудитория была опечатана.

— Но едва ли эти находки вызвали сенсацию, — заметил я.

— Конечно, нет, — согласился Харальд. — Не вызвало сенсации и содержимое портфеля. Только результаты конкурса, рукопись лекции, просьба юридического факультета прочитать лекцию да счет на четыре кроны восемьдесят пять эре из магазина красок.

В этот момент к нам подошел комиссар Бюгден.

— А вы знаете, господин прокурор, что профессор Рамселиус разгуливает в галошах с инициалами «М.Л.»? — спросил он. — Я обратил на это внимание, когда ждал прецептора Петерсона и от нечего делать ходил по вестибюлю.

— «М.Л.»? — повторил Харальд. — «М.Л.» означает Манфред Лундберг. Ну погоди, старый мошенник… А вы не ошиблись, комиссар?

— Они стояли прямо под пальто и каракулевой шапкой Рамселиуса, — ответил Бюгден. — Эту шапку я не спутаю ни с какой другой.

— Теперь я вспоминаю, что в преподавательской не осталось ни одной пары галош, — задумчиво сказал Харальд. — Только пальто Лундберга, его шарф и шапка из тюленя. А ведь на нем были легкие ботинки из тонкой кожи. Он наверняка пришел сюда в галошах.

— Я тоже об этом подумал, — согласился Бюгден. — Может быть, спросим у его жены?

— Да, пожалуй, — сказал Харальд. — Но если Рамселиус надел галоши Лундберга, кто мог забрать тогда галоши Рамселиуса? А может, Рамселиус пришел в университет без галош?

— Абсолютно исключено, — возразил я. — Юхан-Якуб всегда ходит зимой в галошах.

— Едва ли это наведет нас на след, но мне хотелось бы услышать, как объяснит свою ошибку сам Рамселиус, — сказал Харальд.

— Вечерами он обычно сидит в «Каролине», — заметил я. — Из «Альмы» он, конечно, пошел туда. Устроим облаву?

Несколько десятков метров мы проехали в полицейской машине, которой управлял Бюгден. Поднявшись по лестнице, мы вошли в вестибюль. И тут же услышали их голоса.

— А ну-ка, братец, успокойся, — доносился из гардероба голос Рамселиуса. — У тебя истерика, а это очень вредно для твоего кровяного давления.

— Какая наглость! — кричал кто-то резким неприятным голосом. — Все вы, юристы, такие! Вывернуться любой ценой! Если бы ты сразу признал свою вину, я, может быть, тебя и простил бы. Тогда это была бы ошибка, а не злой умысел. Но пытаться отрицать очевидные факты! Стыдись, воспитатель молодежи!

Мы вошли в гардероб и остановились у дверей. Перед Рамселиусом стоял полный седовласый господин и потрясал в воздухе парой галош. Это был Абрахам Карландер, профессор, читавший историю литературы. Юхан-Якуб держался довольно спокойно. Он насмешливо посмотрел на нас.

— А вот и стражи закона, — сказал он. — Разрешите представить: прокурор, доцент Бруберг, комиссар уголовной полиции…

— Бюгден, — подсказал Бюгден.

Весь пыл Карландера как-то сразу пропал.

— Право же, мне и в голову не приходило вызывать полицию, — сказал он.

Юхан-Якуб объяснил, что произошло.

— Дело в том, что, когда я пришел сюда, на мне были галоши Карландера. И как раз когда я снимал их, он вошел в гардероб и стал искать свои галоши.

— Я поймал тебя на месте преступления, — рассмеялся Карландер.

Он вдруг снова пришел в хорошее расположение духа.

— Когда профессор Карландер пришел сюда? — спросил Харальд.

— Я сижу здесь с четырех часов, — ответил Карландер. — И прекрасно знаю, что пришел сюда в своих собственных галошах.

— Самое непонятное во всей этой истории то, что сегодня я здесь еще не был и пришел как раз перед вами, — сказал Рамселиус. — По логике вещей, я должен был бы надеть галоши Карландера, когда выходил из университета несколько минут назад. Но дело в том, что…

У Рамселиуса был довольно смущенный вид.

— Дело в том, что начиная со вторника я ходил в галошах Манфреда Лундберга. Очевидно, я надел их по ошибке в преподавательской. Что поделаешь, профессорская рассеянность… А мои галоши стоят здесь как ни в чем не бывало.

Рамселиус указал на пару галош возле стойки для зонтиков.

— Не могли же они сами прийти сюда из преподавательской, — закончил Рамселиус свою мысль.

Наклонившись, комиссар Бюгден взял эти галоши и сравнил их с галошами Карландера.

— Тот же фасон и тот же размер. Меток нет ни на той, ни на другой паре. Тем не менее каждый из вас легко узнает свою пару? — спросил Бюгден.

Оба профессора в один голос заверили его в этом. Рамселиус показал нам царапину на одной из галош, а Карландер — пятно на подкладке. Оба они носили обувь сорок второго размера. Карландер надел свои галоши и очень довольный отправился домой.

— Почему вы не сказали мне, профессор, что ходите в галошах Лундберга? — спросил Харальд.

— Я думал, что это не имеет ровно никакого значения, — ответил Юхан-Якуб. — Разве не так?

— Не знаю. Странно, однако, что ваши собственные галоши, профессор, оказались здесь. На них нет никакой метки. И можно предположить, что кто-то принял их за галоши Лундберга, зная, что Лундбергу они больше не понадобятся…

— Н-да, вполне возможно, — согласился Рамселиус. — Но тогда, значит, убийца назло нам пришел в «Альму» без галош!

— Все это мы расследуем, — сказал Харальд. — Но вы уверены, что во вторник пришли в «Альму» в своих собственных галошах?

— Не мог же я забыть их здесь! — сказал Рамселиус. — Когда я пришел, они были на мне.

Мы пожелали Рамселиусу спокойной ночи и поехали ко мне. Я пригласил и Бюгдена. Потом мы обзвонили всех, кто мог иметь хоть какое-нибудь отношение к этому вопросу. Ни Мэрты с Германом, ни Эрика, ни Ёсты не было дома. Ответил нам только Улин. Он сказал, что носит боты. И во вторник был в университете тоже в ботах. А вообще обувь у него тоже сорок второго размера.

Больше мы его ни о чем не расспрашивали. Галоши Манфреда куда-то бесследно исчезли.

8. Турин

Вечером мы смотрели фильм с Мэрилин Монро и Джеком Леммоном. Действие происходит в Америке во времена «сухого закона». Джек Леммон и еще один парень переодеваются в женское платье. Это старый комедийный трюк. Но фильм смотрится хорошо, а местами даже захватывает. После кино мы посидели с часок в погребке «Вермланд», съели несколько бутербродов и выпили по кружке пива. Потом решили пройтись. Погода немного разгулялась, и, хотя по-прежнему шел снег, ветер почти совсем стих. Мы пошли по Осгрэнд мимо церкви святой Троицы. В факультетской канцелярии, которая выходит окнами на юг, горел спет.

— Кто это работает так поздно? — спросила Ульрика.

— Наверное, уборщица, — ответил я.

Мы пересекли Эфре-Слотсгатан и пошли дальше к кладбищу. По дороге мы говорили о Мэрте Хофстедтер. Мне показалось, что Ульрика испытывает к ней некоторую антипатию.

— Ее семинары слишком легковесны, — сказала она. — Мэрта любит порассказать о том о сем, но у нее никогда нет плана занятий, Она преподает без всякой системы, и получается какая-то каша. Ты понимаешь, что я имею в виду.

— Я понимаю, что ты имеешь в виду.

— Она не выделяет никаких направлений, не делает ни обобщений, ни выводов, — продолжала Ульрика. — Зато у нее в запасе множество эпизодов из частной жизни. Она обожает рассказывать истории из частной жизни писателей.

Дойдя до Кладбищенской улицы, мы свернули влево и направились к Английскому парку.

— Ее собственная частная жизнь тоже не лишена пикантных подробностей, — заметил я.

— Она непременно хочет, чтобы ее считали эмансипированной дамой, это для нее дело чести, — заявила Ульрика.

— Эмансипированной? — удивился я.

— Называй это как угодно, — раздраженно сказала Ульрика. — Она спит с каждым встречным и поперечным. И скоро она совсем доконает беднягу Германа. С каждым разом, когда я вижу его, он выглядит все хуже и хуже. Всего несколько лет назад он был совершенно другой.

— Сколько лет они женаты?

— Четыре года. Они поженились, когда я была на первом курсе.

Мы остановились и попытались закурить. Чтобы прикрыть огонек от ветра, мы тесно прижались друг к другу. Двинувшись дальше, мы вдруг заметили человека, бежавшего между деревьями по Английскому парку. Он выскочил из-за «Каролины». Сначала мне показалось, что человек этот бежит к нам, но он повернул к химическому факультету.

— Ему здорово некогда, — заметила Ульрика.

— Какой-нибудь психопат спортсмен тренируется, — ответил я. — Барахтанье в снегу отлично развивает мышцы ног. Никто, кроме спортсмена, не побежит как угорелый в такую темень.

Мы преодолели полпути до Английского парка. Потом пошли обратно по Кладбищенской улице, повернули на Гропгрэнд и остановились возле моего дома.

— Ты зайдешь ко мне? — спросил я.

— Мне пора домой, надо дочитать Рабле, — ответила она.

— У меня есть пара бутылок вина.

— Подождут до завтра.

— В этом я не уверен.

Снег кончился. Дул слабый ветерок.

— Ты не собираешься проводить меня домой? — спросила Ульрика.

— До твоего дома не больше двухсот метров, — ответил я. — Как-нибудь сама найдешь дорогу.

Я поднялся к себе, сел в кресло и взял книгу, развернутую на середине. Это был «Момент-22» Иозефа Холлера.

9. Бруберг

Мы с Харальдом выпили лишь по стакану грога. Бюгдену нужно было вести машину, поэтому он ограничился пивом. Кроме того, он был принципиальным противником грога.

— За обедом я могу выпить рюмку водки, — признался он. — А вообще спиртных напитков не употребляю.

Скоро мы перешли с ним на «ты». Его звали Густав.

Поскольку Харальд с Густавом в конце концов пришли к выводу, что у меня едва ли была возможность отравить Манфреда, мы начали играть в Шерлока Холмса и доктора Ватсона. Сначала мы исключили из списка потенциальных убийц Мэрту, а потом, после некоторого колебания, и Рамселиуса.

— Никогда нельзя быть уверенным на все сто процентов, — сказал мой новоиспеченный братец Густав, и вид у него был такой, словно он не был уверен и во мне. — Но мотивов убийства я в данном случае найти не могу.

— Это верно, — согласился я. — Трудно поверить, что Юхан-Якуб вдруг начнет истреблять всех неверных, проповедуя свой метод огнем и мечом.

Далее я предложил исключить и Германа из числа подозреваемых в убийстве. Насколько мне было известно, у него тоже не было причин убивать Манфреда. Однако и Харальд и Бюгден стали протестовать.

— Пусть мы не знаем причин, которые могли побудить его совершить убийство, — сказал Густав. — Но он явно имел возможность убить Манфреда. Ведь Хофстедтер дольше всех сидел рядом с Лундбергом.

Я сказал, что это звучит не очень убедительно.

Допустим, Хофстедтер и Лундберг беседуют, — продолжал Густав. — Они обсуждают чрезвычайно интересный для Хофстедтера вопрос. Он много курит. Я заметил, что пепельницы в «Альме» стоят почти на середине стола. Предположим, что Хофстедтер протягивает руку к пепельнице через поднос Лундберга, а Лундберг и это время говорит о чем-то таком, что Хофстедтер слушает с величайшим интересом.

Бюгден сделал многозначительную паузу и зажег трубку.

— Хороший следователь всегда заметит то, на что остальные просто не обратят внимания, — сказал он с оттенком превосходства. — Такова уж его профессия. Я часто наблюдал, как у людей, захваченных какой-нибудь идеей, рука, начавшая движение, вдруг повисает в воздухе. Это известно каждому, хотя бы он никогда не раздумывал об этом специально. Поэтому такой незаконченное движение руки не покажется хоть сколько-нибудь подозрительным. Это воспринимается как нечто совершенно естественное.

— Да, разумеется, — согласился я, — но…

— Густав хочет сказать, — вмешался Харальд, — что, не вызывая никаких подозрений, любой злоумышленник может, потянувшись, скажем, к пепельнице, задержать руку в любой удобной для себя позиции.

Бюгден утвердительно кивнул головой.

— По-моему, тут сильная натяжка, — возразил я. Ну посудите сами: смерть Манфреда может расстроить все планы Германа. Ведь Манфред должен был замолвить за Германа словечко на факультете, чтобы ему разрешили исполнять обязанности профессора кафедры вместо Левисона.

— Это Хофстедтер утверждает, что Манфред должен был замолвить за него словечко, — заявил Бюгден. Никогда нельзя верить на слово. А мы еще не проверили показаний Хофстедтера.

— Едва ли он решился бы солгать в данном случае —, возразил я. — А как насчет Хильдинга Улина? Вы верите, что в тот день он был в ботах?

— Пока еще это ничем не подкрепленные данные, — ответил Харальд. — Улин всегда вешает одежду в своем кабинете в канцелярии.

— Все остальные были в галошах, — сказал Бюгден. — Однако с метками были только галоши у Рамселиуса, то есть лундберговские, и галоши доц… простите, Эрнста. Мы ничего не знаем о том, как все это произошло во вторник. И нам многое придется уточнить и проверить. Начнем завтра же утром. Кстати, какого размера обувь ты носишь?

Я чуть не поперхнулся.

— Я? Сорок первый. А что?

Бюгден расхохотался.

— Ничего. Я просто так спросил.

Густав Бюгден не был полуночником. Он поблагодарил, встал и откланялся. Харальд последовал его примеру. Он жил в старом районе на улице Бломгатан. Я решил проводить его немного. И очень скоро раскаялся. Как только мы вышли на улицу, снова пошел снег. Подул сильный холодный ветер. Возле инфекционной больницы я понял, что не рискну идти дальше. Харальд пожелал мне доброй ночи и пересек продуваемую ветром Ракарбергет. Я пошел обратно вдоль кладбищенской стены, а потом повернул направо на одну из аллей Кладбищенской улицы. Вдруг на кладбище кто-то закричал. Мне стало жутко, но я сообразил, что это сова.

Дойдя до улицы Йернбругатан, я опять остановился. Передо мной возвышались крыши Кампхавет. Я был почти дома. Но я стоял неподвижно посреди улицы. Биргит ушла к себе и легла спать еще до того, как разошлись гости. Она не любила поздних выпивок. Следовательно, она была в плохом настроении. Между тем ветер немного утих. Он дул не постоянно, а порывами. По-видимому, уже выдохся. Снег тоже почти прекратился. Часы на духовной семинарии пробили без четверти десять; за ними стали бить часы на кафедральном соборе. Я решил отложить возвращение домой и направился по аллее к Английскому парку.

Вдали я увидел две человеческие фигуры. Они шли мне навстречу. По их осанке можно было судить, что это еще совсем молодые люди и что они из хорошей семьи. Очевидно, это был какой-то студент со своей девушкой. Они шли не под руку. Кажется, он обнимал ее за плечи, а она его — за талию. Впрочем, было темно, и я с трудом различал их силуэты. Они свернули на Гропгрэнд. Почему-то мне показалось, что я их знаю.

Не торопясь, я медленно прогуливался по парку. Я двигался прямо по аллее, которая, если ее продолжить, уперлась бы в заднюю стену «Каролины». Вдруг я увидел, как по улице Тунбергсвейен по тротуару идет мужчина. Он шел очень быстро и легко. Я сразу его узнал. Это было как раз то, что мне нужно: знакомый, который сможет пригласить меня на стакан грога.

— Эрик! — закричал я.

Остановившись, Эрик посмотрел в мою сторону. Снег, который сыпался мне на спину, хлестал его по лицу. Очевидно, до того момента, как я его окликнул, он не видел меня. Я подошел к Эрику.

— А, это ты, Эрнст? — сказал он. — Сначала мне показалось, что это отец.

У него был немного смущенный вид.

— Неужели ты гуляешь в такую погоду? — спросил я.

— Как видишь.

— Ты домой?

— Гм, еще не знаю, — сказал он уклончиво.

Он беспокойно осмотрелся.

— Если ты ничего не имеешь против, я составлю тебе компанию, — предложил я. — Я собирался пройтись вокруг «Каролины» и идти домой.

— Конечно, я ничего не имею против, — ответил он. — И буду только рад.

Мы пошли по Тунбергсвейен в направлении к Стокгольмсвейен. Внезапно он улыбнулся, как улыбается школьник, застигнутый врасплох с сигаретой в зубах.

— Видишь ли, — начал он, — у меня свидание с одной дамой.

— Прости, пожалуйста, — вырвалось у меня. — Я просто не подумал об этом. Не обращай на меня внимания. Я не стану тебе мешать.

Мы дошли до Стокгольмсвейен. Перед «Каролиной» было пусто, если не считать легковой машины, небрежно поставленной у тротуара. Это была белая «Джульетта». Мимо нас проехал, разгоняясь, автобус и стал взбираться по крутому склону на Каролинабакен. Эрик по-прежнему шел рядом со мной к подъезду, ведущему в «Каролину».

— Теперь это уже не имеет значения, — сказал Эрик.

— Почему?

— Она не пришла.

Мы молча сделали еще несколько шагов. Вдруг он остановился.

— Черт побери! — выругался он. — Ведь это машина Ёсты!

Он показал на белую «Джульетту». Это была модель «М».

— Конечно, это она, — подтвердил я. — Ты прав. Он подвез меня на этой машине во вторник. Раньше у него была «саабена», но он продал ее перед самым рождеством.

— Интересно, что он делает в «Каролине» так поздно? — сказал Эрик.

Его взгляд беспокойно перескакивал с меня на белую «Джульетту».

— Библиотека закрывается в девять, — заметил я.

— Да, в девять, — согласился Эрик.

— Может быть, он наверху, в кабинете у Рамселиуса? — предположил я. — Там горит свет. А может быть, у него опять забарахлил мотор, он оставил машину здесь и отправился пешком.

— Ты веришь этим россказням об испорченном моторе? — спросил он.

— А ты разве не веришь? — удивился я.

Огромный грузовик с прицепом медленно полз по Эфре-Слотсгатан. Он спустился с Каролинабакен. При этом ему удалось не свалить сигнальный столбик, стоящий посреди улицы.

— Ведь ты не очень разбираешься в машинах, — сказал Эрик. — А «Джульетта» — добрая старая модель. И поверь мне — она прекрасно бегает в любую погоду.

Он снова посмотрел на машину. Теперь в воздухе кружились лишь отдельные снежинки. Отсюда все было отлично видно до самой Большой площади. Эрик притопывал ногами, стараясь согреться.

— Как только остановишься, холод начинает пробирать до костей, — заметил он.

— Ну, пожалуй, я пойду дальше, — сказал я как-то неуверенно.

— Нет, пожалуйста, не уходи!

Наконец-то!..

— Может быть, зайдем ко мне и выпьем по стакану грога? — продолжал он. — Нам обоим нужно что-нибудь согревающее.

— Прекрасная мысль! — воскликнул я с энтузиазмом.

— Ты замерз?

— Ни капли. А что?

— Понимаешь, я подумал… что мне следует, если ты не возражаешь… сделать еще один круг вокруг филологического факультета. Понимаешь, мы договорились встретиться там…

Он явно с трудом подбирал слова.

— На тот случай, если она опоздала… хотя я прождал добрых четверть часа… мне бы хотелось проверить еще раз… чтобы уж знать наверняка.

— Конечно, я нисколько не возражаю, — солгал я.

Похоже, грог еще может улыбнуться мне. Мы быстро пошли той же дорогой, которой пришли сюда. Собственно говоря, это была дорожка для велосипедистов. Об этом сообщил нам весьма укоризненно один велосипедист, попавшийся навстречу. Я поблагодарил его за информацию. Он пожал плечами и поехал дальше. Эрик опять смущенно улыбнулся.

— Ты, конечно, уже догадался, кто это? — спросил он. — О нас, наверное, уже немало болтают?

— Нет, что-то не припомню, — ответил я, пытаясь сложить в уме один плюс один так, чтобы получилось два. — Филологический факультет! Ах да… ты хочешь сказать, что это…

— Мэрта, конечно, — признался Эрик.

Я не мог сразу сообразить, как мне надо реагировать на это известие.

— Давно вы встречаетесь? — наконец спросил я.

— Не очень давно, — ответил Эрик.

Мимо нас медленно проехал «пежо» и свернул на Тунбергсвейен. Возле стены Ботанического сада лежали огромные сугробы снега.

— Так вот оно что, — сказал я. — Теперь до меня дошло, почему в тот вечер, в «Альме», она так и светилась радостью. Но я, ей-богу, думал, что это Хильдинг ее пленил. Он сидел рядом с тобой.

— Нет, Хильдинг — это уже прошлое, — сказал Эрик невозмутимо. — Он очень тяжело переживал разрыв, как мне стало известно.

«От самой Мэрты, надо полагать», — подумал я.

— Да, Хильдинг любит бросать сам и не любит, чтобы его бросали, — сказал я.

Эрик рассмеялся.

— Никто не любит, чтобы его бросали.

«А следующим она бросит тебя», — подумал я, но вслух этого не сказал.

Тем временем мы повернули на Виллагатан. Теперь я решил затронуть еще один аспект этого вопроса.

— А как же Герман? — спросил я.

— Я не уверен в том, что он знает о наших отношениях, — ответил Эрик. — Хотя он может кое о чем подозревать. У Германа необыкновенно развита подозрительность. А потом… он ужасно ревнив. И знаешь, он пытался ее выслеживать!

— Что ты говоришь? Об этом я ничего не знал.

Про себя я подумал, что у Германа были весьма солидные основания для ревности.

— В том-то и дело, — продолжал Эрик. — Он подкрадывался к вилле Хильдинга, чтобы увидеть их в окно. Часто он подходил к филологическому факультету, желая убедиться, что она там. И когда я шел сегодня вечером на свидание с Мэртой, то чуть не попался в его лапы возле самой «Каролины». Мне пришлось сделать немалый крюк, из-за этого я и опоздал. Мы должны были встретиться возле филологического факультета в половине десятого. Он немного помолчал.

— Для них обоих было бы лучше, если бы они разошлись, сказал он задумчиво.

Мы подошли к филологическому факультету. Он был весь погружен во мрак. Лишь в нижнем этаже светилось несколько окон. Я указал на них Эрику и надежда на грог в душе моей почти угасла.

— Черт возьми! — вырвалось у него. В тот же миг свет потух. Дверь медленно отворилась. Кто-то осторожно вышел на лестницу, прикрыл за собой дверь и неторопливо направился к нам. Это был полный господин с зонтиком и в галошах. Приглядевшись, я узнал Абрахама Карландера.

— Добрый вечер, — поздоровался я.

Он удивленно посмотрел на нас и коротко кивнул в ответ. Он не узнал меня.

— Простите, — сказал Эрик. — Вы не знаете, господин Хофстедтер еще на факультете?

— Хофстедтер? — переспросил Карландер. — Это кто-нибудь из библиотеки? Там все закрыто.

— Госпожа Хофстедтер — ассистент кафедры, — объяснил Эрик.

— Ассистент! — презрительно фыркнул Карландер. — Теперь у нас такое бесчисленное множество никому не нужных ассистентов, что я не могу их всех знать.

И он ушел.

— Вот тебе и на, — вздохнул Эрик.

Чтобы по возвращаться той же дорогой, по которой мы шли сюда, мы повернули за угол и пошли по Ваденбергсвейен. Здесь было довольно оживленное движение. Снег совсем перестал. Когда мы вернулись к «Каролине», белой «джульетты» уже не было.

— Значит, ее не оставили, — заметил Эрик. — Теперь ты сам понимаешь, чего стоят все эти басни о неисправном двигателе.

Эрик Берггрен жил в старом многоквартирном доме на Эстра-Огатан. Квартира у него была не слишком большая, и в ней было не слишком много модерна. В гостиной я увидел большой камин. Эрик зажег огонь. В приятной близости и к камину и к чайному столику со множеством бутылок стояли два кресла. Над камином висело несколько репродукций с картин Модильяни. Одна из них называлась «Портрет девушки», другую я не знал. Никаких других украшений в комнате не было. Не было ни единой фотографии. Возле камина штабелем лежали дрова. На дровах валялась толстая книга с вырванными страницами. Разжигая камин, Эрик вырвал еще несколько страниц. Я бегло взглянул на книгу. Это был «Справочник по фармакологии» Элиаса Берггрена. Перед камином стояли старинные мехи, а возле них лежала пара совсем новых туфель.

— Прекрасно горит, — восхитился я.

— Как солома, — усмехнулся Эрик. — У нас с папой не очень сердечные отношения. Он никогда не испытывал ко мне сколько-нибудь нежных чувств. Он предъявляет людям слишком большие требования. И их трудно удовлетворить. Быть может, это удается только ему самому. А я отыгрываюсь на этой книге.

Он вдруг замолчал.

— Ты что будешь пить? Виски, коньяк? — спросил Эрик.

— Виски с содовой, — ответил я.

Он сбросил промокшие ботинки, надел туфли и положил ноги на мехи. Он явно чувствовал себя совершенно свободно в моем присутствии. Сам он пил неразбавленное виски. Мы разговаривали, понизив голос.

— Надеюсь, что госпожа Гердерлин приняла на ночь снотворное, — сказал он.

Госпожа Гердерлин жила в соседней квартире. Она — дочь пастора, замуж так и не вышла, теперь ей уже за пятьдесят, рассказывал Эрик. Она едва сводит концы с концами, работая через день делопроизводителем в муниципалитете.

— Если бы ты только знал, как эта женщина действует мне на нервы, — пожаловался Эрик.

В этот момент у него действительно был затравленный вид.

— Чуть ли не каждую ночь она не может заснуть. А принимать снотворное боится. При малейшем шуме она вскакивает с постели, начинает подслушивать и высматривать, что делается у меня.

— Так что ты все время находишься под неусыпным наблюдением?

— Просто черт знает что! К тому же она, разумеется, любопытна. И только поэтому не бегает жаловаться.

— Да, все это, должно быть, не слишком приятно, — заметил я, стараясь изобразить сочувствие.

— Еще бы! — воскликнул Эрик. — Здесь мы не можем встречаться из-за госпожи Гердерлин. В городе всегда рискуем наткнуться на Германа. И вот результат: Мэрта как-то отдалилась от меня, стала холоднее. А кроме того…

Эрик не закончил свою мысль. Но я уже заинтересовался.

— Что «кроме того»? — спросил я нетерпеливо.

— А кроме того, Мэрта любит новые ощущения. Где у меня гарантия, что я буду у нее последним? Ей всегда нужен кто-нибудь еще…

— Ты подозреваешь, что она уже кого-нибудь завела?

— Не знаю. Может быть только два объяснения тому, что она сегодня не пришла. Первое — что ее кто-нибудь задержал, скажем, Герман. Ведь если она хоть немного опоздала, то легко могла натолкнуться на него, когда шла к филологическому факультету.

— Разве Мэрта отправилась туда не сразу же после следственного эксперимента? — спросил я. — Во всяком случае, в «Альме» она говорила, что оттуда пойдет прямо на факультет.

— Да, ты прав. В таком случае первое объяснение отпадает.

— Но остается еще второе?

— Второе означает, что она встретила кого-то другого, — сказал Эрик с горечью. — Но в любом случае она должна была сообщить мне, что не придет…

Я вспомнил немой разговор, который Мэрта и Хильдинг вели одними глазами перед началом следственного эксперимента в вестибюле.

— А может быть, она снова закрутила роман с Хильдингом? — спросил я и рассказал Эрику о том, что видел в вестибюле.

Он крепко сжал зубами трубку. И долго сидел молча. Я налил себе еще виски.

— Об этом я не подумал, — сказал он наконец. — Хильдинг! Какого черта он не оставит нас в покое?

— Но мы еще не знаем точно, он это или не он, — возразил я.

— Нет, это не он, — сказал Эрик. — Это кто-то другой. Наверняка это кто-то другой…

Мы болтали о всякой всячине. Я уже выпил четвертый стакан виски и пришел в хорошее расположение духа. Потом я выдвинул гипотезу, что новым увлечением Мэрты стал студент юридического факультета Урбан Турин. Эрику моя гипотеза не понравилась.

— Неужели ты не помнишь, что они весь вечер танцевали вместе на обеде у Челмана? — упорно доказывал я.

Нельзя сказать, чтобы мои слова доставили Эрику большое удовольствие.

— Не помню, — ответил он коротко.

— А я помню, — радостно сказал я. — А потом они долго сидели в углу, о чем-то болтали и явно нашли общий язык.

Я просидел у Эрика почти до трех часов ночи. Несколько раз я порывался встать, но он удерживал меня. Вдруг он стал сентиментален. Он проникновенно рассказывал о том, какая она прелесть, сколько в ней утонченности, как она остроумна и с каким вкусом одевается. Его страсть отнюдь нельзя было назвать просто плотским вожделением. Мэрта затронула в нем и более высокие чувства. А с другой стороны, — подумал я, — эти высокие чувства всегда пробуждаются, когда ты боишься, что уже потерял ее…

Без четверти три в дверь позвонили. Эрик удивленно посмотрел на меня. Из квартиры госпожи Гердерлин послышался скрип кровати. Я залпом допил виски, которое еще оставалось в моем стакане.

— Теперь мне пора идти, — сказал я.

Я пошел за Эриком в переднюю. Он, казалось, все еще сомневался, стоит ли открывать. Снова зазвенел звонок. Тогда Эрик открыл.

На пороге стоял Герман Хофстедтер. Он был чем-то очень взволнован.

— Это ты, Эрнст, — сказал он, не здороваясь с Эриком. — Я увидел свет в окнах и подумал, что Мэрта, может быть, здесь.

— Ее здесь нет, — удивился Эрик. — Что это пришло тебе в голову?

Герман устало посмотрел на него.

— Заходи, — пригласил Эрик.

— Нет, спасибо, — холодно ответил Герман. — Я хожу по улицам и ищу Мэрту. Она до сих пор не вернулась домой. Еще не было случая, чтобы она не ночевала дома.

— После следственного эксперимента я не видел ее, — сказал я.

Эрик ее тоже не видел. Герман только кивнул головой.

— Извините за беспокойство, — сказал он и ушел.

— Пожалуйста, — пробормотал Эрик.

Он закрыл дверь и посмотрел на меня.

— Каким образом он, черт побери, вошел в подъезд? — спросил он.

На этот вопрос я не мог дать ответ. Я поблагодарил и откланялся. Дверь на улицу была заперта. Снаружи ее можно было открыть только ключом. Герман Хофстедтер уже исчез из виду. Неужели у него был ключ, с помощью которого он мог в любое время дня и ночи войти в дом Эрика Берггрена?

Когда я вернулся домой, Биргит проснулась. Но этот вопрос нисколько не заинтересовал ее.

10. Турин

Мы были вдвоем — Йозеф Хеллер и я. И виноват во всем был отнюдь не Хеллер. Он написал великолепную книгу, всю построенную на парадоксах. С огромным наслаждением я читал ее до самого вечера. Виноват во всем был я. Мне не удалось усидеть на месте за книгой. Около одиннадцати я отложил книгу, надел пальто и вышел на улицу. Сначала я даже не понимал, куда меня несет нелёгкая. Потом понял. Я двинулся по Гропгрэнд, пересек Эфре-Слотсгатан и вышел к Епископскому переулку. Снег совсем прекратился, небо очистилось от облаков. Оно было усыпано звездами, которые сверкали и переливались разноцветными огоньками. Ветер утих, и я почти не ощущал холода. Но температура, возможно, упала еще на несколько градусов. Я миновал Густавианум и кафедральный собор. Дойдя до площади Фюристорг, повернул за угол и вошел в бар. Гардеробщик, худощавый старик, сидел на стуле и читал газету. Заметив меня на лестнице, он встал, сложил газету и положил ее на стул.

— Добрый вечер, — сказал он, слегка кланяясь и принимая у меня пальто.

— В баре много народу? — спросил я.

— Не очень, — ответил он, подавая мне номерок. — Свободных мест более чем достаточно.

Бар был заполнен примерно наполовину. Я остановился у дверей и скользнул взглядом по залу. Знакомых не было. У стойки сидело четыре человека. Я занял самый крайний стул. Посетителей обслуживал новый бармен. Я не знал его. Перед рождеством здесь был другой бармен. Впрочем того я тоже не знал. После рождества я пришел сюда впервые.

— Виски со льдом, — сказал я.

Новый бармен был небольшого роста, узкоплечий, темноволосый. Волосы он смазывал бриолином и зачесывал назад. Глядя на него, я решил, что он уроженец юга. У него было красивое, немного женственное лицо. На его белой куртке темнело большое свежее пятно. Оно было на уровне сердца, только с правой стороны.

Бармен поставил передо мной виски, и я стал прихлебывать его небольшими глотками. Время от времени я поглядывал на экран телевизора, стоявшего на полке за стойкой. Передавали репортаж о хоккейном матче. Это была скучная и суматошная игра. А кроме того, изображение все время искажали помехи.

— Нельзя ли как-нибудь настроить телевизор? — спросил я бармена. — Все время помехи.

— Дело не в настройке, а в погоде, — ответил бармен.

Ничего не поделаешь…

Атлетического сложения парень с рыжей шевелюрой и маленькой нелепой бородкой подошел и сел через два стула от меня. Я узнал его. Это был новый редактор «Эрго». Он кивнул бармену, как старому знакомому, и бармен тоже кивнул ему, как старому знакомому, склонившись над стойкой.

— Чистое виски, как всегда? — спросил он.

Рыжий утвердительно кивнул. Есть люди, которым доставляет удовольствие быть с барменом на короткой ноге. Сначала нам всем доставляет удовольствие быть с барменом на короткой ноге. У каждого из нас есть свой первый бармен, и его мы не забудем никогда. И в этом нет ничего удивительного. Но некоторым не надоедает играть в эту игру всю жизнь. С каждым новым барменом, которого они встречают, им надо быть на короткой ноге, надо называть его по имени, обучить приготовлению своих любимых напитков и так далее. Судя по всему, рыжий принадлежал к этой категории людей. Возможно, конечно, что этот маленький бармен был его первым барменом. Это не исключено, но маловероятно. Наконец перед ним поставили чистое виски.

— Трудно? — спросил бармен, вытирая тряпкой стойку.

Рыжий кивнул и сделал глоток виски. Нельзя сказать, чтобы он совсем не осознавал, сколь важный пост он занимает. Напротив, он весь был преисполнен сознанием своего величия.

— Очень трудно, — подтвердил он.

Он сделал еще глоток виски.

— Так всегда бывает вначале, — добавил он.

Он вытащил из жилетного кармана пачку сигарет, вынул одну из них и сунул в рот, чтобы выглядеть еще внушительнее. Этот жест отлично отработан в американских фильмах.

— Пока как следует не войдешь в рабочую колею, — закончил он свою мысль.

Он зажег сигарету и бросил взгляд на бармена, который понимающе кивнул в ответ.

— Так бывает всегда, когда поступаешь на новую работу, — очень серьезно сказал бармен.

— Пока как следует не войдешь в рабочую колею, — повторил рыжий. — И прежде всего это касается редакторской работы.

Больше я не мог выдержать. Меня чуть не стошнило. Я взял стакан и сел за свободный столик в углу зала. Потом зажег сигарету и сделал несколько длинных глубоких затяжек.

Это произошло перед самым закрытием бара. Уже началась уборка. Я как раз допил свое виски и собирался уходить, когда в дверях появился Хильдинг Улин. Он окинул взглядом зал и сразу же заметил меня. Кивнув мне, он подошел к моему столику.

— Привет, — сказал он. — Можно присесть возле тебя?

Хильдингу Улину лет тридцать пять; он крепкий, коренастый, невысокого роста. Хильдинг довольно красив: широкое лицо, волнистые, зачесанные назад темные волосы и седые виски. Двигается он легко и свободно. На мизинце носит кольцо с печаткой, и в любое время дня и ночи от него исходит легкий запах одеколона. Я познакомился с ним всего полгода назад.

Он играл в студенческом театре и писал сатирические стихи. Его куплеты пользовались известным успехом, хотя свое последнее ревю он написал уже несколько лет назад.

— Поспеши, — сказал я. — Они собираются закрывать свою лавочку.

Он сделал знак бармену, и тот кивнул ему в ответ.

— Я вижу, что твой стакан уже пуст, — сказал Хильдинг. — Разреши угостить тебя чем-нибудь повкуснее.

— Если ты настаиваешь, — ответил я.

— Ты будешь пить то же самое, что и я, — решил он.

Хильдинг показал бармену два пальца, и тот снова кивнул. Потом он достал портсигар из чего-то вроде змеиной кожи и протянул мне.

— Спасибо, но я предпочитаю сигареты, — сказал я.

Я достал свою пачку. Между тем Хильдинг вытащил толстую светлую сигару, осторожно снял поясок и обрезал сигару. Он обрезал ее не одним движением, а сделал два косых надреза. Потом он вынул из кармана красивую позолоченную зажигалку, и не успел я оглянуться, как моя сигарета уже горела. Спрятав зажигалку, он чиркнул спичкой, дал ей как следует разгореться и лишь после этого зажег сигару. Это был целый ритуал, настоящий маленький спектакль. У него был чрезвычайно довольный вид, когда сигара, наконец, разгорелась. Он с наслаждением посасывал ее, время от времени выпуская клубы дыма.

К столу подошел бармен и поставил стаканы. Хильдинг тут же расплатился, и бармен, словно крадучись, вернулся за стойку. Это был гимлит. Лимонный сок придавал ему бледный золотисто-зеленый оттенок. Я попробовал. Он был мягкий и крепкий в одно и то же время.

— Гимлит? — удивился я. — Какой приятный сюрприз!

— Здесь никто не знает, как надо смешивать настоящий гимлит, — сказал Хильдинг. — То, что они называют гимлитом, — это просто лимонный сок с джином и сахаром и еще несколькими каплями ангостуры. Настоящий гимлит — это полстакана джина на полстакана лимонного сока и ничего больше. И ничего общего с «мартини».

— Я не большой знаток спиртных напитков, — ответил я. — Но мне кажется, что здесь не обошлось без «мартини».

— Это кажется не только тебе, — рассмеялся Хильдинг, демонстрируя свои ровные белые зубы. — Кстати, не думай, что к гимлиту меня приохотил Терри Леннокс — сказал Хильдинг. — Не Терри Леннокс, а Мэрта Хофстедтер.

Он умолк на секунду и затянулся сигарой.

— Как мало здесь сегодня народу, — заметил он.

— Да, могло бы быть больше, — ответил я.

Мы снова замолчали. Я взял из блюда, стоявшего на столе, щепоть пшеничных хлопьев.

— Как прошел следственный эксперимент? — спросил я, прожевав пшеничные хлопья.

— Следственный эксперимент? — переспросил Хильдинг. — Ах да, этот милый спектакль! Ну что ж, все это было весьма любопытно. Забавный народ эти сыщики. Они все делают очень основательно и с такой трогательной серьезностью. Но в конце концов они начинают действовать на нервы.

— Никаких результатов? — спросил я.

— Никаких результатов, — ответил он. — Но их, надо полагать, никто и не ожидал. Кроме брата Эрнста, наверное.

— У него есть брат? — удивился я.

— Харальд Бруберг, — ответил Хильдинг. — Он прокурор. Он и ведет расследование.

Хильдинг вдруг рассмеялся.

— Я прошелся сегодня вечером с Мэртой, — объяснил он. — От филологического факультета до «Каролины». Она сказала, что Харальд Бруберг похож на тапира. Неплохо подмечено. Ведь он действительно похож на тапира. Черт меня побери, если я хоть раз в жизни видел человека, похожего на тапира!

Он сосал свою сигару, и вид у него был бесконечно довольный.

— Лично я не думаю, чтобы Манфреда кто-нибудь отравил, — сказал он. — Уверен, что он покончил с собой.

Он усмехнулся. Не успел я решить, уместна или неуместна была в данном случае его шутка, как он снова заговорил. И говорил на этот раз совершенно серьезно.

— Жизнь Манфреда была невероятно скучна и уныла, — сказал Хильдинг. — И в один прекрасный день ему это надоело. Ведь Анна-Лиза тоже может нагнать тоску. Я не выдержал бы так долго, как он. Но Манфред был человек долга. И он боролся до конца.

— Sans blague, — сказал я.

— Honour bright, — отозвался Хильдинг, отдавая честь.

И тут же лицо его расплылось в широкой улыбке. Оказывается, он просто морочил мне голову.

— Признайся, был момент, когда ты принял мои слова за чистую монету, — сказал он, сияя от восторга.

— Ну, а если говорить серьезно, — сказал я, пытаясь взять быка за рога, — кто же мог его отравить?

— Не знаю, — ответил Хильдинг. — Для меня это совершенно непостижимо.

Он затянулся и посмотрел на меня сквозь маленькое голубоватое облачко дыма.

— А кроме того, мне это совершенно неинтересно, — добавил он.

Сделав последний маленький глоток, он допил свой стакан. Но я еще не допил своего.

— Был ли какой-нибудь повод для убийства? — спросил я.

— Насколько мне известно, такого повода не было, — ответил Хильдинг.

— Ошибаешься, — заявил я.

— Что ты хочешь сказать? — удивился он.

Этот вопрос он задал довольно безразличным тоном. Потом стряхнул пепел с сигары.

— Ведь он был ревизором в благотворительном обществе Бернелиуса, — сказал я осторожно.

Я пристально смотрел на него. Мои слова не произвели на него впечатления разорвавшейся бомбы. Он только прищурил глаза под густыми бровями и быстро взглянул на меня. Но не двинул и пальцем. И ни один мускул не дрогнул на его лице. Между тем рыжеволосый редактор «Эрго» оторвал наконец от стула свой зад и направился к выходу. Бармен показался мне вдруг бесконечно одиноким.

— Я полагаю, что ты не пытался дерзить? — спокойно спросил Хильдинг.

— Отнюдь нет, — ответил я.

— Я совсем забыл, что ты бываешь в семействе Бринкманов. Твоя тетка уверена, что я последний негодяй. Но неужели она обвиняет меня в расхищении денег?

Я понял, что сморозил глупость. Надо же быть таким идиотом!

— Спроси у нее, — ответил я сердито.

— Непременно спрошу, — заверил он меня.

— Но старик относится к тебе с большой симпатией. Ведь у него сердце находится в желудке. И он до сих пор не может забыть про обед, на который ты пригласил его в ноябре. При одной мысли о том обеде у него текут слюнки.

Хильдинг расхохотался.

— Старик — прелесть. И он свалял большого дурака, женившись на этой старой карге.

Он выпустил небольшое облачко дыма и поднял брови.

— А что собой представляет дочь? — поинтересовался Хильдинг.

— Хорошая девушка, — ответил я.

— Настоящая валькирия, — заметил он.

Теперь Хильдинг испытующе посмотрел на меня. Но я спокойно выдержал его взгляд. Никаких причин смущаться у меня не было.

— Не бери меня на пушку, — посоветовал я Хильдингу.

Некоторое время мы снова сидели молча. Я взял еще щепоть пшеничных хлопьев. И все жевал и жевал.

— В кассе благотворительного общества все деньги целы, до последнего эре, — сказал он. — Передавай привет тетушке Эллен.

Его голос звучал спокойно и сурово.

— Передавай сам, — ответил я. — Я тебе, черт возьми, не почтальон.

Итак, наши стаканы были наконец пусты. Мы встали и вышли из бара. Когда мы уже были на площади Фюристорг и собирались разойтись в разные стороны, Хильдинг наклонился ко мне и сказал:

— Что, собственно, творится с прекрасными валькириями?

Он перешел улицу и направился к стоянке такси. Я некоторое время смотрел ему вслед. Вдали расплывалась коренастая фигура в пальто, узких брюках и ботинках на каучуковой подошве. У него было кольцо с печаткой на мизинце и ровные белые зубы, и от него в любое время дня и ночи исходил легкий запах одеколона.

11. Турин

Была ясная холодная погода, но не слишком холодная, как раз в меру. Когда я вышел из дому, термометр показывал восемь градусов ниже нуля. Такая температура воспринимается как прохладная вода в жаркий летний день: она не пробирает до костей, а только взбадривает. Солнце поднялось уже довольно высоко на голубом небосклоне. Снег в Английском парке вспыхивал под ногами миллионами искр. Времени было минут десять десятого. Чудесное утро. Очутившись между главным зданием «Каролины» и выходящим в парк флигелем, я вдруг оказался в тени, которую отбрасывала библиотека. Холод сразу изменил свой характер: он стал резким и пронизывающим, и я пошел быстрее. Когда я возьму в университетской библиотеке заказанную мною книгу, надо будет позвонить Ульрике и вытащить ее на лыжную прогулку в Ворсэтра. Я должен непременно вытащить ее из дому, чтобы не трястись одному в душном автобусе. Если же мне удастся уговорить ее, то мы поедем вместе в машине старика. Но мне хотелось взять ее с собой не только ради машины. Все это время снега не было. И мы давно мечтали о том, что, когда наконец выпадет снег, мы поедем кататься на лыжах в Ворсэтра или куда-нибудь еще. Мы оба очень любили лыжи. И я давно ждал, когда же наступит этот день.

В библиотеке я зашел в экспедицию и получил нужную мне книгу. Потом я направился в главный читальный зал, так как мне надо было еще порыться в библиографическом каталоге. Там было сравнительно пусто. У западной стены за длинным столом сидело человек семь-восемь, не больше. Лучи солнца пробивались сквозь стеклянную крышу апсиды и освещали девиц, собравшихся возле барьера. Сквозь высокие окна зала тоже лились потоки света. Некоторое время я рылся в карточках, но нужной мне книги так и не нашел, а потом мне понадобилось пойти в туалет. Он находился этажом ниже. Я взял свою книгу и, пройдя через северный читальный зал, спустился по винтовой лестнице. Я дернул на себя серую дверь, ведущую в мужской туалет, и застыл на месте. Я почувствовал, как весь похолодел. Я увидел нечто такое, чего никак не ожидал увидеть, во всяком случае в это утро. На полу сидела Мэрта Хофстедтер. Она была мертва.

Туалет состоял из двух комнат: внутренней — с унитазом, и наружной, где были зеркало, умывальник и корзина для бумаги. Мэрта сидела под умывальником, прислонившись к стене. Ноги ее, неестественно белые, были вытянуты на полу. Голова слегка запрокинулась назад и свешивалась на одно плечо. Глаза смотрели на небольшую батарею, укрепленную на противоположной стене. Лицо было холодное и бледное. Шляпа лежала возле нее на полу, пальто было распахнуто. Из-под пальто виднелся серо-зеленый джемпер.

Не знаю, сколько времени я стоял и тупо смотрел на нее. Не каждый день мы натыкаемся на трупы людей, и особенно на трупы женщин в мужских туалетах. Когда ко мне снова вернулась способность соображать, я отпустил дверь, повернулся на месте и помчался вверх по лестнице. Ворвавшись в главный читальный зал, я заметил девушку, которая стояла за барьером в апсиде и жевала резинку. Я не бежал, а быстро шел, но настолько быстро, что читатели, сидевшие за столами, удивленно поглядывали в мою сторону. Когда эта девушка заметила меня, она перестала жевать, засунув резинку куда-то за щеку, улыбнулась и наклонилась над барьером. Я показал на телефон, стоявший возле нее, и сказал, чтобы она дала мне трубку. Секунду она колебалась, но выражение моего лица, очевидно, убедило ее, что речь идет о чем-то важном.

— Сначала вам ответит коммутатор, — сказала она, протягивая мне трубку.

Она нажала на белую кнопку, и в трубке послышался женский голос.

— Полицию, — сказал я отрывисто.

Некоторое время на коммутаторе царила мертвая тишина.

— Кто вам нужен? — спросила телефонистка через несколько секунд.

Она неправильно меня поняла. Она решила, что я звоню из полиции.

— Соедините меня с полицией, — сказал я. — Я звоню отсюда, из библиотеки.

— Теперь понятно, — сказала телефонистка. — Назовите номер абонента.

Это был один из тех голосов, которые механически повторяют заученные фразы, даже не слушая, что им говорят. Возможно, эта телефонистка читала в данный момент какой-нибудь еженедельный журнал и одновременно говорила со мной. Тогда я решил принять более энергичные меры.

— Послушай, — заорал я в трубку. — Соедини меня немедленно с полицией. И поспеши! А не то вылетишь с работы в одну минуту!

Трубка снова затихла. По-видимому, мой залп достиг цели. Девушка за барьером смотрела на меня так, будто хотела съесть.

— У вас есть телефонный справочник? — спросил я.

— Телефонный справочник? — повторила она тупо.

— Да, есть такая книга с номерами телефонов, — сказал я злобно.

В тот же миг телефонная трубка снова ожила.

— Ну как? — спросил я. — Долго мне еще ждать?

— Я соединяю вас с полицией, — закричала телефонистка, чуть не плача. — Я здесь совсем недавно и…

В трубке что-то шипело и пищало. Насколько я понял из ее слов, ей надо было содержать мать и двоих детей.

— Мне нужна полиция, — прервал я телефонистку. — А об этом вы мне расскажете когда-нибудь в другой раз.

— Полиция… — повторила она.

Еще немного, и у нее начался бы истерический припадок. В трубке снова что-то затрещало. У девушки, стоявшей за барьером, глаза уже совсем было вылезли на лоб. Это было очень грустное зрелище. Потом откуда-то из-за стеллажей с книгами появилась еще одна девушка. И у нее глаза тоже вылезли на лоб.

— Полиция… коммутатор… — слышалось в трубке.

— Уголовный розыск, — сказал я. — Скоро ли я от вас добьюсь толку?

— Уголовный розыск… — повторила телефонистка.

В трубке снова затрещало.

— Да, здесь толку не добьешься, — сказал я девушкам, стоявшим за барьером.

— Уголовный розыск, — послышался в трубке мужской голос.

— Наконец-то, — сказал я. — Мне нужен комиссар Бруберг.

— Здесь нет никакого комиссара Бруберга, — ответил голос. — Может быть, вы имеете в виду прокурора Бруберга?

— Да, именно его.

Голос умолк.

— Алло, — закричал я.

— Он еще не вернулся. Чем могу быть полезен?

— Я нашел труп, — сказал я.

Девицы за барьером задохнулись от ужаса. У обеих отвисла челюсть.

— Кто говорит? — спросил голос.

— Меня зовут Турин. Урбан Турин.

— Адрес, — потребовал голос.

— Я звоню из «Каролины».

— Попрошу точно назвать учреждение, — сказал голос уже строже, и в нем послышались бюрократические нотки.

— «Каролина Редивива». Университетская библиотека, если вам так больше нравится.

— Это другое дело. Мы сейчас приедем. Ничего не трогайте!

— Я не некрофил, — ответил я. — И ничего трогать не собираюсь. Счастливо. До встречи!

— Да… что такое? — спросил голос.

Человек на проводе явно растерялся. Возможно, он только сейчас догадался сложить газету и снять ноги со стола.

— Позвоните комиссару Брубергу, — посоветовал я. — Он как раз интересуется этим делом.

— Здесь нет никакого комиссара Бруберга. Может быть, вы имеете в виду прокурора Бруберга?

— А я думал, что об этом мы с вами уже договорились. Когда я говорю «комиссар Бруберг», я имею в виду прокурора Бруберга!

Мое терпение лопнуло.

— Да шевелитесь там, а то задница к стулу прирастет! — крикнул я напоследок.

Я бросил трубку на рычаг. Наконец девушка с жевательной резинкой обрела дар речи. Ее глаза и нижняя челюсть заняли свои обычные места.

— Что случилось? — спросила она. — Кто умер?

— Брат губернатора, — пошутил я. — Но черт с ним. Иди к подъезду и жди нашу обожаемую полицию. Когда они придут, проводишь их в мужской туалет. Поняла? А теперь давай чеши!

Девушка послушно убралась. Я повернулся к другой.

— А ты пойдешь со мной, — сказал я.

Потом я повернулся к залу. Все читатели, сидевшие за длинными столами, смотрели только на меня, словно я был по меньшей мере Карлом XII. Высокая рыжеволосая девица со множеством веснушек вдруг встала и разинула рот.

— Брат губернатора, — повторила она.

У нее был такой вид, словно она вот-вот потеряет сознание. Наконец-то у нее будет что написать домой маме и папе, которые живут в Омоле или еще каком-нибудь заштатном городишке. У меня не хватило духа разочаровать ее. Вместе со второй девушкой я быстро прошел через северный читальный зал и поставил ее на часах возле винтовой лестницы.

— Никого не пропускай! — приказал я. — И стой здесь, пока не придет полиция.

Она молча кивнула головой и восторженно посмотрела на меня. У меня не было никакой уверенности, что она хоть что-нибудь поняла. И я повторил все снова.

— И если ты нарушишь мой приказ, я оторву тебе нос.

— Да, конечно, — сказала она радостно и шагнула ко мне.

— В другой раз, — пообещал я.

И снова пошел вниз по лестнице.

Мэрта сидела неподвижно. Как послушная девочка, она сидела там, куда ее посадили. После всей этой кутерьмы в читальном зале мне было здесь как-то очень спокойно. Мэрта была неподвижна и молчалива. Чтобы дверь не закрывалась, я сунул в щель книгу, которую все еще держал в руке. Потом я сел на ступеньку и вытряхнул из пачки сигарету. На стене висела табличка, предупреждающая о том, что во всех помещениях библиотеки курить строго воспрещается. Но ведь бывают и исключения, как, например, сегодня… Я протянул Мэрте пачку сигарет.

— Закури и не сердись на нас, — сказал я ей. — И пусть тебя ничто больше не волнует.

Она ничего не ответила, даже не повернула головы. Едва ли она могла оценить сейчас мой горький юмор. Она лишь смотрела своими остекленевшими глазами на батарею, укрепленную на противоположной стене.

Мне пришлось ждать полицейских не менее четверти часа. И все это время я сидел и смотрел на Мэрту. Она все еще была очень мила, но при жизни она была гораздо красивее. Я танцевал с ней и разговаривал на обеде у Челмана. Я пытался вспомнить, как она выглядела в тот вечер, как склоняла голову ко мне на плечо, как мы с ней весело смеялись. Мэрта была удивительно смешлива. Она принадлежала к той категории людей, которые смеются не одними лишь уголками губ. Она смеялась глазами. Но больше она никогда даже не улыбнется. Роговица глаза уже успели помутнеть. Глазные яблоки глубоко запали в глазницах. Ведь она была так красива. А смерть особенно безжалостна именно к красивым людям. Более безжалостна, чем к нам, грешным.

Так я и беседовал с Мэртой, как с черепом бедного Йорика. Но только я не был Гамлетом.

Не Терри Леннокс, а именно она научила Хильдинга Улина любить гимлит. Когда-то у нее был роман с Хильдингом. И конечно, с Германом. И со многими-многими другими…

Докурив сигарету и потушив ее о каблук, я снова посмотрел на Мэрту. На ее красивых ногах уже появились маленькие синяки. Это были трупные пятна. На горле, справа и слева, тоже были пятна, но только синевато-красные. Она была задушена. В этом я мог убедиться, не прикасаясь к ней.

— Бедная Мэрта, — сказал я ей, — кто же так жестоко обошелся с тобой?

— С кем это вы разговариваете? — испуганно спросила девица, стоявшая наверху на лестнице.

Она спустилась на несколько ступенек вниз.

— Во всяком случае, не с тобой! — отрезал я. — Занимайся своим делом.

И она тотчас же послушно исчезла.

Я думал о том, сколько времени она здесь пролежала. Судя по ее виду, она умерла уже много часов назад. Я снял галоши и, перешагнув через Мэрту, прошел во внутреннюю комнату туалета. Она была озарена светом, который проникал через двойное окно. Окно помещалось в оконной нише. Внешняя рама была по крайней мере вдвое больше. Обе рамы были распахнуты, внутренняя — настежь, а наружная — лишь наполовину. В нижней части внешней рамы торчал согнутый гвоздь. Очевидно, ее не полагалось открывать. В нише окна лежали дамские сапожки. Я взглянул на Мэрту. На ногах у нее ничего не было. На это я раньше не обратил внимания. Великолепный из меня выйдет следователь! Она, очевидно, пролезла в окно и оставила здесь сапожки. Я снова перешагнул через Мэрту и надел галоши. Едва я успел закурить свою вторую за этот день сигарету, как явилась полиция.

Это был могучий широкоплечий богатырь средних лет со светлыми, коротко подстриженными волосами. Он осторожно спускался по узкой винтовой лестнице. За ним шли еще двое полицейских. Один из них был длинный и узкий с длинным и узким красноватым лицом. И все у него было длинное и узкое. Он шел, согнувшись в три погибели, чтобы не удариться обо что-нибудь головой. Рукой он все время придерживал козырек своей фуражки. Другой был маленький и толстый. У него было широкое лицо, и он постоянно улыбался. Они остановились перед дверью, ведущей в мужской туалет, и стали смотреть на Мэрту. Богатырь нагнулся над трупом.

— Задушена, — сказал он коротко.

Долговязый встал на цыпочки и изогнулся над своим начальником широкой дугой. Толстый по-прежнему улыбался. Потом богатырь выпрямился, круто повернулся на месте и протянул мне руку.

— Комиссар Бюгден, — сказал он.

Это было необыкновенно мощное рукопожатие, и, хотя я тоже попытался сжать его руку как можно сильнее, у меня ничего не вышло.

— Турин, — сказал я.

— Это вы ее нашли? — спросил Бюгден.

— Я.

— Вы ее знаете?

— Нет, откуда мне ее знать?

— Здесь спрашиваю я.

— Да, похоже на то, — констатировал я. — Но я знаю, кто она. Ее зовут Мэрта Хофстедтер, и она преподает историю литературы в университете.

— Преподавала, — поправил меня Бюгден.

Он начинал раздражать меня. Это был типичный полицейский — весь одни мускулы. Он наслаждался своим устрашающим видом. И весь светился самодовольством.

— Вы никогда не слышали об употреблении настоящего времени в значении прошедшего? — спросил я.

Некоторое время он пристально смотрел на меня из-под светлых густых бровей, которые топорщились в разные стороны. Я ему явно не нравился.

— Выбирайте выражения, молодой человек, — сказал он.

— Вы выбирайте выражения, и тогда я тоже буду выбирать выражения, — отрезал я.

Его дубленая полицейская физиономия стала медленно наливаться кровью. Два других полицейских стояли рядом и глазели на нас. Толстый радостно улыбался. Комиссар отвернулся.

— Ладно, — сказал он долговязому. — Поднимись наверх и вызови по телефону ребят. Пусть возьмут с собой фотокамеры и всю аппаратуру. Полный вперед!

Долговязый стал быстро подниматься по лестнице. Он бежал пригнувшись, маленькими шажками, по-прежнему придерживая козырек своей фуражки. Комиссар шагал взад и вперед по комнате. У него не было никакого желания разговаривать со мной. Он решительно мерял пол. Потом вдруг посмотрел на меня.

— Вы ничего здесь не трогали? — спросил он.

Я покачал головой. Он снова начал ходить. Толстый следил за ним взглядом, в котором застыла улыбка.

— Вы позвонили прокурору Брубергу? — спросил я.

— Зачем? — отозвался Бюгден.

— Думаю, что его заинтересует это происшествие.

— Почему вы так думаете?

Он задавал вопросы быстро и отрывисто. Его голос отлично соответствовал всей его внешности. Он был густой и рокочущий. Словно гремела тяжелая артиллерия. Его наверняка до смерти боялись мелкие воришки и любители угонять чужие машины.

— Потому что его интересует, кто отравил Манфреда Лундберга, — ответил я. — Меня не удивило бы, если бы оба эти убийства оказались связаны между собой.

— Почему вы так думаете? — повторил он.

— Мэрта Хофстедтер — одна из тех, кто сидел в «Альме» за тем самым столом, за которым был отравлен Манфред Лундберг, — объяснил я.

— Это все? — спросил он.

— По-моему, этого вполне достаточно, — ответил я.

— До этого мы уже сами докопались, — сказал он, постучав себя указательным пальцем по лбу. — Сегодня я присутствовал на следственном эксперименте в «Альме».

— Какого же черта вы тогда спрашиваете, кто она такая? — взорвался я.

— Полегче, — сказал Бюгден. — Здесь спрашиваю я. Вы только отвечаете.

Он словно наслаждался тем, что он — комиссар Бюгден.

— Может быть, вам лучше покончить с вопросами и вместо этого немного поработать? — спросил я.

Бюгден не обратил на мои слова ни малейшего внимания.

— Похоже, что она проникла сюда через окно, — заметил я. — Обе рамы открыты.

— Это вы бросили здесь окурок? — спросил он, подтолкнув его ногой.

— А если его бросил убийца? — пошутил я. — Разве можно так обращаться с вещественными доказательствами?

— В таком случае вы и есть убийца, — заявил Бюгден с довольным видом. — Эта сигарета потухла всего несколько минут назад.

— Тем более я не могу быть убийцей, — возразил я. — С тех пор, как ее убили, прошло уже много часов.

— Откуда вы знаете? — сказал он. — Кстати, из этого все равно не следует, что вы; не убийца.

Наверное, мы могли бы так препираться до выхода на пенсию. Ему это явно доставляло удовольствие. Наверное, он родился отъявленным спорщиком и забиякой. И если бы он еще в незапамятные времена не попал на работу в полицию, то наверняка стал бы гангстером. Однако мне эти препирательства здорово надоели.

— Послушайте, комиссар, а ведь вы далеко пойдете! — заметил я.

Бомба, которая поразила бы его прямо в голову, не произвела бы такого ошеломляющего эффекта, как мои слова. Здесь была его ахиллесова пята, и он замер на месте, свирепо уставившись на меня. Лицо и шея стали багрово-красными. Он подошел ко мне вплотную. Казалось, еще секунда — и он бросится на меня.

— Берегись, парень, — прошипел он. — Всякому терпению приходит конец.

— Насколько мне известно, я не пил с тобой на «ты», — ответил я.

От него пахло лакрицей. Он стоял и дышал лакрицей мне прямо в лицо. Дышал тяжело и шумно. Потом он отошел на шаг, избавив меня заодно и от запаха лакрицы.

— Что вы здесь делали? — спросил он.

— А что вы здесь обычно делаете? — отпарировал я.

Он не понял, что я имею в виду.

— Я здесь никогда раньше не был, — воскликнул он удивленно.

Но тут же спохватился.

— Отвечайте на мои вопросы! — гаркнул он.

— Я отвечаю, как умею, комиссар, — сказал я. — Но меня выводят из себя ваши вопли и крики. Я вас нисколько не боюсь. Что вы сами обычно делаете в уборной?

Он молчал. Волосы у него упали на глаза. Очевидно, он прикидывал, как ему лучше расправиться со мной. Думал так, что трещала его старая полицейская коробка. Из-за его плеча, улыбаясь, выглядывал толстяк. Наконец он принял решение. И в самый последний миг я испугался, когда комиссар Бюгден сжал свои громадные кулаки, прищурил глаза, так что они превратились в маленькие желтые щелочки, и уже сделал шаг вперед, желая задать мне хорошую трепку. Но тут на лестнице появился Харальд Бруберг.

Харальд Бруберг тоже был средних лет. Он был крепкого сложения, однако не такой богатырь, как Бюгден. На нем было черное драповое пальто, а в руке он держал черную шляпу. Мэрта была абсолютно права. Он действительно чем-то напоминал тапира. Его хоботообразный нос почти закрывал рот и подбородок. Лучшего носа для сыщика и не придумаешь. Уши у него оттопыривались почти под прямым углом, тоже на зависть всем сыщикам, потому что такие уши услышат самый слабый звук. Он кивнул Бюгдену, который тут же вытянулся в струнку и четким кивком приветствовал своего начальника.

— Доброе утро, — поздоровались они друг с другом.

— Мэрта Хофстедтер, — сказал Бюгден, показывая на труп. — Задушена руками.

Харальд Бруберг нагнулся над телом Мэрты. Он быстро скользнул по ней взглядом. Его хобот вдруг превратился в шланг пылесоса, который втягивал в себя все улики, как прямые, так и косвенные. Потом Бруберг снова выпрямился.

— Она умерла около десяти часов назад, — констатировал Харальд Бруберг. — Может, даже на пару часов раньше. Возможно, ее убили еще вчера вечером.

Бюгден с восхищением посмотрел на шефа, который задумчиво поглаживал свой огромный нос. На миг мне даже показалось, будто чья-то рука гладит морду лошади. Не хватало только кусочка сахару.

— На ногах у нее нет обуви, — сказал Харальд Бруберг.

— Сапожки лежат в оконной нише, — подсказал я. — Очевидно, она проникла сюда через окно.

Бруберг повернулся и несколько мгновений смотрел на меня.

— Ребят вызвали? — спросил он у Бюгдена.

— Вызвал, — ответил Бюгден. — Они сейчас придут.

Бруберг кивнул и повернулся к толстяку.

— Мне надо поговорить с кем-нибудь из руководства библиотеки, — сказал он. — Немедленно!

Толстяк неуклюже полез вверх по винтовой лестнице. Бруберг повернулся ко мне и смерил меня взглядом.

— Вы кто? — спросил он.

— Турин, — ответил я.

— Это он ее нашел, — сказал Бюгден.

— Вот как, — пробормотал Бруберг, все еще не спуская с меня глаз.

— Я пришел сюда в самом начале десятого, — сказал я, ощущая какую-то неловкость.

— Вы получили все необходимые сведения от господина Турина? — спросил он Бюгдена.

Он по-прежнему пристально смотрел на меня.

— Получил, — сказал Бюгден.

И злобно покосился на меня.

— Мы с комиссаром очень мило поговорили перед вашим приходом, — сказал я.

— Очень хорошо, — прервал меня Бруберг. — Мы вас больше не задерживаем.

— Но у нас возникли кое-какие трудности в смысле взаимопонимания, — продолжал я. — Мы говорили с комиссаром, так сказать, на разных языках. И поэтому мне хотелось бы сказать вам несколько слов.

Он не отрываясь смотрел на меня. Как будто здесь больше не было ничего интересного.

— Это важно? — спросил он.

— Возможно, — ответил я.

— Тогда подождите, — сказал он. — И постарайтесь не мешать нам.

Я отошел в сторону. Толстяк спускался по лестнице вместе с худощавым лысым мужчиной. Это был один из руководящих сотрудников библиотеки. Харальд Бруберг подошел к нему, представился и пожал ему руку.

— Нам нужно где-то расположиться на несколько часов, — сказал он.

— Понимаю, — сказал лысый покорно. — Мы можем освободить для вас зал текущей периодики и машинописное бюро. Я сам прослежу, чтобы все было сделано как можно быстрее.

— Прекрасно, — сказал Бруберг.

Лысый поднялся в зал текущей периодики, а когда снова спустился, за ним по пятам бежали два каких-то господина. Один из них громко протестовал против совершающегося беззакония, но, увидев представителей полиции, моментально замолк. У меня даже создалось впечатление, что совесть у него не чиста и он боится встречи с полицейскими. Один за другим они взбежали по лестнице и исчезли за дверью.

— Если вам нужно еще что-нибудь, я в полном вашем распоряжении, — сказал лысый Брубергу, и тот поблагодарил его.

А потом начался спектакль. Долговязый вприпрыжку спустился по лестнице, ведя за собой весь сыскной персонал. Он по-прежнему придерживал фуражку за козырек.

— Вот и мы, — сказал он, отдуваясь.

Бруберг коротко отдал ему несколько приказаний.

— А ты присматривай за всем, что здесь творится, — сказал он Бюгдену. — Я сейчас вернусь.

Он открыл дверь в зал текущей периодики и повернулся ко мне.

— Пойдемте, — сказал он.

— Мы будем извещать родственников? — спросил Бюгден.

— Как можно скорее, — ответил Бруберг.

Он сел на один из столов в зале периодики и положил возле себя шляпу. Потом достал трубку и табакерку из кармана пальто.

— Что вы хотели мне сказать? — спросил он.

— Я как раз находился в аудитории, когда там умер Манфред Лундберг, — начал я. — А перед семинаром я завтракал в «Альме». Мэрта Хофстедтер была одной из тех, кто сидел в «Альме» с прецептором Лундбергом, когда его отравили.

Бруберг, казалось, весь был поглощен своей трубкой. И если бы не его уши, я бы никогда не поверил, что он слышит меня. Но за такие уши можно не беспокоиться. Они слышат все.

— Вы полагаете, что между этими двумя убийствами есть какая-то связь? — спросил он.

— Меня, во всяком случае, не удивило бы, если бы такая связь существовала, — ответил я.

— Что заставляет вас так думать?

— Вы только что сказали, что, возможно, она была убита вчера вечером. Следовательно, это произошло через несколько часов после следственного эксперимента в «Альме». Может быть, она заметила что-нибудь подозрительное, когда сидела за этим столом первый раз во вторник.

— Почему же она ничего не сказала об этом вчера вечером?

— Люди далеко не всегда сразу выкладывают все, что знают. Иногда по тем или иным соображениям они предпочитают молчать.

Бруберг зажег трубку и потушил спичку. Трубка шипела, как старый паровой котел.

— Совершенно верно, — сказал он. — Я вижу, вы неплохо осведомлены обо всем, что связано с этим делом.

— Я знаю многих преподавателей с юридического факультета, в том числе и вашего брата, — ответил я.

— Так вы знаете Эрнста? — сказал он, посасывая трубку. — И говорили с ним об убийстве Манфреда Лундберга?

— Об этом я говорил не с ним, хотя и встретил его вчера. У Бринкманов.

Бруберг улыбнулся. И улыбнулся не одними лишь уголками губ, но тут же прогнал улыбку.

— Что еще вы могли бы мне сказать? — спросил Бруберг.

— Мне не хотелось бы говорить здесь об этом, но вчера поздно вечером я встретил в баре Хильдинга Улина, секретаря юридического факультета. Он сказал, что видел вечером Мэрту и даже проводил ее немного.

— Может быть, он имеет в виду встречу во время следственного эксперимента?

— У меня сложилось впечатление, что он провожал ее после следственного эксперимента. От филологического факультета. Но возможно, это просто случайное совпадение.

— Да, возможно, это просто случайное совпадение. Во всяком случае, спасибо за информацию. Перед тем как вы уйдете, оставьте свое имя и адрес Бюгдену. Через пару дней мы, может быть, более подробно обговорим с вами все эти вопросы.

Я направился к двери. Бруберг встал и пошел следом за мной.

— Пошли, — сказал он. — Я позвоню Эрнсту и попрошу его сообщить Хофстедтеру обо всем, что произошло.

Мы остановились перед мужским туалетом. Сыщики работали не покладая рук. Они расставили повсюду фотоаппараты и прожекторы и делали снимок за снимком под различными углами. А Мэрта по-прежнему сидела под умывальником. Я оставил комиссару Бюгдену свое имя и адрес.

— Загляните когда-нибудь ко мне, — сказал я ему. — Теперь вы знаете, где я живу. Выпьем, а за одно перейдем друг с другом на «ты».

В ответ послышалось лишь глухое рычанье. Харальд Бруберг стал подниматься по лестнице. Я последовал за ним. В руке он держал черную шляпу. Трубка уже исчезла в кармане пальто.

— Вы с комиссаром Бюгденом, как видно, остались не слишком довольны друг другом? — заметил Бруберг.

В тот же самый миг снизу кто-то громко позвал прокурора Бруберга. По лестнице бежал длинный полицейский. Впопыхах он ударился обо что-то головой и громко выругался. И тут же смущенно посмотрел на Харальда Бруберга.

— Извините меня, — сказал он.

— Пожалуйста, — ответил Бруберг. — В подобных ситуациях я обычно поступаю так же, как и вы. Что вы хотели мне сказать?

— Под окном мы нашли пару галош, — сказал долговязый. Они были почти совсем засыпаны снегом. На них метка «М.Л.».

— Черт возьми! — воскликнул Харальд Бруберг.

Он потеребил себя пальцами за нос. Потом посмотрел на долговязого полицейского.

— Пусть ассистент осмотрит место, где были найдены галоши, — сказал он. — Там могло произойти все что угодно.

— Я пока ничего не понимаю, — сказал долговязый.

— «М.Л.» означает Манфред Лундберг, — подсказал я.

— Спасибо, ассистент, — сказал Харальд Бруберг. — Сейчас я вернусь и взгляну на эти галоши.

Мы прошли в главный читальный зал.

— В полиции иногда тоже приходится думать, — сказал он.

12. Турин

Я постоял немного на лестнице. Отсюда открывался изумительный вид на город. Я смотрел на живописное нагромождение домов, словно никогда их раньше не видел. Справа высился огромный красный дворец и грелся на солнце. Солнце сверкало десятками молний в его высоких стрельчатых окнах, протянувшихся вдоль фасада длинными рядами. Немного левее вырисовывались разодетые морозом деревья в парке Одинслунд, церковь святой Троицы, а за ней кафедральный собор, вонзивший в небо свои остроконечные башни. Прямо передо мной улица Дротнинггатан опускалась к реке Фюрисон и, перепрыгнув через нее, бежала дальше к площади. По другую сторону площади она уже называлась Ваксалагатан. И вот она бежала все дальше и дальше, прямая как стрела, пересекала Кунгсгатан, потом Стурагатан и, наконец, где-то в районе Эрегрундсхоллет окончательно исчезала в вечности… Все было как обычно. На холме вокруг дворца ослепительной белизной сверкал снег. По склонам холма Каролинабакен с грохотом неслись вниз и тяжело карабкались вверх большие блекло-желтые автобусы. Великое множество людей шло по улицам неизвестно куда. Солнце передвинулось немного направо. Теперь оно находилось почти прямо за моей спиной, только чуть-чуть правее. «Каролина» отбрасывала перед собой черную тень в виде гигантской трапеции. В этой тени я и стоял. Было холодно. Ледяной, пронизывающий ветер дул со стороны Стокгольмсвейен к парку Одинслунд. Пора было идти домой.

Я медленно спустился по лестнице, вышел из тени, отбрасываемой «Каролиной», и снова очутился на солнце. Я шел по Эфре-Слотсгатан и Гропгрэнд. Вернувшись домой, я сел на пол, снял трубку и набрал номер телефона Бринкманов. Мне очень хотелось, чтобы ответила Ульрика. В данный момент у меня просто не было сил говорить со стариком или тетушкой Эллен. К счастью, мне ответила Ульрика.

— Скажите, какая ранняя пташка, — защебетала она в трубку.

— Сегодня я проснулся раньше, чем ты думаешь, — сухо сказал я.

Она промолчала. А когда снова заговорила, голос ее звучал жалобно. Это была очень чувствительная девушка.

— Что с тобой? — спросила она. — Ты опять встал с левой ноги?

Со мной ничего особенного, — ответил я. — Ты видела, какое сегодня солнце и какой снег?

— Видела…

— Ну и что ты об этом думаешь?

— Мне надо думать об экзаменах.

— Постарайся не думать о них хоть сегодня, — попросил я.

Она не ответила.

— Умерла Мэрта Хофстедтер, — сказал я.

Теперь Ульрика замолчала надолго. Она вдруг стала такой же молчаливой, какой была Мэрта Хофстедтер полчаса назад. Я успел досчитать до десяти, прежде чем к Ульрике вернулся дар речи.

— Умерла? — повторила она. — Как? Каким образом?

— Что значит «как»? Умерла — значит умерла.

Впрочем, люди действительно умирают по-разному.

Можно умереть у себя дома в постели от старости, или от чахотки, или от воспаления легких, или от X, или от У, или от Z, или от любой другой болезни, открытой медиками. Человек может попасть под машину. Его могут задушить, как Мэрту Хофстедтер. Можно умереть легко и спокойно, а можно впопыхах и даже весело. Можно умереть, подготовившись к смерти, и можно умереть, совсем не подготовившись. И один бог знает, что лучше. Но когда человек мертв, для него все сразу же теряет всякий смысл. Умирают люди по-разному, однако мертвые они все одинаковые. В нескольких словах я рассказал Ульрике о том, что произошло в «Каролине». Она все еще молчала.

— Ты меня слушаешь? — спросил я.

— Да, да, — отозвалась она, и голос у нее задрожал. — Но кто же мог это сделать?! Какой ужас! Какое у нее лицо?

— Лицо у нее такое же, как всегда, — ответил я. — Но она больше не улыбается. А нам будет так не хватать ее улыбки.

— Бедная Мэрта, — сказала Ульрика.

— А мне показалось, что ты ей не очень симпатизируешь, — сказал я.

Далее я сказал, что поподробнее расскажу ей об убийстве Мэрты потом, а сейчас она должна поскорее одеться, взять лыжи и выклянчить у старика ключ от его машины. Мы поедем в Ворсэтра кататься на лыжах.

— Неужели это возможно? — удивилась она.

— Для нас нет ничего невозможного, — ответил я. — И это единственное, чего мне сегодня хочется.

Я сказал ей, что она должна быть готова и ждать меня в машине через полчаса. Ульрика попросила три четверти часа. Но я все-таки велел ей управиться за полчаса.

Я повесил трубку, пошел в ванную комнату и долго умывался холодной водой. Нельзя сказать, чтобы после этой процедуры мысли мои хоть немного прояснились. У меня было такое чувство, словно я немного оглушен и мои мозги частично вышли из строя. В голове все время что-то жужжало и гудело. Через равные промежутки времени передо мной вдруг появлялась Мэрта Хофстедтер, которая сидела на полу в мужском туалете под умывальником, бледная, со слепым остекленевшим взглядом. Отогнать от себя это видение мне удавалось далеко не сразу. Потом передо мной вдруг возникал еще один призрак — Манфред Лундберг. Он вставал со своего стула, бледный как полотно, и говорил, что чувствует себя ужасно плохо. Затем он хватался за сердце и падал на стол, стоявший в аудитории, где проходят семинары. Голова его ударялась о стол с глухим стуком. Конечно, можно было думать и о каких-нибудь более веселых вещах. Однако я чувствовал, что мне не скоро удастся избавиться от общества Мэрты и Манфреда, на этот счет у меня не было никаких иллюзий.

Я надел лыжную куртку с капюшоном, лыжные брюки и лыжные ботинки. Затем достал темные очки и шапку с ушами. Спустился в погреб и принес оттуда лыжи и палки. Бегло осмотрев все это снаряжение, я пришел к выводу, что оно в полном порядке. На эти подготовительные мероприятия у меня ушло около получаса. И вот я отправился к дому Бринкманов. Когда я переходил Эфре-Слотсгатан, то увидел старика Бринкмана, который только что вышел из дому. Он так торопился, что, перебегая Слотсгатан, не обращал никакого внимания на несущиеся по улице автомобили. Можно было подумать, что он помешался. Пар клубами валил у него изо рта. Он уже узнал великую новость и со всех ног мчался в «Каролину».

Первый раз в жизни Ульрика была готова вовремя. Она вывела машину из гаража и поставила ее возле подъезда. Это был старый «крайслер Виндзор» 1952 года, настоящее чучело на колёсах, и, если бы его еще украсить флажками и цветным пластиком, он прекрасно сошел бы за машину раггаров. И тем не менее старик был очень доволен своим «крайслером» и ни за что не желал с ним расставаться. Во всяком случае, так он сам говорил. И он старательно за ним ухаживал.

Когда я подошел, машина стояла со включенным двигателем и из выхлопной трубы вился серовато-белый дымок. Лыжи лежали на заднем сиденье. Я открыл дверь и бросил туда же свои. Ульрика сидела и курила. Сегодня она была красивее, чем когда бы то ни было. Она надела темные очки, ее золотые волосы спадали на плечи, а щеки пылали, как розы. На ней была голубая лыжная куртка с капюшоном и лыжные брюки.

— Ну, так что? — быстро спросила она, как только я сел возле нее.

— А что такое? — отозвался я, включил сразу вторую скорость и повел машину по Йернбругатан.

— Рассказывай, — потребовала она нетерпеливо.

— Спешить некуда, — ответил я.

Я обогнул исторический факультет, проехал по Академической улице между кафедральным собором и Густавианумом, через Одинслунд, мимо оранжевого фасада «Каролины» и наконец оказался на Валенбергсвейен.

— Твой старик стал абсолютно невозможен, — сказал я Ульрике. — Он как угорелый побежал в «Каролину». Совсем рехнулся.

Мы пересекли Виллавейен. Справа осталось здание филологического факультета. После того как мы миновали Кронгатан, Валенбергсвейен стала уже называться Норбювейен. Пока мы ехали по Норбювейен через парк к Вестерледен, я рассказал Ульрике все, что произошло в «Каролине». А когда рассказывать было больше нечего, я включил радио. Оно долго пищало и трещало, прежде чем мне удалось поймать музыку. Битлзы распевали «Can't Buy Me Love». Я не очень люблю битлзов. Им не хватает сосредоточенности, той самой сосредоточенности, которая была у Элвиса в пятидесятые годы, когда он сделал «Jailhouse Rock». Я поделился с Ульрикой своими мыслями на этот счет, но она ничего мне не ответила. Она потушила свою сигарету и молча сидела, сложив руки на коленях. Возможно, ей не понравились мои высказывания об ее отце…

Слева появились виллы, расположенные в Валсэтра, а мы повернули направо, на дорогу, ведущую к Ворсэтра. Я сидел и вспоминал старые мелодии «Loving You» и «Teddy Bear», «I Want To Be Free» и «Don't Leave Me Now». Ведь их пели еще в пятьдесят шестом — пятьдесят седьмом годах. Это было доброе старое время. Мне только что исполнилось пятнадцать лет, и все еще было впереди. Мне не приходилось тогда без конца возиться с трупами. И ко мне не являлись призраки и приведения из университетских аудиторий и мужских туалетов.

— Когда, ты говоришь, это случилось? — переспросила Ульрика.

— Бруберг сказал, что она пролежала там не менее десяти часов, — ответил я. — Следовательно, вчера вечером.

Мы ехали через долину Хогадален. Когда-то я был здесь с одной девушкой, которую звали Барбру. Она была небольшого роста, темноволосая, с большими черными глазами — настоящая маленькая виноградинка.

So fee-eel these lo-o-onely a-arms of mine

And kiss me te-e-enderly-y-y

Then you'll be-e for e-ever you-oung

And beautifu-ul to me-e-e-e [2].

Когда мы проезжали мимо Сэдра Готсунда, я попытался представить себе, что сейчас делает Барбру., Маленькая Барбру.

— В котором часу закончился следственный эксперимент? — спросила Ульрика.

— Что-то около восьми.

— Ты говоришь, что Улин сказал, будто провожал ее от здания филологического факультета?

— Да.

— В котором часу?

— Он этого не сказал.

— Но «Каролина» закрывается в девять часов. Если она шла в «Каролину», то, очевидно, уже после девяти, так как ей пришлось лезть в окно. Примерно между половиной десятого и половиной одиннадцатого.

— Куда ты хочешь ехать?

После Барбру была Карин. Нет, не Карин, а Гюннель, Гюннель, с волосами, подвязанными, как лошадиный хвост, и крошечными веснушками. Она была чемпионкой области в барьерном беге на шестьдесят метров.

— Ты ничего не помнишь? — спросила Ульрика.

Don't break my hea-ea-eart

This hea-a-art that lo-o-oves you-ou.

— А что я должен помнить? — возразил я. — Наш первый вечер, когда мы были вместе?

— Ты помнишь психопата спортсмена, который бежал вчера по Английскому парку вскоре после половины десятого?

Она была права. Об этом я забыл начисто.

— Черт возьми! — выругался я.

— Где находится туалет? — спросила она.

— С северной стороны здания, почти на уровне земли. Окно расположено между главным зданием библиотеки и флигелем.

— Оттуда он и бежал, — сказала Ульрика.

Ее щеки разгорелись от возбуждения. Она лихорадочно нащупывала сигареты на передней полочке.

— Умница! — сказал я. — Возможно, это и был убийца. Но что это нам дает? Только позволяет уточнить время убийства. В котором часу это произошло?

— Когда мы выходили из погребка «Вермланд», пробило половину десятого, — сказала Ульрика. — Потом мы пошли по Осгрэнд к Кладбищенской улице. Шли мы довольно медленно. Следовательно, было примерно без двадцати десять.

— Без двадцати десять, — повторил я. — Это уже что-то.

— Тебе надо спросить у Хильдинга Улина, в котором часу он провожал Мэрту от здания филологического факультета, — сказала Ульрика.

Мы свернули с Ворсэтравейен на Лэвенгсвейен. Дорога эта довольно извилистая, и я сбавил скорость. Домик для лыжников был весь залит солнцем. Это было белое одноэтажное здание с черными водостоками и черными дымовыми трубами. Водостоки чем-то напоминали мне траурную кайму. Двери и оконные рамы были выкрашены в серо-зеленый цвет. Джемпер на Мэрте был почти такого же цвета. Это сразу же бросилось мне в глаза, а в тот день я был очень чувствителен к подобного рода ассоциациям.

Клены и каштаны чернели своими голыми стволами. На стоянке у забора стоял темно-красный «порше». Но людей не было. Я поставил наш «крайслер» возле «порше», и мы вылезли из машины.

— Лед на озере еще очень тонкий, — сказал я Ульрике. — Пройдем немного по дороге, а потом через поле к Скархольмену.

Она бросила сигарету в большой сугроб и кивнула головой. Я достал из машины лыжи, положил перед Ульрикой ее пару, надел свою и затянул крепления.

— Когда вернемся, выпьем шоколаду со взбитыми сливками, — сказала она весело.

И улыбнулась своей ослепительной улыбкой, которая была белее, чем окружающий нас снег.

— Олл райт, — согласился я.

Некоторое время мы шли вдоль дороги по обочине.

— Сегодня ты прокладываешь лыжню, — сказал я.

— Здесь уже есть лыжня, — ответила она.

— Ладно, госпожа Лентяйка, будем идти по этой лыжне, пока нам не надоест.

Ульрика шла впереди меня метров на десять. Она далеко не в первый раз стояла на лыжах и шла очень хорошо. У нее был широкий пружинистый шаг, и она умело работала палками. Женщины и лыжи редко приходят сразу же к такому трогательному взаимопониманию. Но в данном случае они были совершенно заодно, словно выросли вместе.

Наст был упругий и хорошо держал, хотя кое-где мы все-таки проваливались. Через несколько часов, когда начнет припекать солнце, идти будет гораздо труднее.

— Когда солнце такое жаркое, надо пораньше возвращаться домой, — сказал я Ульрике, и она согласилась.

Мы обошли рощу с голыми лиственными деревьями и увидели справа большое белое поле.

Оно потрескивало и ослепительно сверкало на солнце миллионами искр. Несмотря на очки, свет резал глаза. Между тем лыжня уходила все дальше и дальше через поле. А потом исчезла в роще, поросшей густым кустарником. Мы остановились.

— Немногие здесь пройдут, но мы, я думаю, пробьемся, — сказал я. — Хотя я больше люблю пересеченную местность, где можно кататься с гор.

Ульрика тоже больше любила пересеченную местность, где можно кататься с гор. Мы были словно созданы друг для друга.

— Отлично, — сказал я. — Идем по лыжне.

Ульрика пошла через поле и сразу же взяла хороший темп. Когда мы уже прошли полдороги до рощи, вдали появился какой-то лыжник. Он шел нам навстречу так же быстро, как и мы, энергично и сильно работая палками. Когда он немного приблизился, я его узнал. Это был Эрик Берггрен.

Мы сошли с лыжни. Судя по всему, это была его лыжня. Он остановился прямо перед нами и поздоровался.

— Какой прекрасный день, не правда ли? — сказал он.

— Великолепный, — ответила Ульрика.

Это был высокий и сильный блондин со светло-голубыми, почти бесцветными глазами — настоящий викинг. На нем была замшевая куртка и слаломные брюки. Он стоял, опираясь на палки.

— Я был на Скархольмене и вкусно поел там, — сказал Эрик Берггрен. — Могу порекомендовать вам местечко, где прекрасно кормят.

— С нас хватит шоколада со взбитыми сливками, — сказала Ульрика.

Эрик рассмеялся. Некоторое время мы молчали. Он смотрел на озеро. Глаза его беспокойно бегали.

— Скоро лед на Экольне станет совсем твердым, — заметил он.

— Вы часто бываете здесь? — спросил я.

— Когда хороший снег, я часто приезжаю сюда, — ответил он. — Я люблю ходить на лыжах. И всегда был страстным лыжником. Когда я был маленький, в такие дни я даже удирал с уроков.

Эрик снова рассмеялся. Секунду он смотрел на меня, потом взгляд его скользнул куда-то вверх и побежал по окружающему ландшафту.

— Как хорошо уехать иногда из города, — продолжал он. — И провести на природе хотя бы несколько часов.

Он опять замолчал.

— Я слышал, что вы будете вести семинар, которым руководил Манфред Лундберг? — спросил я.

— Ну, до начала семинарских занятий еще несколько дней, — ответил Берггрен.

— Вы были здесь все утро? — спросил я.

— Почти с девяти часов, — ответил он. — Надо выходить раньше, до того как солнце растопит снег.

— Тогда вы, наверное, не знаете, что Мэрту Хофстедтер нашли мертвую, — сказал я. — Убита.

Он выпрямился и уже не опирался больше на палки. Так он и стоял совершенно неподвижно, прямой, как статуя.

— Мертвую, — повторил он. — Убита! Какой ужас! Где?

— В «Каролине». В мужском туалете с северной стороны.

— Чудовищно! Когда это случилось?

— Вчера вечером.

— Вчера вечером… — повторил он.

— Они влезли туда через окно, — объяснил я.

Он снова оперся о палки.

— Невероятно, — сказал он. — Мы расстались с ней всего за несколько часов до этого. Брат Эрнста собрал нас всех в «Альме» на следственный эксперимент. По поводу убийства Манфреда Лундберга. И она была весела и жизнерадостна, как всегда.

Мы молча стояли несколько секунд.

— Ужасно, — снова повторил он. — Кто же мог это сделать?

— Что на ней было надето вчера вечером? — спросил я.

— Во время следственного эксперимента?

Я кивнул головой. Он некоторое время раздумывал, стараясь припомнить.

— Не помню, — сказал он наконец. — А какое это имеет значение?

Какой-то миг он смотрел на меня своими светло-голубыми глазами.

— В общем, никакого. Я просто так спросил.

Он снова опустил глаза. Потом покачал головой.

— И все-таки во всей этой истории есть одна интересная деталь, — сказал я. — Под окном были найдены галоши Манфреда Лундберга.

— Не может быть! — вырвалось у него.

— Да, история совершенно фантастическая, — согласился я.

Мы снова помолчали.

— Пожалуй, самое лучшее сейчас — это как можно скорее вернуться в город, — сказал он.

Мы попрощались. Он пошел к лыжному домику. А мы продолжали свой путь к Скархольмену. Пить шоколад со взбитыми сливками было еще рано. День был действительно чудесный. Но тупая ноющая боль в голове меня по-прежнему не отпускала. И где-то в самом мозгу что-то непрерывно жужжало и гудело.

13. Бруберг

Когда позвонил Харальд, я уже не спал. Я лежал в какой-то полудремоте и слышал, как Биргит ходит по квартире. Была пятница. Утром у нее не было уроков. Гудение пылесоса, как и стиральной машины, оказывает двойное действие: оно и раздражает и усыпляет одновременно. Должно быть, мне все-таки что-то снилось. Я сидел в семинарской аудитории юридического факультета. И чувствовал себя очень неловко, потому что на мне, как это ни странно, была пижама. Манфред Лундберг что-то объяснял унылым монотонным голосом, не делая ни единой паузы между словами — хотя бы для дыхания. Я долго не мог понять, как это у него получается. Вдруг часы пробили четыре четверти. Из Манфреда стал выходить воздух. Так вот оно что! Оказывается, все это время он набирал в легкие воздух, не выдыхая его. Теперь все стало на свое место. Он сидел в своем полосатом костюме и быстро уменьшался в объеме. Скоро на стуле остался только костюм. «Манфред ушел», — сказал чей-то голос. К стулу подошел Ёста Петерсон и повесил костюм на вешалку. Потом он повесил куда-то вешалку, а сам сел на стул Манфреда. Никто не протестовал, потому что всем казалось, что так оно и должно быть. «Эрнст», — сказал Ёста. Все посмотрели на меня. Я хотел убежать, но не мог сдвинуться с места. Мои ноги застряли в огромных и страшно тяжелых галошах.

— Эрнст!

Теперь это был голос Биргит. Я открыл глаза. Биргит была чем-то очень встревожена.

— В чем дело? — проворчал я, пытаясь повернуться к ней спиной.

— Тебя к телефону. Это Харальд. Он хочет поговорить с тобой. Произошло нечто ужасное.

Биргит всхлипнула. Я встал.

— Мэрта, — сказала она. — Мэрта Хофстедтер. Она умерла.

Каким-то образом мне удалось добраться до телефона. Харальд деловито изложил мне основные факты, связанные с убийством Мэрты. Я только слушал. Под конец он попросил меня сообщить об этом Герману. Сам он зайдет ко мне позднее. У меня не хватило сил сказать ему «нет».

Биргит хлопотала вокруг меня, стараясь предупредить малейшее мое желание. Сначала она налила мне большой стакан апельсинового сока. Когда я оделся, она дала мне несколько чашек горячего черного кофе. Одновременно она снабжала меня великим множеством полезных советов насчет того, что надо говорить мужу, у которого умерла жена. Недаром Биргит была дочерью пастора. В это утро она превзошла самое себя.

Когда я подошел к дому Германа, все эти полезные советы вмиг испарились, как испаряется вода, закипевшая в радиаторе машины. В голове у меня было совершенно пусто. Чтобы хоть как-то начать, я нажал на кнопку звонка. Герман тотчас же подошел к двери и открыл. У него был такой вид, будто он всю ночь не спал. Глаза были красные и мутные. Обычно матовое, лицо его казалось серым и каким-то липким. Он был небрит и вышел ко мне без пиджака. Белая рубашка была расстегнута и казалась уже несвежей. Галстук почти развязался, и его концы торчали в разные стороны. Возможно, я пожелал ему доброго утра или сказал что-нибудь столь же бессмысленное. Герман ничего не сказал. Он не спросил, что мне нужно, а просто повернулся и пошел в гостиную. Но это вовсе не означало, что он не хочет пускать меня в дом. Я последовал за ним, и судя по всему, ничего другого он не ожидал.

Гостиная была большая и светлая. Мебель тоже была светлая и обита материей, которая в любой другой день казалась бы веселой и радостной. Но сегодня даже яркая цветовая гамма навевала грусть. Возможно, это объяснялось тем, что гардины на окнах были спущены, а возможно, и тем, что по всей комнате плавали густые клубы табачного дыма.

Герман сел в кресло возле стола, на котором стояла пепельница, до самого верха наполненная окурками. Рядом с пепельницей стояла бутылка голландского джина и пустой стакан. Бутылка была непрозрачная, и поэтому мне трудно было судить о том, сколько из нее уже выпито. Я зажмурил глаза и выразил про себя надежду, что он не станет угощать меня джином. К счастью, мои надежды сбылись.

Я стал у окна, повернувшись к Герману спиной. Гардины были тонкие и прозрачные, и сквозь них было все хорошо видно. Комната выходила окнами во двор, где находилась небольшая площадка; это было место, где выбивали верхнюю одежду и ковры. Двор обрамляла подстриженная живая изгородь. По другую сторону изгороди виднелась такая же точно площадка другого дома. На площадке, прямо на снегу, сидели двое малышей. Один колотил другого по голове игрушечной лопаткой. Неподалеку от них стояла пожилая женщина и развешивала цветное белье. Уголки губ у нее были устало опущены, и она не обращала на детей ни малейшего внимания. Голову мою тихо обволакивал ароматный дым от турецких сигарет, которые курил Герман. У меня вдруг возникло желание разбить окно.

— Мне так хотелось, чтобы у нас были дети, — неожиданно сказал Герман. — Тогда все было бы по-другому. А теперь, наверное, уже поздно.

— Да, — ответил я, — теперь уже поздно.

Он ничего не сказал. И сидел совершенно неподвижно.

— Мэрта умерла, — сказал я.

Женщина, которая развешивала во дворе белье, взяла серовато-белое пластиковое ведро и пошла к дому. У нее были толстые распухшие ноги, и она шла, переваливаясь с боку на бок. Малыши начали бросать в нее снежки, но не могли попасть в цель.

— Мэрта умерла, — повторил я.

— Понимаю, — ответил Герман.

Дети стали бросать снежки друг в друга.

Герман шумно вдохнул воздух через нос. Это было похоже на рыдание, но я не убежден, что он плакал. Я не повернулся бы сейчас к нему за целую бутылку виски.

— Вечером она всегда приходила домой, — сказал Герман наконец. — Всегда. И я сразу понял, что с ней что-то случилось.

— Да, случилось, — сказал я. — Ее задушили вчера вечером в «Каролине».

— В «Каролине», — машинально повторил Герман.

— В мужском туалете, — сказал я.

И почти тотчас же пожалел об этом.

— Проклятые… проклятые дьяволы…

Это звучало почти как стон. Он произносил ужасные проклятья тонким срывающимся голосом, но очень тихо, как бы размышляя про себя над тем, что произошло. Я повернулся к нему. Он уперся локтями в колени и сжал ладонями виски и уши. Я подошел к нему.

— Я ужасно огорчен, — сказал я. — И поверь, Герман, это не пустые слова.

Я вышел на кухню и сварил ему кофе. Когда я вернулся, он сидел все в той же позе. Мне удалось заставить его выпить две чашки. Потом он встал и прошел в туалет. Там он вымыл лицо и вернулся в комнату. Теперь он встал у окна. Одну руку он держал в кармане брюк, а другой беспрестанно отбрасывал со лба свой чуб, который снова и снова падал на прежнее место.

— Сейчас сюда придет Харальд, — сказал я. — Он должен задать тебе несколько вопросов в связи… — Я замялся. — Ты сможешь поговорить с ним?

— Какое это имеет значение теперь? Пусть приходит.

После этого мы молчали довольно долго. На стене прямо напротив меня висели две картины. Одна была написана в стиле рококо и изображала резвящуюся юную пару в райских одеждах. Возможно, это были Дафнис и Хлоя. Если бы эта картина не являлась подлинным произведением искусства, ее можно было бы назвать порнографической. Но Эллен Бринкман все равно осудила бы ее, не делая никаких скидок на искусство. Другая картина была написана в старой реалистической манере и изображала бескрайнюю ледяную пустыню. Где-то далеко на заднем плане навстречу ветру тяжело идут два путника. Я стал смотреть на эти картины.

В дверь позвонили. Герман повернулся. Я остановил его взглядом и пошел открывать. Как и следовало ожидать, это был Харальд, но не один, а с Вальгравом. Я провел их в гостиную. Коротко и официально Харальд выразил свои соболезнования. Герман поблагодарил. Вальграв сел на стул с прямой спинкой возле двери в переднюю и приготовился вести протокол. Он исподлобья покосился на Дафниса и Хлою.

— Я пойду, — сказал я.

— Нет, останься, — сказал Герман. — Я хочу, чтобы ты остался.

Я посмотрел на Харальда. Он утвердительно кивнул. Я снова сел в кресло и зажег сигарету. Большая часть табачного дыма, накопившегося здесь за ночь, вышла через окно, которое я открыл в кухне. Харальд извинился — пожалуй, слишком витиевато — за то, что, несмотря на весьма прискорбные обстоятельства, тем не менее вынужден задать несколько вопросов. Герман ничего не ответил. Он только нервно отбрасывал свой чуб со лба. А тот по-прежнему все падал и падал.

— Госпожа Хофстедтер ушла вчера после следственного эксперимента из «Альмы» примерно в двадцать часов, — начал Харальд. — Вы провожали ее?

— Мы расстались возле университета, у южного входа, — ответил Герман. — С тех пор я больше ее не видел.

На несколько секунд в комнате воцарилась тишина.

— Больше не видел, — повторил Герман.

— Куда пошла госпожа Хофстедтер? — спросил Харальд.

— На филологический факультет. Во всяком случае, она сказала, что идет на филологический факультет, — ответил Герман.

— Может быть, у вас есть основания подозревать, что она пошла не туда? — спросил Харальд.

— Основания, — фыркнул Герман. — Основания! Откуда я знаю, куда она пошла на самом деле.

— Может быть, она назначила кому-нибудь свидание?

— Не знаю.

— Но может быть, у вас были на этот счет какие-нибудь подозрения?

Герман молча смотрел в окно. Он снова отбросил чуб со лба. И тот снова упал. Рука Германа поднималась и опускалась, как у марионетки.

— Да, — наконец ответил Герман. — У меня были подозрения.

— С кем, по вашему мнению, у нее могло быть назначено свидание?

— Я ничего не знаю наверняка. Она не так уж часто рассказывала мне о своих поклонниках. Мне казалось, что Хильдинг Улин — это уже пройденный этап, но ведь чем черт не шутит! Иногда я был почти убежден, что это Эрик Берггрен. А иногда я подозревал Эрнста. И Юхана-Якуба Рамселиуса. — Он рассмеялся. Это был беззвучный презрительный смех. — И почти всех филологов без исключения! И Гренберга, и Ларсона…

Он беспомощно развел руками, хотя одну руку все еще держал в кармане.

— Уже поздно ночью, — продолжал Герман, — я пришел к Эрику Берггрену. У него сидел Эрнст. Но никто из них не видел Мэрты после следственного эксперимента. И тогда я вспомнил… я вспомнил…

Его голос затих.

— Да? — спросил Харальд.

— И тогда я вспомнил, что во время следственного эксперимента Мэрта упрекала Ёсту за невнимание к ней. Больше у меня не оставалось никаких сомнений. Значит, он ее интересовал. Он часто приходил к нам. Гораздо чаще, чем я бывал у него. И когда Мэрты не было дома, он оставался недолго. А при ней он просиживал до самой ночи.

— У Ёсты семья, — возразил я. — Она осталась в Лунде. И наверное, здесь ему немного одиноко. И нет ничего удивительного в том, что он любит ходить в гости. У нас он тоже часто бывает.

— Ты не видел их вместе, — ответил Герман. — И не знаешь, о чем они говорят. Он никогда не показывал виду, что она ему нравится, и уже одно это делает его поведение подозрительным. Кстати, несколько раз они даже приезжали сюда вместе. До такой наглости Хильдинг, во всяком случае, не доходил.

— Следовательно, вы подозреваете свою жену в том, что она находилась с прецептором Петерсоном в отношениях, которые несовместимы с ее положением замужней женщины? — спросил Харальд.

Герман повернулся и в упор посмотрел на Харальда. Потом последовал ответ, в котором звучало отчаяние:

— А на черта вам мои подозрения!

Харальд спокойно посмотрел Герману в глаза.

— Возвращаясь к тому, что делала ваша супруга вечером в день убийства, я хотел бы узнать, не говорила ли она, когда собирается вернуться домой?

— Нет, — ответил Герман. — Об этом она ничего не говорила. Как правило, она возвращалась домой не позднее одиннадцати; несколько раз она приходила в половине двенадцатого, самое позднее — в двенадцать. Я не помню случая, чтобы она пришла после двенадцати.

Герман сжал челюсти, быстро подошел к столу, схватил пачку «Режи тюрк» и зажег сигарету. Он сразу же глубоко затянулся дымом. Между тем Харальд молча перелистывал записную книжку. Вальграв внимательно рассматривал свои ботинки и лишь временами косился на Дафниса и Хлою. Герман сделал еще несколько затяжек, опустил голову на грудь и закрыл глаза. Потом он смял сигарету, не глядя бросил ее в пепельницу и сел в кресло, где сидел раньше. Он тяжело дышал. Харальд оторвался от своей книжки и поднял на него глаза.

— А вы сами? — спросил он. — Что вы делали сами, вчера вечером?

— Я? — переспросил Герман. — Я работал.

— Дома?

— Конечно.

Казалось, Герман потерял всякий интерес к тому, что происходило вокруг него.

— Мы звонили к вам в двадцать часов двадцать минут, — сказал Харальд. — Но нам никто не ответил.

Герман молчал. Он лишь слегка наклонился вперед и, не мигая, смотрел на пол.

— Где вы были в двадцать часов двадцать пять минут? — продолжал терпеливо Харальд.

Герман поднял голову.

— Что вы сказали? — переспросил он. — В двадцать часов двадцать пять минут. То есть в половине девятого? Я был в Юридикуме.

— Но вы только что сказали, что сидели дома и работали, — допытывался Харальд.

— Да, — сказал Герман, отбрасывая чуб со лба. — Простите. Я хотел сказать, что сначала был в Юридикуме. Я отправился туда после следственного эксперимента. А потом пошел домой.

— Когда вы вышли из Юридикума?

— Не помню. Я пробыл там недолго. Только забрал некоторые материалы, которые были мне нужны для работы дома. Должно быть, я ушел оттуда, когда еще не было девяти.

— Вы пошли прямо домой?

Голова Германа снова опустилась на грудь.

— Да, прямо домой, — ответил Герман.

— А потом вы выходили из дому, — продолжал Харальд.

— Я вышел около двух часов ночи, — мрачно сказал Герман. — Я искал Мэрту. Вечером она всегда возвращалась домой. Всегда. Я боялся, что с ней что-нибудь случилось.

Харальд хотел что-то сказать. Но я сделал ему знак, чтобы он помолчал.

— Послушай, Герман, — начал я. — Эрик Берггрен утверждает, что видел тебя возле «Каролины» вчера вечером примерно в половине десятого.

Герман выпрямился и посмотрел на меня отсутствующим взглядом.

— То есть когда была убита Мэрта? — спросил он.

— Ну, мы еще точно не знаем, когда была убита Мэрта, — ответил Харальд. — Но это, во всяком случае, не исключено.

Глаза Германа превратились в маленькие щелочки. Он исподлобья взглянул на Харальда.

— А что Эрик делал в такое позднее время возле «Каролины»? — спросил он.

Харальд обернулся ко мне.

— Эрик утверждает, что он якобы договорился встретиться с Мэртой в половине десятого возле филологического факультета, — сказал я. — Но она не пришла.

Герман снова встал. Он рывком вытащил из пачки сигарету и зажег ее.

— Вот оно что! — воскликнул он. — Значит, все-таки Эрик!

Герман стал ходить взад и вперед по комнате. Понемногу он успокоился.

— Кто же говорит, что она не пришла? — с мрачной иронией спросил он. — Да сам Эрик!

— Вы видели машину прецептора Петерсона вчера вечером возле «Каролины»? — спросил Харальд.

Это была грубая ловушка. И Герман в нее не попал.

— Я не был вчера вечером возле «Каролины», — ответил Герман. — Вы говорите, что там стояла машина Ёсты? И ее тоже видел Эрик?

— Ее видел я, — сказал я.

Герман остановился и о чем-то задумался, делая при этом короткие быстрые затяжки.

— Почему Эрик утверждает, что видел тебя возле «Каролины», если тебя там не было? — спросил я.

Герман сразу же повернулся и снова зашагал по комнате.

— Он вообще не мог увидеть меня возле «Каролины», — ответил он. — И не мог встретить Мэрту возле филологического факультета.

Харальд быстро взглянул на меня и незаметно сделал знак рукой, чтобы я молчал.

— Почему же доцент Берггрен не мог встретить госпожу Хофстедтер возле филологического факультета? — с сомнением в голосе спросил Харальд.

— Потому что в половине десятого… — начал Герман. — Потому что…

Окурок обжег ему пальцы. Он бросил его в керамическую вазу. Потом он повернулся, сделал несколько шагов и снова остановился.

— Так почему же? — спросил Харальд.

Герман сел в кресло.

— Потому что в половине десятого я сам искал Мэрту на филологическом факультете, — сказал Герман. — И ее там не было.

Затем Герман рассказал все, что с ним случилось в тот злополучный вечер. Из Юридикума он действительно пошел домой, а когда пришел, оказалось, что Мэрты дома нет. Тогда он и заподозрил недоброе. Убедив себя в том, что эти подозрения далеко не безосновательны, он выбежал на улицу, вскочил в автобус, пересел на другой автобус у Большой площади и вылез на остановке возле Валенбергсвейен, прямо напротив филологического факультета. Воспользовавшись своим ключом, он открыл двери и вошел в здание факультета. Ни Мэрты нигде не было. Тогда он отправился домой пешком в надежде на то, что, быть может, она уже вернулась. Однако он пошел не по Тунбергсвейен через Английский парк мимо «Каролины», а по Виллавейен прямо к Энчёпингсвейен. Избрав такой маршрут, он мог довольно долго держать под наблюдением всю улицу перед филологическим факультетом. Правда, никого из знакомых он не встретил, но зато в кармане пальто ему удалось найти автобусный билет, который он и вручил Харальду. Харальд, казалось, был вполне удовлетворен тем что услышал от Германа, и перешел к совершенно иному кругу вопросов.

— Что вы знаете о харофине? — спросил он.

— О харофине? — переспросил Герман. — Что это такое?

— Вот об этом я вас и спрашиваю, — спокойно сказал Харальд.

— Это не тот самый крысиный яд, которым отравили Манфреда?

Харальд утвердительно кивнул.

— Больше я ничего о нем не знаю, — признался Герман.

— Какая на вас была верхняя одежда, когда вы пришли в «Альму» во вторник утром?

Герман стал вспоминать.

— На мне было пальто, — сказал он. — Я повесил его в вестибюле.

— И все? — спросил Харальд.

— Я почти никогда не надеваю шляпу, — сказал Герман.

— Галоши?

— Ну конечно. Галоши.

— Они у вас здесь? — спросил Харальд.

— Разумеется, а где же им еще быть? Они стоят в передней.

Вальграв принес галоши. Это были совершенно обычные галоши без всякой метки. Герман носил обувь сорок второго размера.

— Вы уверены, что это именно ваши галоши и вы ни с кем не поменялись случайно?

Герман внимательно осмотрел галоши.

— По-моему, это мои, — сказал он. — Но ведь когда речь заходит о галошах, всегда возникают какие-то сомнения.

— Еще один вопрос, — сказал Харальд. — Сколько сейчас времени по вашим часам? Только точно.

Герман недоуменно посмотрел на него и пожал плечами.

— Сейчас одиннадцать часов двадцать четыре ми путы и… тридцать секунд, — сказал он.

— Ваши часы отстают на пять минут, — сказал Харальд. Вы проверяли их вчера?

Этого Герман так и не смог вспомнить. Напоследок Харальд спросил его, не рассказывала ли Мэрта чего-нибудь такого, о чем она предпочла умолчать во время следственного эксперимента. Герман сказал, что ничего особенного она не рассказывала. И сам ничего не мог прибавить к тому, что было уже всем известно.

Как и всегда немного витиевато, Харальд поблагодарил Германа за помощь, которую тот оказал следствию. Далее он выразил сожаление по поводу того, что допрос был слишком продолжительным, и удалился в сопровождении Вальграва, который обернулся в дверях и бросил последний взгляд на Дафниса и Хлою. Герман снова опустился в кресло, откинул голову на спинку и закрыл глаза. Я молча смотрел на него.

— Каким образом у тебя оказался ключ от подъезда, где живет Эрик Берггрен? — спросил я.

— Очень просто, — ответил он. — Сначала я не знал, что это за ключ. Я нашел его среди вещей Мэрты вчера вечером. И решил попробовать его при первом же удобном случае. Оказалось, что он подходит к дверям дома, где живет Эрик Берггрен. И тогда я, конечно, подумал, что она у Эрика. Потому что у него горел свет.

Герман по-прежнему сидел все в той же позе.

— Ты тоже думаешь, что я убил Мэрту? — спросил он, не открывая глаз.

— Я? Ну что ты… как ты мог подумать… — запротестовал я. — Откуда мне знать…

— А твой брат думает, что убийца я. Я видел это по его лицу.

Я попытался протестовать, но Герман перебил меня.

— Я не убивал ее, — сказал он тихо. — Как я мог ее убить? я любил ее.

Я долго молчал.

— Чем я могу тебе помочь? — спросил я наконец.

— Ничем, — ответил Герман. — Теперь иди домой. Спасибо, что зашел. А я буду работать.

Я удивленно взглянул на него.

— Я должен работать, — добавил он.

Он встал и проводил меня до дверей.

14. Бруберг

Когда Биргит вернулась домой после занятий в семинарии, она сказала:

— Сегодня тебе придется пообедать одному, Эрнст. А я пойду к Анне-Лизе.

— В таком случае я пойду в ресторан, — ответил я.

— Не наешься там какой-нибудь дряни и не пей слишком много!

— У меня нет никакого желания пить, — ответил я. — По крайней мере сегодня!

О том, что Биргит пойдет к Анне-Лизе Лундберг, они договорились заранее. Биргит сама предложила ей свою помощь, так как перед похоронами всегда нужно успеть сделать массу всяких неотложных дел. Вечером она сошьет для Анны-Лизы траурное платье. Биргит любит шить. Как правило, она шьет себе платья сама, а нередко обшивает и своих подруг. И надо сказать, весьма успешно.

Квартира Лундберга находилась в новом доме на Лютхагсеспланаден. Анна-Лиза была дома одна. Детей она отправила к своим родителям. У нее был измученный вид, но держалась она очень хорошо. Анна-Лиза Лундберг была не из тех, кто любит говорить о своем горе. Она настояла, чтобы я остался и выпил кофе. Биргит помогла ей накрыть на стол. Тем временем я зашел в кабинет Манфреда. Вдоль стен тянулись рядами книжные полки, на которых стояли главным образом книги по юриспруденции. Ведь Анна-Лиза тоже получила юридическое образование. На огромном письменном столе царил идеальный порядок. По обеим сторонам стола лежали аккуратные кипы бумаг примерно одинаковой высоты. На одной из них я заметил папку с надписью: «Благотворительное общество Андреаса Бернелиуса. Отчет о результатах ревизии». Единственное, что нарушало этот образцовый порядок, была толстая книга в роскошном синем переплете. Ее положили как-то небрежно, наискосок, и она никак не вписывалась в симметричное расположение остальных предметов, лежавших на столе. На переплете было написано: «Долговое право. Исследование профессора Хайнца-Вернера Шауна». Именно об этой книге Манфред и говорил с Эриком в кафе «Альма».

В дверях появилась Анна-Лиза и сказала, что кофе готов. Я сообщил ей о том, что поведал мне Эрик. Вдруг на письменном столе Манфреда зазвонил телефон. Анна-Лиза сняла трубку. Разговор был совсем короткий.

Это комиссар Бюгден, — сказала она. — Он хочет прийти и задать мне несколько вопросов. Пусть приходит, конечно. Я только не представляю себе, какие еще сведения ему могли понадобиться.

— Галоши, — вспомнил я и рассказал ей все, что было связано с галошами Манфреда Лундберга.

Мы сели за стол. Анна-Лиза подтвердила, что, когда Манфред ушел из дому во вторник, на нем были галоши. Польше мы на эту тему не говорили. Анна-Лиза стала рассуждать вслух. Она сказала, что Манфред был крайне озабочен тем, как велась отчетность в благотворительном обществе Бернелиуса. В данном вопросе, как и по многих других, Манфред всегда мог рассчитывать на помощь и содействие своей жены. Она сама видела подчистки в бухгалтерских книгах. А кроме того, не хватало многих документов, подтверждающих те или иные расходы. Правда, Улин говорил Манфреду, что подчистки были результатом описок, а документы с подтверждением расходов он обещал разыскать. Но у Манфреда все-таки оставались кое-какие сомнения на этот счет. Денежной недостачи в кассе общества, по-видимому, нет, тем не менее Манфред попросил прислать опытного ревизора, чтобы проверить всю отчетность за десять лет.

— Смерть Манфреда для Улина очень кстати, — горько сказала Анна-Лиза.

Очевидно, она недолюбливала Хильдинга Улина.

— Но если денежной недостачи нет, то Хильдингу, вероятно, нечего бояться, — заметила Биргит.

— Растрата есть растрата, — заявила Анна-Лиза. — Нельзя купить себе избавление от наказания, вернув украденное.

— Я посоветую Эллен Бринкман назначить тебя ревизором вместо Манфреда, — сказал я Анне-Лизе.

Она коротко поблагодарила меня. Ей очень хотелось бы внести ясность в это дело и таким образом завершить работу, начатую Манфредом.

Они взялись за шитье, а я откланялся и ушел. На лестнице я встретил Бюгдена и еще одного полицейского. Мне показалось, что Бюгден смотрит на меня немного насмешливо.

— Я только что от швейной машины, — пошутил я.

Комиссар Бюгден ухмыльнулся и пробормотал не очень внятно: «Да ну…»

Вернувшись домой, я попытался работать. Но для меня не было открытием, что я не умею, как Герман Хофстедтер, сосредоточиться именно в тот момент, когда это необходимо. Примерно через полчаса в дверь позвонили. Я с облегчением отложил перо и пошел открывать. Это был Ёста Петерсон.

— Здравствуй, брат, — сказал он. — Можно к тебе? А я как раз проезжал мимо.

Я объяснил, что совсем недавно выпил кофе, и предложил ему виски. Но от виски Ёста отказался. Он был за рулем. Тогда я выпил один. Мы заговорили о событиях, происшедших за эту неделю. Ёста сразу же изложил суть дела, которое привело его ко мне.

— Сегодня меня допрашивали, — сказал он. — Допрашивал комиссар Бюгден.

Я признался, что уже знаком с комиссаром Бюгденом, и предложил Ёсте сигарету. Но он предпочитал курить свои сигары.

— Ты не помнишь случайно, — спросил он, выпуская кольцо дыма, — какие на мне были во вторник ботинки? Бюгден спрашивал меня об этом.

Я попытался припомнить, но тщетно.

— Нет, — сказал я наконец, — абсолютно ничего не помню.

— А если я покажу тебе эти? — спросил он, вытягивая ноги и рукой показывая на ботинки. — Вспомни, пожалуйста, Эрнст! Может быть, я был в них!

Он с надеждой поглядел на меня. Ботинки были на толстой каучуковой подошве. На такие ботинки не налезли бы никакие галоши. И я ни минуты не сомневался в том, куда клонит Ёста.

— Нет, — ответил я. — Все равно не помню.

Жаль, — сказал Ёста, выпуская еще одно кольцо. — Я думал, что ты сможешь подтвердить мои показания. Ну ладно, потом, может быть, все прояснится.

— Прости за любопытство, — начал я, — но о чем тебя спрашивал Бюгден?

Ёста, прищурившись, посмотрел на меня.

— Пожалуйста, — ответил он. — Бюгден спрашивал, что мне известно о мортофине, или как он там называется, этот крысиный яд. Конечно, я сказал, что мне ничего о нем не известно и, кроме того, я член общества защиты животных и принципиальный противник всяких ядов.

— А у тебя есть алиби на вчерашний вечер? — спросил я.

— Да, надеюсь, — ответил он добродушно. — После следственного эксперимента я поехал к Левисону.

У профессора Левисона была вилла в Кобу.

— А ты не подвозил Мэрту? — спросил я. — Ведь ей надо было ехать в том же направлении.

Ёста поджал губы и выразительно посмотрел на меня. И сразу стал гораздо менее добродушным.

— Очевидно, ты говорил об этом с Бюгденом? — сказал он холодно.

— Да нет, меня просто вдруг осенило, — заверил я его.

— Правда? — спросил он насмешливо. — У тебя блестящая интуиция.

— Значит, Мэрта ехала с тобой? — допытывался я.

— Со мной, — ответил Ёста. — От переулка Осгрэнд до филологического факультета. Погода все еще была неважная. Возле здания факультета мы расстались. К сожалению, ее угораздило забыть в машине перчатку. Я ее не заметил, но Бюгден сразу все разнюхал. Под тем предлогом, что хочет помочь мне исправить карбюратор, он облазил всю машину и, конечно, нашел эту несчастную перчатку.

Ёста сделал короткую затяжку и свирепо засунул сигару в пепельницу. Потом откинулся на спинку кресла, а руками обхватил подлокотники.

В дверь опять позвонили. На лестнице стоял репортер, который хотел узнать, что я думаю об этих убийствах. Я снова вернулся к Ёсте.

— Кто это приходил? — спросил он. — Полиция?

— Нет, пресса.

— А! Ну и черт с ней, — сказал он презрительно.

Он зажег новую сигару и согласился выпить стакан соку.

— Но надеюсь, никому не кажется подозрительным то, что ты довез Мэрту до филологического факультета? — спросил я.

Ёста снова поджал губы.

— Само по себе это не может показаться подозрительным, — ответил он. — К сожалению, я забыл об этом сказать до того, как Бюгден нашел перчатку.

— Значит, сначала ты сказал ему, что ехал в машине один?

Ёста изобразил улыбку.

— Вот именно, — подтвердил он. — Я думал, что не стоит рассказывать все как было. Ведь это могло дойти до Германа. А он ужасно подозрительный. О том, что я посадил Мэрту к себе в машину, никто не знал. А мы ведь даем показания не под присягой. Вот я и влип.

«Сам виноват», — подумал я.

— Так, — сказал я. — Но если у тебя есть твердое алиби, то тебе нечего беспокоиться.

— Абсолютно твердым я бы его не назвал, — ответил Оста. — И этот Бюгден не успокоится до тех пор, пока не разнесет его в прах.

— Не понимаю.

— Видишь ли, я просидел у Левисона примерно до половины десятого. В половине десятого он дал понять, что аудиенция окончена. Я сел в машину и уехал.

Зазвонил телефон. Я встал и снял трубку. Это был Харальд. Он хотел прийти к нам пообедать. Я объяснил ему обстановку, и мы договорились встретиться в баре «Гилле» около восьми часов.

— Прости меня, — сказал я, вернувшись к Ёсте. — Итак, ты сел в машину и поехал.

Да, но проехал я не больше двух кварталов, — сказал он. — Дело в том, что у меня с собой было предложение о пересмотре порядка сдачи экзаменов. Этот вопрос сейчас рассматривается на факультете, и я решил передать свое предложение Улину. Я долго звонил у ворот его виллы, но в окнах света не было, и мне так никто и не открыл. Пришлось возвращаться домой.

— А почему ты не оставил свое предложение в почтовом ящике? — удивился я.

— Да потому что это довольно толстый пакет, — отметил Ёста. — И он не пролез в узенькую щель.

— В котором это было часу?

— Думаю, что примерно без двадцати пяти десять. Я сел в машину и поехал домой. Возле «Каролины» мне пришлось резко затормозить, чтобы не переехать одного малого на мопеде, который повернул в Английский парк. И естественно, это произошло.

Я взял стакан с соком и сделал солидный глоток.

— Что произошло? — спросил я.

— Заглох мотор. И сколько я ни пытался его завести, ничего не получалось. Я застрял на самой середине улицы, но потом постарался кое-как подкатить машину к «Каролине». К счастью, здесь был небольшой уклон, и мне удалось сдвинуть ее с места. Потом я еще несколько минут возился с мотором, но все было напрасно.

— А ведь это были как раз те самые роковые минуты, — заметил я.

— Да, возможно, именно тогда Мэрту и убили, — сказал Ёста. — И кажется, я видел убийцу.

Я недоуменно посмотрел на него.

— Как, ты видел убийцу? — спросил я.

— По-моему, да, — сказал Ёста. — Понимаешь, мне ничего не оставалось, как бросить машину на произвол судьбы. Я пошел по Эфре-Слотсгатан. И вот тогда-то я его увидел.

— На улице?

— Нет, возле «Каролины», с северной стороны. Только не у самой библиотеки, а там, где находится читальный зал. Он шел вдоль стены.

— Ты разглядел, кто это?

Ёста рассмеялся.

— Нет, было слишком темно. Я только разглядел, что это мужчина. И естественно, подумал, что судьба послала мне ночного сторожа.

— Может быть, это действительно был ночной сторож?

— Нет, едва ли. Я стал звать его, кричал ему «эй» или что-то в этом роде. Понимаешь, мне надо было оставить машину на всю ночь, и мне хотелось, чтобы за ней кто-нибудь присмотрел. А кроме того, я подумал, что, быть может, он разбирается в моторе.

— Он услышал, что ты его зовешь?

— Должно быть, услышал, — ответил Ёста. — Мне даже показалось, что он вздрогнул. Но потом он припустился со всех ног по парку.

— Ну а ты?

— Видишь ли, вчера вечером я еще ничего не знал об убийстве. Я пожал плечами и подумал, какие странные бывают люди на свете. Потом я направился к бензозаправочной станции возле… Гропгрэнд — по-моему, так называется этот переулок.

— Да, но эта станция закрывается на ночь, — сказал я.

— В этом я скоро убедился, — ответил Ёста. — И пошел к стоянке такси на Бругатан. Мне все-таки не хотелось идти домой пешком. Однако на стоянке не было ни одного такси, и мне пришлось прождать довольно долго, прежде чем появилась машина. Ты знаешь, я человек разговорчивый и, как только очутился в такси, тут же поведал шоферу о своих злоключениях. У него Пыла добрая, отзывчивая душа, и он сказал, что охотно осмотрит мою машину. И вот я снова подъехал к «Каролине». На этот раз на такси.

Он откинулся на спинку кресла и насмешливо обозрел свой стакан.

— И что же, ты думаешь, произошло? — продолжал Ёста. — Едва мой шофер дотронулся до стартера, как двигатель заработал. Он, естественно, рассмеялся мне прямо в лицо. Очень дружелюбно, вовсе не желая меня обидеть. И конечно, я заплатил ему за труды… После этого я без всяких осложнений доехал до дому.

— У тебя нет никаких соображений насчет того, кто бы это мог быть? — спросил я.

— Никаких, — ответил Ёста задумчиво. — Поскольку он бежал очень быстро, я полагаю, что он еще не старик. А вообще это мог быть кто угодно.

Ёста прикусил верхнюю губу, наклонил голову набок и испытующе посмотрел на меня.

— Это мог быть даже ты, — добавил он и рассмеялся недобрым смехом.

Скоро он уехал домой. Около восьми часов я вошел в бар. Харальд уже был там. Он занял уютный столик в укромном месте возле самой стены. Но и здесь его тотчас же атаковали два журналиста.

— Обратитесь к комиссару Бюгдену, — сказал Харальд немного раздраженно.

— Можно ли отсюда сделать вывод, — спросил один из газетчиков, — что следствие пока еще не располагает достаточно серьезными уликами против какого-нибудь определенного лица?

Харальд милостиво кивнул, словно учитель, который неожиданно услышал хороший ответ от не слишком способного ученика.

— Конечно, — сказал он. — И комиссар Бюгден продолжает вести расследование.

Ж урна листы удалились. Я сел за стол. Харальд положил передо мной меню.

— Я бы заказал морской язык а-ля Валевска, — сказал Харальд.

— Здесь тебе не ресторан «Хенриксберг», — возразил я. — Так ты говоришь, не занимаешься сейчас расследованием?

— До тех пор, пока нет серьезных улик против какого-нибудь конкретного лица, расследование ведет полиция. Убийство — это, конечно, исключительный случай, и тем не менее я передал Бюгдену право принимать любые решения, какие он сочтет нужными. Другое дело, что обычно он предварительно советуется со мной.

— Но ведь и ты носишься по всему городу, разыскивая убийцу, — заметил я.

— Я никогда не был формалистом, — ответил Харальд. — И если мне удастся помочь Бюгдену, наше общее дело от этого только выиграет. А кроме того, для меня чрезвычайно важно пораньше заполучить вещественные доказательства. Разумеется, любые свои действия я согласовываю с Бюгденом. У нас с ним полное взаимопонимание. И вообще, с ним удивительно легко работать. А кроме того, мы оба заинтересованы в том, чтобы распутать это дело как можно скорее.

Мы заказали филе из судака «soto mayor» и по стакану «амстеля». У официанта при этом был такой глубокомысленный вид, будто он высчитывал движение курсов на бирже.

— Итак, что ты успел сделать за сегодняшний день? — спросил я.

— Мы с Бюгденом решили разделить всех, кого надо было допрашивать, на две группы. Себе я взял Хофстедтера, Улина и Рамселиуса, а Бюгден — Петерсона, Берггрена и Анну-Лизу Лундберг.

— Что рассказал тебе Улин? — спросил я.

— М-да, — произнес Харальд задумчиво, — не так уж много. Он утверждает, что сразу же после следственного эксперимента отправился домой ужинать. Дома он просидел до десяти минут одиннадцатого, после чего, влекомый неодолимой силой привычки, пришел сюда, в бар «Гилле».

— Ну, вообще-то Хильдинг не слишком любит сидеть по вечерам дома с хорошей книгой в руках, — заметил я.

— Это мне известно, — сказал Харальд. — И его показания не согласуются с утверждением Ёсты Петерсона, что Улина не было дома примерно в двадцать один час тридцать пять минут. Но мы еще поймаем его на этом.

— Он ушел один?

— Да, уехал домой на своем огромном «мерседесе». Ты, вероятно, помнишь, что Улин раньше всех ушел со следственного эксперимента. Но есть еще одно обстоятельство, которое не согласуется с показаниями Улина. И обстоятельство это, пожалуй, еще серьезнее.

— Что же это такое? — спросил я.

— Видишь ли, — начал Харальд, — есть один студент, которого зовут Турин…

— Я знаю его, — перебил я Харальда. — Он ухаживает за дочерью Бринкмана.

— Совершенно верно, — продолжал Харальд. — И он, кстати, тоже ссылался на знакомство с тобой. Так вот, этот самый Турин, с которым мы познакомились после того, как он нашел труп госпожи Хофстедтер в «Каролине», утверждает следующее: вчера вечером около половины двенадцатого он встретил в этом баре Улина.

— Ну что ж, это согласуется с тем, что говорил сам Улин, — возразил я.

— Дело не в этом. Турин утверждает, что Улин сказал, будто вчера вечером он провожал Мэрту Хофстедтер от здания филологического факультета.

Пожилая официантка принесла нам наш «амстель».

— Вы заказали филе судака? — спросила она.

Мы ответили, что действительно заказали филе судака. Тогда она доверительно наклонилась над столом.

— Должна вам сказать, что судак сегодня неважный, — призналась она. — Многие гости уже выражали недовольство.

— Вот тебе и на! — огорчился я. — Что же нам взять вместо судака?

— Лучше всего белую куропатку, — посоветовала она. — Куропатки у нас прекрасные.

Мы поблагодарили и заказали белую куропатку. А Харальд продолжал свой рассказ.

— Так вот, Улин утверждает, что Турин был немного навеселе и неправильно его понял. Он якобы сказал только, что встретил Мэрту вчера во время следственного эксперимента.

— Но если Турин не ошибается, то, по-видимому, Улин был последним, кто видел Мэрту до убийства? — сказал я.

— Насколько нам известно, это так, — ответил Харальд задумчиво. — Но я еще не все тебе рассказал. Когда Бюгден возвращался от тебя вчера вечером, он увидел, что в канцелярии у Улина горит свет. Разумеется, это его заинтересовало.

— От взгляда Бюгдена ничто не укроется, — заметил я.

Харальд утвердительно кивнул головой.

— Густав свернул и поставил машину в переулке Осгрэнд, а сам вылез и стал наблюдать. С южной стороны здания, на лестнице, засыпанной снегом, он увидел совсем свежие следы.

— Но возможно, это прошла уборщица? — предположил я.

— Это были следы мужчины, — возразил Харальд. — С очень характерным узором. И очевидно, в подошву левого ботинка воткнулась кнопка.

Я не мог скрыть свое восхищение.

— Бюгден превосходно разбирается в следах, — сказал Харальд.

— Тогда ни о какой уборщице не может быть и речи, — сказал я.

Харальд кивнул головой.

— Кстати, они убирают чаще всего утром, — сказал он.

Официант провел через весь зал человека, похожего на торговца, и его жену и посадил их за столик позади нас. Он посоветовал им заказать филе судака.

— Улин признает, что дома у него был харофин, — сказал Харальд, понизив голос. — Но при этом утверждает, что попросил Берггрена посоветовать ему какой-нибудь яд против крыс, и Берггрен рекомендовал именно харофин.

— Это уже интересно, — сказал я. — А что говорит Эрик?

— По словам Бюгдена, он признал, что все это соответствует действительности. А ты ведь можешь подтвердить большую часть показаний Берггрена.

— Да, кажется, могу. Но я не знаю, что он делал до встречи со мной.

— Судя по его словам, ничего особенного он не делал. Вернулся домой и немного выпил. Дома он пробыл до двадцати минут десятого. Почему он разжигает камин книгами своего отца?

— Бюгден обратил внимание и на это? — спросил я.

— Бюгден — превосходный следователь, — отметил Харальд. — Он всегда смотрит в оба. Итак?

— В какой-то мере Эрик все еще находится в том возрасте, который мы называем переходным, — ответил я. — Чисто детское упрямство, болезненное самолюбие и тому подобное. Его отец предъявлял к нему слишком большие требования. Очевидно, старый Элиас полагал, что его сын станет по крайней мере генеральным секретарем ООН. А как насчет галош?

— Берггрен говорит, что пришел во вторник в галошах и не расставался с ними ни на один час. Он показал их Бюгдену. Он носит обувь сорок первого размера. Бюгден все еще ломает голову над решением этой загадки.

— Меня немного удивляет, почему вы придаете такое значение истории с галошами, — сказал я. — Итак, Рамселиус надел галоши Манфреда. Если же галоши Рамселиуса надел убийца, то отсюда следует, что он заходил в преподавательскую. Что ему было там делать?

— Мы уже думали об этом, — сказал Харальд.

— А таксист, который довез Ёсту до «Каролины»?

— Бюгден все еще разыскивает его.

Официантка принесла белую куропатку. Она оказалась права. Куропатка действительно была великолепна. Мимо проплыл официант и посмотрел на нас кисло-сладким взглядом.

Мы принялись за еду. К кофе мы заказали себе немножко «реми мартэн». Харальд набил трубку черным табаком «флор де бразиль» и зажег ее. А я закурил сигарету.

— А что рассказал Юхан-Якуб? — спросил я.

— Очень немного. Он просидел в своем кабинете до часу ночи. Ничего не видел и ничего не слышал. Ночной сторож тоже ничего не видел. Зато к нам пришла уборщица и рассказала, что по утрам в «Каролине» она видела иногда на полу следы босых ног.

— Неужели Мэрта устраивала там свои любовные свидания? — удивился я.

— Полагаю, что при желании она могла бы найти и более удобное и более чистое пристанище, — ответил Харальд.

Я рассмеялся и поднял голову. В дверях стоял высокий блондин лет двадцати двух. Он осмотрел зал и увидел нас. И не колеблясь он направился к нашему столику.

— Ну вот, у нас гости, — сказал я Харальду.

Студент юридического факультета Урбан Турин подошел к нашему столику и небрежно поздоровался. Он был крепкий и мускулистый, но еще по-юношески стройный и тонкий в талии. Такие мускулы, как у него, формирует не физическая работа, а теннис и легкая атлетика. Если бы он не следил за собой, то через несколько лет стал бы похож на откормленного, как поросенок, американского студента. У него было широкое лицо с прямым носом и упрямым подбородком и светлые маленькие усики, которые поначалу производили впечатление глупого и неуместного кокетства. Он посмотрел на нас холодными серыми глазами.

— Ну как идет расследование? — спросил Турин. Он протянул назад руку и взял стул, который стоял за соседним столиком. Потом повернул стул и сел, не ожидая приглашения, за наш стол.

— Спасибо за внимание, — сухо ответил Харальд.

Некоторое время Турин возился с пачкой сигарет. По-видимому, он уже немало выпил.

— А вы все топчетесь вокруг да около, и никакого толку, — сказал он нетвердым голосом. — Я бы на вашем месте вызвал экспертов из Стокгольма. А Блюгдена отправил бы в монастырь.

Он явно был очень доволен своей шуткой. Говорил он совсем другим тоном, нежели у дяди Филипа и тетушки Эллен.

— Не Блюгден, а Бюгден, — поправил его Харальд.

Пока Турин зажигал сигарету, мы молчали.

— Вы хотите сообщить нам что-нибудь важное? — холодно спросил Харальд.

Турин ухмыльнулся.

— Разумеется, — сказал он. — Я забыл сказать вам об этом сегодня утром. Кажется, я видел убийцу.

— Да-а? — удивился Харальд. — Когда, где и как?

— Когда: примерно без двадцати десять вчера вечером. Где: в Английском парке, он бежал от «Каролины». Как: своими собственными глазами.

Язык у него слегка заплетался, голос звучал хрипло и невнятно. Появилась официантка.

— Что вам еще принести? — спросила она.

— Мне чистого виски, — сказал Турин. — Но я тороплюсь. Мне надо успеть в бар до половины двенадцатого.

Официантка больше не улыбалась. Но Харальд немного смягчился.

— Вы могли бы описать человека, которого видели? — спросил он.

— Я видел только, что это мужчина и он очень быстро бежал, — ответил Турин. — В это время все еще шел сильный снег. Сначала он бежал прямо на нас, а потом свернул к химическому факультету. Мы о нем быстро забыли.

— Мы? — спросил Харальд.

— Да, там была еще одна пара глаз, — объяснил он. — Госпожа Ульрика Бринкман может подтвердить мои показания. Мы прогуливались по Кладбищенской улице. И прошли немного по Английскому парку, а потом повернули назад и отправились ко мне домой.

— Где вы живете? — спросил Харальд.

— Прокурору следует иногда перечитывать полицейские протоколы, — заметил Турин. — Это освежает память. Я уже дважды сообщал сегодня полиции свой адрес. Я живу в переулке Гропгрэнд.

— Ах так, — сказал я. — Значит, мы почти соседи. Уж не вас ли встретил я в тот вечер, когда вы свернули в Гропгрэнд? Вы шли в обнимку?

— Вполне возможно, — ответил Турин. — Но точно я не помню.

— Вы никого не видели в Гропгрэнде? — спросил Харальд.

— Нет, — ответил Турин. — А кого я должен был увидеть?

Харальд не ответил. Зато я сморозил глупость.

— По-видимому, все это согласуется с тем, о чем рассказывал Ёста Петерсон, — сказал я.

Турин повернул голову и посмотрел на меня. Сейчас глаза его были совершенно ясными. Движением бровей Харальд выразил мне свое неудовольствие. Турин усмехнулся.

— Ёста Петерсон тоже видел парня, который бежал по Английскому парку? — спросил он.

— Н-да, — ответил я уклончиво. — Похоже на то.

— Так, может быть, он сам и бежал? — предположил Турин, небрежно откинувшись на спинку стула.

— Есть ли у вас какие-нибудь основания считать, что человеком, бежавшим по парку, был прецептор Петерсон? — строго спросил Харальд.

— У меня? — рассмеялся Турин, изобразив на лице удивление. — Нет, таких оснований у меня нет.

— Но вы намекнули, что это мог быть он? — продолжал Харальд.

— Это был просто добрый совет полиции, — сказал Турин. — Ведь в наше время никогда не знаешь, чего ждать от своего ближнего.

Парень становился наглым. Он поправил свой белый галстук. На нем была черная рубашка и белый галстук.

— Еще один вопрос, — сказал Харальд. — Вы уверены, что секретарь факультета Улин сказал вам вчера вечером, будто провожал госпожу Хофстедтер от здания филологического факультета?

— Конечно, — ответил Турин. — А как же иначе? Или он утверждает, что все было не так?

Харальд уже не мог справиться с раздражением, которое постепенно охватывало его.

— Улин утверждает, будто он сказал вам, что встретил госпожу Хофстедтер во время следственного эксперимента. Но вы были немного навеселе и потому, возможно, неправильно поняли его.

Турин был оскорблен до глубины души.

— Неужели Хильдинг мог это сказать? — возмутился он. — Нет, настолько пьян я не был.

Наконец официантка принесла ему виски. На это у нее ушло слишком много времени. Турин был недоволен. Он посмотрел на часы.

— Пожалуйста, счет, — сказал Харальд.

Официантка это предусмотрела. Счет у нее был уже готов, за что она получила щедрое вознаграждение. Мы поднялись и оставили Турина допивать его виски. Едва мы сделали несколько шагов, как он встал и пошел следом за нами.

— Иду в бар, — сказал он, словно это могло нас заинтересовать.

— Итак, вы настаиваете на своих показаниях по поводу разговора с Улином вчера вечером? — спросил Харальд.

— Я подумаю, — ответил Турин.

15. Турин

Мы напились шоколаду со взбитыми сливками, однако настроение у меня по-прежнему было неважное. Мы вернулись обратно в город и положили ключ от машины туда, где ему надлежало быть. Потом мы посмотрели новый фильм в кинотеатре «Фюрис» и съели филе по-провансальски в ресторане «Форум». После этого я снова пришел в хорошее расположение духа. И тогда мы посмотрели еще один фильм.

Мы сидели в моем замке на третьем этаже в переулке Гропгрэнд, пили портвейн и играли в шахматы. Мы были никудышные шахматисты, но порой любили сыграть партию, очень элементарно, без всяких претензий на класс. Правда, не всегда у нас хватало терпения доиграть партию до конца. Честно говоря, шахматы оставались вне круга наших главных интересов.

Мы возлежали по диагонали на оттоманке, которая стояла посередине большой комнаты. Лежа на локтях, Ульрика руками подпирала подбородок. Она закусила нижнюю губу и не сводила глаз с шахматной доски. Она думала над очередным ходом. На ней был мой халат, а под халатом — одна из моих пижам. Халат был распахнут и открывал грудь. Это была изумительная, несравненная грудь. Своей красотой она могла соперничать со всем, что только есть прекрасного на свете. С великой неохотой я оторвал взгляд от этой роскошной груди и перевел его на доску.

— Твой ход, — напомнил я Ульрике.

— Знаю, — ответила она раздраженно.

Каждый проигрыш она принимала очень близко к сердцу. И порой приходила в ярость, и тогда ее синие глаза метали молнии. Для нее это был вопрос чести. И ради этого она могла даже сжульничать: только бы выиграть. Однако жульничала она не слишком искусно. И поймать ее ничего не стоило. Иногда я изобличал ее, а чаще делал вид, что ничего не замечаю. Но она ничуть не смущалась, когда я ловил ее на месте преступления, словно считала это неотъемлемой частью шахматного мастерства. Она жульничала в каждой партии без исключения. За шахматной доской она как будто превращалась в совершенно другого человека. Вообще-то она была довольно честная девушка.

На этот раз мы играли еще более невнимательно и рассеянно, чем обычно. Ульрика была явно не в форме, играла страшно небрежно и жертвовала одну пешку за другой, не получая взамен ровно никакого преимущества. А у меня с головой опять творилось что-то неладное. Ни лыжи, ни вино, по-видимому, не помогли.

— Налей мне, пожалуйста, — попросила Ульрика.

На полу возле оттоманки стояла бутылка портвейна. Я перекатился на другой бок и поднял бутылку. В ней оставалось совсем немного жидкости; впрочем, пользы от нее было еще меньше. Я наполнил наши стаканы, которые мы поставили на доску. В случае надобности мы передвигали их так, чтобы они нам не мешали. Потом я снова перекатился на бок, поставил бутылку на пол, вытряхнул из пачки сигарету и зажег ее. Но когда я взглянул на доску, вдруг оказалось, что у Ульрики опять два слона. Совсем недавно у нее оставался только один. Другого я съел. Столь неожиданно воскресший слон теперь угрожал моей ладье.

— Твой ход, — с надеждой сказала Ульрика и отхлебнула из стакана.

— Откуда взялся этот слон? — спросил я.

— Какой именно?

— Ты прекрасно знаешь, какой.

— Нет, ты скажи, какой? — настаивала Ульрика.

Просто удивительно, до чего невинный был у нее вид. Я пристально посмотрел на Ульрику. На носу у нее выступило несколько веснушек, она привезла их из. Ворсэтра.

Я вдруг почувствовал, что все это мне до смерти надоело.

— Тот самый, что угрожает моей ладье, — сказал я.

— Ну что ж, — ответила она. — Пусть будет по-твоему.

И убрала слона с доски. Но что-то уж очень легко она сдалась. Это меня насторожило. Я посмотрел на доску. И обнаружил, что Ульрика не только воскресила слона, но и сделала два хода сразу. Она пошла конем, а потом переставила пешку на более удобную позицию. И вообще, пока я возился с бутылкой, она успела существенно изменить дислокацию своих фигур. Впрочем, теперь это уже не имело значения. И я решил во что бы то ни стало доказать ей, что этой партии ей не спасти.

Я сделал вид, что больше ничего не заметил. Это не очень педагогично: нельзя поощрять людей, которые ведут нечестную игру. Жульничество легко может войти в привычку. Но у нее это уже вошло в привычку, и перевоспитывать её было поздно.

И сделал ход. Настроение у нее заметно улучшилось. Она снова сумела сосредоточиться и некоторое время играла просто великолепно. Но игра была уже проиграна. Ей удалось продержаться еще несколько ходов. Я гонял ее бедного короля по всей доске. Мы даже убрали стаканы, и я заставлял ее жертвовать пешки одну за другой. Потом я предложил ей ничью, но она холодно поблагодарила и отказалась. Настроение у нее упало до точки замерзания. Она чуть не плакала. Через несколько ходов я вынудил ее сдаться. Вечер был испорчен. Весь день был испорчен. И во всем виновата Мэрта Хофстедтер.

Портвейн мы наконец добили. Я пошел на кухню и принес бутылку вермута. Она была последняя. Мы пили вермут, почти не говоря друг другу ни слова. Ульрика немного опьянела, но ее настроение нисколько не улучшилось. И мое тоже. В голове по-прежнему жужжало. Этакое монотонное унылое жужжание.

Порой оно чем-то напоминало мне музыку Моцарта. Я чувствовал, что становлюсь сентиментальным и меланхоличным. Я все лежал и ждал, когда же прекратится это жужжание. Но оно не прекращалось. Чтобы как-то отвлечься от невеселых мыслей, я сунул руку под халат и погладил Ульрику по мягкому заду. Казалось, она не заметила этого. Моей руке под халатом было совсем неплохо, но жужжание в голове от этого не прекратилось. Нужно было что-то предпринять, чтобы не сойти с ума. Нужно было заглушить это проклятое жужжание. Я встал, поставил пластинку старого Фрэнка Синатра и предложил Ульрике потанцевать. Она не ответила.

Я снова лег на оттоманку. И вытянулся во всю длину. Это была старая заигранная пластинка, пробуждавшая множество воспоминаний о тех временах, когда мне жилось гораздо легче и веселее. Я понял, что становлюсь по-настоящему сентиментальным.

Don't you kno-ow

That it's wo-orth

Every treasure on ea-earth

To be you-oung at hea-eart [3].

Я просто начинаю стареть. Мне уже двадцать два года, скоро будет двадцать три, и с этим ничего не поделаешь. Через каких-нибудь семь лет мне исполнится тридцать, и тогда все будет позади. Я потянулся за бутылкой вермута, наполнил свой стакан и сделал основательный глоток. Вермут был сладковат на вкус и напоминал сироп. Я грустил о том, что моя юность проходит не в сороковые годы. Я слишком поздно родился, чтобы быть молодым в сороковые годы. В сороковые годы я был еще ребенком. Годы с сорок пятого по сорок восьмой всегда казались мне самыми заманчивыми. Я смотрел все фильмы, снятые тогда. Смотрел и не мог насмотреться. А музыка, а машины, а женщины! А какие платья и прически! Густо накрашенные губы и разочарованные глаза! Таких женщин больше нет и никогда не будет.

— По-моему, он очень милый, — пробормотала Ульрика.

— Кто милый? — спросил я, снова возвращаясь в шестидесятые годы.

— Эрик Берггрен, — сказала Ульрика. — Правда, он немного застенчив. Но от этого он еще милее.

Эрик Берггрен был молод в сороковые годы. И Мэрта с Германом тоже были молоды в сороковые годы. Вдруг Мэрта появилась под умывальником и улыбнулась мне, но я тотчас же прогнал ее из комнаты. Какой она была очаровательной маленькой женщиной, настоящей женщиной сороковых годов. Эрнст Бруберг, Хильдинг Улин и Вероника Лейн тоже были молоды в сороковые годы. Их немало. И я вдруг почувствовал, как во мне рождается черная зависть.

— Ты так думаешь? — спросил я. — А по-моему, он весьма ординарная личность.

— В нем что-то есть, — возразила Ульрика.

— Вполне возможно, — сказал я.

Она встала и подошла к окну. Походка у нее, пожалуй, стала немного нетвердой. Она открыла дверь на балкон и вернулась обратно.

— Здесь так накурено, — сказала она. — Дым щиплет глаза.

Она стояла у оттоманки. А я лежал и смотрел на нее. У нее были удивительно красивые ноги. И вся она была красивая, статная и цветущая. Но мне все-таки чего-то не хватало. Все-таки она не была женщиной сороковых годов.

— Ложись ко мне, — сказал я Ульрике.

Она послушно легла рядом со мной. Я взял сигарету, вставил ей в рот и зажег.

— А теперь попытайся вспомнить, с кем и при каких обстоятельствах ты видела Мэрту Хофстедтер, — сказал я. — Меня главным образом интересует то, что имеет отношение к ее встречам с Германом, Хильдингом, Эриком Берггреном, Ёстой Петерсоном, Эрнстом Брубергом и, возможно, также со стариком Юханом-Якубом.

И Ульрика предалась воспоминаниям. Этот вечер воспоминаний тянулся довольно долго. Оказалось, что о Мэрте Хофстедтер в этой связи можно было порассказать немало. Наконец речь зашла о белой машине.

— Что это за белая машина? — спросил я.

— Это было на второй или третий день после Нового года, — ответила Ульрика. — Я увидела ее в белой машине. Машина стояла между автобусной остановкой на площади Фюристорг и баром «Гилле».

— Она была одна в машине?

— Не знаю. Этого я не видела.

— Каким образом ты ее заметила?

— Когда я проходила мимо машины, она как раз зажигала сигарету. И ее лицо было освещено.

— Какой марки была эта машина? Ты сказала только, что она белая.

— Не знаю. Ты же сам понимаешь: я и машины…

— Понимаю.

Я встал, прошел в другую комнату и принес иллюстрированные календари с изображением машин.

— Давай посмотрим вместе, — предложил я. — Если это одна из последних моделей, то она наверняка есть в этом календаре.

— У нее был очень современный вид, — сказала Ульрика. — Роскошная машина.

Я зажег сигарету и подошел к окну. Потом вышел на балкон и посмотрел на небо. Оно было затянуто облаками. Ни одной звездочки. Завтра тоже будет пасмурно. Пасмурно, скучно и уныло.

— Ну как, нашла что-нибудь? — спросил я.

— Не надо волноваться, — ответила Ульрика.

Я сел, докурил сигарету и зажег новую. Она лихорадочно листала один календарь за другим. Вдруг она негромко вскрикнула.

— Вот она!

Я подошел и заглянул в календарь. Это была «альфа ромео Джульетта спринт».

— Ты уверена? — спросил я Ульрику.

— Почти.

— Конечно, это не совсем обычная машина, но в данном случае она мало что дает нам. Ни у Германа, ни у Эрнста Бруберга машины нет. У Хильдинга — черный «мерседес-220». У Ёсты Петерсона — «сааб спорт», а красный «порше», который мы видели в Ворсэтра, очевидно, принадлежит Эрику Берггрену. На чем ездит старик Юхан-Якуб?

— На «амазоне», — ответила Ульрика. — Это одна из немногих моделей, которые я знаю.

Она снова замолчала.

— Но я уже несколько раз видела эту машину, — продолжала она. — Ее ставят перед зданием университета.

— В таком случае нетрудно будет узнать, кто ее владелец, — сказал я. — Завтра мы это выясним.

Наконец с вермутом было тоже покончено. Мы прилегли. Время было позднее, около одиннадцати. Ульрика заснула, положив голову мне на плечо. Она даже немного похрапывала. Сегодня она слишком много выпила.

Но я не мог заснуть. В голове что-то беспрестанно жужжало. Я чувствовал легкое недомогание. А кроме того, страшно хотелось пить. Я неотступно думал о том, кому же может принадлежать эта белая «Джульетта». Потом появилась Мэрта и снова стала смотреть на меня. Я уже начал привыкать к ее обществу. Ее бледное лицо с мутными стеклянными глазами повисло прямо над моей головой. Нужно было срочно принимать какие-то меры, чтобы не сойти с ума. Я осторожно приподнял голову Ульрики и положил ее на подушку. Она шевельнулась и что-то пробормотала. Я вылез из постели, стараясь не разбудить Ульрику, вышел в переднюю и там оделся. Я написал записку и прикрепил ее к зеркалу. Я написал, что хочу прогуляться и вернусь через час. Я направился прямо в «Гилле».

16. Турин

Братья Бруберги, старший и младший, сидели в обеденном зале. Вот подходящий случай немного отвлечься. Я подошел и сел за их столик.

— Как идет расследование? — спросил я.

— Спасибо за внимание, — ответил Харальд Бруберг довольно сухо.

Видимо, его не слишком обрадовало мое появление. Я достал пачку сигарет из внутреннего кармана пиджака и тут же уронил ее на пол. По-моему, Эрнст Бруберг подумал, что я пьян.

— А вы все топчетесь вокруг да около и никакого толку, — сказал я немного нагло. — Я бы на вашем месте вызвал экспертов из Стокгольма. А Блюгдена отправил бы в монастырь.

— Не Блюгден, а Бюгден, — сказал Харальд Бруберг.

Я ему явно действовал на нервы. И он не стал бы меня задерживать, если бы я вдруг захотел уйти.

— Вы хотите сообщить нам что-нибудь важное? — холодно спросил он.

— Разумеется, — сказал я. — Я забыл сказать вам об этом сегодня утром. Кажется, я видел убийцу.

Его сразу заинтересовало мое сообщение.

— Да-а? — удивился он. — Когда, где и как?

— Когда: примерно без двадцати десять вчера вечером. Где: в Английском парке; он бежал от «Каролины». Как: своими собственными глазами.

Появилась официантка и прервала нас. Мне хотелось чего-нибудь выпить.

— Что вам еще принести? — спросила она.

— Мне чистого виски, — сказал я. — Только я спешу. Мне надо успеть в бар до половины двенадцатого.

Официантка ушла.

— Вы могли бы описать человека, которого видели? — спросил Харальд Бруберг.

— Я видел только, что это мужчина и он очень быстро бежал, — сказал я. — В это время все еще шел сильный снег. Сначала он бежал прямо на нас, а потом свернул к химическому факультету. Мы о нем быстро забыли.

— Мы? — спросил Харальд Бруберг.

— Да, там была еще одна пара глаз, — ответил я. — Госпожа Ульрика Бринкман может подтвердить мои показания. Мы прогуливались по Кладбищенской улице. И прошли немного по Английскому парку, а потом повернули назад и отправились ко мне домой.

— Где вы живете?

— Прокурору следует иногда перечитывать полицейские протоколы, — сказал я, снова обнаглев. — Это освежает память. Я уже дважды сообщал сегодня полиции свой адрес. Я живу в переулке Гропгрэнд.

— Ах так, — сказал Эрнст Бруберг. — Значит, мы почти соседи. Уж не вас ли встретил я в тот вечер? Вы шли в обнимку?

— Вполне возможно, — ответил я. — Но точно я не помню.

— Вы никого не видели в Гропгрэнде? — спросил Харальд Бруберг.

— Нет, — ответил я. — А кого я должен был увидеть?

Он не ответил. Только потер свой длинный, как у тапира, нос. Мне хотелось достать из сахарницы кусок сахару и дать ему.

— По-видимому, все это согласуется с тем, о чем рассказывал Ёста Петерсон, — сказал Эрнст Бруберг.

Прокурор так нахмурил брови, что они сошлись на самой переносице. Вид у него был крайне недовольный.

— Ёста Петерсон тоже видел парня, который бежал по Английскому парку? — спросил я.

— Н-да, — ответил Эрнст уклончиво и покосился на брата. — Похоже на то.

— Так, может быть, он сам и бежал? — предположил я.

Харальд Бруберг устремил на меня свой взгляд. Он говорил очень сдержанно и явно не склонен был шутить.

— Есть ли у вас какие-нибудь основания считать, что человеком, бежавшим по парку, был прецептор Петерсон? — спросил он строго.

— У меня? — переспросил я. — Нет, таких основании у меня нет.

— Но вы намекнули, что это мог быть он?

— Это был просто добрый совет, — ответил я. — Ведь в наше время никогда не знаешь, чего ждать от ближнего.

Теперь он даже не пытался скрыть, что не питает ко мне особой симпатии. Его лицо выражало презрение или еще что-то в этом роде. Я посмотрел на него и поправил галстук.

— Еще один вопрос, — сказал он. — Вы уверены, что секретарь факультета Улин сказал вам вчера вечером, будто провожал госпожу Хофстедтер от здания филологического факультета?

— Конечно, — сказал я. — А как же иначе? Или теперь он утверждает, что все было не так?

Харальд Бруберг с трудом подавил раздражение.

— Улин утверждает, будто он сказал вам, что встретил госпожу Хофстедтер во время следственного эксперимента. Но вы были немного навеселе и потому, возможно, неправильно поняли его.

Он с особым удовольствием повторил слова Улина о том, что я был пьян.

Официантка принесла мне виски. На это у нее ушло невероятно много времени. Харальд Бруберг, которому явно надоело мое общество, попросил счет. Но официантка, кажется, все предусмотрела и немедленно подала Брубергу счет. Они встали. Я взял свой стакан и тоже поднялся.

— Иду в бар, — сказал я.

Они промолчали. Я последовал за ними. Когда идешь рядом с представителями полиции, всегда чувствуешь, что ты в надежных руках. Тут я вспомнил, что всю жизнь мечтал прокатиться в полицейской машине. Я уже хотел попросить об этом Харальда Бруберга, как вдруг он повернулся ко мне и спросил:

— Итак, вы настаиваете на своих показаниях по поводу разговора с Улином вчера вечером?

— Я подумаю, — ответил я.

Я сидел в баре наедине со своим виски и проклятым жужжанием в голове и думал о братьях Бруберг. Разговор с ними оставил у меня неприятный осадок. Это все чепуха, будто я неправильно понял Хильдинга. Он сказал четко и ясно, что провожал Мэрту от здания филологического факультета. И произошло это наверняка после следственного эксперимента, так как по дороге они говорили о Харальде Бруберге, а до следственного эксперимента они его никогда не видели. В котором это было часу? Примерно между восьмью и половиной десятого. Но почему Улин соврал Брубергу? Неужели он просто проговорился, когда болтал со мной вчера вечером? Я стал раздумывать, не выпить ли мне еще, прежде чем закроется касса. Было около половины двенадцатого. Скоро в бар перестанут пускать. Я вытащил пару кусочков льда из стакана, стоявшего передо мной на столе. Немного поодаль, через два-три стола от меня, сидела небольшая компания болельщиков, они неистово спорили, какая команда выиграет первенство Швеции по хоккею. Когда я поднял голову, в дверях стоял Хильдинг Улин.

Он появился, как тролль, о котором только что думали и говорили, и спокойно обвел взглядом зал, точно так же, как он сделал это вчера. Он явился, будто за ним посылали, и был пунктуален, как Кант, по которому можно было проверять часы. Когда Хильдинг, словно злой дух, возник на пороге, было без трех минут половина двенадцатого. Увидев меня, он кивнул и подошел к моему столику. Но сегодня он был не совсем такой, каким я увидел его вчера. Лицо его, пожалуй, было немного бледнее.

— А ты настоящий ресторанный волк, — сказал Улин.

— Ты тоже не хуже, — ответил я. — Спасибо на добром слове.

— Можно присесть возле тебя? — спросил он.

Я жестом показал ему, что он может садиться.

— Устраивайся поудобнее, — сказал я. — Я сидел и ждал тебя. И весь вечер берег тебе вот это самое место.

Хильдинг сел. Кажется, он еще не решил, как ему реагировать на мои слова.

— Какое ужасное несчастье! — сказал он. — Бедная Мэрта…

Он растирал ладонями щеки, чтобы поскорее согреться.

— Непостижимо. Еще вчера она была жива…

— А сегодня мертва, — добавил я. — Не теряй даром времени и скорее заказывай. А то они уже закупоривают бутылки.

Хильдинг сделал знак бармену, и тот кивком дал понять, что видит его. Все было как обычно. Немного необычным было только жужжание у меня в голове. Но я уже привык не обращать на него внимания. Главное было то, что на земле прошли еще сутки, и за это время многое успело случиться.

— Я вижу, у тебя пустой стакан, — заметил Хильдинг. — Можно тебя угостить?

— Сегодня угощаю я. Я беру гимлит, и пусть все будет как вчера.

Он поспешно улыбнулся, и вся его улыбка застыла в уголках губ. Потом он поднял два пальца. Бармен крайне раздражал меня тем, что делал вид, будто только и ждал этого знака. Он тотчас же кивнул в ответ. Между тем Хильдинг вытащил портсигар и протянул его мне, а я по обыкновению поблагодарил и сказал, что предпочитаю сигареты. Далее он снова совершил весь этот маленький ритуал с сигарой, когда снимал с нее поясок, обрезал конец и ждал, пока спичка как следует разгорится. Весь этот спектакль я видел только вчера. Кажется, я начал понимать, что представляет собой Улин. Возможно, у меня не было оснований думать о нем плохо, но думать иначе я не мог.

Бармен принес стаканы с гимлитом. Я расплатился, и он снова, крадучись, ушел за стойку.

— Несколько минут назад здесь были братья Бруберг, — сказал я.

Улин никак не отреагировал на мои слова. Он спокойно потягивал свой гимлит, а потом сказал:

— Мне тоже пришлось побеседовать сегодня с прокурором. Чертовски нудный тип! Я слышал, это ты нашел Мэрту?

— Я нашел Мэрту, — подтвердил я.

Она вдруг выползла из-под умывальника и посмотрела на меня. Но я тут же загнал ее обратно. Я надеялся, что сегодня она больше не отважится досаждать мне своим присутствием.

— Мы говорили о ней, — сказал Улин, — но так ничего и не выяснили.

— Мы тоже ничего не выяснили, — ответил я.

Он прищурил глаза и быстро взглянул на меня. Я тут же перешел в наступление.

— Ты сказал Брубергу, что не встречался с Мэртой вчера вечером? — спросил я.

— Да, сказал, — ответил он с очаровательной улыбкой. — Он хотел поймать меня на этом, а потом оказалось, что это исходит от тебя. Ты, видимо, неправильно меня понял. Об этом я и сказал Брубергу. Мы встретились с Мэртой после следственного эксперимента.

— Кроме того, ты сказал ему, что я был пьян. Как тебе не стыдно! Зачем тебе это понадобилось?

— Не помню, чтобы я это говорил, — ответил Хильдинг. — Во всяком случае, слова «пьян» я, по-моему, не произносил. Я только сказал, что мы сидели в баре, беседовали и пили гимлит.

— Но от гимлита не опьянеешь, — сказал я.

Я сделал глоток гимлита. Он был кисловатый и по вкусу напоминал недозрелый крыжовник.

— Следовательно, ты провожал Мэрту не от филологического факультета, а до филологического факультета? — сказал я. — И она отправилась туда после следственного эксперимента?

Он немного подумал, посасывая свою большую светло-коричневую сигару. А потом утвердительно кивнул головой.

— Именно так.

— Ты уверен, что я неправильно тебя понял?

Он долго и подозрительно смотрел на меня. Потом лицо его снова расплылось в улыбке. Однако меня уже начинало тошнить от этой демонстрации белых зубов. Интересно, зубы у него свои? Для своих они слишком красивы.

— Что ты хочешь сказать? — спросил он.

Его ложь уже перестала быть правдоподобной, хотя сам он, быть может, этого и не замечал.

— Я хочу сказать то, что я говорю, не больше и не меньше. И по-моему, я выражаюсь достаточно ясно.

— Другими словами, ты обвиняешь меня во лжи? — догадался Хильдинг.

Судя по его виду, он не был оскорблен до глубины души. Он лишь посмотрел на меня из-под густых бровей, затянулся и выпустил маленькое колечко дыма. До поры до времени я решил не открывать боевых действий.

— Так далеко я не захожу, — ответил я миролюбиво. — Вероятно, я должен тебе верить. Возможно, я просто ошибся.

Теперь я лгал так же неправдоподобно, как и Хильдинг. Он по-прежнему смотрел очень подозрительно.

— Да, это была ошибка, — сухо сказал он.

Потом снова улыбнулся своей набившей оскомину улыбкой и сказал уже спокойнее:

— Память — вещь ненадежная, спутать ничего не стоит.

Я подумал, что спутать от и до не так-то легко. Но чтобы как следует прижать его, мне надо было получить еще кое-какие сведения. Мне надо было выяснить, что делала Мэрта вчера после следственного эксперимента. Я извинился и вышел. И позвонил к Эрнсту Брубергу.

— Алло, это опять я. Извините, что я звоню так поздно, но мне могут понадобиться некоторые данные. Мне нужно знать, что делала Мэрта Хофстедтер после следственного эксперимента.

Некоторое время Бруберг молчал. Потом он шутливо спросил, где гарантия, что я не продам все эти сведения какому-нибудь газетчику. Однако мне удалось убедить его, что я никак не связан с газетами, и меньше чем за десять минут он рассказал мне все, что следовало из показаний Германа Хофстедтера, Ёсты Петерсона и Эрика Берггрена.

— А что вы сами делали вчера около половины десятого? — спросил я немного нахально.

— Провожал домой самого прокурора, — ответил он. — И примерно в это время мы находились возле инфекционной больницы. Лучшего алиби не придумаешь.

Я согласился с ним. Потом поблагодарил его, пожелал ему доброй ночи и вернулся к Хильдингу.

Мы стояли на площади Фюристорг. Было холодно, сыро и противно.

— Может быть, поедем ко мне и чего-нибудь выпьем? — предложил Хильдинг.

— Спасибо, — ответил я. — Неплохая идея. Кабаки закрываются безобразно рано, но нет худа без добра.

— Возьмем такси, — сказал он.

Мы направились через площадь к стоянке такси. Вдруг со стороны площади святого Эрика появилась машина. Она неслась на огромной скорости, и мы метнулись на тротуар, чтобы не попасть под колеса. Это была белая «Джульетта».

— Гоняет как сумасшедший, — сказал Хильдинг и шутливо погрозил ей кулаком.

— Ты знаешь его? — спросил я.

— Еще бы! Это Ёста Петерсон.

17. Турин

Хильдинг жил в Кобу, в огромной старой вилле. Здесь когда-то жили и его родители. Это была ужасно древняя халупа из дерева и камня, построенная еще в начале века. Она стояла в самой глубине запущенного сада, который был со всех сторон обнесен живой изгородью. Изгородь с годами становилась все гуще и гуще. Теперь сад был бережно окутан зимним мраком и погребен под снегом. Снег здесь никто не убирал. И лишь узенькая тропинка бежала от ограды до крыльца.

— Ты живешь здесь в полном одиночестве, — заметил я.

Мы стояли в темной узкой передней и снимали с себя верхнюю одежду. На одной из стен было зеркало до потолка. Стекло было мутное и грязное. Перед зеркалом стоял маленький низкий столик, а на столике — давно не мытая пепельница и телефон. На второй этаж вела широкая деревянная лестница. Кроме входных дверей, я заметил еще две: по одной с каждой стороны. Воздух в передней был спертый и затхлый.

— Вот так, — сказал Хильдинг.

— Очень просторно, — сказал я.

— Да, места хватает, — сказал он. — Ты знаешь, наверное, что я был женат. Моя бывшая жена и дети живут сейчас в Салабакаре.

Он взял мое пальто и повесил его на вешалку. Я поправил перед зеркалом галстук.

— Этот дом мне достался в наследство от родителей, — продолжал Хильдинг. — Это, так сказать, мое родовое гнездо, здесь у меня точка опоры, и я даже не представляю, как я мог бы жить где-нибудь еще.

Он провел меня в гостиную.

Собственно говоря, эту комнату уже нельзя было назвать гостиной в обычном смысле слова. Здесь удивительно смешивались самые различные стили: старая массивная высокая мебель, а рядом — абсолютно современная, низкая и легкая. Большой камин был облицован красным кирпичом, а на каминной полке из зеленого мрамора стояло два подсвечника и несколько фарфоровых статуэток. Колпак над камином, сужающийся к потолку, был выкрашен в белый цвет. В одном углу стояло старое бюро, а в другом — покрытый пылью телевизор и великолепная радиола. На стенах висели картины неведомых мне мастеров, причем некоторые — в тяжелых золоченых рамах. Между двумя окнами со свинцовыми переплетами стоял большой книжный шкаф. Над шкафом висели старинные часы с маятником. Под потолком сияла огромная люстра, которая уж никак не гармонировала со всей мебелью. На балконной двери висели тяжелые шторы из красно-коричневого бархата; они оказались плотно задернуты. И вообще вся обстановка здесь была удивительно безвкусна.

У стены стоял очень современный мягкий гарнитур: диван, два кресла и низенький чайный столик. Там мы и расположились. Из маленького холодильника в кухне Хильдинг вытащил жареного цыпленка и бутылку красного вина.

— Ей надо было разойтись с Германом, — начал он. — Они совершенно не подходили друг другу. Сколько раз я говорил ей об этом; но она не послушалась меня. И я ничего не мог с ней поделать.

— Да, теперь уж наверняка ничего не поделаешь, — сказал я.

— Что ты хочешь сказать?

— Ты слишком много об этом говоришь. А говорить уже не о чем. Пустая трата слов.

— Ты прав, — сказал он мрачно. — Теперь все кончено.

Он сунул в рот кусок цыпленка и стал машинально жевать. Потом отхлебнул из бокала.

— Думаю, что это Герман, — сказал он.

— Что — Герман? — спросил я.

— Думаю, что это Герман убил ее.

Он в упор смотрел на меня, пережевывая цыпленка.

— Какие у тебя основания так думать?

Он откинулся назад и положил руки на спинку дивана.

— Герман чертовски ревнив. Он шпионил за Мэртой. Ходил за ней по пятам.

Хильдинг сделал небольшую паузу, наклонился и отхлебнул из бокала. Потом снова откинулся на спинку дивана.

— Помню, это было осенью, в конце сентября, — продолжал он. — Мы с Мэртой сидели в этой комнате. И вдруг я увидел в окне Германа.

Он показал на одно из окон.

— Он смотрел на нас, прижавшись к самому стеклу. Лицо у него было белое как снег. Заметив, что я увидел его, он тотчас же исчез. Это было чертовски неприятно. У него был совершенно безумный вид. Я никогда не видел его таким.

— А что сказала Мэрта?

— Я ничего не сказал ей. Но должно быть, она что-то заметила. Во всяком случае, она спросила, что со мной произошло.

Я вытряхнул сигарету из пачки, лежавшей на столе. Хильдинг тихо рассмеялся, как бы про себя, и покачал головой.

— Ночевать она непременно желала дома, — сказал он. — Она могла прийти ко мне днем и пробыть здесь до самого вечера. Но как только время приближалось к одиннадцати, ее начинало тянуть домой, к Герману.

Он покачал головой и недоуменно развел руками.

— Вы долго встречались? — спросил я.

— Это началось в марте прошлого года, — ответил Хильдинг. — Летом они с Германом уезжали на пару месяцев в Италию. Потом это возобновилось и продолжалось всю осень до начала декабря, когда в один прекрасный день все было кончено. Она сказала, что больше не может так часто со мной встречаться. У нее появился кто-то другой. И она приняла внезапное решение.

Он криво улыбнулся.

— А кто был этот другой? — спросил я.

— Это начинает походить на допрос, — заметил Хильдинг.

— Ну и что же? Мне интересно, — ответил я.

— Ладно, — продолжал он. — Сначала это был филолог, по имени Гренберг, или что-то в этом духе. Он писал работу по литературе средневековья. Это тянулось всего около месяца. Примерно между рождеством и Новым годом она дала ему отставку. Мы беседовали с ним на одной вечеринке и выяснили все интересующие нас вопросы. Потом, как мне кажется, был Эрик Берггрен.

— После начала декабря вы больше не встречались? — спросил я.

— Всего несколько раз, — ответил Хильдинг.

— А где вы обычно встречались? — настойчиво допытывался я.

— Сначала у меня дома. Всю весну и начало осени. Потом на моей даче — в октябре и в начале ноября. Потом там стало слишком холодно. Несколько раз мы находили себе пристанище на филологическом факультете — в экспедиции или в библиотеке. Потом Герман вдруг раздобыл где-то ключ от факультета и однажды чуть не застал нас врасплох. В другой раз мы нарвались на старика Карландера. Он сидит там по ночам как филин.

— Да, жизнь, полная опасностей и приключений, — заметил я.

— Еще бы! — отозвался Хильдинг.

Мы разделались с цыпленком и допили вино. Теперь можно было попробовать что-нибудь покрепче.

— Ты доволен? — спросил он.

— Вполне, — ответил я. — И давай сделаем маленький перерыв. Тебе надо отдохнуть.

Хильдинг встал.

— Что ты будешь пить? — спросил он. — Виски? Коньяк? К сожалению, у меня нет джина.

— Я буду пить виски.

Он направился к двери.

— Еще один вопрос, прежде чем мы объявим перерыв, — сказал я. — Когда Ёста купил новую машину?

— На рождество, когда ездил домой в Лунд, — ответил Хильдинг. — А что такое?

— Да ничего особенного. Просто мы видели с тобой его новую «Джульетту», и мне захотелось узнать, когда он ее купил.

Хильдинг вышел на кухню и через минуту вернулся с подносом, на котором стояли бутылки и высокие стаканы для грога. Он был превосходный хозяин.

— Летом надо будет всерьез заняться этим домом, — сказал он, словно эта мысль пришла ему в голову, когда он был на кухне. — Обычно я нанимаю работника, который следит за садом. Но этим летом я ездил за границу, сад совершенно зарос. У меня здесь отличный сад.

— А где ты был летом? — спросил я.

— В Италии, — ответил он. — А что?

Он склонился над столом и все внимание сосредоточил на приготовлении грога.

— За то, чтобы тебе здесь понравилось, — сказал он, поднимая мой стакан.

— Спасибо, мне здесь очень нравится, — ответил я.

Хильдинг поставил стакан передо мной. Потом сел, придерживая рукой свой грог. Я молчал. Он исподлобья посмотрел на меня.

— Я думал, что объявлен перерыв, — сказал он.

— Ты встретил Мэрту и Германа в Италии! — вдруг догадался я.

— Да, встретил, — ответил он. — Мы столкнулись в Неаполе.

Он наморщил лоб, но получилось у него это не очень естественно.

— Столкнулись? — повторил я.

— Ну ладно, — вздохнул Хильдинг. — В Риме я узнал, что они отправились в Неаполь. И тогда тоже поехал в Неаполь.

— Пока Герман не увидел тебя, он, наверное, был загорелый и счастливый, — сказал я.

— Загорелым он никогда не был и не будет. И один бог знает, может ли он вообще быть счастливым. Разве что если бы они с Мэртой вдруг оказались на необитаемом острове. И весь сад вокруг дома был бы заминирован. Но и в этом случае он бы шнырял по кустам и вынюхивал соперников.

Он сделал основательный глоток грогу.

— Есть люди, которые никогда не бывают счастливы, — глубокомысленно заметил Хильдинг. — И Герман — один из них. Он вечно чем-то недоволен. Иногда у меня создается впечатление, что он просто упивается своим недовольством. В противном случае он постарался бы изменить свое отношение к жизни.

Я с любопытством наблюдал за Хильдингом, который изо всех сил пытался свалить вину с больной головы на здоровую.

— А точнее? — спросил я.

Он промолчал. Тогда я сделал следующий ход.

— А что сделал ты для того, чтобы он изменил свое отношение к жизни? — спросил я, наблюдая за его реакцией. — Ты не мог оставить его в покое даже в Италии!

Удар попал в цель. И сразил его наповал. Он сидел совершенно неподвижно, покручивая пальцами стакан. Вдруг я почувствовал усталость. И зачем я лезу не в свое дело? Хильдинг пригласил меня к себе на стакан грогу, хотел, чтобы мы посидели и поболтали, был радушным и гостеприимным хозяином. И у меня нет никакого права обижать его. Быть может, он любил ее не меньше, чем Герман. Даже поехал за ней в Неаполь. Да и Герман — человек сложный и со странностями. Я думал о всей той боли, которую может причинить людям такая женщина, как Мэрта. Думал о не менее соблазнительных существах, с которыми сталкивала меня судьба и которые тоже причиняли боль, думал о парнях, которые кружились вокруг них, как мухи вокруг меда. И ведь иногда дело принимало очень серьезный оборот.

Он поднял голову и посмотрел на меня горьким пронизывающим взглядом из-под нахмуренных бровей.

— Теперь хватит, — сказал он. — Мне это надоело. Поговорим о чем-нибудь другом.

Он отставил стакан и достал из кармана портсигар. Потом вытащил из него толстую сигару и совершил обычный ритуал. Это смахивало на психотерапию.

Когда он снова взглянул на меня, это был уже другой человек. Он улыбнулся, продемонстрировав идеально ровный ряд безупречных белых зубов.

— А теперь послушаем несколько пластинок, — сказал он.

Хильдинг собрал огромное количество старых пластинок, выпущенных еще в тридцатые годы. В основном это были свинги. Он ставил одну пластинку за другой, и мы слушали. Здесь были и Бенни Гудман, и Каунт Бейси, и Дьюк Эллингтон, и Флетчер Гендерсон, и Рой Элдридж и многие другие старики — короли джаза. Они исполняли: «One O'Clock Jump», «King Porter stomp» и «So Far, So Good». «One O'Clock Jump» мы слушали несчетное число раз. Старые часы с маятником уже пробили час ночи, а потом и два. И все это время мы пили весьма прилежно. Впрочем, Хильдинг пил больше, чем я. Я был немного осторожнее. Он спросил, как мне нравятся Тедди Уилсон, Лайонел Хэмптон и Гершел Эванс. Я сказал, что ничего против них не имею. Он сказал, что очень любит Тедди Уилсона, и мы слушали его «Body and Soul» раз десять-пятнадцать подряд. И каждый раз Хильдинг приходил в неземной восторг, и на лице его появлялось дурацкое выражение. Пластинка была старая, вся в царапинах и звучала очень неважно. Возможно, Тедди Уилсон вызывал у него какие-то ассоциации с Мэртой Хофстедтер. Потом он поставил эту пластинку еще раз. Он был весь в тридцатых годах. И даже горько пожалел, что его юность пришлась не на тридцатые годы. Я сказал, что ему не следует принимать это так близко к сердцу. Ведь как-никак он был молод в сороковые годы.

— А каково мне? — горестно спросил я. — Моя юность — это уже пятидесятые годы.

Но Хильдинг меня не слушал. Он был слишком поглощен самим собой. Мэрта тоже любила тридцатые годы. И они много раз говорили о своей любви к тридцатым годам. И она тоже любила Тедди Уилсона.

Хильдинг приготовил себе еще одну порцию грога и окончательно расчувствовался. Он снял пиджак и расхаживал по комнате в одной жилетке. Я заметил, что у него уже появился живот. Пока на нем был пиджак, ни о каком животе не могло быть и речи. Но теперь он сразу бросался в глаза. Хильдинг сказал, что ничего не хочет от меня скрывать. Он имел в виду обстоятельства, связанные с Мэртой, а не с животом. Далее он произнес очень много красивых слов на эту тему. Такие люди, как Мэрта, как бы преображают весь окружающий их мир. И для того, кто видел ее хоть один-единственный раз, все остальные женщины сразу блекнут, становятся жалкими и бесцветными. Мэрта была настолько яркой и сверкающей личностью, что затмевала их всех.

— Это была необыкновенно одаренная натура, — продолжал Хильдинг. — Стоило поговорить с ней какие-нибудь пять минут, и уже начинало казаться, что остальные твои собеседники несут унылую чепуху.

Он взмахнул руками и сделал большой глоток грогу.

— В ее присутствии никому и никогда не было скучно!

— Мне только раз довелось побеседовать с ней, — сказал я. — Это было на обеде у Челмана.

— Да, именно там.

Он махнул в мою сторону рукой, сжимавшей стакан.

— Когда я смотрел на вас обоих у Челмана, меня вдруг охватило беспокойство, — сказал он с очень серьезной миной. — Понимаешь, мне показалось, что она увлеклась тобой. О чем вы тогда говорили? Ведь вы довольно долго просидели в углу на диване, и вид у вас обоих был чертовски довольный.

— Она так и не сказала тебе, о чем мы говорили?

— У нее всегда были маленькие тайны. Ей нравилось иметь свои собственные маленькие тайны. И чаще всего каждая такая тайна в конечном счете оказывалась сущей безделицей.

— Мы говорили о французском и итальянском фарсе. Лабиш, Фейдо, Фо и прочие там старики. Я прочитал в свое время немало фарсов, чтобы подготовить пьесу-пародию, которую мы собирались поставить. Мэрта тоже читала их. Вот об этом мы и говорили.

— Знаешь, что я тебе скажу? — начал он, тяжело и доверительно усаживаясь рядом со мной на диван. — В тот самый вечер я впервые в жизни вдруг почувствовал себя старым, по-настоящему старым. Я видел, что вы сидите рядом на диване, все время смеетесь и вам чертовски хорошо. Я видел, что она смотрит на тебя, или мне казалось, что она смотрит на тебя совершенно определенным образом. Я видел в ее взгляде эту странную неуловимую определенность. И подумал, что теперь ее влечет молодость. Моя бедная безумная Мэрта!

Прежде чем встать, он судорожно сжал мое плечо.

— Если бы ты знал, как я ненавидел тебя в тот вечер, — сказал он. — Я ненавидел тебя за то, что тебе всего двадцать лет, а мне — тридцать пять.

— Тридцать пять — это еще не возраст.

Он снова встал и пошел по комнате. На него начал действовать алкоголь. Он уже очень много выпил. Взгляд стал немного осовелым. А лицо покраснело.

— Ну и как же ты меня ненавидел? — спросил я. — Так сильно, что убил бы меня или ее, если бы между нами что-нибудь было?

Он остановился и пристально посмотрел на меня из-под нависших бровей.

— Ведь не убил же я Гренберга, — сказал он.

— Не знаю, — ответил я. — Я не знаю Гренберга. Не знаю, жив он или умер. И для меня это не имеет значения. Его можно было не принимать всерьез. Через каких-нибудь две-три недели она рассталась с ним. Но есть вещи похуже.

— Итак, все начинается сначала?

— Да, сначала, — отрезал я и предъявил к оплате свой главный вексель. — Вчера вечером ты сказал мне, что провожал Мэрту от здания филологического факультета. Тогда-то она и сравнила Харальда Бруберга с тапиром. Отлично сказано! Очевидно, разговор этот происходил уже после следственного эксперимента; допустим, около половины десятого. Почему ты солгал прокурору и полицейским?

— Я не лгал… — устало ответил Хильдинг. — Я думал, что мы уже покончили с этим вопросом.

Настроение снова испортилось. Мне ничего больше не оставалось, как продолжать допрос. Я откинулся на спинку дивана.

— Послушай, Хильдинг. Одно дело врать полицейскому, а другое — своему старому другу.

— Хорошо, — согласился он, немного помолчав. — Я солгал Брубергу, когда сказал, что не видел Мэрту после следственного эксперимента. Но ты понял меня неправильно. Я провожал Мэрту до филологического факультета, сразу же после следственного эксперимента.

— А если ее провожал туда кто-нибудь другой? — спросил я.

Хильдинг закусил губу. Все его увертки были шиты белыми нитками. Но он по-прежнему думал, что ведет тонкую игру.

— Ее провожал туда я, — упорствовал Хильдинг. — Я догнал ее в Английском парке.

— Вздор, — ответил я. — Ёста Петерсон утверждает, что подвез ее к самому факультету в своей машине.

Хильдинг посмотрел на меня.

— Значит, Ёста лжет, — сказал он.

— Ты сам лжешь, — крикнул я.

Но тут же взял себя в руки.

— Разве можно так глупо и нелепо врать на каждом шагу, — сказал я. — Ты же первый ушел из «Альмы» во время следственного эксперимента. И сам же заявил Брубергу, что немедленно уехал домой на своем «мерседесе». Перед тем как мы вышли из «Гилле», я позвонил Эрнсту Брубергу и получил все необходимые сведения.

Хильдинг молчал.

— Ты знаешь не хуже меня, что все время лжешь, — продолжал я. — Почему ты так боишься признаться, что вчера вечером тебя не было дома, если Мэрту убил не ты?

— Мэрту убил не я, — быстро сказал Хильдинг.

— Что ты делал между половиной десятого, когда ты, встретив Мэрту возле филологического факультета, пошел провожать ее, и половиной двенадцатого, когда ты появился в баре «Гилле»? Куда ты шел вчера в половине десятого, когда проводил Мэрту?

— Это мое дело, куда я шел, — прошипел Хильдинг. — И тебя это не касается!

— Это было бы твое дело, если бы с Мэртой не произошла эта маленькая неприятность примерно в половине десятого, — сказал я спокойно. — А теперь это уже дело не только твое, но и полиции! И Харальд Бруберг проявляет к нему вполне законный интерес.

Реакция Хильдинга на мои слова была странной и неожиданной.

— Ну и черт с ним! — сказал он и бросил в стенку стакан с недопитым грогом.

К счастью, стакан угодил как раз между двумя картинами, не повредив их, и разбился, а осколки посыпались на пол. После этого Хильдинг вдруг ведь как-то обмяк.

— Сейчас я помогу тебе вспомнить, что ты делал вчера вечером, — сказал я. — Ты встретил Мэрту перед филологическим факультетом в половине десятого. Ёста Петерсон звонил сюда в половине десятого, но тебя не было дома.

— Я был в…

— Не прерывай меня. Мне надоело, что ты накручиваешь одну ложь на другую. Видимо, ты собирался куда-то идти. Я не знаю, куда именно. Вы с Мэртой шли по Виллавейен, Тунбергсвейен и Английскому парку. Вспоминаешь? Вы шли прямо к «Каролине».

Он стоял совершенно неподвижно, прямой, как статуя. И мрачно смотрел на меня. Его глаза превратились в узенькие желтые щелочки, из которых, казалось, вот-вот брызнет яд. На лбу выступили капли пота.

— Что было потом? — заорал я и встал.

Хильдинг двинулся на меня. Он нанес мне удар левой в диафрагму, и я полетел на диван. Удар правой, на которой было кольцо с печаткой, лишь слегка скользнул по скуле. Когда он хотел снова броситься на меня, я поднял ногу и так лягнул его в живот, что он сложился пополам и опрокинулся на стол. При этом он повалил мой стакан и несколько пустых бутылок. В тот же миг мы снова были на ногах. Он опять бросился на меня, изо всех сил размахивая руками. Я спокойно отступал, уходил от его ударов справа и слева, парировал их. Потом я заметил брешь в его обороне и нанес ему сильнейший удар правой по носу. Он отступил на шаг и закрыл нос руками. Тогда я нанес ему два удара в живот, и он тяжело осел на пол. С него было достаточно. Я взял его за шиворот, дотащил до дивана и уложил. Он все еще закрывал руками нос. И тихо стонал. Я сел в кресло по другую сторону стола и посмотрел на него.

— Идет кровь, — сказал он.

— Вижу, — ответил я.

Я наклонился над столом, вытащил из пачки сигарету и закурил. Потом откинулся на спинку кресла и снова посмотрел на него. Он достал из кармана брюк носовой платок и прижал его к носу.

— Начал не я, — сказал я сердито.

— Я не убивал ее, — отозвался он жалобно.

— А я не говорил, что ты убил ее.

— Но ты думаешь, что я убил ее.

— Я ничего не думаю. Я просто удивляюсь, почему ты все время лжешь.

Он ничего не ответил.

Я встал, прошел через маленькую переднюю в кухню и нашел там два пустых стакана. Когда я вернулся, Хильдинг лежал на диване все в той же позе. Он прижимал к носу платок. И одновременно следил за мной взглядом. Я взял бутылку и налил виски ему и себе.

— На выпей, — сказал я, протягивая ему стакан.

Он взял стакан и залпом осушил его. Потом снова лег. Я сделал лишь маленький глоток и поставил стакан на стол.

— Итак, теперь можно говорить правду? — спросил я.

— Мне надо было привести в порядок кое-какие бумаги, — сказал он. — Поэтому мне пришлось пойти в канцелярию. Вчера вечером я и закончил эту работу.

— Какие бумаги? — спросил я.

— Благотворительное общество Бернелиуса, — ответил он.

— А раньше ты не удосужился привести их в порядок? Скоропостижная смерть Манфреда была для тебя очень кстати.

— Что правда то правда, — вздохнул Хильдинг. — Но его отравил не я.

— А я и не говорю, что ты, — спокойно возразил я.

— Но ты думаешь, что Манфреда отравил я, — упрямо повторил Хильдинг.

— Тебя не касается, что я думаю. Сколько раз тебе надо это повторять! И потом, кто еще, кроме тебя, мог отравить Манфреда?

— Думаю, что Герман, — сказал он.

— Ты слишком много думаешь. И если тебя послушать, то все преступления на земле совершил Герман.

— Я не люблю его, — сказал Хильдинг. — И это уже мое дело, любить мне Германа или не любить.

— Да, это твое дело. А мне он начинает нравиться все больше и больше.

На это мое замечание Хильдинг ничего не ответил.

— А что за махинации ты проворачиваешь с этими бумагами? — спросил я.

— Да никакие это не махинации, — взорвался Хильдинг. — Просто время от времени я брал из кассы общества взаймы. Небольшие суммы. У меня было туго с деньгами. Сам понимаешь: надо содержать жену и детей и на это уходит масса денег.

— На многие другие вещи тоже уходит масса денег, — заметил я. — Как, например, на путешествие в Италию.

Хильдинг молчал.

— Как тебе удавалось это?

— Любой менее дотошный ревизор, чем Манфред Лундберг, для меня не помеха. Но с Манфредом мне пришлось нелегко. Он ведь прицепляется ко всякой мелочи. Он даже предложил проверить отчетность общества за десять лет. И на этой ревизии я бы погорел.

Он немного помолчал.

— Но брал я лишь небольшие суммы, — повторил он жалобно.

— И тем не менее это карается законом, — сказал я. — Но меня это не волнует. Плевать я хотел на это дурацкое общество, оно меня нисколько не заботит. Меня интересует, когда ты встретил Мэрту и что случилось потом.

Он приподнялся и сел. Потом схватил бутылку и хотел налить себе стакан виски. Но я оказался проворнее: отнял у него бутылку и поставил на край стола.

— Сначала рассказывай, — сказал я. — А потом получишь виски.

После следственного эксперимента он поехал прямо домой. И поэтому не видел, как Мэрта садилась в белую «джульетту» Ёсты Петерсона в переулке Осгрэнд. Дома он пообедал на скорую руку, забрал свои бумаги и поехал в университет.

— В город я ехал по Виллавейен, — сказал он. — И мне не хотелось, чтобы мой «мерседес» мозолил всем глаза перед самым университетом. Пересекая Валенбергсвейен, я увидел Мэрту, которая вышла из здания филологического факультета. Я догнал ее.

— В котором это было часу?

— Примерно как ты сказал: около половины десятого.

— Как она реагировала на то, что ты увидел ее?

— Да никак особенно не реагировала. Она была такая же, как обычно. Мы поговорили с ней о том о сем. Главным образом о следственном эксперименте. Подошли к «Каролине». Мэрта сказала, что пойдет вниз по Дротнинггатан, а мне надо было идти по Эфре-Слотсгатан к университету. Мы попрощались. Дойдя до ограды парка, где стоит памятник Гейеру, я оглянулся. Но Мэрты уже не было.

— А почему ты оглянулся? — спросил я.

— Мне надо было перейти улицу, — ответил Хильдинг.

— Тебе не показалось странным, что она как в воду канула?

— Нет, не показалось. Я подумал, что она забыла что-нибудь на факультете и пошла обратно через Английский парк.

— Больше ты ничего не заметил?

— Что именно я должен был заметить?

— Вообще.

— Нет, ничего такого, на что стоило бы обратить внимание.

— Вы никого не встретили по дороге?

— Никого.

Я протянул ему бутылку. Больше у меня не было никаких оснований лишать его выпивки. Он налил себе виски и залпом выпил.

— Вот и все, — сказал он. — Теперь ты мне веришь?

— Я никому не верю, — ответил я. — Никому и ничему. И вообще, какое это имеет значение? Ведь раньше ты врал? Откуда я знаю: может быть, ты и сейчас врешь.

Я говорил совершенно искренне. Мне вдруг все стало безразлично. Потому что я безумно устал. И какое мне было до всего это дело? Никакого! Меня угораздило найти Мэрту Хофстедтер. И больше ничего. До того дня я прожил без забот и хлопот двадцать два года. Мне приходилось видеть трупы, но их было немного. И никто не умирал у меня на глазах, как умер Манфред Лундберг. Никто не умирал в семинарских аудиториях юридического факультета, где студенты меньше всего ожидают каких-нибудь сюрпризов. А потом я нашел задушенную женщину в мужском туалете. Трудно представить себе что-нибудь более неожиданное, чем задушенная женщина в мужском туалете. Женщинам, как задушенным, так и не задушенным, подобает пребывать в дамских туалетах. И все это произошло со мной за какие-то трое суток. А ведь и меньшие потрясения никогда не проходят для нас бесследно!

— Впрочем, может быть, ты и не врешь, — сказал я. — Как раз около половины десятого мы с Ульрикой Бринкман проходили мимо университета. И обратили внимание на то, что в окнах канцелярии горел свет.

— В таком случае нам незачем больше сражаться, — облегченно вздохнул Хильдинг. — У меня и так уже расквашен нос.

Он приподнял носовой платок и грустно усмехнулся. Некоторое время мы сидели молча.

— Какой смысл врать прокурору и полицейским? — спросил я.

— Это могло избавить меня от многих неприятностей, — ответил он. — Мне не хотелось, чтобы они пронюхали, что я делал в четверг вечером. А кроме того, не так уж приятно быть последним, кто видел Мэрту Хофстедтер.

— Очевидно, ты был все-таки не самым последним, кто видел ее, — напомнил я Хильдингу. — Судя по твоим словам, кто-то наверняка видел ее уже после тебя.

— Разумеется, — ответил он быстро. — И поскольку я не убивал ее, мне казалось, что совсем не обязательно говорить в данном случае правду. Ведь мы даем показания не под присягой.

— Ты неплохо разбираешься в юриспруденции, — заметил я.

— Должен я извлечь хоть какую-то пользу из своей кандидатской степени, — возразил Хильдинг.

— И все-таки врать полицейским не следует, — наставительно сказал я. — В любом случае они рано или поздно докопаются до истины. Это их работа. А тем, кто пытается сбить их со следа, придется несладко.

Хильдинг все еще прижимал к носу платок.

— Я пойду умоюсь, — сказал он.

Хильдинг вышел из комнаты, а я тем временем допил виски. Потом я встал, подошел к балконной двери и раздвинул шторы. Некоторое время я стоял и вглядывался в непроницаемую тьму, сомкнувшуюся вокруг дома. Внезапно из-за угла вынырнула машина и пронзила изгородь ярким светом фар. Сначала я подумал, что ошибся. Но тут же понял, что ни о какой ошибке не может быть и речи. Возле самой ограды мелькнула чья-то тень. Я снова задернул шторы и вернулся на свое место как ни в чем не бывало. Между тем Хильдинг уже спустился вниз по лестнице и, тяжело переступая ногами, вошел в комнату. Лицо у него было чистое.

— Не хотелось бы тащиться так поздно домой, — сказал я. — Можно у тебя переночевать?

— Конечно, — ответил он.

Он хотел уложить меня в комнате для гостей на втором этаже, но я сказал, что предпочитаю спать на диване в гостиной. Пока он ходил за одеялом и стелил мне постель, я поставил перед окном ширму. Теперь меня никто не увидит.

— Что ты делаешь? — спросил он.

— Ничего особенного. Просто меня раздражают любители подглядывать в чужие окна.

Я снял ботинки и пиджак.

— У тебя есть что-нибудь почитать? — спросил я Хильдинга.

Он принес мне книгу одного итальянца, какого-то Маккарелло. Ее перевела Мэрта. На титульном листе была дарственная надпись.

— Это все, что у меня осталось от нее, — сказал Хильдинг.

Я подумал, что у Хильдинга действительно мало что осталось от Мэрты.

— Ну и кое-какие воспоминания, надо полагать, — заметил я. — У человека редко остается что-либо, кроме воспоминаний. Только маленькая горстка воспоминаний. Но их зато никто не может отнять. В этом-то и заключается их прелесть.

Да, в этот вечер я нес совершенно невероятный вздор.

Он пожелал мне доброй ночи и поднялся по лестнице наверх. Я слышал, как он прошел по комнате и лег в постель. Я прочитал несколько страниц и закрыл книгу. Переведена она была неплохо, но не более того. Я лежал и думал о Мэрте, которая сидела под умывальником и смотрела на меня. Я попытался хотя бы мысленно унизить ее. Ведь она была всего-навсего безалаберной легкомысленной бабенкой, которой каждый месяц был нужен новый мужик! Университетская шлюха! Но только весь ее облик почему-то противоречил такому определению. Я уснул уже под утро, так и не погасив свет.

18. Турин

Я проспал около пяти часов. Проснулся от холода и сразу открыл глаза. Одеяло я ночью сбросил с себя, и оно кучей лежало на полу. Сначала я никак не мог сообразить, куда это меня занесла нелегкая. Некоторое время я лежал и смотрел на люстру. Потом вдруг вспомнил, что я у Хильдинга. Часы между окнами показывали четверть десятого. Я встал и потушил настольную лампу, которая горела всю ночь. Начал искать сигареты, но не нашел ни одной. Порывшись в пепельнице, я извлек оттуда великолепный окурок, уселся в кресло и закурил. Было холодно и противно. Голова раскалывалась от боли. Я чувствовал себя совершенно разбитым. Ночь медленно отступала, и сквозь ширму уже проникал серый утренний свет. Докурив окурок до конца, я надел ботинки и пиджак, застегнул рубашку и затянул галстук.

Когда я стоял в передней и надевал пальто, на лестнице появился Улин.

— Ты уже встал? — спросил он таким тоном, словно я был его женой и мы прожили вместе по меньшей мере лет десять.

На нем был шелковый халат и туфли, волосы торчали в разные стороны, а лицо было розовое, как у девушки. Нос немного припух.

— Как видишь, — ответил я.

Он спустился еще на несколько ступенек. Потом остановился, опираясь на перила, и широко зевнул.

— У меня сегодня будет маленькая вечеринка, — сказал он, когда снова закрыл рот.

— Я слышал об этом, — ответил я. — Все только и говорят об этой вечеринке.

— Ну их к черту!

Некоторое время он молча смотрел на меня.

— Я посвящаю ее памяти Мэрты, — сказал он почти торжественно.

Меня удивило, что после всех перипетий минувшей ночи он был свежий как огурчик. Конечно, он не вполне нормальный.

— Почему бы тебе не помянуть ее наедине с самим собой, без всякой помпы? — спросил я. — Зажги свечу, открой бутылку вина и сиди себе спокойно.

И я снова почувствовал безумную усталость, уже не знаю в который раз за эти сутки.

— Я жду тебя сегодня вечером, — сказал Хильдинг. — Что-нибудь около восьми.

— Тебе не кажется, что мы с тобой уже вдоволь повеселились здесь? — спросил я.

Я подошел к входной двери и открыл ее.

— Если надумаешь, можешь прихватить свою валькирию, — сказал он.

Я ничего не ответил. И захлопнул за собой дверь.

Было промозглое, серое, хмурое утро. Небо висело совсем низко над головой, чуть не касаясь верхушек деревьев. Ветер был северный, злой и сырой. Я обошел дом. Землю покрывал толстый снежный ковер, и скоро мои ботинки и галоши были полны снега. Сад занимал довольно обширную территорию. В левом углу, если стать лицом к дому, рос густой кустарник. Я подошел к изгороди позади кустарника. Ночью снега выпало совсем немного, и я сразу заметил чьи-то следы. Они начинались возле отверстия в правом углу изгороди и шли к тому самому месту, где я увидел кого-то в свете автомобильных фар. Теперь не оставалось никаких сомнений. Ночью здесь кто-то был.

Я сел в автобус, который шел в город. Он был битком набит людьми, свежевыбритыми, пахнущими мылом, нормальными людьми, которые вчера легли около двенадцати, как только потухли экраны их телевизоров, а сегодня встали около восьми и плотно позавтракали. И все они были свежие и отдохнувшие.

Я вышел из автобуса у Йернбругатан, пересек Эфре-Слотсгатан и завернул в Гропгрэнд. Потом поднялся по лестнице, открыл дверь и вошел в переднюю. К зеркалу была по-прежнему прикреплена записка, которую я здесь оставил перед уходом. В ней было написано, что я пойду прогуляться и вернусь через час. Я скомкал записку и бросил ее в пепельницу на телефонном столике.

Ульрика все еще спала. Некоторое время я стоял и смотрел на нее. Щеки у нее были румяные, как розы, и спала она, полуоткрыв рот. Когда мне наконец удалось оторваться от этого зрелища, я разделся, вымыл лицо и шею, почистил зубы и лег рядом с ней. Мне было удивительно тепло и хорошо. И я подумал, что несколько часов в этой постели снова превратят меня в нормального человека.

В этот момент она проснулась. И увидела меня.

— Какой ты холодный, — сказала она, прижавшись ко мне.

Потом она повернулась на бок и так сладко потянулась, что чуть не сбросила меня с постели. Она проспала девять часов подряд.

— Осторожней, — проворчал я. — А не то я вышвырну тебя отсюда.

Она была в чудесном настроении и непременно хотела получить поцелуй, и она получила свой дурацкий поцелуй. А потом она захотела кое-чего еще, но больше ничего не получила. Она прижалась ко мне и стала ласкаться, но я сказал ей, чтобы она встала и шла варить кофе. Уж если мне не дали поспать, то пусть мне хотя бы дадут черного кофе. Она встала и приготовила прекрасный кофе. Мы выпили по целой большой чашке. Напившись кофе, мы еще немного полежали, а потом приняли ванну, и я почувствовал, как ко мне снова возвращается тепло и жажда жизни. Но это продолжалось недолго. Когда я снова вошел в большую комнату, Ульрика делала утреннюю гимнастику совершенно голая. Предварительно она распахнула настежь балконную дверь. Я бросился к балкону и закрыл дверь, осведомившись, не хочет ли она получить воспаление легких. Во всяком случае, я не хотел получить воспаление легких. Хватит с меня и других невзгод. Закрывая балконную дверь, я увидел старика в окне на противоположной стороне улицы. Этот негодяй стоял и смотрел на Ульрику. Когда старик увидел меня и понял, что праздник кончился, он живо нырнул за штору. Однако Ульрика нисколько не смутилась. И действительно, ничего страшного не произошло, но ведь иногда она очень долго делает зарядку. Впрочем, я был, конечно, слишком чувствителен в это утро к подобного рода вопросам, потому что не выспался, а в общем-то ведь людям свойственно стремление удовлетворить свой здоровый интерес к красивому женскому телу. Я закурил сигарету и погрузился в чтение газеты. А Ульрика вдруг вспомнила про какое-то деловое свидание, быстро оделась, прижалась своими мягкими губами к моему лицу и исчезла.

Я прочитал всю газету с начала до конца, но не стал от этого ни умней, ни счастливей. Они писали о смерти Мэрты Хофстедтер. И поместили ее фотографию, которая была так же мало похожа на живую Мэрту, как и ее мертвое лицо под умывальником. В газете даже упоминалось мое имя. Там было написано, что мне двадцать четыре года, а не двадцать два, как было на самом деле. Далее сообщалось, что расследование ведет комиссар Бюгден. Бюгден высказался несколько туманно насчет того, что, по-видимому, они еще не напали пока на след, который позволил бы им вести расследование в каком-нибудь определенном направлении, но они полны оптимизма, поскольку располагают важными вещественными доказательствами, найденными на месте преступления. Видимо, речь шла о галошах Манфреда Лундберга. В заключение Бюгден сказал, что у них есть весьма обоснованные подозрения, но говорить о чьем-либо аресте пока еще рано. А в общем все это было враньем от первого до последнего слова. Потом я прочитал рубрику, посвященную проблемам культуры. Здесь приводилась дискуссия по вопросу об «открытом искусстве», что в такую рань просто невозможно было переварить. Далее я просмотрел новости со всего света, новости театральные и новости спорта с отчетом о хоккейном матче, а также радио- и телевизионные программы. На это ушло целых полчаса. Потом я встал и принес утреннюю почту — несколько бандеролей и журналов и еще открытку от мамы с каким-то пейзажем. Она отдыхала на Канарских островах и упивалась солнцем. Сияло солнце, синело небо, и было огромное количество градусов выше нуля даже в тени. Маме жилось чудесно, и она спрашивала, как живется мне.

Я унес на кухню чашки, вымыл их и поставил в посудный шкаф. Потом вынес пустые бутылки и высыпал окурки из пепельницы. Покончив со всем этим, я выглянул в окно и убедился, что небо по-прежнему висит над самой землей и мне ничего не остается, как лечь спать. Я уснул почти моментально и проспал до самого вечера.

19. Бруберг

В субботу Харальд зашел ко мне около шести часов вечера. У него был немного усталый вид, но садиться он не стал.

— Ну, как дела? — спросил я.

— Не могу пожаловаться, — ответил он. — Кое-что мы уже узнали, кое-что осталось узнать.

— Что же вы узнали? — спросил я.

— Узнали, что в четверг вечером в двадцать один час тридцать минут доцент Хофстедтер действительно сел в седьмой автобус и проехал от Большой площади до здания филологического факультета, — сообщил Харальд весьма торжественно.

— Неужели водитель запомнил его?

— Нет, он его, конечно, не запомнил, но он сказал нам, что в автобусе ехала одна молодая девушка, его знакомая. Она обратила внимание на Хофстедтера и запомнила его.

— От Большой площади до филологического факультета всего несколько минут езды, — сказал я. — А оттуда можно за несколько минут дойти до «Каролины». Так что алиби Германа еще не доказано.

Харальд кивнул головой.

— Я хочу дать тебе одно важное задание, — сказал он.

Я почувствовал себя польщенным и нетерпеливо смотрел на Харальда, пока он расстегивал свой больший портфель и доставал из него маленькую тонкую книжицу в невзрачном коленкоровом переплете темни коричневого цвета. На ней стоял штамп королевской библиотеки — три короны.

— Прочти ее, — сказал он, протягивая мне книгу.

— И только-то? — вздохнул я разочарованно.

Я взял книгу и взглянул на титульный лист. Это был старый немецкий трактат «Учение о причинной связи в гражданском праве» доктора Эбенгарда Винцлера, изданный в Тюбингене в 1916 году.

— Ничего не понимаю, — сказал я.

— Тем более тебе надо вникнуть в содержание этой книги.

— Допустим, что я как-нибудь ее осилю, — сказал я, — но откуда я знаю, на что здесь надо обратить внимание? Ты ожидаешь, что я сделаю потом какие-то выводы. Но тогда я должен знать хотя бы, в каком свете мне следует ее изучать.

— Ничего я не ожидаю, — ответил Харальд. — Эта книга, — возможно, одна из нитей, которая приведет нас рано или поздно к преступнику. Далеко не всегда эти нити ведут в одном направлении. Но может быть, ты прав и тебе надо иметь какие-то исходные данные. Она должна была бы стоять на одной из полок в библиотеке Манфреда Лундберга, но ее там не оказалось. Между тем он купил ее совсем недавно у одного немецкого букиниста.

— Но может быть, он сам дал ее кому-нибудь почитать? — предположил я.

— Вполне возможно, но госпожа Лундберг ничего не знает об этом.

— Ладно, — сказал я покорно. — Придется сегодня же вечером влезть в эти дебри.

— Только не сегодня, — попросил Харальд. — Думаю, что сегодня тебе будет полезнее принять приглашение Улина.

— Ни в коем случае, — возмутился я. — Со стороны Улина просто бестактно устраивать сегодня вечеринку. Ведь за одну эту неделю мы потеряли двух наших товарищей. Вечеринка будет не из веселых. Биргит категорически отказалась ехать к Улину. Она была у Эллен Бринкман, и та заявила, что ни она, ни Стина Рамселиус не примут приглашения.

— Но если ты не пойдешь, то и мне не удастся попасть на эту вечеринку, — сказал Харальд усмехнувшись. — А мне очень хотелось бы побывать у Улина.

— Значит, мне придется принести себя в жертву правосудию, — сказал я и снова вздохнул.

Мы взяли такси и подъехали к вилле Улина ровно в восемь часов. Въезд Хильдинг привел в порядок, расчистил дорогу, которая вела от ворот к дому и к гаражу. На лестнице стоял сам хозяин и встречал гостей. Он широко улыбался и сердечно приветствовал нас, но на нас не смотрел. Взгляд его был устремлен в сад, который остался у нас за спиной. Потом он вдруг заметил, что мешает нам пройти, и попятился назад. Мы поднялись по лестнице и вошли в переднюю. Он взял вешалку, чтобы повесить пальто Харальда, и сбросил на пол две другие вешалки. Громко рассмеявшись, он нагнулся и стал поднимать вешалки. Нам показалось, что он уже немного выпил. В это время в дверь позвонили. Он уронил вешалку, которую держал в руках, и пошел открывать. На лестнице стоял Юхан-Якуб Рамселиус. Хильдинг приветствовал его точно такими же словами, какими встретил нас. Юхан-Якуб усмехнулся и подошел к нам. А Хильдинг все еще стоял в дверях, не сводя глаз с сада. Возможно, пришел еще какой-нибудь гость.

— И ты здесь? — сказал я Рамселиусу.

Эта фраза, очевидно, прозвучала не очень любезно. Дело в том, что я не ожидал увидеть здесь сегодня Рамселиуса. Я надеялся, что он проявит такт и так же, как и его жена, не примет приглашения Хильдинга. Прищурившись, он иронически посмотрел на меня.

— Ведь другого такого случая может и не представиться, — сказал он тихо. — Значит, его ни в коем случае нельзя упускать. Кого я вижу? Прокурор!

Гость, который пришел следом за Рамселиусом, уже стоял в передней спиной к нам и терпеливо слушал разглагольствования Хильдинга. Это был Эрик Берггрен. Рамселиус повернулся, поднял руку и похлопал Эрика по спине.

— Привет, старая галоша, — сказал он.

Эрик даже подпрыгнул от неожиданности, повернулся, поморгал глазами и уголком рта изобразил нечто похожее на улыбку.

— На твоем месте я не стал бы распространяться насчет галош, — сказал он.

Юхан-Якуб выразительно надул губы и искоса взглянул на него.

— Пока еще ты не на моем месте, — сказал он. — И едва ли ты когда-нибудь получишь его.

— Кто знает, — заявил Эрик весьма агрессивно.

— Вот именно, — рассмеялся Рамселиус.

Нас было уже пять человек, и все мы толпились в узкой, маленькой передней. Я посмотрел, где Харальд. Он стоял у высокого стенного зеркала и дольше обычного поправлял галстук. За всем происходящим он, видимо, наблюдал в зеркало.

Юхан-Якуб направился в гостиную. Мы последовали за ним, а Хильдинг долго еще собирал разбросанные по полу вешалки.

В тщательно прибранной гостиной уже сидел Филип Бринкман и терпеливо ожидал начала трапезы. Его дочь и Урбан Турин разговаривали с Ёстой Петерсоном. Рамселиус налил себе аперитив. Мы поздоровались со всеми присутствующими и обменялись с ними дежурными приветственными фразами. Герман Хофстедтер был достаточно благоразумен, чтобы отклонить приглашение Хильдинга.

Как и следовало ожидать, вечеринка получилась не из веселых. Беседа шла туго. Каждый старался нащупать безопасную тему, и это слишком уж бросалось в глаза. К тому же Хильдинг вдруг произнес прочувственную и патетическую речь, посвященную памяти Мэрты. Даже у Юхана-Якуба настроение явно испортилось. Один лишь Филип Бринкман был совершенно невозмутим и жадно поглядывал на еду. Вероятно, за свою долгую жизнь он уже привык к застольным речам и не обращал на них внимания.

Мы сидели в гостиной и пили кофе и коньяк. Я не заметил, с чего началось. Но когда я стал прислушиваться, разговор об убийстве был уже в полном разгаре. Кто-то из присутствующих — кажется, Ульрика Бринкман — попросил Харальда объяснить таинственную историю с галошами.

— Право, не знаю… — нерешительно сказал Харальд.

Однако Филип Бринкман и Рамселиус стали упрашивать его, и он согласился. Хильдинг предложил Харальду сигару, сам обрезал ее и зажег спичку.

— Дело обстоит следующим образом, — начал Харальд, задумчиво посасывая сигару. — Прецептор Лундберг пришел во вторник в университет в своих галошах с меткой «М. Л.». Профессор Рамселиус, доценты Берггрен, Хофстедтер и мой брат утверждают, что тоже пришли в галошах. Лундберг и Рамселиус оставили галоши в преподавательской, возле четвертой аудитории, а остальные — в вестибюле.

Харальд сделал небольшую паузу, открыл спичечную коробку и вынул из нее пять спичек.

— Каждая спичка — это пара галош, — продолжал он, положив три спички прямо перед собой и две — немного поодаль. — Прецептор Петерсон утверждает, что он был в ботинках на каучуковой подошве. На такие ботинки невозможно надеть галоши. Если верить словам нашего хозяина, то он пришел в университет в ботах. Кстати, едва ли имеет смысл лишний раз подчеркивать, что и все остальные показания еще нуждаются в подтверждении.

— Это верно, — ухмыльнулся Филип Бринкман.

— Когда профессор Рамселиус уходил из кафе «Альма», он по рассеянности надел галоши Лундберга.

Харальд взял одну из двух спичек и положил ее между указательным и средним пальцами левой руки.

— В этих галошах он и пришел на следственный эксперимент, что засвидетельствовал комиссар Бюгден.

Харальд снова зажег сигару. Пока он говорил, она успела потухнуть. Он задумчиво затянулся.

— После следственного эксперимента профессор опять ошибся и по рассеянности надел не галоши Лундберга, в которых пришел в «Альму», а другую пару, стоявшую рядом с галошами Лундберга. Как оказалось впоследствии, эта пара принадлежала профессору Карландеру и исчезла из «Каролины» в этот же день около четырех часов пополудни. Что же касается собственных галош профессора Рамселиуса, то они нашлись в четверг вечером в «Каролине». Следовательно, теперь речь должна идти вот об этих галошах.

Он показал на одинокую спичку, которая обозначала галоши, оставшиеся в преподавательской.

— Вернемся к четвергу, — сказал Харальд. — Мой брат, доценты Берггрен и Хофстедтер утверждают, что из «Альмы» каждый из них ушел в своих собственных галошах.

Харальд взял три спички и положил их между средним и безымянным пальцами. Теперь с левой стороны у него лежало четыре спички.

— Вы заметили, что об одной паре галош мы все еще ничего не знаем? — продолжал Харальд. — Я имею в виду галоши профессора Рамселиуса.

— Их мог надеть любой, кто зашел в преподавательскую, а потом пойти в них в «Каролину», — заметил Ёста Петерсон.

— Такой возможности я не исключаю, — сказал Харальд. — Но это маловероятно. Я хотел бы обратить ваше внимание еще на два важных обстоятельства. Во-первых, пока вы сидели в «Альме», температура воздуха поднялась на несколько градусов. Это означает, что на улицах стало больше грязи и слякоти.

Он выпустил клуб дыма.

— А во-вторых? — нетерпеливо спросил Турин.

— А во-вторых, полицейская машина подъехала к университету почти одновременно с каретой скорой помощи, которая увезла труп Манфреда. Полицейские действовали настолько осмотрительно, что немедленно опечатали семинарскую аудиторию и составили опись всех вещей, принадлежавших Лундбергу. Но никаких галош не было.

— Это вовсе не исключает того, о чем говорил Ёста, — сказал Эрик.

— А я и не говорю, что исключает, — ответил Харальд. — Но я предлагаю вам рассмотреть другую версию. Ведь кто-то пришел на следственный эксперимент в галошах Карландера, похитив их в этот же день из «Каролины». Перед закрытием библиотеки в гардеробе не осталось ни одной пары невостребованных галош, если не считать нескольких пар, забытых там раньше. Наверное, можно предположить, что кто-то из вас, господа, пришел в «Каролину» без галош и там ему приглянулись галоши Карландера. Но мне представляется гораздо более вероятным, что один из вас надел во вторник галоши Рамселиуса, спутав их с галошами Лундберга. Очевидно, он знал, что Лундбергу они больше не понадобятся.

В комнате воцарилась мертвая тишина. Ее нарушил лишь голос Харальда, чуть торжественный, как у проповедника.

— А когда было установлено, что Лундберга пытались отравить, он оставил их в «Каролине» и, надев галоши Карландера, отправился на следственный эксперимент.

— Явиться в «Альму» в моих галошах для него было бы слишком рискованно, — задумчиво сказал Рамселиус.

— Разумеется, — ответил Харальд. — Ведь преступник считал, что это галоши Лундберга. И мог предполагать, что на следственный эксперимент, возможно, пригласили госпожу Лундберг. Или кто-нибудь из присутствующих вдруг опознает галоши Манфреда Лундберга. Или полиция уже начала разыскивать пропавшие галоши. А если он знал, что разгуливает в галошах профессора Рамселиуса, то мог опасаться разоблачения со стороны профессора. Самое надежное было избавиться от них.

— Я не был в четверг в «Каролине», — поспешно сказал Ёста Петерсон. — Если вы заглянете в регистрационную книгу читального зала, то моего имени там не найдете.

— И моего, — отозвался Эрик.

Юхан Рамселиус сказал то же самое. Я промолчал.

— Я никогда не хожу в «Каролину», — заявил Хильдинг. — Научной работой не занимаюсь.

— Положим, я видел тебя несколько раз в зале периодики, — ехидно заметил Филип Бринкман.

— Возможно, — ответил Хильдинг. — Я забегаю туда каких-нибудь два-три раза в год. Но в последний раз я был там прошлой осенью.

— Даже если преступник не работал в «Каролине» постоянно, он мог зайти туда один-единственный раз, — сказал Харальд. — Ведь он знал, что там стоит огромное количество галош. И он может выбрать любую пару, какая ему приглянется. Что же касается регистрационной книги, то, насколько мне известно, на нее нельзя слишком полагаться. Там не следят за тем, чтобы каждый посетитель библиотеки непременно записывался в ней. И многие проходят прямо в читальный зал. А некоторые просто заполняют требование на книгу и уходят.

— Значит, ни в регистрационной книге, ни в требованиях вы не нашли ни одного имени? — спросил Турин.

Харальд усмехнулся. Он стряхнул в пепельницу длинный столбик пепла и затянулся.

— Нашел: одно!

Никто не показал виду, что это сообщение хоть немного взволновало его. Турин обвел взглядом присутствующих и сказал:

— Тогда это, видимо, Герман Хофстедтер.

Харальд молча посасывал свою сигару. В комнате стало совсем тихо. Хильдинг принес еще кофе и налил в рюмки коньяк. Турин снова взял инициативу в свои руки.

— Если допустить, что галоши Манфреда Лундберга забрал убийца, — сказал он, — то отсюда следует, что убийца явился в университет без галош. Едва ли он вышел из вестибюля с галошами в руках.

Он взял со стола последнюю спичку и выразительно помахал ею. Потом сломал ее пополам и бросил в пепельницу.

— Думаю, что это весьма логично, — заметил Харальд.

Ёста Петерсон беспокойно заерзал на стуле.

— Без галош пришел я, — сказал Ёста. — Но уверяю вас, что я не брал галош Манфреда и ничего не сыпал ему в кофе.

— Мы все можем уверять кого угодно и в чем угодно, — возразил Хильдинг. — Но это ничего не меняет.

— Ты слишком много говоришь о своей невиновности и слишком мало о сливках, которые отдал Манфреду, — сердито заметил Ёста и залпом допил коньяк.

— Я могу рассказать о сливках, — ответил Хильдинг язвительно. — И от этого мои показания не станут менее правдивыми. Но к ним относятся с недоверием.

— Потому что у тебя весьма странное представление о правдивости, — заметил Ёста.

— Что ты хочешь этим сказать? — сухо осведомился Хильдинг.

— Говорят, что ты утверждаешь, будто в четверг вечером сидел дома до одиннадцати часов, — сказал Ёста.

— Ну и что же? — проворчал Хильдинг.

Даже он теперь понял, что его вечеринка не удалась.

— А то, что я был здесь в половине десятого и названивал в звонок, — сказал Ёста. — Но тебя не было дома.

Хильдинг совершил очередной ритуал с сигарой. Раскурив ее, он выпустил облако дыма и посмотрел на Ёсту.

— Откуда ты знаешь, что меня не было дома? — с просил он. — В половине десятого? Возможно, я как раз спустился в погреб. Мне захотелось выпить и нужно было принести пару бутылок.

— Звучит очень правдоподобно, — сказал Ёста зло. — Но тебе это не поможет. Во всех окнах было темно.

— Я смотрел телепередачу, — ответил Хильдинг. — Мне не нужен свет, когда я сижу перед телевизором.

— Одну минуточку, — вмешался Харальд. — А что передавали в четверг вечером?

Хильдинг растерянно смотрел прямо перед собой. Турин явно наслаждался этой сценой. А Ёста откинулся назад и многозначительно посматривал на присутствующих.

— Я… я не помню, — ответил наконец Хильдинг. — Я уже забыл. Телевизор был включен, но я почти не смотрел на экран. Возможно, я задремал…

Рамселиус с довольным видом повернулся к Ёсте, сидевшему рядом с ним.

— Послушай, вон стоит корзина для газет возле тебя, — сказал он. — Поищи какую-нибудь газету за четверг.

Ёста с готовностью выполнил просьбу Юхана-Якуба. Он перегнулся через спинку кресла и, порывшись в корзине, почти сразу выудил из нее «Уппсала нюа тиднинг».

— Посмотрим, — сказал Рамселиус.

Он наклонился над столом и развернул газету. Потом перелистал несколько полос.

— Нашел! — воскликнул Юхан-Якуб.

Все молча смотрели на него.

— В двадцать один час тридцать минут — новая программа, — продолжал он. — Карло Менотти, «Консул», опера в трех актах. Оказывается, ты любишь оперу, Хильдинг?

— Нельзя сказать, чтобы «Консул» успокаивал нервы, — насмешливо сказал Ёста. — Музыка его действует не очень усыпляюще.

Юхан-Якуб сложил газету и передал Ёсте, а тот сунул ее обратно в корзину. Все смотрели на Хильдинга. Но Хильдинг молчал. Он лишь посасывал свою сигару. Настроение у всех было подавленное. Ёста торжествующе потянулся за своей чашкой. И вдруг рука его неподвижно повисла в воздухе. Лицо побагровело.

— Черт возьми! — воскликнул он.

Все посмотрели сначала на него, потом — на его руку и наконец на чашку. В чашке плавала спичка. Ёста медленно повернул голову и взглянул на ухмыляющегося Рамселиуса. Потом встал и, не говоря ни слова, направился в переднюю. Рамселиус вскочил на ноги и поспешил вслед за ним.

— Братец, не сердись. Это только маленький эксперимент! Мне просто нужно было проверить свою догадку. И я вовсе не хотел обвинить тебя в том, будто ты подбросил что-нибудь в чашку Манфреда.

Мы долго уговаривали Ёсту, чтобы он сменил гнев на милость. В конце концов пришлось вмешаться Харальду, и он авторитетно заявил, что прецептор Петерсон вызывает не больше подозрений, чем все остальные. Лишь после этого нам удалось усадить Ёсту за стол. Вид у него при этом был довольно хмурый.

А мы снова набросились на Хильдинга. Он по крайней мере не мог уйти домой. Филип Бринкман лукаво ухмылялся. Он, видно, приберег что-то про запас.

— Послушай, Хильдинг, — сказал он. — Эллен звонила к тебе в четверг без четверти десять. И ей никто не ответил. Я знаю это наверняка, потому что она спросила, удобно ли звонить так поздно. «К Хильдингу — удобно», — ответил я.

Немного помолчав, он добавил:

— Речь шла об обществе Берцелиуса.

Хильдинг устало посмотрел на него, как бы вспоминая, что еще произошло в тот злополучный вечер.

— Странно, — сказал он. — Не мог же я так долго пробыть в погребе. Должно быть, я был еще где-нибудь и это время. Возможно, в туалете. Или… Может быть, Эллен так спешила, что неправильно набрала номер? Такие вещи случаются.

Он уцепился за эту возможность, как утопающий за соломинку.

— Студент Турин сказал нам, — вмешался Харальд, — что секретарь факультета встречался в этот вечер с госпожой Хофстедтер. Очевидно, после следственного эксперимента.

Хильдинг быстро взглянул на Турина. Турин и бровью не повел.

— Об этом я уже говорил раньше, — коротко ответил Хильдинг.

Но Харальд продолжал как ни в чем не бывало:

— По словам прецептора Петерсона, после следственного эксперимента он довез госпожу Хофстедтер до здания филологического факультета. У нас есть данные, подтверждающие этот факт. Кроме того, мы беседовали с профессором Карландером. Он сказал, что пришел на факультет в начале десятого или, точнее, в двадцать один час десять минут. В гардеробе он увидел дамскую шляпу и дамское пальто. Профессор обратил на это внимание по двум причинам. Во-первых, он собирался поработать в факультетской библиотеке, полагая, что будет там один, и был весьма раздосадован присутствием еще какого-то лица. А во-вторых, пальто висело на вешалке, которую профессор по многим соображениям считал исключительно своей монополией. Поэтому он перевесил дамское пальто на другую вешалку, а на первую повесил свое пальто. Он специально постарался запомнить, как выглядит это пальто, чтобы при первом же удобном случае дать понять его владелице, что ей не следует посягать на его вешалку. Профессор Карландер опознал это пальто: оно принадлежало госпоже Хофстедтер.

— Ну и что из этого следует?

— Если исходить из того, что Турин говорит правду, — продолжал Харальд, — то секретарь факультета действительно провожал вчера вечером госпожу Хофстедтер. Во всяком случае, провожал от здания филологического факультета после двадцати одного часа десяти минут. Госпожа Хофстедтер была убита в «Каролине» между двадцатью одним часом тридцатью минутами и двадцатью одним часом сорока минутами. В результате вскрытия нам удалось установить момент смерти с большой точностью, и, вероятно, именно эти десять минут были роковыми. Два лица независимо друг от друга утверждают, что вас не было дома примерно между двадцатью одним часом тридцатью минутами и двадцатью одним часом сорока пятью минутами. Вы по-прежнему утверждаете, что в указанное время были дома?

Хильдинг вдруг резко переменил тон. Он очень твердо посмотрел Харальду в глаза, улыбнулся и сказал:

— По-моему, прокурор забыл, что здесь не полицейский участок. И у нас не допрос, а вечер, посвященный памяти Мэрты. И прокурору пора отведать грога. Равно как и остальным гостям.

Обстановка немного разрядилась, гости столпились вокруг стола, на котором был приготовлен грог. Я решил не торопиться и остался сидеть. Эрик Берггрен тоже остался на своем месте.

— Почему ты ничего сегодня не пьешь? — спросил я.

— Мне нельзя, — ответил Эрик. — Я на машине. Кроме того, я сегодня не в форме. Что-то неважно себя чувствую.

— Желудок? — спросил я.

Он кивнул головой. Вид у него действительно был какой-то измученный.

— Мне все здесь противно, — сказал Эрик раздраженно. — Даже поговорить не о чем.

— Выпей все же немного виски, — посоветовал я. — Это иногда помогает.

— Едва ли, — ответил он. — Мне просто не надо было сюда приходить.

— Не один ты так думаешь, — заметил я.

Бринкман и Рамселиус, каждый со стаканом, вернулись к нашему столу. Тогда я встал и тоже направился за выпивкой. Себе я налил виски с содовой. В углу стояли Ёста Петерсон и Харальд. Я подошел к ним поближе.

— С какой просьбой вы обращались к госпоже Хофстедтер? — спросил Харальд.

Он ни на секунду не забывал о работе.

— С какой просьбой? — повторил Ёста. — Я что-то не понимаю…

— В записной книжке госпожи Хофстедтер множество всяких пометок. Большая их часть не имеет для нас никакого значения. Это всякие там мелочи: купить молока и тому подобное. Но есть и такая запись: «Не забыть о просьбе Ёсты!»

— О какой просьбе? — подумал вслух Ёста. — Что бы это могло быть?

Он замолчал и задумчиво потягивал грог.

— Возможно, речь идет об Италии — это единственное, что мне приходит в голову, — сказал он после долгого раздумья. — Я попросил Мэрту дать мне адреса нескольких отелей, хороших и недорогих. Конечно, она не могла их все держать в памяти. Но это было давным-давно. У этой записи есть какая-нибудь дата?

Харальд покачал головой.

— Даты нет, но она была сделана всего несколько дней назад, — сказал он.

Ёста вдруг перешел в контрнаступление.

— А допросил ли прокурор собственного братца? — спросил Ёста шутливо. — Ведь он тоже оказался возле «Каролины» в самые критические минуты.

— Меня уже допрашивали, — сказал я. — С протоколом и прочими формальностями. Но меня допрашивал Вальграв. Я по крайней мере сразу рассказал без утайки все, что знаю.

— Ну, это еще неизвестно, — пробурчал Ёста.

— Расследование ведется совершенно объективно, без всякой предвзятости, — сухо заявил Харальд.

Неподалеку от нас развернулась словесная перепалка между Эриком Берггреном и Урбаном Турином. Эрик сидел на диване, а Турин стоял перед ним с сигарой в одной руке и со стаканом грогу в другой.

— Вы не сказали, что именно вы нашли труп Мэрты, — заметил Эрик.

— А вы не сказали, что именно с вами у нее было назначено свидание в четверг вечером, — в тон ему ответил Турин, прихлебывая из стакана.

— Я полагал, что вы не имеете к этому ровно никакого отношения, — сказал Эрик.

— Мне тоже казалось, что вас не может интересовать, кто ее нашел, — возразил Турин.

Мы с Харальдом подошли к ним и сели рядом с Эриком. Эрик взял стакан с минеральной водой, который стоял перед ним на столе.

— Можно задать вам один вопрос? — спросил Харальд.

— Пожалуйста, — ответил Эрик немного натянуто.

— Прецептор Лундберг читал ту самую книгу Шауна, о которой вы говорили?

— Да-а, — ответил Эрик несколько неуверенно. — Я не знаю, прочитал ли он всего Шауна. Но во всяком случае, он прочитал главу о праве давности, которую мы с ним обсуждали. Как раз сейчас я об этом пишу. И Манфред знал, что меня в данном случае может заинтересовать.

— Самое удивительное то, — сказал Харальд, — что у Лундберга этой книги никогда не было. Очевидно, он всё-таки заказал ее, но из магазина книгу прислали только в четверг. И ее получила госпожа Лундберг.

Эрик смочил рот минеральной водой.

— Он мог прочитать какой-нибудь другой экземпляр, — сказал он. — Возможно, эта книга есть в библиотеке юридического факультета.

— Вы знаете, что такая книга там есть? — спросил Харальд.

— Нет, этого я не знаю, — ответил Эрик. — У меня свой экземпляр этой книги.

Эрик был очень бледен и казался совсем больным.

— Извините меня, — сказал он. — Я пойду в туалет.

Я наклонился к Харальду.

— Эта книга есть в нашей библиотеке? — спросил я, понизив голос.

— Тише, — ответил Харальд и продолжал почти шепотом: — Там есть один экземпляр, но он находится у библиотекаря на каталогизации. А экземпляр, принадлежащий «Каролине», с самого начала был выдан Герману Хофстедтеру.

— На дом или для пользования в читальном зале?

— Для пользования в читальном зале.

— Тогда все ясно, — сказал я. — Манфред мог сесть за стол Германа в «Каролине» и прочитать книгу.

— У Хофстедтера нет своего стола в «Каролине». Он держит свои книги на полке за апсидой. Эта книга и сейчас там.

— И все равно Манфред мог взять ее там, — настаивал я.

К нам подошел Юхан-Якуб Рамселиус со стаканом в руке.

— Я вижу, здесь затевается маленький заговор, — пошутил он.

Рамселиус сел рядом со мной, заглянул в свой стакан и сделал основательный глоток.

— Совершенно верно, — отозвался Харальд. — Мы обсуждаем следующий ход.

Харальд запрокинул назад голову и стал смотреть в потолок. Под ним висела старинная люстра из богемского хрусталя. Ее покрывал толстый слой пыли.

— Доцент Хофстедтер подозревает профессора Рамселиуса в том, что он был в близких отношениях с его женой, — сказал Харальд.

Рамселиус отставил стакан.

— Весьма польщен, — сухо ответил он. — Но у Марты не было ни малейшего пристрастия к старцам. Она всегда отдавала предпочтение юности. И пусть прокурор соблаговолит обратить внимание на следующий факт: когда я пришел в «Каролину» в четверг вечером, на мне были галоши Карландера. Если бы я прихватил еще и галоши Манфреда, то мне пришлось бы нести их в руках, о чем уже говорил молодой Турин. А ведь именно галоши Манфреда вы нашли перед окном туалета.

— Но ты мог пойти на хитрость, — сказал я, — и взять галоши Манфреда, чтобы надеть их вечером и тем самым направить полицию по ложному следу. Ты раньше всех вышел из «Альмы», и, кроме тебя, в вестибюле больше не было никого. И тебе вовсе не обязательно было держать галоши в руках: ты мог спрятать их под пальто.

— Разве кто-нибудь жаловался, что остался без галош? — резонно спросил Рамселиус. — Если бы я обворовал кого-нибудь, пострадавший непременно заявил бы во всеуслышание о своей беде.

Я должен был признать, что после следственного эксперимента никто не жаловался на пропажу галош.

— Твое здоровье, Эрнст! — сказал Юхан-Якуб. — И надеюсь, что в следующий раз тебе больше повезет.

Он поднял стакан, я протянул руку, взял свой стакан и тоже поднял его.

— Я хочу обратить внимание прокурора на то, что его брат взял мой стакан, — ехидно сказал Рамселиус.

Я тупо уставился на виски. Юхан-Якуб с заговорщическим видом подмигнул Харальду и улыбнулся.

— Еще один маленький эксперимент, — сказал он, очень довольный. — Эрик пьет одну минеральную воду, так что с ним экспериментировать неинтересно. Поставь стакан туда, где ты его взял!

Я поставил стакан на прежнее место.

— Так вот, это мой стакан, и мне ничего не стоило положить в него яд, — сказал Рамселиус, радуясь как ребенок.

Первый раз в жизни я посмотрел на виски с отвращением. Юхан-Якуб поставил на стол стакан, который держал в руке. Поставил его прямо передо мной. А сам взял второй стакан.

— Представим себе прямую линию, которая берет начало в точке, где сидишь ты, проходит через стакан и пересекает стол, — сказал Рамселиус. — Если я хочу незаметно для посторонних глаз поменяться с тобой стаканами, мне нужно поставить свой стакан за твоим стаканом почти на одной с ним линии или даже перед ним, если он стоит примерно посередине стола. В этом случае я могу без особого риска взять твой стакан вместо своего.

У Харальда был такой вид, будто он уже думал об этом раньше.

— Если я поставлю свой стакан или чашку между твоим стаканом и собой, — продолжал Юхан-Якуб, — под значительным углом к нашей воображаемой прямой линии, то, желая взять твою чашку, я протяну руку совсем не в том направлении, где стоит моя. А это будет выглядеть неестественно и привлечет ненужное внимание присутствующих.

— А ты не подумал еще об одной возможности? — Спросил знакомый голос.

За нами стоял Эрик Берггрен и внимательно следил за экспериментом Рамселиуса.

— О какой? — с интересом спросил Рамселиус.

— Если вы взяли кофейник, — сказал Эрик мрачно, — то вам ничего не стоит бросить в него что-нибудь в тот самый момент, когда вы приподнимаете крышку как бы для того, чтобы узнать, есть ли там еще кофе. И хватит ли его еще на одну чашку, которую вы хотите налить кому-нибудь другому.

— Это вполне возможный вариант, — спокойно согласился Харальд. — Вы так и сделали?

— Нет, этого я не сделал, — ответил Эрик.

Он взял свою минеральную воду и стал пить ее маленькими глотками. Потом снова сел рядом с Харальдом. Мы долго молчали.

Остальные говорили в это время о Германе. Турин страстно защищал его и даже привлек на свою сторону Ульрику Бринкман.

— Зачем было Герману убивать Мэрту именно в «Каролине»? — спрашивала она.

— Может быть, он застал ее там врасплох, когда она пришла на любовное свидание, — сказал Филип Бринкман, сладострастно чмокая губами. — И возможно, она даже призналась в этом. Тогда он впал в неистовство…

Юхан-Якуб немедленно ввязался в этот спор.

— Герман всегда ходит без шляпы, — сказал он. — Вы не помните, тот парень, что бежал из «Каролины», был в шляпе или без шляпы?

Ёста Петерсон нахмурил брови и стал вспоминать. Ульрика Бринкман устремила на Турина свои синие глаза.

— Конечно, он был в шляпе, — сказала она.

— Да, — согласился Турин, — он был в шляпе. Но это ничего не значит. Тот, кто никогда не ходит в шляпе, может надеть ее специально для того, чтобы его не узнали.

Он замолчал, допил грог и стал смотреть в камин. Там горело искусственное электрическое пламя с настоящими багрово-красными отблесками. Но искусственные дрова производили неприятное впечатление. Я повернул голову. Харальда в комнате не было. Очевидно, он вышел в туалет. Поджидая его, я выпил еще стакан грогу. Он стал очень крепким. Я давно уже заметил, что, чем ближе к ночи, тем крепче становится грог.

У всех вдруг пропало желание говорить про убийство. Запальчивость уступила место усталости и безразличию. Юхан-Якуб первым понял, что делать ему здесь больше нечего. Он встал, поблагодарил хозяина за гостеприимство и откланялся. Филип Бринкман решил, что хватит уже предаваться возлияниям.

К тому же он смертельно устал. Его дочь и Турин должны были уехать вместе с ним в такси. Внезапно снова появился Харальд. Он подозвал меня к окну.

— Тебя долго не было, — заметил я.

Он лукаво улыбнулся.

— Я посмотрел, в каком состоянии обувь и галоши хозяина, — ответил он.

— Что-нибудь удалось выяснить?

— Кое-что, — ответил он и продолжал шепотом: — Я нашел тот самый узор на подошве и кнопку. А теперь я пойду. Ты можешь остаться и следить за тем, что здесь произойдет.

Он нашел Хильдинга в передней. Я слышал, как Бринкман приглашал Харальда к ним в такси. Входная дверь захлопнулась, и Хильдинг вернулся к нам. Мы снова уселись перед камином с искусственным пламенем.

В общем мы сваляли дурака, что остались. Разговор не клеился. Но мы настолько устали, что не могли подняться и уйти. Силы покинули нас. Мы просто сидели и изредка перекидывались фразами. Хильдинг поставил несколько старых пластинок.

— У тебя есть Бах? — спросил я.

Мне хотелось бы послушать «Музыкальную жертву».

У него не было Баха. Только джаз. Хильдинг не мог похвастаться тонким музыкальным вкусом.

Наконец Ёста встал и откланялся. Было уже около воловины третьего ночи. Его примеру последовал Эрик. Он предложил Ёсте подвезти его в своей машине. Но Ёста хотел немного пройтись. Хильдинг проводил их в переднюю. Я стоял у балконных дверей и смотрел на темный замерзший сад. Из темноты вынырнула машина с желтыми французскими фарами. Она свернула за угол и пронеслась мимо виллы Хильдинга. По саду полоснули ярко-желтые длинные лучи света. На мгновение ожили тени — черные, белые и желтые. И все снова окутал непроницаемый мрак.

20. Турин

Когда я вернулся к вилле Хильдинга, было уже начало третьего. Я остановился на тротуаре возле изгороди и стал смотреть на дом. Мне надо было убедиться, что в данный момент никто не уходит. В гостиной горел свет, но в передней было темно.

Я проскользнул в ворота, быстро дошел до лестницы, ведущей к входной двери, повернул налево и прокрался вдоль стены за угол. Я занял позицию у окна, возможно, того самого окна, через которое Герман Хофстедтер смотрел в конце сентября на Хильдинга и Мэрту. В гостиной было четыре человека. На диване сидели Эрнст Бруберг и Ёста Петерсон, а в креслах — Хильдинг и Эрик Берггрен. Говорил Хильдинг. И при этом размахивал толстой светло-коричневой сигарой. Берггрен пил небольшими глотками минеральную воду. Петерсон сидел, подавшись вперед, и созерцал не то Хильдинга, не то какой-то — предмет у него за спиной. Эрнст, откинувшись на спинку дивана, смотрел в потолок. У него был такой вид, словно мысли его витают где-то очень далеко.

Затем я снова двинулся вперед и подошел к задней стене дома. Шторы перед балконной дверью были задернуты, но между ними остался довольно широкий просвет. Отойдя к живой изгороди, я спрятался за кустами и стал наблюдать за тем, что происходит в гостиной. Я стоял таким образом, что видел спины Хильдинга и Берггрена, а между ними на диване — Петерсона. Теперь мне оставалось только ждать.

Ночь была тихая-претихая. В воздухе отчетливо слышался каждый звук. Небо по-прежнему затягивали облака, тьма была кромешная. Немного потеплело, и из-за туманной мглы стало хуже видно. Я различал лишь предметы, которые находились не дальше нескольких метров от меня. Белел снег. Было градусов мять мороза, когда стоишь неподвижно, этого вполне достаточно, чтобы окоченеть. Прежде чем вернуться сюда, я успел забежать домой и надел толстый шерстяной свитер. Чтобы хоть как-то согреться, я делал приседания, сгибал и разгибал корпус.

Время тянулось бесконечно долго. Наконец минут через пятнадцать гости начали подниматься. На прощание они пожали друг другу руки, Хильдинг вышел в переднюю вместе с Петерсоном и Берггреном, а Эрнст остался и стал ходить взад и вперед по комнате. Потом он подошел к балкону, отодвинул штору и посмотрел во двор. Он стоял на том же месте, где прошлой ночью стоял я. Вдруг я услышал, как за угол поворачивает машина, и в тот же миг плашмя упал на снег. Свет автомобильных фар прорезал изгородь у меня над головой, полоснул по стене дома и снова погас. Машина пронеслась дальше.

Я поднял голову. Эрнст все еще стоял возле балконной двери и смотрел во двор. Меня он не заметил. Он постоял еще немного, а потом повернулся, подошел к дивану и сел. Просвет между шторами стал шире. Теперь я видел всю комнату до самой передней. Мне можно было снова подняться на ноги. Входная дверь отворилась, и до меня донеслись голоса Хильдинга, Петерсона и Берггрена. Потом дверь захлопнулась, и я услышал, как Петерсон и Берггрен направляются к воротам. Они о чем-то говорили, но слов разобрать я не мог. Потом захлопнулась дверца автомобиля, и заработал мотор. Видимо, это был «порше» Берггрена. Он стоял у ворот. Затем я услышал, как кто-то заворачивает за угол и идет по тротуару. Я осторожно подобрался к самой изгороди, чтобы лучше видеть улицу. Это был Ёста Петерсон; он прошел мимо меня и скоро исчез из виду. Я вернулся на прежнее место и снова посмотрел на дом. В просвет между шторами и увидел Эрнста Бруберга, сидящего на диване, и спину Хильдинга — в кресле. Мне больше ничего не оставалось, как ждать. Прошло еще полчаса.

А потом начали развертываться события. Хильдинг встал, направился в переднюю и исчез за дверью. Эрнст остался сидеть на диване. Прошла минута или две. Вдруг у меня появилось неприятное ощущение, будто в этой кромешной тьме я больше не один. Возможно, слух мой уловил какие-то звуки, в которых еще не разобралось сознание. Я попытался рассмотреть хоть что-нибудь в окружающей меня мгле, но не увидел ничего. С таким же успехом можно ночью в погребе искать иголку. Я затаил дыхание. Царила мертвая тишина, не было слышно ни звука. Потом где-то неподалеку открылось окно и во мраке загрохотала музыка. Это продолжалось от силы полминуты. Музыку приглушили, и окно снова закрылось. Было совершенно тихо, только снег поскрипывал у кого-то под ногами. Неизвестный осторожно двигался в моем направлении наискосок через двор. Все ближе и ближе подходил он к моему убежищу. Я медленно опустился на корточки и стал вглядываться в тьму. Снова стало совсем тихо, не было слышно ни звука, даже снег больше не скрипел. Я быстро взглянул на балконную дверь. В комнате ничего не переменилось. Эрнст по-прежнему сидел один. Тогда я посмотрел в другую сторону, но ничего не увидел. Я медленно поднялся во весь рост. Через несколько секунд я услышал, что неизвестный снова начал приближаться ко мне. Насколько я мог судить по звуку, он шел прямо на кустарник. Если я ничего не сумею предпринять, скоро он будет позади меня.

Тогда я окажусь между ним и балконной дверью, и он меня сразу увидит.

Снег тихо поскрипывал у него под ногами. Он уже был в каких-нибудь шести-семи метрах от меня. Я слышал его дыхание, но пока еще не мог определить, где он находится. Через несколько секунд мы увидим друг друга. Надо было соображать и действовать быстро. Преимущество моего положения заключалось в том, что я стоял неподвижно и меня не было слышно. Между тем он все время двигался и не знал, что я нахожусь в двух шагах от него. Я сжал кулаки и весь напрягся, как пружина. И вдруг за угол снова повернула машина. Либо она подъехала совершенно бесшумно, либо я был слишком поглощен происходящим, чтобы прислушиваться к посторонним звукам. Неожиданно свет автомобильных фар пронзил изгородь и скользнул по моему лицу. На фоне кустарника возник черный силуэт неизвестного. Я успел только заметить шляпу, низко надвинутую на лоб, и бросился на него. Я почувствовал, что мой удар достиг цели. Очевидно, он попал ему по лицу. И тут же последовал встречный удар. Меня ослепил свет фар, и лишь по чистой случайности мне удалось закрыться от этого удара левой рукой. Потом я нырнул, чтобы уйти от следующего удара, но было уже поздно. Это был мощный сокрушительный крюк, нанесенный с близкого расстояния, и он попал мне по левой стороне шеи как раз и тот момент, когда я пригибался. Перед глазами у меня засверкали молнии, и я упал навзничь. Неизвестный сел на меня, уперся коленом в пах и нанес короткий сильный удар по подбородку. Мне показалось, что кто-то забил мне в череп раскаленный добела гвоздь.

Итак, со мной было покончено. Казнь совершилась. Всё покрылось мраком. И я провалился в черную бездну.

Когда я снова пришел в себя, оказалось, что я лежу, уткнувшись лицом в снег. В голове гремело так, будто тысячи органов вдруг заиграли в унисон, а с левой стороны шеи меня словно били молотом. Я пощупал это место и застонал от боли. Здесь уже вырос небольшой желвак. Больше я к нему не прикасался.

Меня вдруг охватило беспокойство. Сколько времени я так пролежал? Может быть, секунды, а может быть, и несколько минут. Пора было подниматься. Сначала я встал на четвереньки, а потом мне кое-как удалось принять вертикальное положение. Я попытался приглушить как-нибудь тысячеголосое пение органов, и мне это тоже удалось. Органы замолкли, и остался лишь глухой шум в ушах, который скоро превратился в легкий свист. Это уже было не так страшно. Я почувствовал себя почти хорошо. Зато с ногами дело обстояло неважно. Они были как желе. Я сделал несколько приседаний; было больно, но я почувствовал, что снова могу ходить.

Я бросил взгляд на балконную дверь. Шторы были полностью задернуты, не осталось ни щелочки. Зато теперь горела лампа над черным входом. Раньше там было темно.

Слегка пошатываясь, я направился к дому, как вдруг опять услышал шаги на другом конце сада. Теперь мой противник шел, не соблюдая никаких мер предосторожности. Он, видимо, полагал, что я надолго потерял сознание и проваляюсь в снегу всю ночь. А сад теперь в полном его распоряжении. Я почувствовал, как во мне закипает священная ярость. Теперь настала моя очередь. Судя по шуму его шагов, он двигался от черного хода к изгороди. Возможно, он уже побывал в доме, сделал то, что ему было нужно, и собирался преспокойно уйти? Что там произошло? Сколько же времени я пролежал в беспамятстве? Надо было действовать как можно быстрее. Отбросив всякую осторожность, я побежал по снегу и отрезал ему путь, ведущий к проходу в изгороди. Если мне удастся сделать так, чтобы он очутился между мной и довольно мощной лампой над черным ходом, то я получу очень четкий силуэт с более надежным освещением на заднем плане, чем автомобильные фары. Я стоял на дорожке, которую Хильдинг расчистил между черным ходом и изгородью.

Шляпа у неизвестного была все еще надвинута на лоб. Почти наткнувшись на меня, он вздрогнул и недоуменно остановился. Но я не стал ждать, чтобы он извинился за то, что так основательно отделал меня. Я нанес сильный удар справа по подбородку. Мой противник был очень удобной мишенью. Он покачнулся и поднял правую руку каким-то рефлекторным движением, выражающим крайний испуг. Потом он толкнул меня в грудь, как бы желая удержать на расстоянии. Но это был не удар. Я его даже не почувствовал. Отбросив его руку, я провел серию ударов справа и с лева в живот, после чего он согнулся пополам. Бой я закончил коротким, как укус, ударом справа по лицу. Он застонал, рухнул на снег и остался так лежать, широко раскинув руки. Вероятно, я ошеломил его своим неожиданным нападением. Он совсем не оказал сопротивления.

Я наклонился, взял его за шиворот, подтащил к черному ходу и с любопытством заглянул ему в лицо. Но увидел совсем не того, кого ожидал. Передо мной лежал Эрнст Бруберг.

Из носа у него текла кровь. Все лицо было как кровавый бифштекс. Шляпа свалилась. Я снова пошел к месту боя, нашел шляпу, вернулся и нахлобучил ему на голову. Чувствовал я себя неважно. Взяв Бруберга под мышки, я дотащил его до черного хода. Дверь на кухню была открыта, и я потащил его дальше, через столовую и маленькую переднюю, в гостиную. Здесь я поднял его и положил на диван. Он застонал, но глаз не открыл. Я снял с него шляпу и бросил на стол. Потом достал из кармана носовой платок и вытер ему лицо и рубашку. Виной всему была моя проклятая несдержанность. «Как я его отделал», — думал я, уныло глядя на свою жертву. Взяв бутылку с виски, я стал искать стакан, из которого Бруберг пил раньше. Это было знаком внимания с моей стороны. Я уже догадался, что Эрнст был не из тех людей, которые пьют из чужих стаканов, хотя бы и виски. Я поднял ему голову и влил немного жидкости. Он снова застонал и, открыв глаза, посмотрел на меня. Нельзя сказать, чтобы лицо его при этом озарилось радостью. Потом он опять закрыл глаза. Очевидно, ему не доставляло особого удовольствия лицезреть меня.

Я взял со стола стакан и налил себе капельку виски. Мне казалось, что я ее заслужил. Я сел в кресло, выпил виски и посмотрел на Бруберга. Живительная влага слегка обожгла гордо и наполнила желудок сладостным теплом. Я начал постепенно оттаивать. Между тем Бруберг снова открыл глаза.

— Что случилось? — пробормотал он.

— Обрушился потолок, — ответил я.

Он устало взглянул на меня и опять закрыл глаза. У него был такой вид, будто он смежил их навеки. Я вытер салфеткой лопаточку для пирожных и посмотрелся в нее, как в зеркало. Желвак на шее был большой и красный. Подбородок принял красновато-синий оттенок. Зрелище было не из приятных. Когда-то я был немного красивее. Отложив в сторону лопаточку, я попытался собраться с мыслями. Но это было не так просто. В голове у меня свистел ветер со скоростью двадцать метров в секунду, а по желваку на шее бил тяжелый железный молот. Я уже начал догадываться, что, видимо, обознался в темноте. И набросился совсем не на того, кто меня так разукрасил. Ведь когда меня самого били в саду, Эрнст сидел в комнате. Но какого черта ему понадобилось выходить в сад? И куда девался Хильдинг?

— Где Хильдинг? — спросил я Бруберга.

Он даже не попытался ответить. Только тяжело дышал и изредка постанывал. Я подошел к нему, приподнял его голову и влил ему в рот немного виски.

— Куда исчез Хильдинг?

Но он уже не имел никакого представления о том, кто такой Хильдинг. Это было слишком очевидно.

— Что тут произошло? — спросил кто-то.

Я выпрямился. В дверях стоял Хильдинг с бутылкой в руке. Он подошел к дивану и посмотрел на Эрнста. Потом поднял брови и перевел взгляд на меня.

— Ты опять подрался? — спросил он.

Он стоял совершенно неподвижно с бутылкой в руке и удивленно глядел на Эрнста.

— Однако он весь избит, — сказал Хильдинг.

— Куда ты, черт возьми, запропастился? — спросил я.

— Я? — переспросил Хильдинг, словно пытаясь проникнуть в тайный смысл моих слов. — Я ходил в погреб вот за этим.

И он помахал в воздухе бутылкой, которую все еще держал в руке. Потом несколько неуверенно взглянул на меня.

— Что он делал во дворе? — спросил я, показывая на Эрнста.

— Не знаю. Когда я пошел в погреб за бутылкой, он еще был здесь. Наверное, он захотел подышать свежим воздухом.

— Вполне возможно, — согласился я.

— За что ты его изувечил? — спросил Хильдинг.

— Здесь спрашиваю я, — насмешливо ответил я.

Этому я научился у полицейских.

— Откуда вход в погреб?

Хильдинг подозрительно посмотрел на меня.

— Из кухни, — ответил он. — Дверь возле кладовой.

— Эрнст вышел с черного хода, — сказал я. — Ты ничего не слышал?

— Погреб большой и глубокий, — ответил Хильдинг.

Он снова взглянул на Эрнста. Я бы не сказал, что в его взгляде совсем не было злорадства.

— А ведь тебе может влететь, — заметил Хильдинг. — Ты его просто изуродовал.

— Ты уже говорил об этом, — вспылил я. — Не болтай чепухи. Лучше давай подумаем, как ему помочь!

— А за что ты его так отделал? — спросил Хильдинг.

Я в двух словах поведал ему, что произошло во дворе. Показал огромный желвак на шее и живописный кровоподтек на подбородке.

— Что делал этот негодяй в моем саду? — вдруг возмутился Хильдинг.

Я рассказал ему о том, что видел прошлой ночью, когда фары машины на миг осветили изгородь. И высказал мнение, что, очевидно, этому человеку что-то нужно от хозяина виллы.

— Кто же это мог быть? — спросил Хильдинг.

— У меня есть на этот счет свои соображения, — ответил я.

Этой фразе я тоже выучился у полицейских.

— Это Герман! — закричал Хильдинг. — Он думает, что я убил Мэрту. И хочет мне отомстить.

— Это его право, — возразил я.

Хильдинг принес аптечку и принялся хлопотать вокруг Эрнста Бруберга. Я сказал ему, что теперь он может угостить меня одной из тех толстых сигар, которыми так любит размахивать. Вооружившись сигарой, я сел наконец у телефона, хотя должен был сделать это значительно раньше. Прошло ведь минут двадцать-тридцать, и я, конечно, уже опоздал. Но почему не попытаться?

Я снял трубку и позвонил Эрику Берггрену, Ёсте Петерсону и Герману Хофстедтеру. Услышав ответ, я снова клал трубку на рычаг. Всех троих это порядком взбесило. И больше всех — Германа. Он кричал, ругался и проклинал бездельников, которые названивают к нему среди ночи. Потом обозвал меня хулиганом и другими не менее приятными словами. Поскольку он все равно никогда бы не узнал меня по голосу, я послал его к черту и бросил трубку. Теперь ничего больше не оставалось, как ждать утра.

21. Турин

Она села на постели и долго терла глаза, прогоняя сон. У нее были по-утреннему розовые щеки, на плечи ниспадала огромная грива белокурых волос. Я поднял гардины и настежь распахнул окно. Несколько секунд и стоял и смотрел на Эрика Густава Гейера, на Густавианум и кафедральный собор. Небо очистилось от облаков, стало морозно и сухо. Было удивительно лучезарное утро. Солнце висело прямо над университетской крышей и заливало комнату ярким светом. Казалось, будто оно специально целится своими лучами в этот дом. Потом я снова закрыл окно и опустил наполовину гардины. Когда по полу бегают солнечные зайчики, в комнате всегда становится тепло и красиво. Я сел спиной к окну, чтобы солнце согревало мне затылок.

— Все-таки я нанес ему мощный удар, — сказал я.

— Но он, кажется, нанес тебе два мощных удара, — ответила Ульрика.

— Меня ослепили эти проклятые фары!

Я осторожно потер кровоподтек на подбородке, но к желваку на шее прикоснуться не рискнул.

— По-моему, ты немного злорадствуешь? — спросил я.

— Не без этого, — ответила Ульрика. — Тебя следовало бы почаще учить уму-разуму.

— Теперь я сам научу его уму-разуму, — заявил я.

— Ты же сказал, что не видел, кто это, — заметила Ульрика.

— Я не видел, — сказал я, — но я знаю, кто это.

Она уже окончательно протерла свои красивые синие глаза и устремила их на меня.

— Так кто же? — спросила она нетерпеливо.

Я промолчал. Увидев, что я не собираюсь отвечать на этот вопрос, она спросила наигранно-безразличным тоном:

— А что ты вообще делал в саду?

— Ждал его, — ответил я. — Я видел его там в ночь с пятницы на субботу. И сразу понял, что он еще вернется. Вероятно, Мэрта сказала ему, что Хильдинг провожал ее до «Каролины». И он, наверное, испугался: а вдруг Мэрта сообщила Хильдингу, кто ждал ее в «Каролине».

Я достал сигарету и зажег ее.

— Проклятые фары!

— Но кто же это?

— Какая ты быстрая, — заметил я. — Давай попробуем пошевелить мозгами. Сколько у нас кандидатов на роль убийцы?

Она задумалась. Я стряхнул пепел в пепельницу и уселся поудобнее.

— Пять, — сказала Ульрика. — Хильдинг Улин, Герман Хофстедтер, Ёста Петерсон, Эрик Берггрен и Эрнст Бруберг.

— Начнем с того, что вычеркнем отсюда Эрнста. В тот вечер он провожал брата. Через пару минут после половины десятого он находился возле инфекционной больницы. Значит, к Английскому парку он подошел не раньше чем без четверти десять.

— Откуда у тебя эти сведения? — недоверчиво спросила Ульрика.

— Он сам сказал мне, — ответил я. — Вряд ли он стал бы врать, когда речь идет об убийстве.

Я замолчал, собираясь с мыслями.

— Кроме того, мы можем вычеркнуть Хильдинга, — продолжал я. — Ты помнишь, когда мы шли с тобой по Осгрэнд во вторник вечером, в университетской канцелярии горел свет? Так вот, там работал Хильдинг. Я прижал его немного в ночь с пятницы на субботу и, как он ни юлил, я его все же заставил выложить правду. А Харальду Брубергу вчера вечером он по-прежнему лгал.

— Почему? — спросила Ульрика.

— Его и спроси об этом, — ответил я.

— А откуда ты знаешь, что он не солгал тебе?

— Об этом я пока помолчу. И потом, если Хильдинг сидел в канцелярии, когда мы проходили мимо университета, то не мог же он всего несколько минут спустя бежать по Английскому парку.

— Но он мог зажечь свет и уйти! — возразила Ульрика.

— Есть еще одно обстоятельство, которое снимает с него подозрение. Когда он пришел в бар «Гилле» перед самым закрытием, на нем были ботинки на толстой каучуковой подошве. Так что при всем желании он не мог надеть галоши Манфреда.

— Абсолютно убедительным этот довод не назовешь, — упрямо заявила Ульрика. — Он мог съездить домой и переменить ботинки.

— Абсолютно убедительных доводов нет вообщё, — возразил я. — Зато есть факты, которые, если их обобщить, приводят к определенным выводам. Эти факты и говорят о невиновности Хильдинга. И вспомни хотя бы о человеке в саду!

— Это мог быть Герман Хофстедтер, о чем говорил сам Хильдинг!

— Мне до черта надоели ваши нападки на Германа!

— Ну ладно. Вычеркнем Хильдинга. Теперь остаются трое.

Я затянулся сигаретой, запрокинул назад голову и посмотрел в потолок.

— Давай начнем с самого начала, — сказал я. — Герман говорит, что проехал в автобусе от Большой площади до здания филологического факультета, чтобы проверить, там ли Мэрта. Он открывает дверь своим ключом и поднимается на факультет. Ее там нет, так как за несколько минут до этого она ушла и теперь направляется вместе с Хильдингом к «Каролине». Она влезает через окно в мужской туалет, где ее дожидается любовник, который отогнул гвоздь, запирающий оконную раму. Между тем Герман, не найдя Мэрты на филологическом факультете, идет по Виллавейен к Ракарбергет и возвращается домой. Так по крайней мере утверждает сам Герман Хофстедтер. Мы же знаем наверняка лишь то, что он подошел к зданию филологического факультета через пару минут после половины десятого. А теперь, что говорит Ёста Петерсон?

Ульрика немного подумала и ответила:

— Что его машина остановилась перед «Каролиной» примерно без двадцати десять. Что несколько минут он возился с мотором, а потом пошел по Эфре-Слотсгатан и у северной стены «Каролины» вдруг заметил человека, которого окликнул, но человек этот бросился в Английский парк, где мы тоже его видели, и побежал очень-очень быстро.

— К химическому факультету, — подсказал я. — И возможно, добежал до самой Виллавейен, прежде чем немного успокоился. Этот человек явно не отличается твердостью духа и хладнокровием. В панике он бросил галоши Манфреда Лундберга перед окном и бежал, объятый ужасом. А когда немного успокоился, вернулся, чтобы забрать галоши.

— А что, если Ёста Петерсон лжет, — сказала Ульрика, прерывая меня. — Что, если он сам бежал по парку?

— Зачем ему было бегать по парку? — возразил я. — Ведь его машина стояла у «Каролины». И если бы он убил Мэрту, ему следовало бы как можно скорее садиться в машину и жать на всю железку.

— Но его мог кто-нибудь позвать? — настаивала Ульрика. — Точно так же, как, по его же словам, он окликнул незнакомца у задней стены «Каролины».

— В этом-то вся загвоздка, — ответил я. — Но перейдем к Эрику Берггрену. Он утверждает, что шел к филологическому факультету на свидание с Мэртой, но чуть не наткнулся на Германа Хофстедтера, поэтому был вынужден сделать небольшой крюк и в результате немного опоздал. К филологическому факультету он подошел лишь через несколько минут после половины десятого и ждал около четверти часа, но Мэрта так и не пришла. И в этом нет ничего удивительного, поскольку в это время она, вероятно, уже лежала мертвая в «Каролине». Потом он встретил Эрнста Бруберга на Тунбергсвейен.

Я сделал паузу и потушил сигарету.

— Напряги свои маленькие мозги, — посоветовал я Ульрике. — Припомни, кто был ближе всего к месту убийства в момент убийства, сопоставь их показания, определи, какие из них соответствуют действительности и какие не соответствуют. И тогда останется решить, кто из них лжет.

Ульрика так напряженно думала, что на лбу у нее выступили капельки пота.

— Я знаю, что абсолютно убедительных доводов нет, — продолжал я. — Любой из них можно попытаться опровергнуть, что ты и делаешь с огромным удовольствием. Но если сопоставить все факты и еще вспомнить, что у него должен сиять здоровенный фонарь под глазом, то мы все-таки сможем вести поиски в каком-то определенном направлении. Во всяком случае, это наша единственная надежда на успех.

— Я понимаю, — сказала Ульрика.

Она села на постели и задумчиво посмотрела прямо перед собой.

— Перед тем как идти сюда, я позвонил ему, — сказал я. — Мне никто не ответил. Но я все равно знаю, где его искать.

— Сегодня чудесное утро! — заметила Ульрика.

— Вот именно, — ответил я. — Так что же ты медлишь?

Ульрика недоуменно посмотрела на меня.

— Ключи от машины, естественно! — сказал я. — Ты же понимаешь, зачем я туда еду!

Она поднялась, накинула на себя халат, вышла из комнаты и вернулась с ключами. Я встал и взглянул на Эрика Густава Гейера. Озаренный солнцем, он стоял спокойно и невозмутимо, заложив руки за спину.

— Будь осторожен, — сказала она, передавая мне ключи.

Я промолчал.

— Ты должен навестить Эрнста и попросить у него прощения, — добавила она.

— Думаю, что мой визит не доставит ему особой радости, — ответил я. — Но по возвращении я непременно зайду к нему.

Когда я уходил, Ульрика попыталась обнять меня. Но при этом надавила на мой желвак. Я взревел от боли и слегка шлепнул ее. Потом бросился вниз по лестнице. У меня были дела поважнее.

22. Бруберг

Я лежал и фантазировал. Ничем другим я теперь заниматься не мог.

Стены комнаты были белые, и она казалась почти пустой. Ночной столик, стул и аптечка светло-фабричного цвета, который я люто ненавидел. Потом еще кресло, обтянутое зеленой материей. И конечно, кровать. Она была главным предметом в этой комнате. Впрочем, иначе и быть не могло. Ибо единственное, без чего нельзя обойтись в больнице, — это кровать.

Итак, я лежал и фантазировал. В данный момент я принимал экзамен. Принимал экзамен у студента юридического факультета Урбана Турина. Сначала я задал ему несколько простых вопросов, связанных с недвижимым имуществом. Он отвечал довольно-таки гладко. Потом я перешел к земельному праву. Наши студенты относятся к нему легкомысленно. Турин начал запинаться. Я расставил перед ним ряд маленьких ловушек. Он тут же в них попал. И скоро показал свою полную беспомощность. Он даже вспотел, весь покраснел и стал заикаться. От удовольствия я мурлыкал, как кот.

— К сожалению, я не могу поставить вам удовлетворительную оценку, — сказал я.

Я вздохнул и отогнал от себя эти проклятые мысли. Увы, я никогда не смогу экзаменовать Урбана Турина. Потому что я к нему небеспристрастен. А мне не хотелось, чтобы кто-нибудь мог поставить под сомнение мою непредвзятость.

Доктор Лангхорн совершал свой обычный обход. Как и в прошлый раз, он казался давно небритым.

— Доброе утро, доцент Бруберг. По-моему, мы с вами уже встречались?

— Доцент поступил к нам сегодня ночью, — сказала сестра.

— Легкое сотрясение мозга, перебитая переносица… так, так. Боли есть?

— Лишь когда я смеюсь, доктор.

Он даже не улыбнулся. Возможно, он неправильно истолковал мою реплику.

— С сотрясением мозга лучше не шутить, — сказал он. — Постарайтесь не двигаться без крайней на то необходимости.

Легкое сотрясение мозга. Этого мне еще недоставало. Когда нормального человека избивают до потери сознания, то у него, естественно, происходит сотрясение мозга. Только янки ухитряются после такой взбучки помотать головой, налакаться виски и снова бросаться в бой.

Вернулась Биргит. Она выполнила мою просьбу.

— Вот эта книга, Эрнст, — сказала она, протягивая мне Винцлера. — Но тебе ни в коем случае не следует переутомляться и читать подолгу. Чаще отдыхай и больше спи.

Пообещав чаще отдыхать, я попросил Биргит вернуться домой и лечь. У нее был очень усталый вид. Когда я очнулся, она сидела возле меня. Возможно, она просидела так всю ночь. Мне удалось убедить ее в том, что сейчас в ее присутствии нет особой необходимости. Выходя из комнаты, она послала мне воздушный поцелуй. Этого не случалось с ней давно. Я ответил ей. И тут же начал штудировать Винцлера. Сначала читать его было необыкновенно скучно, но он поражал своей железной логикой. Интересно, почему доктор Винцлер больше ничего не создал, кроме этой книги? Под вступлением стояла дата: 1916 год. Он написал ее на фронте. И возможно, домой уже так и не вернулся. Я немного вздремнул. А когда проснулся, голова раскалывалась от боли. Я снова взялся за Винцлера.

Все началось со страницы восемьдесят шестой. Я уже читал книгу с огромным интересом. И смысл прочитанного становился все ясней и ясней. На странице сто двенадцатой я был уже настолько убежден в своей правоте, что мог не заглядывать в шведский текст. Идеи, развиваемые немецким и шведским авторами, были абсолютно идентичны. И то, что мы в Уппсале считали оригинальным и интересным исследованием в области права, оказывается, было исследовано в Тюбингене еще в 1916 году. Но потом интересы Германии сосредоточились на совсем иных вопросах. И маленькая книжка, вышедшая к тому же незначительным тиражом, была быстро забыта. Тем более что автор ее не трубил на каждом перекрестке о своих гениальных умозаключениях.

Я отложил книгу и закрыл глаза. Нерешенным оставался только один вопрос: прочитал ли он Винцлера или самостоятельно пришел к таким же точно выводам? Гадать об этом не имело никакого смысла. И я снова задремал.

11 часов. Время посещения больных. Вошел Харальд.

— Как дела? — спросил я.

— Теперь следствие буду вести я сам, — сказал Харальд.

— Это означает, что теперь вы подозреваете в убийстве какое-то определенное лицо? — констатировал я.

— Да, — ответил Харальд. — Теперь он попался. Сегодня ночью мы с Бюгденом пришли к одинаковым выводам. И у нас есть против него вещественные доказательства.

— Какие именно? — спросил я.

— Прежде всего отпечаток его каблука на подоконнике в «Каролине». Мы изо всех сил разыскивали этот каблук. И нам чертовски повезло. Правда, он малый не промах. Он, должно быть, сообразил, что разгуливать в тех ботинках для него небезопасно. А что делает человек с ботинками, от которых хочет отделаться? Бросает их в мусоропровод. И Бюгден предложил проверить содержимое всех мусорных ящиков.

— И вы нашли там что-нибудь? — спросил я без особого энтузиазма.

Для меня все это потеряло вдруг всякий интерес. Возможно, так же, как для Мэрты Хофстедтер. Ведь она-то знала, кто ее убил.

— Нет, — ответил Харальд. — Мусорные ящики опорожняются в пятницу днем. И он, вероятно, об этом знал. Но нам повезло. Машина для вывозки мусора вернулась на станцию перед самым концом рабочего дня. Все мусорные ящики из этого квартала остались стоять в кузове. Ребята Бюгдена проделали адскую работу. Но они нашли то, что искали. Оказалось, что на эти ботинки недавно были поставлены набойки. Бюгден, разумеется, нашел сапожника. И тот сразу сказал, кому они принадлежат.

— Да, теперь у тебя весьма веские доказательства, — заметил я.

— Думаю, что так, — ответил Харальд. — Кроме того, под ногтями у Мэрты остались крошечные обрывки ткани. Впрочем, к одним и тем же результатам можно прийти, изучая и сопоставляя самые различные данные. К сожалению, нам так и не удалось полностью раскрыть тайну галош.

— Вы взяли его? — спросил я.

— Нет. Бюгден разыскивает его. Его нет дома. И мы не знаем, где он.

— Я прочитал Винцлера, — сказал я.

— Да что ты? — воскликнул он. — Тебе не надо было утомляться. Теперь это не имеет особого значения.

— Не имеет? — грустно переспросил я.

Харальд не успел ответить. Дверь распахнулась настежь. И это было вызвано крайней необходимостью. На пороге появился некто в огромной шляпе, похожей на мельничное колесо. Впрочем, она могла бы надеть и колесо без всякого для себя ущерба. Это была Аврора фон Лёвенцан собственной персоной. Я сразу оценил, как это мило было с ее стороны — навестить меня в больнице. В руках она держала огромный букет цветов. Но цветы не пахли, ибо это могло повредить моей голове. Она и об этом подумала!

— Дорогой Эрнст! — воскликнула она. — Какой ужас! Тебе очень больно?

Я заверил ее, что не очень. Она вызвала медицинскую сестру и передала ей букет. Я представил Авроре Харальда. Потом она снова повернулась ко мне, сокрушалась и выражала свои соболезнования.

— Совершенно не понимаю нынешних студентов, — негодовала она. — Напасть на своего учителя! Это же неслыханно! По дороге в больницу я встретила Левисона. Он чрезвычайно возмущен. Он сказал, что факультет займется этим вопросом.

— Но Турин напал на меня по ошибке, — сказал я. Он просто обознался.

— Это не оправдание, — заявила Аврора фон Лёвенцан. И тем более для студента, желающего стать ученым. Это же нарушение самых элементарных методов научного исследования!

И ее ясные интеллигентные глаза, выглядывающие из-под огромной шляпы, засверкали гневом.

— Мы учим наших студентов критически относиться к фактам и не делать скороспелых выводов до того, как будут тщательно проверены все предпосылки. Между тем этот прохвост переходит в нападение, даже не оценив тщательно обстановку. Это не научные, а чисто военные методы, как метко охарактеризовал их Левисон.

Харальд незаметно усмехнулся.

— Военные методы тоже иногда бывают весьма эффективны, — сказал он.

— Разумеется, — согласилась Аврора фон Лёвенцан. — Но только на войне. В мире науки они совершенно непригодны. А мне всегда казалось, что люди, раскрывающие преступления, должны применять научную методику. Не правда ли, господин прокурор?

Харальд ответил, что она, безусловно, права. Она пробыла здесь еще каких-нибудь две-три минуты, я даже не успел устать. Потом она пожелала мне скорейшего выздоровления. И кажется, совершенно искренне. В дверях она снова остановилась.

— Совсем забыла, Эрнст, — сказала она. — Если ты не знаешь, где твои галоши, то они стоят у меня дома.

Ты забыл их, когда заходил ко мне во вторник. Я скажу Биргит, чтобы при случае она забрала их.

От удивления я даже приподнялся на постели. Харальд с глубоким интересом созерцал Аврору фон Лёвенцан.

— Мои галоши? — повторил я, заикаясь. — Но это невозможно. Я только вчера надевал их.

— Бедный Эрнст, — грустно сказала Аврора. — Ничего нет удивительного в том, что у тебя возникают небольшие пробелы в памяти. Не ломай себе голову. Это, безусловно, твои галоши. На них стоят твои инициалы.

Я снова откинулся на подушку. Аврора фон Лёвенцан сочувственно улыбнулась и уплыла. В голове моей шумело и жужжало.

— Во вторник… — пробормотал я.

Внезапно я все вспомнил.

— Ведь во вторник я вышел из дома без галош, — сказал я. — В двенадцать часов погода была чудесная, а мне надо было только перейти улицу. Примерно под моим пальто стояли чьи-то галоши. Поскольку мне надо было не упустить Ёсту, я летел как сумасшедший и в спешке напялил чужие галоши.

— Ведь в них даже стояли твои инициалы, и ты, видимо, решил, что это твои галоши, — заметил Харальд. — И обувь вы тоже носите одинакового размера.

— А после я, очевидно, забыл их у Авроры, — продолжал я. — От нее я уехал на такси. И возможно, перед самым уходом вспомнил, что из дому вышел без галош.

— Это мы еще проверим, — усмехнулся Харальд. — Людям никогда нельзя верить на слово. Даже когда показания дает твой собственный брат.

— Значит, это не убийца пришел в университет без галош, — простонал я. — Без галош пришел я сам.

В палату вошла сестра и поставила на столик вазу с цветами. В тот же миг в дверях появился Бюгден. Мне показалось, что он смотрит на меня немного насмешливо.

— Мне бы выскочить на минуту, чтобы купить сигарет, — пробурчал я.

— Понятно, — ответил он ухмыляясь.

Потом повернулся к Харальду и сказал:

— По-моему, я знаю, где они сейчас.

И оба они тотчас же вышли из палаты. Мне показалось, что они куда-то торопились.

— Они, — пробормотал я. — Кто они?

— Попытайтесь заснуть, — сказала сестра.

Я попытался, и мне это удалось. Это был единствен ими способ не думать о том, что произошло.

23 Турин

Я ехал не особенно быстро. Ехал, как в любой другой день, когда, немного не доспав, выбирался из дому, чтобы покататься на лыжах. Сегодня был прекрасный день, словно специально для лыжных вылазок. Сияло солнце, синело небо, и слегка поскрипывал снег, высушенный морозом. Озеро Экольн, наверное, уже успело замерзнуть. Ребята, которые на пару лет моложе меня и все еще тянут лямку, в такие дни всегда удирают из школы. Я вспомнил о том времени, когда тоже удирал из школы и либо играл в футбол, либо бегал на лыжах. Голова у меня была усталая и тяжелая. Желвак на шее немного побаливал. Я вынул сигарету и включил радио. Я ехал спокойно, не торопясь.

Возле забора стоял «порше». Темно-красный «порше», модель 1959 года. Солнце рассыпало искры по покрытому лаком металлу. Издали он казался кровавым пятном на бескрайней снежной простыне. Вокруг не видно ни души. Я остановил своего «крайслера» возле «порше» и вышел из машины. Потом достал лыжи, положил их на плечо и подошел к крыльцу. Там уже стояла пара лыж, прислоненная к стене. Я поставил рядом свою пару и поднялся на крыльцо. Ни в одной из комнат никого не было. Потом я вернулся в комнату отдыха, которая выходила окнами на юг. Там стояло несколько диванов, кресел и столов. Мебель была низкая и удобная. У стены я увидел камин, выкрашенный в белый цвет. Но побелка уже немного загрязнилась. На каминной полке стоял аквариум, в одном углу — старый приемник, который, видимо, не работал, а в другом — старое пыльное пианино. Комнату заливали солнечные лучи, в ней было тепло и уютно. Я подошел к окну и выглянул во двор. Он сидел в кресле спиной ко мне. Несколько секунд я смотрел на него, потом повернулся и вышел из комнаты.

Он сидел, откинувшись на спинку кресла, широко расставив ноги. Как и в прошлый раз, он был одет в замшевую куртку и серые слаломные брюки. Шея была небрежно повязана шарфом. Я сразу увидел, куда пришелся мой удар. Его левая бровь основательно распухла. Я взял из комнаты кресло и поставил его рядом с ним. Он поднял голову.

— Это ты? — только и спросил он.

Потом он закрыл глаза и снова откинулся на спинку кресла. Да, кому же еще быть, как не мне? Мое появление не особенно его удивило. К тому же он назвал меня на ты, как старого приятеля. Я сел в кресло, откинулся на спинку и протянул ноги. Мне ничего больше не оставалось, как сидеть и ждать. Должен же он наконец заговорить! Солнце жарило немилосердно, и у меня снова началась головная боль. «Пожалуй, мне удастся загореть, пока я здесь», — подумал я. Мы сидели молча минут пять.

— Чудесный день, — сказал он наконец.

— Недурной, — ответил я.

Он глубоко вздохнул. Мы снова помолчали. Сегодня он был не слишком разговорчив.

— Ты уже ходил сегодня?

— Еще нет, — ответил я. — Я только что приехал.

— С Ульрикой?

— Нет, один.

Я сделал короткую паузу.

— Я приехал, чтобы встретиться с тобой.

— Правда?

И это тоже его не удивило. Мои слова поразили его так же мало, как и мое внезапное появление. Казалось, нет ничего особенного в том, что я приехал в Ворсэтра только для того, чтобы встретиться с ним. Он не спрашивал, зачем мне нужно было с ним встретиться. Возможно, он предчувствовал, что будет дальше.

— Здесь дышится удивительно легко и свободно, — сказал он. — Только надо приезжать сюда до того, как солнце растопит снег и понаедут лыжники. Тогда весь этот простор словно принадлежит тебе одному.

— Не слишком ли много для одного?

Но он не слушал меня.

— Ты бывал в горах? — спросил он.

— Случалось, — ответил я.

— Самое потрясающее там — это воздух и безмолвие. Сотни километров воздуха, и никем не нарушаемое безмолвие. Великое безмолвие.

Воцарилась тишина.

— Там я счастлив, — сказал он, немного помолчав.

— А с Мэртой Хофстедтер вы были счастливы? — немедленно спросил я.

Он помолчал и не торопясь ответил:

— Человек бывает счастлив по-разному. В горах — это одно счастье, с Мэртой — совершенно другое.

— Но счастье в горах, пожалуй, надежнее!

Он ничего не ответил.

— Ибо это счастье живет вечно! — добавил я с вызовом.

Мы снова замолчали. По-прежнему сияло солнце. Перед нами расстилалось широкое белое поле, сплошь покрытое снегом. Чуть подальше темнела роща, и между голыми стволами деревьев виднелся Экольн. Его уже сковало льдом. Лишь на самой середине чернели полыньи.

Потом он опять заговорил. Говорил медленно, делая большие паузы между словами, но держался более свободно и непринужденно, чем когда-либо раньше. Теперь он был тверд и спокоен, и глаза его больше не бегали, как бы ища точку опоры. Как это ни странно, он переменился к лучшему. Такая перемена обычно происходит с людьми, у которых все позади и уж ничто не может облегчить их судьбу. Я сидел и слушал его, а в голове у меня что-то все время стучало. Он много рассказывал о своем отце, лауреате Нобелевской премии. И хотя отзывался он о старике не слишком хорошо, тем не менее чувствовалось, что он им гордится.

Смысл его слов сводился к тому, что его отец — жесткий и холодный человек, предъявляет ко всем такие же суровые требования, как и к себе самому. И ужиться с ним нелегко. Он просто невыносим. У меня даже сложилось впечатление, будто Эрик пытается свалить всю вину на отца. Потом он замолчал так же неожиданно, как и заговорил.

Снова стало тихо. Он достал трубку из внутреннего кармана куртки и тщательно набил ее. Я вынул сигарету. Он разжег трубку и задумчиво выпустил облако дыма.

— Ты слышал что-нибудь об Эбергарде Винцлере? — спросил он.

Я покачал головой. Он спрашивал меня, но разговаривал с самим собой. Я был ему совершенно не нужен.

— Я тоже о нем ничего не слышал, — продолжал он. — Беднягу Эбергарда Винцлера все давным-давно забыли.

Он немного помолчал.

— В Тюбингене жил человек по имени Эбергард Винцлер, — продолжал он. — В годы первой мировой войны он написал книгу, которая трактует вопросы причинной связи в гражданском праве.

— Ну и при чем тут Винцлер?

— Он пришел к тем же самым выводам, к каким пришел недавно я. Мое обычное невезение.

Он криво усмехнулся. Теперь я начал понимать смысл всей этой истории. Оказывается, надо было просто вспомнить, что дважды два — четыре. Итак, загадка была разгадана, пасьянс вышел. Манфред заскрипел стулом и возник перед моими глазами, бледный как мертвец. Потом он схватился за сердце и с глухим стуком упал на стол в семинарской аудитории университета. Этого я никогда не забуду. И буду помнить до гробовой доски.

Он встал и выбил из трубки табак.

— Ты составишь мне компанию? — спросил он.

Он не ждал моего ответа. Он вообще ничего не ждал. Все, что происходило вокруг, ему было абсолютно безразлично. Он спокойно прошел мимо меня к лыжам. Мне ничего не оставалось, как последовать за ним. Он остановился и стряхнул снег с ботинок. Я тоже очистил свои ботинки от снега. Пусть он совершит небольшую прогулку на лыжах. Следующая прогулка, очевидно, будет теперь очень не скоро.

— Экольн покрылся льдом, — сказал он.

Он стоял ко мне спиной и надевал лыжи.

— Вижу, — ответил я. — Но лед еще довольно тонкий.

— Ничего, выдержит, — сказал он.

И снова не стал дожидаться, что я ему отвечу. Оттолкнувшись палками, он ринулся вниз, к озеру. Я двинул следом за ним. Мы вышли на лед. Он сразу взял очень высокий темп, и мне пришлось поднатужиться, чтобы не отстать. Я шел примерно в десяти метрах позади него. Мы быстро приближались к середине озера по льду бухты Ворсэтра, и скоро лыжный павильон исчез из виду. Снег вспыхивал на солнце миллионами искр. Свет был такой яркий, что у меня стало рябить в глазах, а виски пронзила острая боль. Мне пришлось остановиться и надеть очки от солнца. А он продолжал идти вперед, даже ни разу не обернувшись, и, когда я снова двинулся в путь, нас уже разделяло метров шестьдесят-восемьдесят. Вдали чернели широкие полыньи. Приближаться к ним было небезопасно. Когда мы достигли бухты Сван, он остановился и посмотрел в сторону Скархольмена. Между голыми стволами деревьев виднелось желтое здание с огромной черной трубой. Пока он стоял, я успел взять метров сорок. Он повернул голову и несколько секунд глядел на меня, а потом снова помчался к середине озера. И вдруг я понял, куда он бежит. Это было видно в каждом его движении. Целью этой отчаянной гонки были широкие зияющие полыньи, которые мрачно чернели на фоне ослепительной снежной белизны в нескольких стах метрах от нас. Я весь похолодел, язык превратился в комок ржавой наждачной бумаги, воздух застрял в горле. У меня уже не было времени фиксировать физиологические реакции своего организма. Я прибавил ходу и постепенно стал его догонять. Окликать его не было никакого смысла. Услышав мой голос, он побежал бы еще быстрей. А я чувствовал, что еще немного — и я его схвачу.

Я догнал его, когда до первой большой полыньи оставалось метров пятьдесят. Я бросился на него, сбил его с ног, и мы покатились по снегу. Его охватило бешенство, он изо всех сил ударил меня палкой по спине и нанес сильный удар кулаком по лицу. Я ответил на это не менее сильным ударом, который пришелся ему прямо по носу. Он привстал на колени и приготовился нанести мне сокрушительный удар. Но я увернулся и обрушил на него град сильнейших ударов. Я колотил его до тех пор, пока не почувствовал, что у меня онемели руки, а костяшки пальцев разбиты в кровь. С ним было покончено. Я поднялся на ноги и долго смотрел на него, жадно хватая ртом воздух. Все лицо его было залито кровью. Там, где он лежал, снег стал красным и липким. Я постепенно успокоился. Наклонившись над ним, я увидел, что изуродовал его до неузнаваемости. Губы были разбиты. Один глаз заплыл. Он лежал совсем неподвижно, а из носа текла струйка крови. Я расстегнул крепления у него на ботинках, уложил его на лыжи и потащил обратно к Ворсэтра.

Голова у меня раскалывалась от боли, словно я напился сивухи. Снег искрился и сверкал на солнце, обжигая глаза. Я уже знал, что сделаю после того, как отвезу его в город. Я приеду домой, разденусь, приму теплый душ, надену халат, сварю себе несколько яиц всмятку и напьюсь виски. Потом приму снотворное, лягу и засну лет на сто.

Но возле лыжного павильона меня поджидали полицейские. Их собралась здесь целая куча. Они стояли и смотрели, как я подхожу к ним все ближе и ближе. Впереди стоял Харальд Бруберг. Он озабоченно поглаживал пальцами нос. Рядом с ним высился Бюгден и выглядел очень монументально. Грозная черная толпа на ослепительно белом снегу. И вид их не предвещал ничего хорошего.

24. Бруберг

Около часа дня вернулся Харальд. Я вопросительно посмотрел на него. Он выпятил нижнюю губу, слегка опустил уголки губ и кивнул. Нельзя сказать, чтобы Харальд был в очень приподнятом настроении. Он подошел к окну, заложил руки за спину и посмотрел на улицу.

— Он признался? — спросил я.

— В общем да. Мы еще не могли допросить его по-настоящему. Турин его тоже основательно отделал. Он лежит в соседней палате.

— Бедный Эрик, — сказал я.

Мы оба замолчали. Я думал об Эрике Берггрене. Теперь все кончено. Не будет больше уютно потрескивающего огня в камине на Эстра Огатан. Не будет лыжных прогулок в окрестностях Ворсэтра морозным зимним утром. Не будет головокружительных виражей на маленьком темно-красном «порше». Не будет ничего.

— Теперь он сломлен, — сказал я. — Сломлен навсегда.

— Надо было раньше думать о последствиях, — глубокомысленно изрек Харальд.

— Едва ли он действовал по заранее обдуманному плану.

— Он утверждает то же самое. Но тогда почему он носил в кармане яд?

Я закрыл глаза и почувствовал, что мне безумно хочется курить.

— Возможно, он сам хотел отравиться, — сказал я. — А потом вдруг возникла мысль, что гораздо разумнее будет отравить Манфреда Лундберга.

— Возможно, что ты и прав, — согласился он. — Госпожу Хофстедтер он, по-видимому, задушил в панике.

— Она заметила что-нибудь подозрительное?

— Да, она видела, как он обменялся с Лундбергом чашками, — ответил Харальд. — Яд он положил в свою чашку, но кофе налил сначала Лундбергу, а потом забрал его чашку себе. Лундберг же взял чашку Берггрена с ядом. Госпожа Хофстедтер, наверное, подумала, что это восхитительная профессорская рассеянность.

И Мэрта знала кое-что. И Манфред знал кое-что. Говорят, что знание — сила. Но в данном случае знание стало причиной их гибели. Так было и так будет. Может быть, в еще более крупных масштабах. Но можно ли осуждать знание? Нет, осуждать можно только злоупотребление знанием. А ни Мэрта, ни Манфред никогда не употребляли свои знания во зло людям.

— Госпожа Хофстедтер, — продолжал Харальд, — сидела прямо напротив Берггрена. Остальные занимались в это время обсуждением вопросов методологии. Едва ли ей было это особенно интересно. И ей ничего не оставалось, как наблюдать за тем, что происходит. А на кого ей было приятнее всего смотреть? Разумеется, на своего нового возлюбленного, который сидел прямо напротив нее.

— Но Эрик намекал, что она уже нашла кого-то другого? — возразил я.

— Да, намекал, — угрюмо ответил Харальд. — Потому что ему это было выгодно. Но у нас нет ни единого факта, который подтверждал бы эту версию. Доцент Хофстедтер настолько ревнив, что подозревал каждого встречного и поперечного по малейшему поводу и совсем без повода. Вероятнее всего, что Берггрен и госпожа Хофстедтер до последнего дня оставались в близких отношениях.

— Когда ты впервые заподозрил Эрика? — спросил я.

Он задумался, прикоснувшись пальцами к носу.

— В общем это произошло после разговора с тобой, — пробормотал Харальд.

— После разговора со мной?

— Да. Ты сказал, что Лундберг хотел поговорить с Эриком о книге, которая у Лундберга была с собой. Но в портфеле Лундберга не было никакой книги. Не осталось книг и в семинарской аудитории. В «Альму» Лундберг спустился без портфеля. Если же у него все-таки была какая-нибудь книга, то либо он сам ее отдал, либо ее забрали у него из портфеля. И первое и второе могло произойти только в преподавательской, где оставался портфель.

Я призадумался.

— Значит, это было не «Schuldrecht» Шауна, как утверждал Эрик, — сказал я. — Этой книги у Манфреда не было во вторник.

Харальд начал ходить взад и вперед по палате.

— Нет, не «Schuldrecht», — ответил он. — Речь шла именно о книге Винцлера, который рассматривает понятие причинности. Ведь Берггрен посвятил свою работу проблеме тождества.

Он остановился, и на губах его мелькнула ироническая усмешка.

— Не думай, что я уж совсем не разбираюсь в терминологии цивилистики. Когда юрист пишет о проблеме тождества, значит, речь идет не столько о тождестве, сколько о причинности. Кстати, вопросы причинной связи в не меньшей степени интересуют и нас, криминалистов.

Харальд снова начал ходить по палате.

— А теперь история с галошами, — продолжал он. — Галоши связали воедино покушение на убийство Лундберга и убийство госпожи Хофстедтер. Убийцу, очевидно, следовало искать среди тех, кто присутствовал на следственном эксперименте. Ибо это единственное место, где он мог надеть галоши Лундберга.

Харальд немного помолчал и взглянул на меня.

— Разгадать тайну галош мне тоже помог ты, — продолжал он.

Я сделал все, чтобы не покраснеть.

— Во вторник ты пришел в «Альму» без галош, но впопыхах, когда уходил, надел галоши Берггрена. Таким образом Берггрен остался без галош, а на улице была слякоть. И тогда он решил надеть галоши Лундберга, хотя они были на номер больше.

Харальд вытащил трубку и сунул ее в рот. Но зажигать не стал.

— Если исходить из предположения, что убийца решил надеть галоши Манфреда, значит, ему нужно было зачем-то войти в преподавательскую, где они стоили. Вряд ли он пошел бы в преподавательскую только за галошами, так как слишком велик был риск, что его увидят. Значит, в преподавательскую его привело какое-то важное дело. Такое дело могло быть только у Берггрена и Улина. Возможно, в портфеле Лундберга лежали какие-нибудь материалы, связанные с благотворительным обществом Бернелиуса, и он мог сказать об этом Улину. Петерсон просто не успел бы зайти в преподавательскую и тут же очутиться внизу; ведь ты его поймал, когда он уже садился в машину. Я, скорее, мог бы подумать на Хофстедтера. Но у Берггрена, несомненно, в преподавательской было дело первостепенной важности: ему надо было изъять книгу Винцлера.

Харальд встал у окна, сунул трубку в карман и снова заложил руки за спину.

— Я отнюдь не уверен, — сказал он задумчиво, — что нам удалось бы изобличить его в покушении на Лундберга, если бы он не убил еще и Мэрту Хофстедтер. Прямых улик против него не было.

Он был немного взволнован и даже хлопнул в ладоши от досады.

— Теперь мы подошли к убийству госпожи Хофстедтер, — продолжал Харальд. — Ты, наверное, помнишь, что Рамселиус и Берггрен вошли в университет имеете. И вполне естественно, что они повесили свои пальто одно возле другого. Их галоши тоже оказались рядом. Но когда Рамселиус уходил, он по рассеянности оставил галоши Лундберга Берггрену.

— Ирония судьбы, — пробурчал я.

— Вот именно, — ответил Харальд. — И возможно, Берггрен даже не заметил, что надел совсем не те галоши, в которых пришел на следственный эксперимент. Ведь в вестибюле довольно темно.

Он снова начал прогуливаться по комнате.

— Перед следственным экспериментом Берггрен заходил в «Каролину», — продолжал Харальд. — Ему надо было отогнуть гвоздь в окне туалета, чтобы вечером он мог беспрепятственно туда влезть. В «Каролине» он по ошибке надел галоши Карландера.

— Он уже тогда замыслил убить Мэрту?

— Не думаю. Убийство было совершено, так сказать, экспромтом. И потом ему тоже приходилось прибегать к экспромтам. В результате он допустил ряд ошибок.

— Например? — спросил я.

— Например, он приводил множество фактов, которые при проверке оказывались не соответствующими действительности. Сначала он смело признался в том, что должен был встретиться с госпожой Хофстедтер. Это было опасное признание, но откровенность всегда располагает к доверию. Берггрен вел себя как человек, которому нечего скрывать. Разумеется, ему не хотелось привязывать эту встречу к «Каролине», где она состоялась на самом деле, и он перенес ее в здание филологического факультета. Ведь он знал, что раньше госпожа Хофстедтер встречалась там с Улином. Но уже здесь у него вышла осечка.

— Хильдинг, да? — спросил я.

Харальд кивнул.

— Правда, Улин еще ни в чем не признался, — сказал он. — Пока еще не признался. И конечно, мы все равно узнаем то, что он пытается скрыть. Но он не убийца. Данные Бюгдена снимают с него все подозрения в убийстве.

— То есть? — спросил я.

— Бюгден возвращался от тебя в четверг в половине десятого вечера, — ответил Харальд. — В кабинете Улина в университете в это время горел свет. Бюгден увидел свежие следы со специфическим узором на подошве и воткнувшейся в нее кнопкой. Они вели к подъезду, а не из подъезда. На ботинках Улина как раз такие подошвы. Он ведь не мог одновременно сидеть в канцелярии университета и убивать госпожу Хофстедтер в «Каролине».

Харальд приоткрыл дверь и выглянул в коридор.

Очевидно, он получил от кого-то, стоявшего за дверью, отрицательный ответ.

— Итак, на чем я остановился? — спросил он. — Ах да… Несомненно, Улин как раз перед убийством пришел в университет, может быть, за одну-две минуты до половины десятого. Возможно, он действительно проводил ее немного от здания филологического факультета. Улин рассказал об этом Турину до того, как узнал об убийстве. И возможно, они расстались возле «Каролины», где госпожа Хофстедтер должна была встретиться с Берггреном.

— Значит, показания Эрика противоречат в данном случае показаниям Хильдинга?

— Да, но это еще не так страшно. Хуже то, что он старается подвести под подозрение Германа Хофстедтера. Он утверждает, что чуть не наткнулся на Хофстедтера возле «Каролины» за несколько минут до половины десятого. А мы знаем совершенно точно, что Хофстедтер подошел к филологическому факультету через несколько минут после половины десятого. В тот самый момент, о котором говорит Берггрен, Хофстедтер еще сидел в автобусе или только садился на Большой площади.

— Но Эрик мог просто ошибиться на несколько минут, — предположил я.

— Нет, тут не ошибка, — возразил Харальд. — Он утверждает, что из-за встречи с Хофстедтером он чуть было не опоздал к месту свидания, так как ему пришлось покружить по парку. Тем самым он хочет подчеркнуть, что в действительности он подошел к филологическому факультету вовремя, то есть в половине десятого. Там, по его словам, он прождал около четверти часа, что совершенно исключается. В этом случае его непременно поймал бы ревнивый Хофстедтер, который все время был начеку.

— Но возможно, Герман тоже лжет, — возразил я.

— Ты забываешь, что показания Германа о поездке в автобусе были подтверждены пассажиром, запомнившим его.

Харальд помолчал, рассеянно тыча пальцем в цветы Авроры фон Лёвенцан.

— Итак, Берггрен лжет в обоих случаях: и когда указывает время встречи с Хофстедтером, и когда утверждает, что прождал возле филологического факультета около пятнадцати минут. И конечно, он лжет, заявляя, что должен был встретиться с госпожой Хофстедтер возле филологического факультета. Но в одном пункте он не лжет, и это очень важно.

Я вопросительно посмотрел на Харальда.

— Берггрен утверждает, что он в тот вечер действительно видел Хофстедтера, — объяснил Харальд. — И он даже выразил это еще яснее: он чуть было не попался к нему в лапы.

— Почему же ты думаешь, что в данном случае он говорит правду? — спросил я.

— Очень просто, дорогой Эрнст, — ответил Харальд. — Предположим, что Берггрен не видел Хофстедтера, но утверждает обратное. В этом случае он идет на большой риск, так как Хофстедтер может доказать свое алиби. Ведь совсем не исключено, что Хофстедтер провел этот вечер у кого-нибудь в гостях.

Я пробормотал, что доводы Харальда меня убедили.

— На самом же деле, — продолжал он, — Берггрен увидел Хофстедтера только после убийства, когда в панике бежал по Английскому парку мимо химического факультета к Виллавейен. Вот тогда-то он едва не попал в лапы к Хофстедтеру. Подозревая жену в неверности, Хофстедтер, естественно, обшарил весь филологический факультет, комнату за комнатой. И на это ушло немало времени. И хотя в большинстве комнат было темно, это вовсе не означало, что в них никого нет. Хофстедтер искал влюбленную пару, а влюбленные пары прекрасно обходятся и без электрического освещения.

— Значит, по парку бежал Эрик?

Харальд остановился и стал медленно раскачиваться всем телом: вперед-назад, вперед-назад. Потом он улыбнулся.

— Это самый простой и самый логичный вывод, — сказал он. — Дело это и без того запутанное, чтобы запутывать его еще больше. Из вас всех Берггрен самый сильный и самый тренированный. И ему ничего не стоило пробежаться по глубокому рыхлому снегу.

— А Ёста Петерсон? — спросил я. — Он очень сильный и крепкий.

— Это не мог быть Ёста Петерсон, — ответил Харальд. — Человек этот бежал по Английскому парку от «Каролины». Глубокий снег — это все-таки не шоссе. И если человек бежит по снегу, не разбирая дороги, — значит, его кто-то испугал, в данном случае Ёста Петерсон, который его окликнул.

— О том, что его окликнули, мы знаем только от Ёсты, — возразил я.

— Правильно, — согласился он. — Но Петерсону не имело смысла бежать по парку от «Каролины». Ведь у самого фасада библиотеки стояла его роскошная машина и всем своим необычным видом говорила о том, что Петерсон находится где-то поблизости. Если он убил госпожу Хофстедтер, ему следовало как можно скорее убрать оттуда машину.

— А вдруг его напугал ночной сторож, который неожиданно окликнул его? — упорствовал я.

Харальд дал мне понять, что мои полемические выпады не выдерживают критики.

— Ночной сторож ничего не видел, — сказал он. — Это мы уже установили. А посторонним лицам нет никакого дела до тех, кто вечером бродит вокруг «Каролины». Это может быть ночной сторож или еще кто-нибудь, кого им абсолютно незачем окликать. Возьми хотя бы Урбана Турина и Ульрику Бринкман. Им и в голову не пришло заподозрить в чем-то человека, который бежал по парку.

Я попытался высморкаться. Но теперь это было не так-то просто осуществить. И скоро я оставил бесплодные попытки прочистить свой бедный нос.

— И наконец еще одно твое сообщение представало для нас несомненный интерес, — продолжал Харальд. — Собственно говоря, ты рассказал об этом не мне, а Вальграву, который весьма основательно допросил тебя. Протокол допроса я прочитал, как увлекательную новеллу. В частности, ты показал, что, вернувшись домой, Берггрен сбросил совершенно промокшие ботинки.

Я слегка потянулся.

— Я действительно обратил на это внимание, — сказал я. — И подумал, что этот факт может представлять для вас известный интерес.

— Он оставил галоши под окном, когда лез в мужской туалет. Вероятно, ему не хотелось оставлять следов в библиотеке. После убийства он в панике бежал. И вполне естественно, что забыл галоши под окном. А когда вернулся, чтобы забрать, неожиданно встретил тебя.

— И поскольку совесть у него была нечиста, в первый момент он принял меня за своего отца? — догадался я.

— Весьма возможно, — ответил Харальд.

— Но почему он не дал мне сразу уйти? Тогда он смог бы забрать галоши. Я вовсе не хотел быть навязчивым.

— Тем не менее сразу ты почему-то не ушел, — насмешливо сказал Харальд. — И пока вы болтали, за это время произошло нечто чрезвычайно важное. Перестал идти снег. Метель кончилась. А немного погодя и небо прояснилось. Он понимал, что за галошами ему теперь идти рискованно. На снегу остались бы следы.

«И он пригласил меня к себе, потому что боялся остаться один, — думал я. — Интересно, что может чувствовать человек, который только что убил другого человека? Да еще человека, которого любил? Наверное, больше всего он боится одиночества? Боится увидеть нечто такое, чего другие не видят? И это нечто возникает перед ним, как только он закрывает глаза? И чтобы заснуть, он должен сначала оглушить себя алкоголем? Но какие видения посещают убийцу во сне?»

Ход моих мыслей был прерван скрипом открывающейся двери. В комнату вошел Густав Бюгден. Харальд вопросительно посмотрел на него. Бюгден почти незаметно покачал головой. Потом повернулся ко мне.

— Пришел Турин, он хотел бы поговорить с тобой, — сказал он раздраженно.

Я оцепенел.

— Поговорить со мной? — взорвался я. — Он хочет завершить столь удачно начатую работу?

Я почувствовал, как меня охватывает страх. Мне хотелось позвать кого-нибудь на помощь. А рука сама потянулась к графину, стоявшему на столике.

— Не пускайте ко мне этого психа! — закричал я.

Бюгден усмехнулся. Он решительно повернулся на каблуках и вышел в коридор. Прежде чем дверь закрылась, я услышал, как он говорит кому-то:

— Доцент сегодня не принимает!

Харальд тоже направился к двери.

— Я выйду в коридор и покурю немного, — сказал он. — И посмотрю, чтобы тебя не беспокоили.

— Выкури сигарету и за меня, — ответил я грустно.

Лишь через несколько часов я отважился выйти в коридор. У меня кружилась голова, и я должен был держаться за стену, чтобы не упасть. Конечно, глупо вставать с постели, когда еле держишься на ногах. Но мне приходилось выполнять очередное поручение, которое Харальд, по своему обыкновению, взвалил на меня. Я нашел телефон и набрал номер. Тотчас же в трубке послышался голос.

— Элиас Берггрен? — спросил я.

— Да, — ответил он коротко и ясно.

— Говорит доцент Бруберг. Я друг Эрика.

— Да?

— Случилось несчастье… — начал я неуверенно.

— Ну и что же? — спросил он равнодушно.

Меня это взбесило.

— Эрик арестован по обвинению в убийстве Мэрты Хофстедтер, — сказал я. — Он признал себя виновным.

— Ну и что же?

Его словарный запас был предельно ограниченным. Некоторое время он молчал. Потом спросил:

— Почему доцент звонит именно ко мне?

Я вышел из себя.

— Я думал… — заикаясь от злости, сказал я. — Мне казалось… он сильно избит… и находится в Академической больнице. И я подумал… что кто-нибудь должен помочь ему… подыскать хорошего адвоката…

— Я полагал, — сказал он, — что суд обязан предоставить обвиняемому защитника. Или я не прав?

— Вы правы.

— Еще какие-нибудь вопросы?

— Нет, простите за беспокойство.

— Пожалуйста.

Раздались частые гудки. Он положил трубку.

— Будь здоров, — пробормотал я.

Я пошел в туалет и украдкой выкурил сигарету. Мне это было совершенно необходимо.

Послесловие

Когда на прилавках стокгольмских книжных магазинов появился роман Боба Альмана «Опасное знание», многие недоуменно пожимали плечами, стараясь припомнить, кто же такой Альман. Но напрасно они стали бы разыскивать это имя в библиографических справочниках. Такого имени там нет. Боб Альман — это литературный псевдоним, под которым выступают два молодых шведских писателя Роберт Буман и Лapc Ламберт.

Роман «Опасное знание» (1965) написан в форме детектива и сюжет его чрезвычайно прост: убийство (или, вернее, двойное убийство) — расследование — разоблачение. Однако смысл книги отнюдь не исчерпывается сюжетом. Это роман о неизбежном, тотальном господстве в современном мире жестокости, равнодушия и мещанской ограниченности. О нравственном вырождении личности, которое обусловлено обществом и на определенном этапе в свою очередь становится для него весьма реальной угрозой. Об эгоизме и утрате элементарной человечности во взаимоотношениях между людьми. Холодно и беспощадно авторы препарируют психологию и мораль преуспевающего обывателя, показывая, что внешне респектабельный мир буржуазной добропорядочности внутренне порочен. И не только порочен. Он безжалостен и циничен, в нем господствуют практицизм и лицемерие, примитив превращается в нравственное и эстетическое кредо, а подлинное чувство подменяется холодной, бездушной и рассудочной эротикой.

В книге подчеркнуто отсутствует традиционный «детективный» реквизит. Здесь нет ни патологически извращенных садистов, ни гениально проницательных сыщиков, то и дело попадающих в самые невообразимые ситуации. Авторы прекрасно обходятся без многообещающего смещения временных планов, без причудливого переплетения сюжетных линий и интригующих экскурсов в глубины психоанализа. Все очень просто и обыденно. В какой-то мере этот роман даже можно назвать «документальным», ибо, так же как и в «документальном» романе Трумена Капота «Обыкновенное убийство», помимо исследования социально-психологических корней жестокости, здесь есть еще и чудовищная обыденность преступления. Обыденность, связанная не только с отсутствием хоть сколько-нибудь серьезной мотивации преступления, но и с парадоксально будничной обстановкой убийства.

Всем ходом повествования утверждается мысль, что эти два «обыкновенных» убийства произошли не в результате критического столкновения характеров и обстоятельств или безудержного разгула страстей и не в силу органической склонности убийцы к преступлению. Эти убийства вызревали в той нравственной и психологической атмосфере, которой дышали все без исключения персонажи романа, и могли быть совершены кем угодно и когда угодно. Сам убийца духовно ничем не отличается от остальных героев (вернее, антигероев). Но ему не повезло, он очутился в неблагоприятных обстоятельствах, и его преступление в конечном счете оказывается просто констатацией неизбежности «рядового» общественного зла. А его извечный источник — диссонанс между господствующей общественной моралью и «естественной моралью естественного человека».

За последнее время в искусстве и литературе Запада появилось, в общем, немало произведений, анализирующих этот «безумный, безумный, безумный мир», безразличный к добру и злу, бессердечный, равнодушный и примитивный. Бездумная, взбесившаяся от скуки молодежь, прославляющая культ эротики и насилия, резонирующие аморальные интеллектуалы, ожидающие банкротства коммерсанты средней руки и просто гангстеры все чаще становятся носителями пороков, бросающих вызов буржуазному правопорядку. Однако авторы «Опасного знания» делают объектом своего наблюдения не те общественные группы, которые своей безнравственностью уже так или иначе скомпрометировали себя в глазах публики, а именно юристов, призванных стоять на страже буржуазной законности.

Основные персонажи романа — это профессора, доценты и студенты юридического факультета университета в Уппсале. Прецептор Манфред Лундберг убит, и убил его (отравил в университетском буфете) наверняка кто-то из его семи коллег. В начале расследования кажется дикой самая мысль, что кто-то из этих респектабельных господ — столпов общества — мог совершить убийство. Но очень скоро следствию удается собрать такое количество улик, что фактически каждый из них оказывается под подозрением.

Авторы книги относятся к своим героям довольно скептически. Мелкое тщеславие, откровенный цинизм, скудоумие, а то и полная интеллектуальная деградация — все это характеризует еще не с самой худшей стороны воспитателей молодого поколения. И пожалуй, единственный, о ком авторы говорят с симпатией и сочувствием, — это Герман Хофстедтер, коммунист…

Роман «Опасное знание» вовсе не предлагает нам апологию зла, безмерного и неодолимого. Убийца найден, и порок, надо думать, будет наказан по заслугам. Но раскрыто лишь преступление, а не то социальное зло, которое рождало и будет рождать тысячи не менее «обыкновенных» убийств. Однако здесь, по-видимому, свое последнее слово уже скажет не художник, а история.

К. Телятников

1

Naranjas — апельсины (исп.).

2

Так упади в мои объятья И поцелуй меня сладко. Тогда ты будешь для меня Вечно юной и прекрасной (англ.)

3

Разве ты не знаешь, что это дороже всех сокровищ мира — быть юным душой (англ.)

Content

Боб Альман
Опасное знание

1. Бруберг

2. Турин

3. Бруберг

4. Турин

5. Бруберг

6. Турин

7. Бруберг

8. Турин

9. Бруберг

10. Турин

11. Турин

12. Турин

13. Бруберг

14. Бруберг

15. Турин

16. Турин

17. Турин

18. Турин

19. Бруберг

20. Турин

21. Турин

22. Бруберг

23 Турин

24. Бруберг

Послесловие