Сергей Гандлевский

В сторону Новой Зеландии: путевые очерки

Художественное оформление и макет Андрея Бондаренко

© С. Гандлевский, 2019

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2019

© ООО “Издательство ACT”, 2019

Издательство CORPUS ®

Чемоданное настроение (2011)

Незадолго до смерти отец, обычно не склонный к проявлениям сентиментальности, сказал ни с того ни с сего: “Надо же: мне седьмой десяток лет, живу я на земле один-единственный раз, а самого, по общему мнению, красивого места – Новой Зеландии – так и не увижу. Глупо… ” И от этого пустячного воспоминания сердце почему-то особенно щемит – будто по отношению к стремительно сходящему на нет родительскому поколению не имеется и более серьезных поводов для сочувствия, чем поражение в праве посмотреть мир. (В этом вопросе уроженцам СССР еще повезло. А живи мы в маленькой Албании или на Кубе? В распоряжении советского непоседы была как-никак шестая часть суши – “с южных гор до северных морей”, как справедливо заметил поэт-песенник.)

Но с конца 1980-х от случая к случаю, с ожесточением уминая чемодан в канун отъезда, а наутро и вплоть до посадки в самолет как заведенный проверяя и перепроверяя паспорт, билет, деньги, я среди прочего словно выполняю сыновнее обязательство – наверстываю упущенное отцом. Бог даст, занесет и в Новую Зеландию, а нет – за моим сыном останется фамильный должок.

Уже давно у меня готов ответ на вопрос, справедлива ли ко мне жизнь.

– Никак нет! – отвечу я по-военному бойко.

И вот почему. Когда, с одной стороны, знаешь себя как облупленного и иллюзий на собственный счет не питаешь, а с другой – весь обвешан подарками, а они все прибывают и прибывают, какая уж тут справедливость?! Взять хоть последний сюрприз: как снег на голову свалившееся предложение обогнуть Европу по морю за 55 дней (с заходом в Амстердам, Лондон, Лиссабон, Барселону, Рим и так далее – вплоть до Кипра)! Под парусами!

Даже возьмись я составить перечень своих самых разнузданных фантазий, подобной не упомню. Разве что в детстве, отуманенном приключенческими небылицами. Но теперь-то, теперь, когда я худо-бедно остепенился, а по возрасту и умонастроению мне больше к лицу амплуа не вперед-, а назадсмотрящего! Прав-таки Гете: “Чего мы желаем в юности, то мы в изобилии получаем в старости”. Но ведь писатель и путешественник Роберт Льюис Стивенсон тоже на свой лад прав, говоря, что если смотреть дареному коню в зубы, с него недолго и упасть…

Зуд странствий знаком мне, как и многим. Он гнал меня смолоду на Чукотку, Памир, Кавказ, в Среднюю Азию и проч. А когда был сбит амбарный замок с границы, я тоже своего не упускал. Но предстоящее плавание ненароком учло одну мою серьезную претензию к современному путешествию.

Ведь как обстоит дело. Покорно пройдя – порядок есть порядок – все предварительные процедуры, включая застенчивую ходьбу в одних носках и спадающих без ремня брюках, мы наконец садимся в самолет в пункте А. Стюардесса, картинно стоя в межсалонном проеме, исполняет знакомую до мелочей пантомиму: помавает руками, понарошку надувает желтый спасательный жилет, с профессиональным радушием обучая технике безопасности в ситуации, где самое рациональное – уповать на чудо. В свой черед развозят газеты, напитки. Лететь еще часы и часы, а ты уже весь затек и извелся, будто под утро домашней бессонницы. Младенец впереди как начал орать еще у “трубы”, так и продолжает по нарастающей. Через проход в тревожной близости – малый с борцовской шеей прикладывается к спиртному, хотя был хорош уже на паспортном контроле. Некоторое разнообразие вносит обед с его конвульсивной эквилибристикой. Жаль, Чарли Чаплин разминулся с эпохой массовых перелетов с кормежкой: одним комическим шедевром могло быть больше. А пытка заполнения миграционных карт? Снял очки “для дали”, надел “для близи”, но куда-то запропала авторучка. Нашлась авторучка – сел на очки. С энного раза справился с заполнением, оказывается, писать надо было не прописными буквами, а печатными, и в тех квадратиках, что сверху, а не снизу. Между тем Шварценеггера через проход потянуло на подвиги, ребенок орет все истошней… И, как, видимо, и принято в аду, светает или смеркается наобум, а не вовремя. И на исходе нескончаемой муки мученической – снижение и ощутимый удар о взлетно-посадочную полосу: это мы прибыли в пункт Б. Обитатели застенка жидко рукоплещут.

Если вдуматься, тот еще гешефт. Во сколько раз мы, пассажиры, выиграли в скорости передвижения, во столько же и проиграли во впечатлениях, опыте, шансе набраться ума-разума – в прямом смысле остались в дураках, пусть и причастных прогрессу. За те семь-девять часов, что мы по-клоунски жонглировали пластмассовой посудой, пялились в газеты с их non-stop праздником зла, мы запросто разменяли океан, три горные системы, прорву больших и малых городов, не счесть рек и озер – так ничего и не поняв и не почувствовав во всем этом умопомрачительном просторе. Если разом укрупнить план, мы, например, не подивились лисице, заглядывающей с мусорного бака в окно паба возле рынка “Боро”, не ахнули от мучительной прелести девушки (на долю секунды “Боинг” ревел десятью километрами выше ее кудрей), зябнущей у городских ворот Сан-Мало с самодельным картонным плакатом в защиту какого-то обреченного зверька. Пока под нами длилось великолепие медленного связного ландшафта, сотканного из мелочей и подробностей, мы, как дошкольники, писали печатными, торжествовали, проникнув наконец-то в тесный, как гроб, нужник, и извинялись на своем убогом иностранном перед старушенцией справа, на которую смачно выдавили то ли майонез, то ли горчицу…

Все это брюзжание в общем и целом верно и применительно к путешествию на автомобиле. Чем нас порадует автобан/хайвэй? Скоростью, исключающей возможность задержаться на чем-либо взглядом? Мельтешением (будь то холмы Звенигорода или Новой Англии) близнецов кислотных расцветок: бензозаправок, “Макдоналдсов”, “Пицца-Хат” и т.п.?

Из таких одиссей не возвратишься “пространства и времени полный”: и то, и другое скомканы, как освежающая салфетка к концу полета. Какой-нибудь дачный поход в соседнюю деревню за молоком или картошкой дает уму и сердцу куда больше, чем поглощение не одушевленных созерцанием пространств.

Понятное дело, я говорю банальности. Полтораста лет назад Толстой писал Тургеневу: “Железная дорога к путешествию то, что бордель к любви – так же удобно, но так же нечеловечески машинально и убийственно однообразно”. И скорей всего, классик тоже не был первооткрывателем подобного взгляда на предмет. Понятное дело, любому здравомыслящему человеку хватит пяти минут, чтобы с веселым негодованием окоротить эти разговорчики в строю – и крыть особенно нечем. И все-таки.

А клоню я к тому, что мне выпала редкая удача: выпасть из броуновского движения будней и два месяца передвигаться “с чувством, с толком, с расстановкой”, как это делалось на протяжении тысячелетий, пока технический прогресс, по существу, упразднив разницу между пассажиром и его чемоданом, исподволь не превратил поступательное повествование путешествия в нынешний дайджест – с его отправлением, транспортным беспамятством и прибытием.

Два месяца в открытом море, однако… Что перво-наперво приходит в голову человеку вроде меня, застигнутому врасплох мыслями о море? “Прощай, свободная стихия…”? Жюльверновский топор, подложенный под компас? “Плавание” Бодлера в переводе Цветаевой? “Не любите, девки, море…”, на худой конец?

А личный опыт? Фантомный вкус морской воды (панацея от ангины), не выдохшийся за полвека, когда меня, мальца, возили по настоянию врача в Туапсе? Или Каспий на Мангышлаке, где шлепал я в закатанных штанах по щиколотку в прибое, один-одинешенек и молоденек, а со стороны моря и заката промахнуло вдруг что-то огромное и белое, как ангел, оказавшееся по моем выходе из столбняка лебедем? Или охи и ахи прибоя, когда шел вполпьяна с каких-то незадачливых амуров уже не упомню где? Вот, кажется, и все. Негусто.

И каким-то я ворочусь из круиза на “Бегущей по волнам” (так свежо названа шхуна)? Стану ходить вразвалку, сипеть в гостях: “Тысяча чертей! Где у вас гальюн”? Рассказывать обомлевшим домашним, что я услышал, сидя в бочке из-под яблок?

И где правильно по морским понятиям наколоть якорь – на груди или на предплечье?

Нервическое зубоскальство.

В одном из лучших русских стихотворений вдохновение сравнивается с парусным судном, готовым к отплытию. И заканчивается стихотворение возгласом “Плывет. Куда ж нам плыть?..” И весело, и чудно, и боязно опробовать это романтическое двухсотлетней давности сравнение наяву и на себе[1].

2011

Писатель и километраж (2010)

Вообще-то говоря, допущение, что ремесло писателя имеет хотя бы мало-мальское касательство к расстояниям, которые автор покрывает, почти столь же нелепо, как предположение, что мастерство хирурга или плотника как-то связано с легкостью на подъем и перемещениями специалиста в пространстве. Человеку для того, чтобы осуществиться в писательском качестве, нужны перво-наперво не охота к перемене мест, а совсем другие свойства натуры: графоманская жилка (страсть к писанине – расположению слов на бумаге), чувство стиля (расположение этих слов в своем и неповторимом, авторском порядке), инфантилизм (пожизненная невзрослая впечатлительность), ущербность (самочувствие “белой вороны” и как следствие – то жар уничижения, то холод гордыни, порождающие ненормальное честолюбие, жажду обрести вес в собственных глазах и во мнении публики). Примерно такой набор личных качеств и зовется в просторечии литературным талантом. Все прочие особенности характера: широта и мелочность, смелость и робость, ум и глупость, наличие внятного мировоззрения или отсутствие оного, равно как любовь или нелюбовь ко всякого рода экскурсиям, имеют отношение не к писательству как таковому, а к чисто человеческим особенностям того или другого автора, обладателя литературных способностей.

Краеведение и бытописание, цифры и факты – удел принципиально иной отрасли словесности. Сошлюсь на мнение мастера литературного перевода В.П. Голышева: “Возникает впечатление, что, когда ты вводишь новый материал, ты что-то для литературы делаешь. На самом деле – ничего подобного. <…> За счет голого материала получается журналистика”.

Писатель из каких-то своих соображений волен прикинуться журналистом, но… Для настоящего журналиста поездка куда бы то ни было – цель, для писателя – средство: встряска собственного внутреннего содержания, испытанный способ стронуться с профессиональной мертвой точки. Впрочем, с тем же успехом такими плодотворными потрясениями могут стать смена места службы или местожительства, развод, неделя рыбалки или какое-нибудь житейское безобразие. Иными словами, журналист едет за тридевять земель, чтобы описать всякую невидаль, а писатель тайно или явно надеется, что временная перемена образа жизни поможет ему вернуться к его же навязчивой теме, будь то детство, смерть, смысл или бессмыслица бытия и т. п.

Писатель-экскурсовод, в отличие от гида-журналиста, нередко “загораживает” собой достопримечательности, ради которых вроде бы он предпринял путешествие, а любознательный читатель, в свой черед, обзавелся книгой. Удивительное дело, но именно эта странность в хорошем писателе и ценится. “Говори, говори, – мысленно просим мы стоящего автора, – нас увлекает твой монолог, он нас радует или бесит. Не умолкай, разговаривай. Предмет, занимающий твое внимание, – извержение вулкана или порез при бритье – второстепенен… ”

Я, например, в отрочестве прочитав “Фрегат «Палладу»”, уже забыл за давностью лет, какие страны посетил Гончаров, но помню, что классик много брюзжал, на дух не переносил англичан и в совершенно мещанском своем самодурстве пожелал каким-то дальневосточным островитянам маршировать в мундирах европейского покроя вместо того, чтобы ходить в национальных хламидах и писать стихи палочками на табличках. Точь-в-точь по анекдоту о споре военных и гражданских, кто из них умнее, когда военные, торжествуя и как бы закрывая тему, вопрошают: “Раз вы, штатские, такие умные, что ж вы строем не ходите?”

Или другое писательское путешествие – “Путешествие в Арзрум”. Наверняка существуют и более обстоятельные и профессиональные описания Русско-турецкой войны 1828–1829 годов, но у какого исследователя читатель натолкнется на сцену, исполненную такого злодейского юмора? “Увидев меня во фраке, он ("пленный паша. – С. Г.) спросил, кто я таков. Пущин дал мне титул поэта. Паша сложил руки на грудь и поклонился мне, сказав через переводчика: Благословен час, когда встречаем поэта. Поэт брат дервишу. Он не имеет ни отечества, ни благ земных; и между тем как мы, бедные, заботимся о славе, о власти, о сокровищах, он стоит наровне с властелинами земли и ему поклоняются. <…> Выходя из <…> палатки, увидел я молодого человека, полунагого, в бараньей шапке, с дубиною в руке и с мехом <… > за плечами. Он кричал во все горло. Мне сказали, что это брат мой, дервиш, пришедший приветствовать победителей. Его насилу отогнали”.

Столь же необъективны, но хороши и занятны бывают и путешествия писателей во времени – мемуары. Потому что память даже порядочного и бескорыстного автора сама собой сортирует воспоминания по их эстетической пригодности-непригодности с точки зрения общей тональности будущих записок.

Путешествие может стать и личным подвигом писателя, вроде поездки Чехова на Сахалин. Но только прожженный циник-редактор решится поместить отчет о такого рода странствии в рубрику “Писатель путешествует”.

И все-таки многие писатели любили поколесить по свету, а мы с удовольствием и признательностью читаем их путевые очерки. Но в первую очередь не для того, чтобы пополнить свои знания о мире новыми сведениями – здесь дотошный и талантливый журналист сумеет не в пример больше, а чтобы еще раз подпасть под симпатичное нам обаяние – побыть в хорошей компании.

2010

Неделя в Иордании (1997)

Ахмеду Шаззо

Мы сидели на горе Нево, с которой, по библейскому преданию, Господь наконец показал Моисею обетованную землю, но закатное солнце мешало нам видеть отчетливо и тем более сфотографировать “всю землю Галаад до самого Дана, И всю землю Неффалимову, и всю землю Ефремову и Манассиину, и всю землю Иудину, даже до самого западного моря, И полуденную страну и равнину долины Иерихона, город Пальм, до Сигара” Зрелище и впрямь небудничное: горы в мареве зноя, и еще горы, и за ними другие горы – и так до горизонта; а внизу между двумя хребтами – Мертвое море во всю длинную долину. Где-то здесь же, согласно Писанию, Моисей и похоронен; он вывел евреев к Ханаану, но самому вождю и законодателю не было дано переступить заветного предела.

Меня сюда занесла случайность. Ахмед Шаззо, мой старинный товарищ, на недавнем приятельском сборище предложил мне составить ему компанию в поездке по Иордании. Я счел это минутным порывом застольного прекраснодушия – я ошибался. Ахмед намерился наводнить Иорданию российскими туристами. Чтобы не предлагать людям кота в мешке, он решил увидеть страну воочию.

Слухи о многообещающих планах Ахмеда опережали его и творили чудеса (или кто-то из экипажа обознался?). Уже в самолете нас пересадили в салон первого класса, весь полет закармливали, запаивали и спрашивали на разных языках: “Чего изволите?” Я исподволь свыкался с амплуа Хлестакова.

Наутро по прибытии в арендованной машине мы спустились из Аммана на четыреста метров ниже уровня Мирового океана – к Мертвому морю. Оставив пожитки в гостинице, в плавках сошли к воде. Купание в Мертвом море – комичное занятие: новичок пробует плыть, но его же собственная задница выходит из повиновения и, как надувная, покачивается на поверхности высококонцентрированного соляного раствора, а голова с неизбежностью зарывается в горькую воду. Смирив спортивную гордыню, переворачиваешься на спину и сидишь на плаву в теплых химикалиях, как в шезлонге, – развлечение на любителя.

Курортники коротают время по большей части у пресного бассейна. В тени тентов прохлаждаются несколько арабских семейств: пятница – выходной день; радуются жизни немецкие туристы. Музыка, бар, лежбище. Ахмед вяло оглянулся в поисках свободного лежака, но я робко сказал, что предпочитаю более подвижное времяпрепровождение. Ахмед с облегчением ответил, что тоже равнодушен к солнечным ваннам. С этой минуты взаимопонимание не покидало нас: как угорелые, сжигая по бензобаку в день, мы носились по Иордании, и только пограничники на рубежах Израиля, Саудовской Аравии и Сирии охлаждали наш краеведческий пыл.

Для начала решили оглядеться: прокатиться километров пятьдесят с возвратом на ночлег. По середине Мертвого моря проходит своего рода ось географической симметрии. Примерно напротив Эйн-Геди, красивого ущелья на израильской стороне, в котором Давид однажды скрывался от преследований царя Саула, мы увидели с десяток машин на обочине и притормозили. Широкий горный поток подпружен при впадении в Мертвое море, и заводь кишмя кишит людьми всех возрастов. Похожая картина и в устье Эйн-Геди, только там женщины в купальниках, а здесь полощутся как есть – в платках и платьях: мусульманские нравы.

Какое-то время Ахмед и я, где вброд, где прыгая с валуна на валун, пробирались вверх по глубокой расщелине в поисках безлюдья. Это низовье горячего источника Хаммамат Манн. Лежа в теплых бурунах, мы перебрасывались междометиями телячьего восторга.

– Несет какой-то дрянью, – заметил Ахмед.

Мы обернулись. По направлению к нам нетвердой поступью, осклизаясь на мокрых камнях, брели несколько подростков. В руках у одного из них дымился самодельный кальян – бутылка со змеевиком, источник сладковатой вони. Отроки-наркоманы ушли вверх по течению, а мы спустились к машине и подались с шоссе вправо, на проселочную дорогу, петляющую по полуострову Лисан.

Изредка на отшибе были видны стойбища бедуинов: драный брезентовый навес на шестах, черные козы с черным же подпаском, облезлые собаки, железные бочки с водой, каменный очаг, в сторонке – японский пикап с открытым кузовом.

Местность становилась все пустынней, мы еле-еле пробирались узким известняковым ущельем. Такой рельеф называется в геологии испанским словом “куэста”. Что-то подобное я видел в молодости на полуострове Мангышлак. После сорока минут плутаний по тупиковым проселкам выехали на дамбу и помчались, окруженные водой, наискось через море по направлению к Израилю. До него оставалось рукой подать, уже хорошо были видны белые строения, сады, когда дамба свернула влево, увлекая нас назад к иорданскому берегу. Солнце садится у нас за спиной в Иудейской пустыне; темнеет быстро, почти без сумерек. Тотчас в небе загорается первая и очень крупная звезда – в Израиле началась суббота.

Воротились в отель. Наш берег безлюден и неосвещен, только закат отражается на скалистых вершинах. С противоположной стороны – россыпь огней, выделяются три больших зарева: Иерусалим, Рамала, Иерихон. Мы пили пиво в баре под открытым небом, а подгулявшие немцы – парень и две девушки – с визгом и плеском все валились и валились с бортика в бассейн, не обращая внимания на робкие увещевания чернокожего дежурного.

С утра пораньше уже без привалов держим путь к югу, в Акабу, курорт и порт на Красном море. Хорошая и кратчайшая дорога идет по берегу Мертвого моря; с востока вплотную к ней придвинулись голые красные горы. До недавнего времени эта трасса была закрыта для гражданских лиц, но политические метаморфозы лишили шоссе стратегического статуса. Часа через два езды дорога рассталась с побережьем, и справа, и слева пошла песчаная пустыня: колючки, выветренные, похожие на руины горы, зной.

В прямом смысле не найдя общего языка с владельцем придорожной забегаловки, мы доверились его вкусу и ели яичницу с пряностями, пока завсегдатаи заведения спиною к нам смотрели, прихлебывая минералку, футбол по телевизору. Крыша из тростника шуршала под ветром, производимым лопастями вентилятора.

Акаба – средней величины курортный город: несколько гостиниц вдоль берега Красного моря и чуть поодаль. Акабский залив славится коралловыми рифами. Я разглядывал их несколько лет назад, ныряя в Эйлате. Поэтому мы купили очки для подводного плавания, но впустую: в местах наших погружений рифов не оказалось, а на дальнейшие поиски не было времени.

Разместившись в отеле, мы пошли на сон грядущий пошляться по городу. Теплынь, из гостиниц – музыка вразнобой, фиговые деревья в обхват во дворах особняков, лавки с сувенирным ярким хламом, открытые кафе. Экзотики ради мы спросили в одном из них кальяны. Но хваленой восточной неги не получалось, мундштук не дымился. Официант, опасливо оглянувшись по сторонам, сделал по нашей просьбе затяжку-другую – мы оказались понятливыми учениками. Уж не знаю, что мы курили, но дух шел отвратно парфюмерный, точно дым прогоняли сквозь одеколон. Чтобы снять послевкусие парикмахерской во рту, заказали кофе по-турецки (здесь это непременно с кардамоном).

В воскресенье развернулись на 180 градусов и поехали вспять к Амману, но не вчерашней, военной, а ярусом выше – нагорной старой дорогой; она идет через Петру. Из-за очередного поворота навстречу нам вскачь мчалось какое-то огромное животное. Через считаные секунды мимо нас протопотал дромадер, почти вплотную за ним ревел, не отставая, длинный фургон. Так в наших краях шоферы от скуки преследуют зайца, зажатого между двух лучей от фар.

Свернув по указателю к Петре, очутились на автостоянке. Несколько машин, сувенирные лотки, здание администрации заповедника. Прейскурант: стоимость одно-, двух-, и трехдневных посещений.

Мы миновали контроль и сразу смешались с экзотической массовкой. Вокруг с гиканьем джигитовали подростки-арабы; ишаков и лошадей в поводу вели мужи степенного возраста; взывали к туристам два-три бедуина на верблюдах. С криком “Такси, такси – «Мерседес»! «Форд»! «Ягуар!»” навстречу катили фаэтоны и двуколки, управляемые маскарадными сарацинами.

Делать нечего: мы взгромоздились на двух одров и по широкой немощеной дороге проехали до входа в ущелье Сик, точней – в высокую расщелину с километр длиной, где едва разминутся два всадника. Своды расщелины почти смыкаются на девяностометровой высоте – нешуточная проверка на клаустрофобию. Похоже на сбывшуюся с большим опозданием мальчиковую грезу, на плод воображения, воспаленного чрезмерным чтением приключенческой литературы. Здесь ожидаешь появления марсиан, пиратов, великанов, ящеров – кого угодно, только не своего собственного. В конце гигантского коридора – Петра.

В школьном курсе истории проходят Египет, Грецию, Рим; что-то все мы знаем о Китае, Индии, майя, ацтеках. О Набатейском царстве со столицей в Петре я случайно узнал за три месяца до того, как увидел Петру собственными глазами. Подумал: вдруг я один такой неуч, принялся экзаменовать знакомых – никто, кроме специалистов, слыхом не слыхивал. А между тем это вполне чудо света. Стоит замкнутый со всех сторон красными скалами мертвый город на едином каменном основании. Помпезные здания Петры нельзя обойти кругом: фасад вытесан в отвесной скале, и портал ведет в земные недра – грандиозный прототип потемкинской деревни. Махина Казны (эль-Хазне), соразмерная Большому театру, храмы, усыпальницы, бани, мощеные улицы, амфитеатр на три тысячи мест, лестницы – и все это высечено в цельном нубийском песчанике! Ландшафт сновидения или голливудская декорация.

За пять часов ходьбы мы осмотрели едва ли треть столицы набатеев и, несколько подавленные увиденным, на ватных ногах побрели к расщелине, ведущей обратно – в XX столетие.

Темнота застала нас в губернском городе Тафила. Отчаявшись петлять по его узким нагорным улицам в поисках гостиницы, мы посадили на заднее сиденье местного мальчишку, и он жестами указывал нам путь.

Приехали на какие-то сомнительные задворки. Хозяин повел нас по крутой лестнице без перил на третий этаж, потом поворотился к чужестранцам лицом и спросил:

– Шувар? —

– ?

– Шувар? – повторил он и в помощь себе сделал сверху вниз обтекаемое движение руками, как если бы пытался изобразить елку или женщину.

– Shower; shower (душ)! – закивали мы догадливо.

Тогда был отперт лучший номер.

Такие вопиюще грязные конуры знакомы соотечественникам по опыту российских странствий, так что в обморок мы не хлопнулись. “Шувар” оказался косым краном под потолком, роняющим холодную воду прямо на пол рядом с унитазом. (Справедливости ради замечу, что русская глухомань, случается, лишена и этих удобств.) Прибегнув к мимике, мы выуживали по одной из владельца арабского “дома колхозника” постельные принадлежности – простыни, наволочки, пододеяльники. Но выше его понимания было и осталось, почему два мужика не могут довольствоваться общим полотенцем. Наконец хозяин сдался и принес второе, но приплюсовал его к счету, потому что, как выяснилось, сбегал за ним в лавку. Благодаря нашей привередливости в тафильском отеле теперь два полотенца. Позже мы узнали, что заночевали в знаменитом городе: тафильцы – неизменные персонажи иорданских анекдотов, тамошние чукчи.

Уже налегке мы с Ахмедом поплутали в темноте еще с полчаса в соображении ужина. Поели, подобрели. Пусть комфорт не всегда гарантирован, зато нет рассчитанного на массовый туризм дешевого лоска и назойливой предупредительности. А кроме того, трудно не подобреть – ведь южные города обезоруживающе хороши по ночам: стрекочут насекомые, теплый ветер пахнет всякой всячиной, огни жилья на холмах перемигиваются с четкими звездами на небе.

Чем свет поехали в Карак: там замок крестоносцев. Карак – город как город: шум, торговая толчея, однообразные белые дома в два этажа с плоской кровлей. Официант в турецком ресторане осведомился о Горбачеве, вскользь напомнил о чаевых.

Захолустье, расслабляющая жара. Не верится, что восемьсот лет назад погоду здесь делали довольно брутальные люди. Как сказано в купленном по случаю францисканском путеводителе, в конце XII века Райнольд Шатийонский успешно противостоял в могучей каракской крепости Саладину. Позже, вопреки достигнутой договоренности вожак крестоносцев напал на мусульманских пилигримов. Когда в 1187 году в битве при Хаттине Райнольд угодил в плен, Саладин припомнил ему давешнее недоразумение, собственноручно обезглавив. Вдова Райнольда год продержалась в наглухо осажденном замке, и лишь потом Карак перешел к мусульманам.

Теперь мы держим путь напрямую в столицу, но на выезде из Карака подсаживаем двух приезжего вида парней с рюкзаками. Знакомимся, и в ответ на наше “We are from Russia” слышим: “Тем лучше”. Один из попутчиков, американец, был по научному обмену какое-то время в Казани, по-арабски он тоже изъясняется. Второй путешественник – учитель из Англии. Новые знакомые подбивают нас заехать в Мадабу – посмотреть фрески в греческой христианской церкви Св. Георгия. Это – самая ранняя из известных мозаичная карта Святой земли, созданная приблизительно в VI веке.

Или сторож церкви Св. Георгия был недоволен нашим невозмутимым видом, или просто хотел показать товар лицом, только он провел влажной тряпкой на швабре по географической карте на каменном полу, и она засияла, как сияли в детстве переводные картинки, отделяясь от бумажной основы.

На очереди – Амман. В его пригородах вдоль обочин лишний раз обжигается в полдневном пекле глиняная утварь: базары керамических изделий. Часами стоят в тени продавцы рассады – годовалых пальм и прочей экзотической растительности в старых ведрах, бочках и худых кастрюлях.

Амман – огромный белый, на огромных же холмах город. Людно, ухоженные дороги, непрерывный поток машин. Много красивых женщин. В Москве эта волоокая торговка сигаретами, сидящая прямо на заплеванном тротуаре, была бы событием.

Мусульманская строгость нравов в глаза не бросается, впрочем, в шортах я все-таки чувствовал себя белой вороной. Судя по обращенным к нам окликам детворы на специфическом английском с раскатистым “р”, принимали нас за американцев. Город хорош, но, как и в России, всё немножко недо-, недо-, недо-. На всем печать какого-то небрежения, хочется протереть лобовое стекло, навести на резкость.

Центр столицы – гигантских размеров впадина: римский амфитеатр. У запертого входа толпились зеваки, изнутри раздавалась бравурная музыка. За три динара “на лапу” нас пропустили внутрь. Мы забрались на галерку и оттуда глазели на репетицию какого-то детского празднества, сопровождавшуюся игрой военного оркестра. После поднялись на господствующую высоту – холм с руинами храма Геркулеса – и оглянулись на оставшийся внизу город. Сюда доносились тихий гул толпы, тявканье клаксонов. Дул ветер, вздымая все выше и выше с полтора десятка воздушных змеев. И вдруг разом, как петушиная перекличка, с холма на холм по всей раскидистой долине закричали муэдзины, и на каждый крик эхом отзывалась раковина амфитеатра. Через пятнадцать минут смерклось, точно плавно повернули выключатель.

В тот же вечер иорданский знакомый Ахмеда повел нас в ресторан под старину. Я был раздосадован: “развесистая клюква”, хоть бы и на арабский манер. Под низкими каменными сводами ресторанного зала, похожего на виденную нами в каракской крепости казарму мамлюков, уши сразу заложило от громкой арабской музыки. Один исполнитель играл на чем-то струнном, другой – на чем-то ударном, оба одновременно пели в микрофон.

– Это народная музыка? – докричался я до нашего провожатого.

– И слова тоже, – кивнул он мне.

Несмотря на позднее время, много детей. Наверное, как и в Израиле, каждое сборище здесь с неизбежностью выливается в детский праздник, и старших это не тяготит. И дети, и взрослые танцуют под фольклорную мелодию.

Вошли и сели за соседний столик иорданцы совершенно европейского вида, заказали музыку того же пошиба. С дикарской беспардонностью я разглядывал, как они танцевали.

Вторя моему недоумению, Ахмед перегнулся через столик и прокричал мне на ухо:

– Ты себе представляешь, чтобы в России просвещенная девушка всерьез танцевала “Барыню”?

Вымышленная Наташа Ростова, помнится, танцевала что-то подобное, и автор с изумлением любуется ею.

У нас оставались до отлета в Москву всего один день и непочатый север Иордании, в первую очередь Джераш, наименее пострадавший от исторической и природной стихий город Декаполиса (Десятиградья) – конфедерации десяти римских городов, созданной в I веке до н. э. Просто перечислю по памяти уцелевшие постройки, чтобы дать представление о величине и сохранности бывшей римской колонии. Ипподром, храмы Зевса и Артемиды, два театра, бани, форум в обрамлении колонн; мощенная огромными камнями, осененная с обеих сторон колоннадой сквозная улица от южных к северным воротам. Это только римский период. Поверх этого безбожно (по отношению к богам предшествующих цивилизаций) ломали и строили христиане, мусульмане, иудеи. Сейчас на форуме галдят дети прогулочной группы под присмотром двух воспитательниц. Мы, не поднимая глаз от путеводителя, отфутболиваем подросткам ткнувшийся в ноги мяч.

Время поджимало, и мы поспешили в долину Иордана в надежде посмотреть на развалины Пеллы, еще одного города Декаполиса. Но безнадежно запутались в паутине горных дорог и перекрестков, пока махонький пограничник на иордано-сирийской границе не внес ясность, выйдя с автоматом из своей будки нам наперерез.

Была вторая половина дня, и мы махнули рукой на дальнейшие приключения, тем более что животы подводило. Пообедали у речной запруды под огромными эвкалиптами на террасе открытого ресторана в Умм-Кайсе, пограничном оазисе с видом на Голаны. В хорошую погоду откуда-то отсюда просматриваются, говорят, Тивериадское озеро и гора Хермон, но Ахмеда и меня держали в состоянии боевой готовности обступившие наш стол голодные кошки египетской породы, так что мы не стали вглядываться дальше собственных тарелок с бараниной.

Раздосадованный неудачей с Пеллой, вспомнив о важных неподписанных бумагах в Аммане, мрачный Ахмед решил не доверять больше дорожным указателям, а ехать кратчайшим путем по карте – самостоятельно. Взяли вправо в гору раз, другой, третий; дорога становилась все захолустней, выродилась понемногу в красноватый каменистый проселок. Рассчитанный на шоссейную езду японский автомобиль ревел от натуги, чиркал днищем по ухабам, колеса вращались вхолостую, и, как назло, замигала красная лампочка, предупреждая, что бензина в обрез. Ахмед попробовал развернуться и помял о валун бампер.

Выключили мотор, закурили. Значит, так: мы застряли на околице заброшенной арабской деревни со старым оливковым садом за полуразрушенной булыжной изгородью. Лесистые горы обступали селение. Последнее географическое название, попавшееся нам на глаза четверть часа назад, – Айн-Джанна. Я заглянул в путеводитель отцов-францисканцев, нашел что искал и прочел: “Недалеко отсюда был лес Ефрема, в котором погиб Авессалом… ” Вот подробности его гибели: разбитые на голову соратники Авессалома бежали от войска Давида, Авессаломова отца. Авессалом верхом на муле продирался сквозь лесные заросли и повис, зацепившись за дубовые сучья своей знаменитой шевелюрой. Подошел отцовский военачальник Иоав и сказал: “Нечего мне медлить с тобою” – и убил Авессалома, хотя Давид просил пощадить мятежного сына. Узнав о случившемся, Давид заплакал: “Сын мой, Авессалом! О, кто дал бы мне умереть вместо тебя, Авессалом, сын мой, сын мой!”

Давай-ка выбираться, Ахмед, да поживей из этого выпавшего из времени места. Чтобы не утратить последнего интереса к помятому бамперу, подписям под важными бумагами, семьям за тридевять земель. Чтобы без сожаления не остаться здесь на веки вечные – пока не кончится завод в кузнечиках галаадских холмов.

1997

Америка на уме (2002)

“Граница имела для меня что-то таинственное… ”

А. С. Пушкин

“У вас, у молодежи, одна Америка на уме”, – говаривал, бывало, мой родственник преклонных лет, давая знать, что не видит никакого смысла в продолжении словопрений с таким молокососом, как я. Речь могла идти, впрочем, о преимуществе многопартийной системы или об истинном авторстве “Тихого Дона” – это дела не меняло: Америка на уме – и весь сказ.

Родственник мой не был карикатурным советским пенсионером – совсем нет, но с изрядной высоты своего возраста он на глаз зачислял в одно “младое племя” всех, появившихся на свет ощутимо позже его (я теперь и сам тем же грешу).

Имелось в виду, скорее всего, не наше, а предшествующее поколение – “стиляги”-шестидесятники. В отличие от образцовых представителей помянутой высокоодаренной генерации, мы не “делали жизнь” с Америки, внимая джазу под фотопортретом Хемингуэя и величая друг друга “стариками”, – мы посвящали всё свободное время (а свободным оно было всё) скифскому пьянству, с неизбежностью подразумевавшему крамольные речи, точно собственно крамола и продавалась под видом скверной водки, или “Волжских зорь”, или “Солнцедара” в бутылках емкостью 0,5, 0,7 и о,8 литра с грязной кривой этикеткой. И вот именно на поприще группового нетрезвого пещерного антикоммунизма Соединенные Штаты Америки пришлись очень кстати.

Америка применительно к СССР представала какой-то антистраной, государством наоборот, и мы, фрондеры и охальники, вяло зубоскалили, шляясь вполпьяна по Москве и переиначивая столичную топонимику на “заокеанский” лад – кинотеатр “Регресс”, проспект Войны, гостиница “Антисоветская”..

(Пожалуй, подсознательно многие из соотечественников действительно надеялись, что законы мира, включая трансатлантические, материальные, не то чтобы вовсе не писаны для Нового Света, но идут на убыль, что ли, по мере вращения глобуса против часовой стрелки и почти выдыхаются в Америке как крайнем проявлении Запада. Иначе чем объяснить ребяческую беспечность, с которой убеленные сединами, добропорядочные вроде бы и благоразумные люди в конце восьмидесятых годов, когда “Запад” ногой распахнул дверь в Страну Советов, бросились давать деньги в рост под баснословный процент банкам-однодневкам и даже просто первым встречным-поперечным, будто и не учили нас в школе законам сохранения вещества и энергии? Знакомый с этими законами не понаслышке Юрий Карабчиевский, инженер по профессии, смутил как-то веселость новообращенных рантье, вчера еще нищей богемы: “Плохи же дела в экономике, если у такой шпаны, как мы, появились деньги”. Как в воду глядел. Вот и выходит, что в каком-то высшем смысле мой ворчливый родич был отчасти прав насчет “Америки на уме”.)

Все восьмидесятые мы, как на дядю Степу, уповали на дядю Сэма: уж он-то найдет управу на хулиганские выходки “империи зла”. И когда несколькими годами позже высоко над Адирондакскими горами я углядел звено самолетов ВВС США, я глумливо по старой памяти подумал: “Наши!”

Естественно, что Рональд Рейган сделался в ту пору кумиром компании. Словно Николай Ростов в царя, мы влюбились в президента Америки. Это, правда, довольно шутейное чувство немало коробило американских интеллектуалов, изредка навещавших наш круг, но мы сгоряча списывали их реакцию на снобизм и “детскую болезнь левизны” (сейчас я бы не судил их так строго).

На мой вкус, лучшим памятником давнишней игре в “низкопоклонство перед Западом” стала “Ода на взятие Сент-Джорджеса 25 октября 1983 года”, написанная Александром Сопровским по поводу высадки американских войск на остров Гренада. Привожу избранные строфы и финальный аккорд этого замечательного стихотворения:

Я много водки выпиваю,

Портвейном не пренебрегаю,

Закусываю не всегда.

Баб обаятельных хватаю

Порой за всякие места.

А в это время в Белом доме

Ты к сводке утренней приник,

У демократии на стреме,

Иных забот не зная, кроме

Прав человеческих одних.

…………………………………..

Горит рассвет над Потомаком.

Под звездно-полосатым флагом

Макдональда победный флот

Летит, как коршун над оврагом,

Как рыба хищная, плывет —

И се! марксизма пал оплот.

И над Карибскою волной

Под манзанитою зеленой

Грозят Гаване обреченной

Сыны державы мировой:

И ты, Макфарлейн молодой,

И ты, Уайнбергер непреклонный!

Кого же я средь дикой пьянки

Пою, вскочив из-за стола?

Кто, ополчась на силы зла,

Кремлевские отбросит танки?

В ком честь еще не умерла?

Чьи баснословные дела

Вовек не позабудут янки?

Калифорнийского орла!

Явь, как за ней водится, не замедлила откликнуться на вымысел, взяв все дальнейшее на себя. Причем отсебятина действительности была выдержана – сообразно стилизованному автором жанру – в духе авантюрного XVIII столетия. Каким-то чудом уже вскоре панегирик московского тунеядца декламировали в Белом доме перед президентом Соединенных Штатов Америки. И более того. Небу заблагорассудилось свести поэта и героя оды. А поскольку Сопровского двенадцать лет как нет в живых, а экспрезидент Рональд Рейган тяжело и неизлечимо болен и даже распорядился, по сообщениям средств массовой информации, с известного момента во избежание недоразумений пропускать мимо ушей любое свое высказывание, мое одиночное свидетельство обречено на внимание и канонизацию.

… Нас била крупная утренняя дрожь – и добрая треть теплого шампанского ушла в пену, залив нам кисти рук, рубашки и подбородки. Однако по очереди из горлышка мы опорожнили и вторую, последнюю, бутылку – и нам полегчало. На радостях мы тронулись в бесцельный путь вглубь Москвы. Теперь только бросилось в глаза, что столица как вымерла, и лишь черные правительственные кортежи шныряют туда-сюда, вращая мигалками и вереща. “Ездят себе сатрапы – и пусть их”, – решили мы и вышли со Смоленской площади на Арбат. И сразу же попали в давку. Толпу косо водило из стороны в сторону, точно она преследовала кого-то. Обслуга окрестных кафе и ресторанов в форменных кокошниках и поварских колпаках, изнутри прильнув к окнам заведений общепита, плющила носы от любопытства. Но ни Сопровский, ни я, хоть убей, не понимали, из-за чего сыр-бор, пока толпа вдруг не выдохнула с шумом, как рубака-мясник, – это на кабриолет посреди Арбата, затею уличного фотографа, легко взошла Нэнси Рейган, первая леди Америки, а спустя мгновение рядом нарисовался “калифорнийский орел” собственной персоной. И мы с товарищем хором, дурными голосами, через два кольца оцепления (наружное – из американских мордоворотов и внутреннее – из отечественных) на дурном английском поприветствовали президента США. А наутро препирались над фотографией в “Московских новостях”: чья рука салютует в правом нижнем углу кадра – моя или одописца?

Полтора десятилетия назад общественные события на шестой части суши начали развиваться с головокружительной стремительностью, и уже в конце восьмидесятых я ошивался в Монреале у второго товарища молодости, а заодно наведался в местное американское консульство, чтобы выправить паспорт и скатать в “настоящую Америку” – к третьему закадычному другу.

Седой как лунь чернокожий чиновник в немыслимых серебряных перстнях, очень кого-то напоминая, выдал мне бланк анкеты. Прежде чем засесть за писанину, я напряг память… Вот кого! Дядюшку Римуса с обложки он напоминал – североамериканскую разновидность Арины Родионовны.

Вопросы анкеты мне сразу понравились, наглядно подтверждая правоту традиционного отечественного представления о США как о стране шиворот-навыворот. Ответы, чреватые неприятностями на родине, здесь, видимо, только приветствовались – и я малость подосадовал, что в графе “Членство в коммунистических организациях” приходится ставить маловыразительный прочерк вместо красивой дефиниции: “исключен за убеждения, несовместимые с пребыванием в рядах ВЛКСМ”.

Исключали меня на широкую ногу – в высотном здании на Ленинских горах в комитете комсомола МГУ, приравненном к райкому. Но через месяц-другой после гражданской казни я проболтался родителям, что вместо диплома мне светит волчий билет, они забили тревогу, родительский приятель, инвалид войны, скрипач и директор привилегированной музыкальной школы, распил бутылку коньяка с высокопоставленным папашей одной своей ученицы, который и смягчил удар, уготованный вольнодумцу советской судьбой. Так что изгнание из “рядов” закончилось не так звонко, как хотелось бы двадцатилетие спустя – к моменту заполнения консульских бумаг.

В назначенный день я пришел за визой. Весь неодобрение, дядюшка Римус протянул мне мою ксиву:

– Въезд в страну вам разрешен, хотя вы и утаили от нас принадлежность к Коммунистической партии.

– Как так?

– Компьютер показал.

И впрямь Зазеркалье.

Свежеиспеченный большевик с банкой пива в руке, подъезжал я с утра пораньше в автобусе-экспрессе Greyhound к канадско-американскому рубежу.

– Если на паспортном контроле поинтересуются, что ты за птица, не вздумай отрекомендоваться поэтом, – очень вовремя предостерег меня русский попутчик, – могут завернуть: здесь и своих малахольных хватает.

Офицер пограничной службы перевел взгляд с Mr. Gandlevsky на фотографию в “молоткастом-серпастом”, а с нее – обратно на мистера, издал нечленораздельные американские звуки, шлепнул штемпелем – и я оказался в Америке.

“Никогда еще не видал я чужой земли. Граница имела для меня что-то таинственное; с детских лет путешествия были моею любимою мечтою… ” Так точно.

Позвали на посадку. Прежде чем подняться в автобус, я помедлил, чтобы сказать этой неправдоподобной Америке свое оторопелое “Здрасьте”, вглядеться получше в долгожданную чужбину. Но видимость разом ухудшилась, потому что наискось повалил густой снег. Через абсолютно пустынную местность к контрольно-пропускному пункту приближалась куцая вереница людей. Впереди – мужчина в длинном черном пальто и черном котелке, а за вожатым, словно его же копии, равномерно убывающие в потешном зеркале, – пять мальчиков, мал мала меньше, в пальтишках и котелках того же недетского покроя и цвета. Ветер нещадно трепал пейсы всем шестерым.

Почему они брели из страны в страну пешком? Или была суббота? И в избытке чувств я запомнил тогда этот лубочный исход.

2002

Повторение пройденного

Пять дней в Гаване (2011)

На борту самолета компании “Аэрофлот”, следующего рейсом “Москва – Гавана” и обратно, по просьбе пассажиров введен “сухой закон” – так мне объяснила стюардесса. Вполне разумно: за шестнадцать часов пути под алкоголь можно и отличиться. Поэтому мне пришлось воровато прикладываться к стеклянной фляге, приобретенной в дьюти-фри. За этим очень по-отечественному панибратски-избирательным соблюдением закона я и скоротал дорогу.

Эффект узнавания настиг тотчас по прибытии в аэропорт “Хосе Марти”. Такую угрюмо-казенную расцветку стен сейчас в Москве можно встретить в запущенных подъездах, полуподвалах домоуправлений или районных отделениях милиции. В туалете унитазы были полны по края чем полагается и, если бы не физика с ее поверхностным натяжением, это переливалось бы на пол.

(Вообще отсутствие стульчаков, засор и кромешная темнота в местах общего пользования – кроме валютных – обычное дело в Гаване. Мужчины в силу особенностей анатомического устройства еще могут справить хотя бы малую нужду, но как быть женщинам? Впрочем, негодование мое лукаво: не я ли в конце восьмидесятых, уезжая из гостиницы в Белгороде, вывернул лампочку в номере за неимением их в продаже – и явился в семью добытчиком?)

В знакомо-замедленном темпе со знакомо-незаинтересованными лицами передвигался персонал аэропорта. Прибывшие выстроились в часовую очередь к трем пропускным пунктам, в каждом из которых неулыбчивая девушка лет восемнадцати-двадцати что-то долго писала от руки, а после велела пассажиру встать на заданное расстояние от конторки и смотреть в определенную точку – видимо, фотографировала.

Я – не цыпа, не мистер-твистер и не соотечественник с Брайтон-Бич, упоенный своим преуспеянием, свалившейся как снег на голову цивилизованностью и говорящий про Америку “у нас”; словом, я не корчу благородного недоумения – напротив, все это слишком знакомо: я прожил в подобных декорациях без малого сорок лет, и мне эта экзотика не внове.

По окончании процедуры пассажир выходил в скучную серо-зеленую дверь и оказывался под звездами южного неба, среди тропического тепла и благоухания – и это после еще сегодняшнего гнилостного московского февраля!

Нас ждала машина, и в порядке дежурной дорожной болтовни я задал сопровождающему, приветливому и сносно изъясняющемуся по-русски кубинцу, вопрос насчет комаров в гостинице.

Он рассмеялся и ответил, что местным они не докучают, а нас могут и покусать:

– Лучше кушаете – лучше мясо.

На жизнь жаловались (замечу задним числом) почти все из моих новых гаванских знакомых, обреченно и охотно, с полуоборота – точь-в-точь как мы иностранцам лет двадцать пять – тридцать назад. Вот что осталось по прошествии пяти дней в Гаване в моих путевых записях. Инженер зарабатывает в день 25 песо (или 1 конвертируемый песо – параллельная денежная единица, что-то вроде советских чеков), то есть стоимость бутылки газированной воды или литра бензина. Есть и карточки – на хлеб, сахар, фасоль, рис, фарш, сливочное масло, курятину и проч.; они “отовариваются” по месту жительства. Совершенно очевидно, что при такой скудной жизни подавляющее большинство островитян ежедневно руководствуется постылой мудростью: “Хочешь жить – умей вертеться… ”

Бедность и дефицит изнуряют. Они формируют у взрослого человека психику сироты казанской. А заодно действуют приезжему на нервы: привилегированность для нравственно вменяемого человека – положение неловкое и малоприятное.

Из нескольких новых знакомых только два человека не сетовали на свое житье-бытье. Одна – женщина лет сорока, энтузиастка по темпераменту. Она не сторонилась ответственности за революционный пыл молодости и наломанные дрова, не сластила пилюлю сегодняшнего дня и спокойно, хотя без иллюзий, смотрела в будущее, которое, естественно, собиралась разделить с соотечественниками. (Она напомнила мне бабушкиных подруг – комсомолок двадцатых годов, овдовевших в террор тридцатых). И второй – мужчина средних лет, скорей всего, судя по коротко поминаемому Парижу (кубинцы в массе своей “невыездные”), чей-то сынок – демагог и фаршированная голова с набором знакомых убеждений: особые кубинские духовность и бессребреничество, антиамериканизм, снисходительность к непосвященным…

Отель Riviera, куда нас поселили, – помпезный и неуютный, хотя благоустроенный. Все расчеты, разумеется, в конвертируемых песо; пункт обмена валюты с грабительским курсом тут же. Все, снова же, знакомо и все немного не по-людски: каменные пепельницы в холле Riviera намертво вмурованы в столы, и, чтобы стряхнуть пепел, приходится каждый раз вставать из неподъемных кресел поодаль. О перечнице и солонке на столе общепита следует особо просить официанта, который вскоре забирает их прочь.

Впрочем, улыбчивость местных жителей отчасти возмещает прорву неудобств – с отечественным, утробным и бескорыстным, хамством я не столкнулся ни разу. Наверняка бытовых осложнений и напастей в жизни кубинцев гораздо больше – много ли я мог заметить за считаные дни в Гаване?!

На упреки в мелочности и злопыхательстве отвечу, что это не мелочи, а стиль, в сущности, бесчеловечный и смахивающий на издевательство – и Куба здесь ни при чем: такова природа утопии. В одной ученой книжке я прочел, что утопия, если память мне не изменяет, Томмазо Кампанеллы была снабжена авторским планом Города Солнца. Исследователь обратил внимание, что в идеальном городе улицы располагаются в виде концентрических кругов, но поперечных переходов с одной дуги на другие всего четыре – во внешний круг вписан крест. Увлеченный аккуратным черчением утопист и радетель о человеческом благе не удосужился представить себе человека во плоти, которому не с руки давать здоровенного крюка, чтобы зайти в лавку, на почту или на соседнюю улицу к приятелю – недужная симметрия дороже.

И антиутопия Оруэлла когда-то восхитила меня главным образом не идеологически (эту алгебру контрреволюции мы знали и по “Бесам”), а прозорливостью британца (!) в мелочах: рассыпающимся табаком сигарет “Победа”, незажигающимися спичками “Победа”, отравным спиртным “Победа” и т. п. Была в СССР такая мазохистская, как большинство невольничьих шуток, загадка: летит, гудит, сверкает, а в жопу не толкает. (Специальная советская машинка для толкания в жопу.)

Но несчастная привычка все мерить на домашний аршин тотчас уступила место более отвлеченному взгляду на вещи, как только я обнаружил, что окна моего номера на четвертом этаже выходили прямо на набережную Малекон, за которой во мгле мерцал, шевелился и тихо ухал всамделишный Мексиканский залив.

С утра поехали в центр – Старую Гавану, Habana Vieja. Передвигались на чиненых-перечиненых “Жигулях” 1983 года, но водитель объяснил, что эти колымаги пользуются на Кубе большим спросом, потому что к ним можно достать запчасти. (О, этот соцлагерный глагол “достать” – колбасу, детскую коляску, могильную плиту!) “Дворники” работали вовсю, поскольку штормило и волны перехлестывали через парапет набережной, обдавая лобовое стекло. (Бывает, что движение по Малекону совсем перекрывают, когда волнение достигает нешуточного балла.)

Об автомобилях Гаваны говорят все – скажу и я: они того стоят. Уличное движение самое привольное – по бедности пробок нет и в помине, и транспортные раритеты можно разглядывать в свое удовольствие. Допотопные “бьюики”, “кадиллаки”, “форды” и всякое такое, как обшарпанные разноцветные рояли “стейнвей”, катят по улицам с лязгом и выхлопами. Больше похоже на карнавальную клоунаду, чем на будничную езду, особенно когда за рулем этих ископаемых невозмутимо сидят киногеничные мужики всех цветов кожи.

Как же к лицу красивым городам (а Гавана очень красива) отсутствие рекламы, когда “пластмасса” и ядовитые краски не перебивают очертаний и цвета архитектуры двух-трехвековой выдержки! (Исключения редки, мне на ум приходит только нью-йоркская Times Square, где ошеломляющее электрическое сияние доведено до особого эстетического качества.) От “луна-парка”, например, на Пушкинской площади в Москве с души воротит. Хороший вкус Гаваны, разумеется, не от хорошей жизни, но все равно хорошо. Правда, в первый день с непривычки досаждали несметные портреты Че Гевары, похожего на гиену в берете, но вскоре они примелькались.

Гавана и впрямь загляденье. Мне больше понравились не те несколько площадей, что отреставрированы и отдраены в угоду туризму: с вечными ряжеными под старину статистами для фотографирования на память и кабриолетами, а улицы позатрапезней, заплата на заплате – с облупленными колоннами и деревцами, проросшими на кровлях зданий ар-нуво и старше. Жить в этих кварталах, вероятно, не сахар, но даже во мне, дальтонике, эта нечаянная красота пробуждает трепет художника. Сходное впечатление производят старый Тбилиси, Львов, Стамбул в своей непарадной части. Элегия чистой воды, упадок, своего рода “осень”, когда процветание сменяется живописным до поры запустением. Это, скорей всего, имел в виду Ходасевич, писавший, что никогда Петербург не был так прекрасен, как во время послереволюционной разрухи.

Но надолго впасть в элегическое оцепенение не получается, потому что по Старой Гаване пробираешься, как сквозь цыганскую толпу, скажем, у Киевского вокзала: чужака преследуют ласковые, но требовательные оклики и зазывания с целью урвать с тебя хоть что – хоть сигарету.

Один из обязательных пунктов в рассказах путешественников о Кубе – красота и сговорчивость кубинок. Красоту заметил, о доступности судить не берусь: или мои застенчивые провожатые избегали злачных мест, или меня, прожившего последние десять лет на Тверской и видевшего воочию ее ночные будни, трудно удивить любовью по найму. Раз-другой на глаза попадались профессионалки, но довольно убогого вида, вроде тех же несчастных, московских. Интерес ко мне проявила лишь мулатка лет восьмидесяти: встретясь со мной взглядом, она подмигнула и развратно зачмокала губами.

С некоторых пор взяв за правило наведываться в художественные галереи незнакомых городов, будь то Пермь или Прага, я пошел в гаванскую “Коллекцию всемирного искусства”. Музей, скажем прямо, так себе, но почему-то именно на этом безрыбье две гигантские негритянки-смотрительницы ходили за мной неотступно и дышали в затылок, в то время как ни в лондонской Национальной галерее, ни в Метрополитене с их несметными и бесценными шедеврами тебя не подозревают так откровенно, хотя наверняка тоже по долгу службы не выпускают из поля зрения. Я снова же имею в виду не собственно Кубу, а социализм с его унизительными навыками: ведь на Петровке в Музее современного искусства я тоже никак не мог остаться наедине с экспонатом: рядом бдительно сопела музейная сотрудница. Именно этот “самый гуманный” общественный строй приучил своих подопечных в забвение приличий смотреть друг на друга как на отпетое жулье!

Одна маленькая картина 1920–1930 годов меня тронула. Художник изобразил нарядную компанию на фоне моря – мужчины в канотье, дамы в широкополых шляпах, борзая собака, – прогуливающуюся по набережной Малекон. Две маленькие девочки в воздушных платьицах забежали вперед, наскуча чинной прогулкой старших… Уж не этих ли состарившихся девочек видел я сегодня мимоходом в очереди на раздачу хлеба: двух ветхих породистых старух в застиранных тренировочных штанах и сбитых сандалетах?! Вылитые уроженки Арбата из бывших, памятные с отрочества.

Осудительный уклон, тяга к обличению до добра не доводят – по себе знаю, не только из Евангелия. Стоит мне зайтись от праведного гнева, не сегодня-завтра я непременно сяду в лужу, причем основательно. Поучительная нелепость произошла и в Гаване.

Поездка была литературного свойства. На поэтическом вечере “Поэты против войны” стихи читали латиноамериканские лирики и я. Сидя вместе с коллегами в президиуме, я исправно аплодировал каждому очередному автору, хотя не понимал ни слова. Из краткого вступления, которым перуанская поэтесса предварила свое чтение, я наконец-то понял одно-единственное слово – “Палестина” – и решил, что не стану и все тут рукоплескать конформистке. После мне перевели речь перуанки, она сказала: “У меня нет стихов в защиту Палестины, как сейчас пишут, поэтому я прочту что прочту”. И это я еще легко отделался. Случаются со мной афронты и похлеще.

Вот так, занятые то досадой, то умилением, прошли пять дней в Гаване.

Образцовый психопат, я был абсолютно готов к отъезду за полтора часа до прихода такси в аэропорт. Чтобы как-то убить время и не нервничать, я придвинул кресло к окну, поставил минералку и пепельницу на подоконник, уселся поудобней и стал смотреть в окно. По-прежнему шумел шторм. Внизу под мрачным небом неестественно сиял в отсутствие солнца синий прямоугольник безлюдного бассейна в окружении праздных лежаков. Поодаль черные мальцы пинали мяч на пустой замусоренной автостоянке. Какой-то неясного происхождения звук доносился невесть откуда, я даже уловил его повторяющиеся через равные промежутки времени ритм и лад. “Маяк, что ли?” – подумал я. От нечего делать и в силу профессионального рефлекса я стал подбирать сравнения для движущихся к берегу волн. Из всех вариантов лучше прочих был такой: “Валы приближаются медленным брасом – то пряча белые головы под воду, то высовывая на поверхность… ” Но и он не ахти.

Благополучно забуду все, что я здесь понаписал, но вот этот, убитый у окна час с лишним, скорее всего – нет: шторм, тихий галдеж подростков на мусорном пустыре, а главное – загадочный ноющий звук, его-то я точно долго буду помнить.

2011

“Есть остров на том океане…” (2013)

Попутчиками моими по преимуществу были положительные турки простонародного вида. По прилете в Стамбул я обратил внимание, как они валом повалили на рейсы внутренних авиалиний, и догадался, что это гастарбайтеры и есть – мастера на все руки, возвращающиеся в свое захолустье с длинным московским рублем.

Безжалостно умертвив два часа жизни: поиски загона для курящих, ложно вдумчивый осмотр магазинов дьюти-фри, заучивание наизусть табло Departure, – я наконец пристегнул ремень, и еще через два с гаком часа тряс руку встречающему меня незнакомцу Винченцо. Встреча иностранцев в аэропорту была для него, видимо, делом рутинным, поэтому, когда машина тронулась, он, как заправский гид, кивнул в сторону неправдоподобно близкого Везувия и успокоил меня, будто маленького: “Dorme, dorme”, – даже для наглядности исполнил пантомиму сна – приложил ладонь к щеке. Везувий безусловно похож на старую войлочную шляпу с рваной тульей, и не сказать об этом в миллионный раз было бы проявлением болезненного авторского самолюбия.

Между тем Винченцо бесперебойно трещал по мобильному. Кое-что я даже понял: “бла-бла-бла”. Он говорил по ролям: то подчеркнуто спокойным тоном, то визгливым и истеричным. Так в России глупые женщины передают прямую речь начальницы или соседки. Зная, что мне нужна местная sim-карта, мой вожатый притормозил на каком-то перекрестке, повел меня в соответствующую контору, сказал, что это – друзья, и тактично оставил меня с продавцом наедине, будто с нотариусом, священником или врачом по интимным болезням. (Приобретенная таким доверительным образом “симка” отличалась прожорливостью грызуна: в четверть часа истребляла всю наличность, даже если я не пользовался телефоном вовсе.)

Промахнули центр Неаполя – нечто грандиозно прекрасное – и остановились в конечном пункте: у причала паромной переправы. Боже мой, какое правильное место! Такими могли быть пристани на великих сибирских реках, Волге или Миссисипи в XIX веке. Задворки огромного порта. Помещение добротное, неновое, пустоватое; много дерева. Кассы с сонными кассирами, редкие посетители в буфете. На причале в непосредственной близости к воде – трое мужчин, не имеющих, судя по повадке и одеяниям, определенных планов на сегодняшний день, как не было их на вчерашний и не будет на завтрашний. Один даже спал на лавке спиной к стихии. Винченцо с улыбкой вручил мне билет и откланялся.

Я вышел покурить к Тирренскому морю, имея в виду наконец осмыслить случившееся. Рядом тотчас нарисовался “стрелок”. Непослушными пальцами он долго рылся в моей пачке, выронил одну сигарету наземь и на мое предложение взять другую потрепал меня по плечу со словами по problem, и поднял упавшую. Объявили посадку.

Паром с шумом пятился в открытое море, и Неаполитанский залив, сам Неаполь и неапольский порт с наглядностью лабораторной работы по оптике раздавались в ширину.

Так вот оно, где произошла эта прискорбная история с “Жанеттой”, вот где, “поправ морской устав и кортики достав”, пошли стенка на стенку английские и французские морячки! И кровищи-то было! И красоты! На целое отрочество!

Довольно опрометчиво для своих лет я все плавание простоял на верхней палубе (и уже в Москве намаялся с правым наветренным ухом). В оправдание себе скажу, что в пассажирском салоне я бы ничего не рассмотрел: на иллюминаторах неистребимый налет соли.

А здесь, на ветру, пространство неспешно листало подарочное издание возмутительно безукоризненных красот, а личное зябнущее и косящееся на багаж присутствие избавляло виды “на море и обратно” от перебора глянца. Почему-то я привык думать, что люблю горы и города за частую смену ракурса при ходьбе, а к морю равнодушен. Я погорячился: оно, как и небо, берет-таки количеством и доходчивой вечностью.

За подобным глубокомыслием и сопутствующими эмоциями приплыли на Капри. С воды остров похож – раз уж наше проклятье обобщать и сравнивать! – на гигантское седло с высокими луками. И вот между двух этих огромных, разновеликих и облезлых, будто после линьки, гор – “старшая” островная гавань – Marina Grande.

Фуникулер до открытия туристического сезона бездействует, и развозят пассажиров, куда кому надо, маленькие автобусы: здесь же, в гавани, у них и “круг” – точь-в-точь как на какой-нибудь крупной пригородной ж/д станции.

Встречала меня Мелания, старшеклассница с виду, которую я с присущим мне неумением держать язык за зубами спросил, не скучно ли ей здесь живется.

– Нет, – ответила красотка невозмутимо. – У отца магазин кожгалантереи, и я ему помогаю.

Между тем юркий автобус, вопреки моим ожиданиям, не сверзился с кручи и не столкнулся со встречным транспортом, а благополучно вырулил по серпантину вплотную к Пьяцетте – здешней Красной площади. Через десять минут мы были в гостинице.

Итальянские города, даже крошечные, напрочь лишены немецкой уменьшительно-ласкательности. И хорошо – некоторая обшарпанность придает им жилой и живописный вид: по мне, обжитой бедлам красивой квартиры выгодно отличается от гостиничного номера с иголочки. Но здесь даже номер выглядел симпатично и затрапезно: креслица в белых чехлах – все уютно, облупленно, чисто. Три звезды в самый раз, на большее я не тяну.

(Я сбился на гекзаметр, потому что поначалу воодушевился вздорной идеей написать травелог целиком этим древним размером. Но похерил экзотический замысел, когда не сумел ответить себе на важнейший авторский вопрос: зачем? Двадцатипятилетний Пушкин посетовал в письме на журнальные опечатки, лишившие стихи всякого смысла, и вскользь заметил: “Это в людях беда не большая, но стихи не люди”.)

Разложив вещи со свойственной мне безбожной основательностью – будто на веки вечные, я отправился в город осмотреться и разжиться съестным.

Когда я вышел из тесного супермаркета с хлебом, минералкой, ветчиной и сыром в пакете, по-южному внезапно, минуя сумерки, пала ночь. Узкие улицы стремительно пустели. С моим умением терять ориентацию в широком и упорядоченном Петербурге или даже в Москве, где прожил всю жизнь, на Капри задача упростилась донельзя: больше всего городишко походит на гигантскую коммуналку – дельта коридоров с чуланами, тупиками, лесенками на антресоли и черными ходами. Каждый раз, когда я вконец отчаивался, я пускался по наклонной плоскости (дело знакомое!), и покатая мостовая выносила меня на Пьяцетту. Через час с чем-то панических блужданий пришлось посмотреть правде в лицо: я насмерть заплутал в городке с ноготок. И вот тут-то южная темень донесла до меня знакомый говор – украинский!

(Вообще-то за границей встреча с соотечественниками портит настроение. Думаю, причина в неожиданном напоминании о родном домашнем позоре. Только-только распрямишься и с облегчением почувствуешь себя этаким гражданином мира без роду и племени, как – здравствуйте, пожалуйста! Будто в степенные лета столкнулся на улице лоб в лоб с бывшим одноклассником – и разом воскресают в памяти тщательно забытые школьные пакости.)

Люба и Галя с минуту разглядывали при свете уличного фонаря мой ключ с названием отеля на металлическом брелоке, поворковали между собой на своей мове, после чего Люба взяла меня за руку и повела в темноту. Люба из Тернополя, живет здесь с сыном двенадцать лет после смерти мужа (допустим), собирается вернуться восвояси (слабо верится: собираться-то она, может, и собирается, а вот соберется ли…). Я еще на Чукотке в молодости наслушался этих басен возвращения, причем тоже украинских по преимуществу. А спросишь, сколько времени живет человек “на чемоданах”, оказывается, около двадцати лет… Так то – Певек, мерзость запустения, а то – Капри!

Вывела-таки Люба, добрая душа! А то бы я до сих пор бродил, как неприкаянный, по курортным лабиринтам с газировкой и прошутто в пакете!

Рот до ушей от радости, я добрел до кровати – и мне ничего не снилось.

– Мозамбик, Мозамбик, Мозамбик, – раздался бубнеж из сада с утра пораньше.

Набросив на плечи попону с кровати, я вышел на лоджию. Говорливого дауна интернациональной наружности и без примет возраста выводили на прогулку. Был он утеплен не по погоде – пальто до пят и шерстяная шапочка – и по-весеннему возбужден: – Мозамбик, Мозамбик…

Три, что ли, года назад мы с товарищем очутились на родине Микеланджело в местечке Капрезе в Тоскане. Одновременно с нами к церкви, где крестили “создателя Ватикана”, подъехал микроавтобус, откуда в сопровождении двух волонтеров неуклюже высыпала дюжина тихих безумцев. Сопровождающие долго и терпеливо располагали их для парадной групповой фотографии на фоне церковного портала, а подопечные от волнения никак не могли угомониться и занять свои места. Особенно нервничала бритая наголо женщина за тридцать с большой лысой куклой на руках, с которой она держалась по-матерински заботливо. Женщина боялась не попасть в кадр и вставала на цыпочки, поминутно в смятении поправляя “прическу”.

Я уже давно не смотрю на безумие как на невидаль и посторонний ужас. Эта речка протекает совсем недалеко, и забрести в нее, хотя бы по щиколотку, – пара пустяков.

Кстати, Бунин вспоминает, что первый приступ литературного вдохновения испытал ребенком над книгой с загадочной иллюстрацией “Встреча в горах с кретином”.

“Кстати” – потому что Иван Алексеевич век назад жил в пяти минутах ходьбы в богатом отеле Qui-sisana. Тягостно дружил с Горьким, а Федор Шаляпин волжским басом подпевал этой натужной дружбе.

По количеству литературных талантов и знаменитостей на единицу площади – от сказочника Ганса Христиана Андерсена до сказочника Владимира Сорокина – Капри многократно перевешивает Переделкино, Николину гору и Рублевку, вместе взятые; список этих славных имен звучит не менее торжественно, чем перечень ахейских плавсредств. Вот где гекзаметр бесспорно к месту:

Горький, Черчилль, Грэм Грин, Луначарский,

Пабло Неруда,

Эйзенхауэр, Ленин, Уайльд, Тургенев,

Чайковский, Амелин!

Гомерова флотилия пришла мне на память тоже неспроста: есть курортная версия, что сирены, завлекавшие экипаж Одиссея, водились именно в этих местах.

Во всеоружии такой клочковатой в проплешинах эрудиции я отправился на первую экскурсию по острову.

Уже через четверть часа я оторопел, завидя свальный грех обезглавленных манекенов в витрине.

Мне в известном смысле повезло: я очутился на Капри в самый канун туристического сезона. Правда, из-за этого я был лишен удовольствия спуститься в Marina Piccolo (меньшую гавань) по дороге Круппа – дар фабриканта, пешеходный булыжный серпантин: он перекрыт до конца марта. Зато я оказался как бы за кулисами мирового курорта – это живо напомнило мне молодость и работу монтировщиком сцены, подготовительную суету по нарастающей по мере приближения спектакля. Чудилось, вот-вот ворвется мастер сцены Михал Ильич и спросит, заикаясь от бешенства, откуда у меня растут руки. Или пионерский лагерь за сутки до родительского дня – азарт и спешка приготовлений к показухе. Жужжали дрели, стучали молотки, грохотали тачки, миниатюрные грузовички развозили ящики с колотым известняком для подновления мостовых. Работяги в спецовках чинили палубы открытых кафе и ресторанов. Десять лет, как я утратил всякое обоняние, но здесь должен сейчас стоять истошный запах моря, масляной краски, досок, катапультирующий душу в какое-то драгоценное прошлое. Жертва нескольких ремонтов, я отдал должное даже малярному скотчу, которым оклеивались пороги, чтобы не закрасить лишнего. Отсюда – и пустые бутики с манекенами в чем мать родила и вповалку.

Спасибо Горькому, если это он отстоял самое элегическое место Капри – монастырь Сан-Джакомо, с XIV-то века навидавшийся и натерпевшийся всякого. Похоже, монастыря начало сезона не коснется: никакой выгоды, кроме благодарного созерцания, из него не извлечь. В одном из монастырских корпусов – постоянная экспозиция гигантских полотен Карла Дифенбаха, здешней знаменитости, немца и депрессивного эксцентрика; мазня, по-моему. В галерее, обрамляющей заросший бурьяном внутренний двор, – средняя школа: недоросли слоняются и галдят, астенического сложения учитель желчно курит и с ненавистью ждет звонка на урок, на колонне – расписание кружков и секций. Тенистая аллея на задах монастыря ведет в сад, где – честное запустение и все как полагается: крапива, полынь и… алоэ, будто на старушечьем подоконнике, впрочем, растет из подножной земли и вымахало по пояс. Я обломил кончик шипастого листа и закапал в нос, чтобы вспомнить детский привкус, – ничего не вспомнилось. Темный сад внезапно завершается сиянием, от которого учащается сердцебиение: две синевы – морская и небесная, отвесные до головокруженья каменные берега вправо и влево…

Отсюда, не откладывая на потом, я решил добраться до главной достопримечательности Капри – палаццо Тиберия и храма Юпитера. Моя via Tragara, если идти по ней прочь от центра, довольно скоро становится мощеной тропой, петляющей высоко по-над морем, где из волн метрах в ста от берега вздымаются Фаральони (.Faraglioni) – туристическая эмблема острова: внушительные скалы, наибольшая из которых имеет сходное с аркой сквозное отверстие.

Всякий раз, когда настает пора словесного пейзажа, охватывает неловкость. Можно было бы списать это чувство на цепенящее присутствие классики. Но это верно лишь отчасти – не парализует же оно писательский энтузиазм в целом… Или у отдельного и конечного человека есть хотя бы иллюзия личной исключительности, воодушевляющая на описание своего внутреннего мира? А природа – мир снаружи, на всех один, раз и навсегда. И после того как Толстой умел воспроизвести шорох мартовского наста (“запах снега и воздуха при проезде через лес по оставшемуся кое-где праховому, всовывавшемуся снегу с расплывшими следами”), хочется с досадой и назло брякнуть:

– Травка зеленеет, солнышко блестит.

Так вот: красиво на Капри, очень красиво!

На одной из площадок длиннющей – в несколько маршей – лестницы-тропы, забирающей наискось и вверх по каменистому склону в вечнозеленой растительности, я нагнал разрозненную группу американцев-тинейджеров, которые везде, кроме Америки, выглядят инопланетянами. Три корпулентные девушки в позах картинного изнеможения приметили меня и попросили щелкнуть. Почему бы и нет? “Sorry, which button should I push?” И, любезно осклабясь, подтянутый седой джентльмен вернул “мыльницу” и пошел на обгон. Ай да я! Шестьдесят лет мужику, курит, пьет, а посмотрите, каким молодцом держится!

Необъяснимо, но в поездках – в чем их дополнительная привлекательность – я иду с собой на мировую, вечный скрежет затихает, и даже слегка разыгрывается самодовольство: будто Манхэттен или какой-нибудь памирский глетчер – моя заслуга. Странная подмена.

Часом позже в полном одиночестве, с одышкой и гудящими ногами я, судя по карте и туристическим указателям, достиг-таки искомой достопримечательности и… поцеловал запертые на амбарный замок ворота. Щурясь, я прочел сквозь железные прутья объявление очень отечественного вида – от руки на картонке: Villa Jovis is closed till 31.03.2012. Мать твою!

Я привалился мокрой спиной к воротам и начал блуждать взором вверх-вниз. Четыре лебедя неравнобедренным косяком пролетели в поднебесье прямо над “запреткой”. Толстые кролики сновали по обе стороны ворот. Все твари как бы олицетворяли свободу передвижения, которой лишен был я, уж не помню кто: венец творения или царь зверей. Избавление пришло, как и накануне, в обличье простых женщин. Они медленно вышли из-за поворота проулка, едва перебирая ногами от усталости, как я только что. Моя жестикуляция, мол, дохлый номер, не остановила их. Напротив, жестами же они принялись побуждать меня перелезть через ворота.

– Телекамеры? – усомнился я.

– Нет, – отмахнулись они. – Просто смотрителям лень торчать тут на безлюдье.

И я взялся прилежно подсаживать на ограду и принимать с внутренней стороны двух толстух сестер-римлянок и примкнувшую к ним долговязую японку Иошими.

Руины с их мертвенным запахом не воодушевили. А вот Salto di Tiberio – пропасть, куда сбрасывали тех, у кого с Тиберием не сложились отношения, – впечатлила до тошноты.

На прощанье мы с подельницами расцеловались и расстались друзьями. И я заспешил вниз – в центр: здесь down-town можно понимать буквально. Идти под гору было в радость, виллы справа и слева становились все богаче, перед одной раскинулся огромный, с нашу взрослую липу или березу, фикус с табличкой меж узловатыми корнями – Ficus (1934) сот. Nicola Могgano. Они, значит, фикус сажали, а у нас, значит, Кирова убивали… Хорошо устроились!

Дома я обнаружил, что компьютер мой невосприимчив к островному Интернету. Появился застенчивый молдаванин Федор. Поколдовал чуток, развел руками и позвал в помощь вежливого местного Марио. Чтобы не действовать ни им, ни себе на нервы, я предложил умельцам забрать лэптоп и наладить без спешки. Через час эти симпатичные ребята вернули мне прибор выведенным из строя окончательно: он отказывался быть даже пишущей машинкой. Становилось интересно.

Этот вечер, сибарит сибаритом – с итальянской закуской в левой руке, стаканом итальянского вина в правой, – сидел я, задрав ноги на парапет лоджии, и смаковал считаные минуты средиземно-морского заката позади пальм и утесов.

Свидетельствую: такая расцветка облаков не выдумка пейзажистов. Художники вообще выдумывают меньше, чем кажется. Я это впервые обнаружил много лет назад, когда забрел в разоренную древнюю церковь под Кутаиси и выглянул в узкое окно с арочным сводом – и мне открылся вид по всем трем измерениям вроде бы превосходящий возможности человеческого зрения – как на ренессансных полотнах. И даже нарочитые цвета Рериха я встречал на Восточном Памире.

Окончательно смерклось, и, как по команде, заорали коты. Оно и понятно – март месяц. Сейчас даже в холодной России щепка на щепку лезет.

По полувековой привычке я стал искать глазами Кассиопею – и не нашел: небо было повернуто как-то иначе. Я чувствовал себя “усталым, но довольным”. Я неспешно допил красное, по пути с лоджии в комнату ударился головой о рулон приспущенных жалюзи (так и буду биться о них изо дня в день), принял душ, пощелкал на сон грядущий пультом телевизора, заснул и проснулся уже в утренних сумерках не столько по естественной надобности, сколько от постороннего тепла и тяжести в ногах. Кот, абсолютно российского облика, рыжий, немолодой, с рваными ушами, делил со мной ложе. Так у нас и повелось вплоть до моего отъезда.

За завтраком я обзавелся еще одним приятным знакомством: серая птичка с розовой грудью не больше воробья, сидя на перилах лоджии, набивалась ко мне в сотрапезники. Я сфотографировал ее и в Москве дознался, что была это коноплянка, или реполов (Carduelis cannabina). Жизнь понемногу налаживалась: реполов-нахлебник, кот-квартирант, ходьба до одури в светлое время суток, грезы под вино вечерами.

В один из дней я наконец-то нашел пеший живописный путь, помимо перекрытой в межсезонье Крупповой дороги, в Малую гавань. И уже ближе к морю на перекрестке via Mulo с via Traversa случайно углядел на одной из вилл мемориальную доску: с 1911 по 1913 год здесь жил Massimo Gorki] е Maria Fjodorovna Andreeva.

После Горького вкупе с большевиками само название острова звучит несколько анекдотически, вроде Чапаева или Рабиновича. А тут еще и Галич добавил: “По капле – это на Капри…” В 1900-е годы сюда привозили подающих надежды пролетариев из России на мастер-классы к революционерам-профи. Филиппков революции, говорят, доставляли через Marina Piccola, потому что в Marina Grande прилежно притаились в засаде опереточные карабинеры.

Мизансцена: поздний вечер, ужин близится к завершению; на столе – початая бутыль белого столового вина и свежие цветы в простой вазе; под-вядший базилик на разделочной доске, в тарелках – опустошенные устричные раковины и крабья шелуха, в салатнице – остатки моцареллы с помидорами; грохочут цикады.

Расслабленные после знойного дня и недавнего жаркого словопрения политэмигранты вольно расположились вокруг необъятного овального обеденного стола, говорить не о чем – все говорено-переговорено. Красивая Мария Федоровна в задумчивости пощипывает виноград. Кто-то в углу бренчит на фортепьяно. Стук в дверь. Собравшиеся переглядываются: кто бы это? Робко, не умея ни ступить, ни молвить, входит некто социально чуждый, представляется псевдонимом Яков или вообще кличкой – Суслик. Радостный переполох. Неофита тащат к столу, наперебой потчуют всякой всячиной, играются в него, как в ребенка, умиляются каждому корявому слову, находя в нем не доступную кабинетным теоретикам точность. Как они держались, эти “суслики” из Самары или Елисаветграда? Дичились, прятали большие руки под стол в ответ на чрезмерные и диковинные знаки внимания со стороны gauche caviar[2]или, напротив, играли желваками и отводили глаза? А Алексей Максимович? Лез за носовым платком, приговаривая:

– Черти драповые, знали б вы, какое архиважное дело делаете.

Из нашего времени вся компания смотрится совершеннейшим паноптикумом. Чего только стоит Луначарский с его декламацией “Литургии красоты” Бальмонта над гробом ребенка взамен отпевания?! Человек может не верить ни в Бога, ни в черта. Очень понятно желание атеиста излить свое горе в подобии молитвы – музыке или поэзии. Но что за репертуар?

Я – жадный, и жить я хочу без конца,

не могу я насытиться лаской.

Не разум люблю я, а сердце свое,

я пленен многозвучною сказкой.

Все краски люблю я, и свет Белизны

не есть для меня завершенье.

Люблю я и самые темные сны,

и алый цветок преступленья.

И это в литературе, где есть “Осень” Баратынского, “Брожу ли я вдоль улиц шумных… ” и —

Не жизни жаль с томительным дыханьем,

Что жизнь и смерть? А жаль того огня,

Что просиял над целым мирозданьем,

И в ночь идет, и плачет, уходя…

Если на мемориальную доску в честь Горького я набрел случайно, то памятник Ленину искал целенаправленно. Его непросто найти: трехъярусная стела белого мрамора с профилем на среднем ярусе едва просвечивает сквозь зелень над истоком Крупповой дороги – напротив Садов Августа. Известное развлечение – подмечать, как разные расы и народы присваивают внешность Ильича. Например, в советской Средней Азии Ленин изображался форменным монголом. Впрочем, в Москве в Огородной Слободе его каноническое изваяние времен Казанского университета поразительно похоже на молодого Ди Каприо, только у кинозвезды – порочный шарм, а у студента Ульянова лицо просветленное. На Капри же профиль Ленина утяжелили и, если представить его безбородым, он приобретает сходство с солдатским императором.

Я чуть не разговорился с ним, будто Лепорелло, я даже испытал к нему непродолжительную жалость. Гениальный маньяк, всю жизнь на пределе сил трудившийся над разрушением пошлого и несправедливого мира, обрекший себя на пожизненную бездомность и вечную склоку с соратниками – пошляками, мямлями и недоумками, он – и на Капри это особенно наглядно – остался у разбитого корыта. Знал бы он о своей жалкой здешней роли второсортной достопримечательности, каменного курортного истукана, аттракциона, в сущности!

Пошлость и неравенство сомкнулись над его припадочной жизнью, как трясина – уже и кругов не видать. У, как он это все ненавидел, презирал и видел насквозь, просвечивая, будто рентгеном, лучами марксизма!

Но вскоре я нашел другое применение своей эмпатии.

По случайному совпадению ровно год назад я провел неделю на Кубе (тоже остров, тоже на “К”, тоже курортный рай от природы). Куба, если честно, сказала моему уму и сердцу больше, чем Капри: там я чувствовал окружающее кишками, а здесь был на новенького. Но это уж, как говорится, мои проблемы. И, сидя нога на ногу на лавочке в Садах Августа с их умопомрачительной панорамой, я принялся фантазировать в сладострастном садомазохистском ключе. Я уступил Ленину Капри.

Ландшафт утратил ухоженность. Разбитые дороги нуждались в ямочном ремонте. Впрочем, и количество транспорта, равно как и его качество, существенно снизилось, о чем свидетельствовала очередь на конечной остановке автобуса. Разноцветные лодки и яхты исчезли из порта; теперь там стояли на приколе два катера пограничной службы. Я вошел во вкус. Я наделил обитателей острова особой приблатненной пластикой и пугливо-настороженной мимикой (изменение мимики в России 20-х отметил в дневнике Чуковский). Разумеется, я опустошил магазины, ободрал особняки, а в некоторых даже расколошматил стекла, забив окна фанерой от дождя и ветра. Перголы, увитые виноградом, – на хер. Кроликов – тоже. Дальше – больше. Я решил, что на фоне общего оскудения в постоянном дефиците – велосипедные ниппели и рыболовная плетеная леска, особенно диаметром 0,3 и 0,4 мм. Просто так, без объяснений. А если редкий заморский гость в придачу привозил банку-другую сгущенки, у хозяйки увлажнялись глаза, и драгоценность пряталась до Рождества. (Последнее время обрюзгшая власть сквозь пальцы смотрела на приверженность островитян религиозным пережиткам.)

Название Villa Jovis вышло из обихода. Теперь говорили коротко “Вилла”, но обычно вполголоса и в новом контексте: “На «Виллу» захотел?”, “«Вилла» по тебе плакала”, “По сравнению с девяностыми «Вилла» – дом отдыха”. Разносчики слухов врали, что “Тибериево сальто” функционирует от случая к случаю. Красавица Мелания уже не несла вечерами вздор в открытом кафе на Пьяцетте. И спортивный бой-френд Марио уже не заказывал ей коктейль с вишенкой. Теперь именно в эти часы в аляповатом гриме и в убого-шикарной одежонке девушка пугливо топталась около валютной гостиницы Quisisana и называла интуристам, релаксирующим отцам семейств в летах, стоимость за час и за ночь. Марио был в курсе, но помалкивал: они копили на скутер. Товарки Мелании, которым меньше повезло с красотой, окучивали что-то в горах. Курортная жизнь била ключом: отмечался наплыв русских, которым нравилось на отдыхе почувствовать себя наконец настоящими белыми людьми. Согласно опросу ЮНЕСКО, 87 % островитян считали себя счастливыми. И наверняка большинство из них не лукавило.

Котов и коноплянок я, так и быть, оставил как есть. Возгласы “Мозамбик, Мозамбик” по-прежнему оглашали окрестности в урочный час.

Напоследок я дисциплинированно съездил в Анакапри. Делал айфоном подслеповатые снимки церквей и церковных мозаичных полов, дублируя на “три с минусом” высококачественные фотографии путеводителя, заодно щелкнул и себя в кривом придорожном зеркале – лавры Ван Эйка не дают мне, видать, покоя. С холодом в паху плавно и долго взмывал на хлипком подъемнике на главенствующую вершину, название которой не помню. И стоял там, на ветру и солнце, вперясь взглядом в средиземноморскую даль, и думал, что никогда не привыкну к тому, сколько всего на свете происходит одновременно.

Именно сейчас среди сугробов-торосов с желтоватым налетом спешат норильчане по своим делам и прикрывают лица варежками от ядовитых выбросов промышленности; жмурится застекленная терраса нашей дачи под мартовским солнцем в снегах Рузского района; складывается на глазах у изумленной публики чуть ли не всемеро и умещается в обычный аквариум атлет негр в Централ-парке. А я вот, собственной персоной, – здесь. А ведь есть еще Африка…

Наутро я сдал ключи и уехал. Все.

2013

Экскурсия в Африку (2015)

“Вдоль по Африке гуляют…”

Корней Чуковский

Наконец-то велели пристегнуть ремни и поднять шторки, и самолет зашел на посадку, и внизу показались горы в закатном освещении – хребты и гребни, отбрасывающие исполинские тени. Быстро темнело.

Всегда хотелось путешествовать. И здесь мне не в чем себя упрекнуть: пока границы были заперты, я немало поездил по одной шестой суши, а когда сделались доступны и оставшиеся пять шестых, своего не упускал. Разумеется, географическая моя страсть, как и прочие, с годами пошла на убыль, но в память о былом энтузиазме я все еще легок на подъем. Теперь, значит, Марокко.

После знакомого “букета” холодной московской осени и шести часов дистиллированного воздуха в салоне самолета, в Агадире сразу по выходе из аэропорта резко пахнуло солью, йодом и какой-то теплой прелью – океаном, говоря попросту. Я вспомнил, что по ту сторону Атлантики, в Гаване, похожий запах.

Красавец сотрудник турфирмы улыбнулся, потупился и сказал на хорошем русском, что запомнить, как его зовут, будет нетрудно, поскольку он тезка – и произнес имя известного международного головореза.

Тезка этот напускной своей скромностью давал знать, что перед нами – профи, который уверен, что нам, понятное дело, неймется спросить насчет многоженства и запрета на спиртное. Но группа была не из простых, и вопросы – неожиданными. Фотограф наш сходу поинтересовался, разрешается ли снимать в мечети во время молитвы, а если нет, то возможна ли съемка в остальное время. И вожатый сказал, что, разумеется, попасть внутрь можно в любое время, поскольку мечеть – дом Бога. Но о посещении надо загодя договориться с имамом.

– И хорошо ли фотографировать молящихся? – ответил он вопросом на вопрос.

Я про себя даже восхищенно присвистнул! То есть в принципе можно. Но, по существу, нельзя.

Сразу по приезде в отель мы потянулись на ужин, и я перепробовал все соленья, пока не напал на здешнюю пунцовую аджику – харису. Наевшись до одышки, как беспризорники или обитатели осажденной крепости (загадка всякого “шведского стола” и дармовщины в принципе), мы пошли в темноте на мерный шум Атлантики, разулись и бродили по щиколотку по широкому мелководью прибоя, который, усыпив бдительность новичков, напоследок обдал волной выше колена.

А между шеренгой отелей и пляжем по озаренному высокими фонарями променаду неспешно прогуливались приезжие и местные; бегали, несмотря на поздний час, малые дети; подчеркнуто невозмутимо бились в конвульсиях брейк-дансеры; а через чернильную лагуну в зыбких огнях сияла с темной горы гигантская электрическая надпись —

[3]كلملا نطولا هٌللا

Наутро мы разбились на две группы и разъехались в разные стороны, и я украдкой позавидовал тем, кому выпало ехать в Сахару, эту африканскую Сибирь. А наша компания двинулась вдоль по атлантическому побережью на север в сторону Гибралтара.

Поскольку это мой первый опыт организованного туризма, поделюсь свежими впечатлениями.

Ничего общего с романтической мечтой Пушкина “по прихоти своей скитаться здесь и там… ” это, конечно же, не имеет: ты живешь по графику, который тебя более или менее устраивает. Плюсы такого положения вещей очевидны: “кухней” похода заняты профессионалы. Минусы тоже на поверхности: ты не вполне принадлежишь себе. Тобой манипулируют по большей части тебе же во благо и исходя из здравого смысла и опыта: наиболее содержательные маршруты, самые выигрышные точки обзора того-сего, главные достопримечательности и проч. Но неизбежная при всяком массовом начинании оглядка на общий спрос сказывается и на программе, в которой сквозит чья-то уверенность (увы, далеко не безосновательная), что турист – существо типовое. Я вроде ломлюсь в открытые двери: если перепоручаешь хлопоты своего путешествия посторонним людям, будь готов и к несовпадениям вкуса. Кто бы спорил, но отдельные выхлопы этой индустрии могут и заикой оставить: вдруг за ужином на усталых сотрапезников шведского стола ни с того ни с сего обрушивается фольклорный ансамбль со своими истошными песнями и плясками. Какого, спрашивается, хрена?! Попса – она и в Африке попса! Хотя Африка здесь приплетена ради красного словца. Как-то в Михайловском масляный от наглости малый в армяке и онучах вторгся в экс-куреню, сообщив, что он – какое-то внучатое исчадие крепостного гарема здешнего барина-сочинителя. (Кстати, африканца отчасти.)

Насекомое прилежание, с которым массовая культура умудряется сделать из всего на свете аттракцион, заслуживает одновременно и ненависти, и восхищения!

Есть, правда, уровень, быть может, гарантирующий от панибратства. Но это и стоит принципиально иных денег. В Марракеше, предварительно спросив позволения, мы из любопытства на четверть часа зашли в отель Mamounia, числящий в былых своих постояльцах Черчилля, де Голля, Шона Коннери, Катрин Денёв и т. п. Руку даю на отсечение: куда-куда, а в Mamounia ансамбль марокканкой песни и пляски нежданно-негаданно не вломится! Под этими сводами – полумрак и журчанье музыки, но никак не громче лепета андалусского фонтана… Правильная штука – роскошь!

Значит, мы ехали по высокому океанскому берегу на север, пересекая спускающиеся к Атлантике отроги то Антиатласа, то Среднего, то Высокого Атласа – в этой географии я вскоре успел запутаться. Но меня радовало, что с юности знакомое и любимое, приподнятое и торжественное настроение, охватывающее душу всякий раз при виде гор, не притупилось за сорок с лишним лет – когда моим глазам в селе Архыз впервые предстало это диво. Особой и праздничной эмоции – близости гор – посвящены несколько абзацев в “Казаках” Толстого. Сперва герой, молодой вертопрах, думает, что красота гор – такие же высокие слова вроде слов о любви или Бахе, которые говорятся для приличия. А потом он горы внезапно увидел и испытал мгновенный испуг от их неправдоподобной красоты. И жизнь героя пошла своим чередом, но присутствие гор придавало всему дополнительный смысл. Замечательно!

По равнине можно ехать и день, и два, будто впрок насыщая зрение пространством. Здесь и вздремнуть простительно – но горы совестно проспать. Я недоумевал в молодости, когда асы географии или гляциологии забивались поглубже в кузов ГАЗа-66 на тюки с экспедиционной поклажей и дрыхли себе, когда каждый спуск или подъем дороги распахивал виды на расщелины, горные цепи, бездонные ямы воздуха и снежные главы, от которых внутренности завязывались узлом.

И вся эта роскошь сейчас мерно расправлялась то справа, то слева по ходу нашего “вэна”, а я еще тормошил себя то и дело: “Эй, не вздумай привыкнуть к тому, что вокруг – Африка! Расселся тут, как., в Западном Дегунино!”

Почва этих холмов плодородная и очень красивая, ржаво-рыжая, но возделывать ее – труд, конечно, каторжный. Обработанные участки обнесены изгородью из выкорчеванных булыжников: своеобразные памятники борьбе за выживание. Здесь выращивают аргановые деревья, из плодов которых вручную и в несколько древних приемов добывается масло – для кулинарных и косметических надобностей. Эти раскидистые кроны, похожие на гипертрофированные оливы, сплошь в длинных колючках, что не мешает косматым козам, по преимуществу черным, прогуливаться вверх-вниз по узловатым ветвям, набивая неприхотливую утробу. И я вспомнил, что видел уже коз-верхолазов мильон раз в детстве – на фотографиях в книге путешественников чехов Зикмунда и Ганзелки, – и попросил шофера Фарида остановиться на минуту, чтобы щелкнуть эту давнишнюю невидаль самому… И тотчас рядом как из-под земли выросли пастухи, не менее корявые, чем вековые Argania spinosa, и взыскали со старого приезжего козла налог на экзотику – и пищевая цепь благополучно замкнулась.

И нечто подобное повторялось потом с завидным постоянством. Скажем, заприметил я боковым зрением в тупичке старого Феса махонького дедушку в чалме и ветхом халате рядом с ветхим осликом и тайком заснял его. А звездочет возьми да и просемени ко мне деловито за платой: он там, оказывается, на вахте – ряженый. Ну, и кто из нас охотник, а кто добыча? Вот это-то ощущение подвоха с непривычки несколько нервировало: иногда закрадывалось подозрение, что я – участник спектакля, но не поставлен об этом в известность.

Подцепив вирус самолюбивой мнительности, я, вероятно, лишил себя полноты удовольствия от ночного столпотворения на площади Джемаа-эль-Фна в Марракеше. Эта огромная площадь в центре огромного же глинобитного средневекового города в ночные часы традиционно отдается под балаган и в прямом, и в переносном смысле: заклинатели змей, гадалки, знахари, пляски трансвеститов; тут же обжираловка – чаны с диковинным варевом; какофония из музыки, пения и всякого рода завываний. И, понятное дело, у недоверчивого новичка может создаться впечатление, что эти возбужденные толпы норовят именно ему всучить что-либо абсолютно лишнее. Скажем, точную дату его смерти с плошкой похлебки из бараньих мудей в придачу. Для скованного человека вроде меня эти встречи глазами в толпе с последующим хватанием за руки и принуждением к чему-то непонятному – нешуточное испытание. Поэтому я заранее напялил одну из самых отталкивающих своих физиономий – и, скорей всего, сам же и прогадал, отвадив от себя заодно с шарлатанами Джемаа-эль-Фна добрую половину праздника.

Вряд ли когда еще занесет в эти края, но мой совет: набивайте карманы мелочью и позволяйте водить себя за нос, пока не наскучит! Если разобраться, все по-честному: вы ведь не жить сюда приехали, а пялиться; перед вами, зеваками, и ломают за гроши какую-то свою комедию.

Но одну безусловную удачу той ночи сберегу и внукам расскажу: я видел дервишей! Всякий раз, перечитывая “Путешествие в Арзрум”, я с веселым умилением предвкушаю это место – встречу автора с дервишем. Так точно: четыре огородных пугала расположились прямо на мостовой с краю безумствующей площади. Желая сделать мне приятное, наш гид Анисе дал им монетку, и они принялись кликушествовать наперебой. Хватило их, как музыкального автомата, секунд на сорок.

Вообще “книжный” опыт, восполняя отсутствие личных местных воспоминаний, служит добрую службу в путешествии. Объясню, о чем я.

Я, вероятно, равнодушно скользнул бы глазами по забулдыге-европейцу средних лет, с достоинством принимавшему чаевые в устричном ресторане в Уалидии, если бы не вспомнил, что именно в Марокко скончал свои дни совсем пропащий лорд Себастьян из любимой в молодости книжки Ивлина Во “Возвращение в Брайдсхед”. А голливудский ретро-шарм передается Касабланке за счет знаменитого одноименного фильма. Иначе бы, вполне вероятно, – ни уму, ни сердцу. А то я вдруг сам в Рабате почувствовал себя не настоящим и объемным, а вымышленным и заключенным в плоскость киноэкрана.

Дело было так. Каждый раз мы обедали в новом месте, где организаторами тура уже был заказан столик и меню. Еда была вкусной, виды во время трапез – прекрасными. В Рабате нам, вероятно, решили дать представление о риаде – старинном доме традиционной планировки, но переделанном под маленький отель с сохранением национального колорита: галереи в два-три этажа, мозаики, внутренний двор с фонтаном и т. п. Снаружи такое строение может смотреться совершенно обыденно, но изнутри – впечатлять богатством.

Кроме нас в зале сидела оживленная, но почтенная компания. Я отобедал и украдкой поглядывал, как седоголовый красавец официант развлекал важных посетителей, метко разливая чай по стаканчикам из чайника, молодецки воздетого на высоту чуть согнутой в локте руки.

Не досмотрев аттракциона, я вышел покурить на улицу. В створе узкого проулка маячил двухметрового роста атлет в черном костюме и с рацией. Я развернулся на 180 градусов и поежился – с противоположной стороны проулок перегораживала зеркальная копия телохранителя, от которого я только что отвернулся. Бертолуччи? Антониони? Откуда мне знаком этот морок? Позже выяснилось, что обедавшая одновременно с нами компания были школьными учителями короля или что-то такое.

Но если не иметь в виду туристическую сверхзадачу обжорства экзотикой, можно обойтись и вовсе без нее. Вечером в древнем Фесе после изнурительного экскурсионного дня мои спутницы собрались наведаться в огромный торговый молл в окрестностях гостиницы. От нечего делать я увязался за ними.

Как и следовало ожидать, уже через четверть часа своим скучающим видом я стал действовать дамам на нервы, и они усадили меня с кофе, а сами упорхнули, пообещав забрать из этой “продленки” через полчаса. И за эти полчаса, что я просидел в кафе предоставленный себе и смотрел по сторонам, я благодаря пресловутой глобализации отдохнул от роли иностранца, потому что понимал, что происходит вокруг меня. Вот молодожены обзаводятся домашней утварью. Вот муж за сорок с пузом навыкате мудрствует на мелководье, а жена почтительно внемлет, во всяком случае, – делает вид.

А вот пятилетний шантажист готов побыть еще четверть часа пай-мальчиком за порцию мороженого и т. п.

Статус гастролера с неизбежностью вводит в заблуждение. Индустрия туризма вовлекает в свою сферу огромное число людей, напрямую не занятых в обслуживании, но живущих за счет оправдания туристических представлений и ожиданий – косящих под экзотику. Очень понятно: если у одних появилась возможность платить за “воздух”, другим не может не прийти в голову сделать своей профессией воссоздание и поддержание экзотической атмосферы. Поэтому, вполне вероятно, турист видит не столько страну, сколько более или менее слаженную работу туристической отрасли. И выбраться из-под этого стеклянного колпака непросто, хотя бы потому, что твоя инородность видна за версту.

Вот, к примеру. Когда подошло время покупать подарки в Москву, я все не мог втолковать нашему постоянному гиду Аниссу, человеку знающему, благовоспитанному и разумному, что мне категорически не надо пышной джеллабы[4] из сувенирного магазина: она мне не по вкусу и не по карману, пусть покажет мне обычную лавку, где одеваются местные. Наконец он ответил мне, как малому дитяти, что дело вовсе не в торговой точке – само появление туриста тотчас и вполне определенным образом отражается на стоимости. Только и всего. (Можно было и своим умом дойти. Когда я как-то вышел у нас в Тучкове посреди строительного рынка из чужого “Ягуара”, цены на шурупы, за которыми я приехал, тотчас взмыли.)

Туризм – легкая пожива для высокомерия, и высокомерие будет неправо. В культуре мы сплошь и рядом довольствуемся сведениями из вторых рук – взять хоть тот же перевод, особенно поэтический, который одновременно дает представление и уводит в сторону. Так и здесь.

С поправкой на огромный коэффициент неосведомленности решусь все-таки сказать, что Марокко в общественно-климатическом, что ли, смысле показалась мне вполне симпатичной страной. Уж у нас-то с нашим советским прошлым должно быть изощренное чутье на хронический страх, неволю, общее несчастье, даже если их старательно скрывают. Я помянул физическое сходство запахов на атлантическом побережье Марокко и на Кубе. В социальном смысле пахнет совершенно по-другому.

Один лишь раз телевизионная картинка и звукоряд в придорожном кафе показались мне до тошноты знакомыми – рваный монтаж: станок, печатающий доллары, магендовид, Уолл-стрит и его воротилы, какие-то зловещие люди с пейсами и в черных шляпах и т. п.

– И много у вас такого? – спросил я опасливо Анисса.

– Это не у нас, – сказал он. – Это “Аль-Джазира”.

Что еще? Да все что угодно. Как, например, с полчаса стояли высоко над Фесом в ожидании краткого величественного многоголосья с сорока сороков минаретов, призывающих на вечернюю молитву. Но так ничего и не расслышали, кроме тихого шума, источаемого большим городом далеко внизу. Видимо, мы прислушивались к Фесу с подветренной стороны.

А в Эссуэйре я, хоть убей, не мог отделаться от впечатления, что это не городишко, а стадо русских печек – такие эти домики все беленькие с синим, крепенькие и косенькие – кто во что горазд.

Вечером там же пошли через пляж к океану. Но ужасно мело прямо в лицо, так что не шли, а брели и метров через двести оставили эти попытки. Буквально на глазах поземка наметала косые гигантские сугробы песка, менялись очертания барханов, возникали новые гребни и впадины, все курилось. И стало понятно, как это бывает.

И все-таки: что остается от этих спазматических странствий? Почти что ни-че-го! Уже через год не отличу харисы от хариры[5], груду непроизносимых имен собственных забуду и подавно. Гид был прекрасный, да ученик из меня неважнецкий, и целый сонм цифр и фактов, влетев в одно ухо, как говорится, вылетел через другое. Зачем-то помню, что основатель Мекнеса Мулай Исмаил собственноручно зарезал тридцать тысяч человек. Ай, маладца! Буду помнить деревья: араукарии, африканскую липу, целую рощу пробковых деревьев со снятой вкольцевую корой, исполинские кедры в окрестностях Ифрана. В нечто неразличимо-открыточное сольются великие мечети, но запомню один и тот же многократно повторяющийся навязчивый вид: голая сухая гора и на склоне – глинобитная красноватая лачуга под плоской кровлей и загоном для коз. И телеграфные столбы, идущие себе вкривь и вкось мимо за ближайший хребет. Потому что кто-то – отсюда родом, это снится ему всю жизнь, и у него учащается сердцебиение при возвращении в эту дыру из дальних краев, я и сам такой. Ну и, конечно же, как при всяком выпадении из уз обихода и быта, вблизи какой-нибудь стихии дает о себе знать самочувствие иголки в стогу. За свои же, как говорится, деньги. Совсем не бесполезное, надо думать.

Да, вот еще стойкая подробность ландшафта, немного трогательная, хотя и предосудительная с экологической точки зрения. Многие холмы, горы и лощины, которые за неделю мы объездили, поросли всякими кактусами и прочими колючими сорняками. И почти на каждой такой колючке, если рядом живут люди, трепещет на сильном ветру что-то синенькое: это унесенные ветром целлофановые пакеты почему-то именно такого цвета.

Вообще очень ветрено. За день до отлета мы остановились на большой и хорошо оснащенной бензозаправке. Я взял в баре кофе, поставил стеклянные чашки на поднос и вышел наружу. Донести кофе до стола не удалось, и я решил, что чашки опрокинуло взмывшими на воздух бумажными салфетками, и повторил заказ. Нет, салфетки оказались ни при чем – та же история. Ну, и ладно – хорошего понемножку. Было славно, спасибо!

2015

Дальняя обитель (2018)

Памяти Петра Вайля

Приятно, нахватавшись по верхам, ввернуть в очерк об Италии словосочетание “раскрепованный антаблемент” – этого я делать не буду. Никаких молодых грез именно об Италии я за собой не числю. У меня, подозреваю, как и у подавляющего большинства сограждан интеллигентского сословия, с шестидесятников начиная, стойкой idee fixe была вообще заграница, особенно, как говорилось во время оно, “капстраны” – США главным образом.

Первый раз нашими проводниками по Италии стала чета Вайлей – Петр и Эля, шел 1996 год.

По невежеству и невежественной категоричности я допустил тогда такое количество ляпов, что впору поспешно выдумать какого-нибудь имярека и свалить на него собственный позор – так начинающий поэт, протягивая мэтру рукопись, плетет небылицы о приятеле, который-де пишет, но стесняется показывать свои вирши.

Наутро по приезде в Рим Вайль предложил начать с Форума.

– Стоит ли? – спросил я, потому что в моей памяти тотчас появилась тусклая черно-белая фотография со спичечный коробок из учебника истории для 5-го класса.

Уже через час и блеск, и величие, и затхлый запах руин вразумили меня. Навсегда запала в память, как это нередко случается, сущая малость, вполне, по ощущению, в римско-имперском духе: ящерица на горячем гранитном обломке, тоже будто каменная, невозмутимо давилась огромной дергающейся стрекозой. И вообще, смешение одушевленного с неодушевленным не раз сбивало в Риме с толку – скажем, черепаха, которую ты по аналогии с черепахами фонтана на Пьяцца Матеи принимаешь за маленькое изваяние, при твоем приближении с мелодичным всплеском плюхается с парапета в пруд.

Форум, как никакая другая из известных мне достопримечательностей, не растерял изначального пафоса и исправно превращает нескончаемые толпы обвешанных фото- и киноаппаратурой туристов в слоняющуюся, галдящую и глазеющую чернь, будто на дворе времена цезарей.

Наверху над Форумом – кучка зевак, я протиснулся. Седой долговязый чудак за семьдесят в добротной туристической сбруе улыбается, приобняв усталую белобрысую спутницу. К другому его плечу прислонен крест в натуральную величину, правда, на одном опорном колесике. Паломники?

Но промахом с Форумом дело не ограничилось. Днем позже на Пьяцца делла Ротонда, кивнув на размером с Большой театр портик с колоннадой, въехавший на средневековую площадь, я уточнил с видом знатока:

– Муссолиниева работа?

– Никак нет, – оторопело возразил мне Вайль, – Пантеон, извини, II век нашей эры.

Стыд и срам, конечно, но как быть, если коринфские колонны и прочие красоты декора связаны в моем восприятии прежде всего с ВДНХ и московским “Метрополитеном им. Ленина”!

Помню острый укол зависти к соотечественникам-эмигрантам, испытанный мной внезапно и впервые в ту поездку: Вайль узнавал по прошествии многих лет кафе и владельцев антикварных лавок, перемежал римскую экскурсию давними историями вполне личного характера – вот этого биографического измерения я почти лишен за границей раз и, скорее всего, навсегда.

Хотя скромная пожива памяти в считаные минуты отхода ко сну все-таки имеется: полная – глаз не оторвать – луна над платанами вдоль набережной Тибра и завораживающий, будто из оркестровой ямы, грохот цикад ночью над Форумом, или, само собой, вечерние прогулки “кремнистым путем” вблизи замка, о которых ниже.

Больше я таких вопиющих оплошностей не допускал. Разве что простительные: как-то из окна поезда принял за снег грязно-белую каемку поверх окрестных гор, но меня поправили, что это – мрамор, мы проезжали Каррару.

Дневник, увы, я начал вести лишь год спустя, поэтому воспоминания о первой поездке в Италию (потом их было еще несколько) туманны и отрывочны.

Во Флоренции Вайль настойчиво завел меня в церковь, имеющую какое-то отношение к Данте (мой товарищ, эрудит не мне чета, ценил культурные подробности). Сразу бросилась в глаза довольно странная паства: сплошь молодые мужчины средиземноморского типа и вида – брюнеты с трехдневной щетиной, белый верх – черный низ; итальянцы итальянцами, если бы не взгляды исподлобья, которыми они, будто на российской танцплощадке в какой-нибудь дыре, провожали нас, новичков. Сделалось не по себе, и мы вышли наружу. Неугомонный Вайль спросил у церковного сторожа, кто эти угрюмые прихожане.

– Албанские беженцы, – ответил сторож, – им по воскресеньям положено ходить в церковь.

А в Венеции за утренним кофе мы стали гадать, чьи вопли мешали спать. Оказалось, что Вайль ночью, стоя в халате на пороге нашей квартиры, криками “Basta!”  и “Silenzio!” несколько даже по-тютчевски призывал к порядку расшумевшихся в темноте недорослей.

В следующий раз я очутился в Италии тринадцать лет спустя, причем на месяц с гаком. N, художник и хороший знакомый, получил приглашение в своего рода дом творчества для художников, музыкантов, литераторов и т. п. и по доброте душевной присоветовал начальству и меня. Обитель “трудов и чистых нег” располагалась в Умбрии в замке XV века.

Так что ниже – выдержки из моих дневниковых записей почти десятилетней давности, приправленные нынешними соображениями и комментариями.

9 августа 2009. Прилетел, и сразу поехали к морю – за Остию. Зной. Чистый пляж. Нудисты. Причем, по моим одноразовым наблюдениям, охотно оголяются стройные женщины и жирные колченогие старики, выставляющие на всеобщее обозрение свое хозяйство. Ресторан “Средиземноморье”. Луна на ущербе. Кайма огней спереди и сзади по границе моря. Официанты-румыны. На обратном пути – мужчины в блядских женских одеждах, сигналящие с обочины фонариками (человека три вдоль дороги). Дома открыл ставни – шумная ночь: молодежь в двух кафе внизу на перекрестке.

10 августа. Заблудился по обыкновению, и вдруг наобум вышел на Пьяцца де Массими с “гоголевской” колонной…

Через два года упомянул это место и возникшие здесь литературоведческие домыслы в стихотворении:

Вот римлянка в свои осьмнадцать лет

паркует мотороллер, шлем снимает

и отрясает кудри. Полнолунье.

Местами Тибр серебряный, но пробы

не видно из-за быстрого теченья.

Я был здесь трижды. Хочется еще.

Хорошего, однако, понемногу.

Пора “бай-бай” в прямом и переносном,

или напротив: время пробудиться.

Piazza de’Massimi, здесь шлялись с Петей

(смех, а не “пьяцца” – черный ход с Навоны),

и мне пришло на ум тогда, что Гоголь

березу вспомнил, глядя на колонны,

а не наоборот. Так и запишем.

Вот старичье в носках и сандалетах

(точь-в-точь как северные старики)

бормочет в лад фонтану.

А римлянка мотоциклетный шлем

несет за ремешок, будто бадейку

с водой, скорее мертвой, чем живой.

И варвар пришлый, ушлый скиф заезжий

так присмирел на склоне праздной жизни,

что прошептать готов чувихе вслед:

“Хранят тебя все боги Куна… ”[6]

Вот этот знаменитый пейзаж из “Мертвых душ”, который имеется в виду: “Белый колоссальный ствол березы, лишенный верхушки, отломленной бурею или грозою, подымался из этой зеленой гущи и круглился на воздухе, правильная мраморная сверкающая колонна; косой остроконечный излом его, которым он оканчивался кверху вместо капители, темнел на снежной белизне его, как шапка или черная птица…”

Годы спустя я с приятным удивлением нашел то же предположение у Набокова.

11 августа. Утром выехали в замок и по пути завернули в городишко Тоди. N купил в антикварной лавке здоровенную аптекарскую вазу (из-под цветной воды).

Первый ужин в замке – наполовину понятный треп благовоспитанных людей. Мои хоромы: две огромные и по площади, и в высоту комнаты с видом на зеленые горы.

12 августа. Ходил искать пруд. Жара, подсолнухи и кукуруза на выпуклых холмистых полях. Детский запах зноя, Украины и проч.

Два новеньких… Забавно видеть, как из стерилизованно-вежливых незнакомцев выкристаллизовываются маленькие общности по тайным слабостям и пристрастиям. Нэнси – явная алкоголичка: с вечера она прелестна, с утра идет пятнами и некстати улыбается. Знакомые материи.

Курит в замке только владелец – старенький граф, когда изредка наведывается.

Мне живо вспомнился такой же фарфоровый старичок – отпрыск обездоленного революцией знатного русского рода, князь Г. Он, вероятно, для придания всему почину аристократического лоска участвовал в довольно фантасмагорической литературной гастроли. Предводитель поездки, обрюзгший комсомолец хорошо за пятьдесят, с особым сладострастием выговаривал “Ваше сиятельство”, распахивая перед высоким парижским гостем дверцу видавшего виды “Мерседеса”. Князь, казалось, не проронил ни слова за всю фестивальную неделю, но на прощальном банкете требовательно постучал черенком вилки о бутылочное горло, добился тишины, встал, приосанился и произнес:

Пью за здравие больных,

За свободу пленных,

За хорошеньких девиц

И за нас, военных!

Повеяло штабной рутиной позиционной войны. Впрочем, я, как водится, зарапортовался.

14 августа. Еще новенький, вернее, муж одной из здешних писательниц, американки. Он итальянец, которого в десять лет родители увезли в Америку. Узнав, что я русский, гость обнаружил удивительную даже для соотечественника начитанность и внимание к прочитанному: вспомнил из “Хаджи-Мурата”, как солдат курит, вырыв ямку в земле и продев в нее чубук.

16 августа. Перуджа отложена. Вместо этого ходили с N пешком к развалинам крепости, а после – на маленькое местное кладбище. Зной, гравий, склепы в три-пять этажей, как купейные полки. Зачем-то списал имена и даты под размытой фотографией двух стариков:

Ann Quartucci (1875–1949)

Luigi Benedetto (1845–1937)

Рядом – свежие цветы в стеклянной вазе, обложенной для устойчивости кирпичами.

Вечером (поскольку воскресенье и кухня выходная) большинство насельников ушли в ресторан в Умбертиде, а мы с N довольствовались своими припасами. Он сделал два итальянских салата: из аниса и помидоров с сухарями и ветчиной.

18 августа. Вчера ездили в Ассизи. Я был там с Вайлем тринадцать лет назад. По словам N, после землетрясения на восстановление Ассизи с миру по нитке собрали такую сумму, что хватило не только на реставрацию фресок Джотто, но и на обновление всего города, что пошло ему во вред: он приобрел вид “культурной достопримечательности”. И все равно… Фонтаны и каменные ванны для стирки, каменные улицы-лестницы вверх-вниз, в арке фреска XVI века: среди прочего – ссущий черт, которого некто тянет за хвост, и сидящий в кресле кобель с огромной эрекцией. Я решил, что изображен ад, но N сказал, что картинка вполне мирская.

Между тем в этом доме творчества довольно дурацкий режим, который мешает сосредоточиться. С утра постирушка, потом на ланч заявились и щебетали какие-то гастролирующие ирландские поэты, в три – у меня в номере индивидуальная, как и у каждого из постояльцев, фотосессия (фотограф – красавица итальянка с кольцом в носу), в 6.30 – презентация южноафриканца… Пионерский лагерь какой-то: мероприятие на мероприятии.

19 августа. С утра собрались в Губбио. Заминка с автомобилем, но в конце концов поехали. Сперва по пути свернули в Читта-ди-Кастелло (Подольск, в сущности). В одной церкви – картина Вазари, двухтомные “Жизнеописания” которого я купил в букинистическом в 9-м классе, решив заделаться интеллектуалом.

Каменные города без деревьев на улицах, светлый камень, траченный временем. Произвольная кладка: камни, кирпичи, бой, отчего замечательная пестрота. Лишайник на стенах, будто старческая гречка. Зной, яркое небо, светлый камень – и тени в дверных проемах и арках кажутся угольно-черными.

Собственно Губбио. Прекрасный в три-четыре яруса город. Сначала поднялись на фуникулере на самый верхний ярус к герцогскому замку. В нишах церкви мощи святых и блаженных – мне по грудь, сморщенные, с какими-то зверушечьими ручками и лицами. Патио и галерея герцогского дворца. После спустились ярусом ниже. Панорама. Выпили по второму кофе. Еще ярусом ниже – блистательная прямоугольная площадь, не очень людно, много маленьких собачек на поводках. И уже вовсе на спуске – как гром среди ясного неба – американский кочевой джаз-банд в оранжевых безрукавках и джинсах, человек двенадцать-пятнадцать строем, в шеренгу по трое, сплошь духовые и ударные, двинулся вниз, увлекая за собой зевак, включая нас. Играли одну и ту же мелодию “Роллинг-стоунз” – “I can’t get no satisfaction”, посетители уличных кафе повскакали с мест, толпа росла и прибывала… Молодые францисканцы с неподдельным участием на ходу притопывали и прихлопывали в такт музыке.

20 августа. Дорога в Урбино по серпантину и сквозь длинные тоннели. Герцогский дворец. Запах сажи из средневекового камина с зевом в человеческий рост.

Ланч в остерии. Я сидел на “американском” конце стола, и коллеги-американцы резвились и ностальгировали под американскую ретро-попсу, которую крутили в заведении.

По приезде смотались в Умбертиде. Затрапезный и оттого вдвойне славный городок: тут и стильная ж/д станция, и пустырь за церковью, очень по-кирилловски[7] поросший муравой. Ландшафт сновидения. Улицы Карла Маркса, Юрия Гагарина, Джона Кеннеди…

На окраине, говорят, есть блядская точка.

Дома рано ушел спать, но не мог уснуть, потому что на танцплощадке внизу в долине крутили музыку, иногда в точности ту же, что и в моем детстве и отрочестве. Кому-то сейчас семь или двенадцать.

22 августа. Сегодня здесь проездом чета славистов. Муж занимается чтением в России, сейчас – кругом чтения Николая I и его семьи. Выпытал у него, как называется роскошное дерево, под которым я приспособился сидеть с ноутбуком: он сперва сказал, что quercia – дуб, а после моего протеста предложил leccio – каменный дуб.

Я сверился с Интернетом, похоже на правду. А уже через день-другой чуть не подпрыгнул над книгой от радости: «… играющая толпа стен, террас и куполов, покрытая ослепительным блеском солнца. И над всей сверкающей сей массой темнели вдали своей черною зеленью верхушки каменных дубов из вилл Людовизи, Медичис, и целым стадом стояли над ними в воздухе куполообразные верхушки римских пинн, поднятые тонкими стволами” (Гоголь, "Рим”).

Совсем не считаю Гоголя мыслителем, но вот такое его соображение мне очень нравится: “Смотрите на пользу, а не на красоту. Красота сама придет. Пример вам города: лучше и красивее до сих пор города, которые сами построились, где каждый строился по своим надобностям и вкусам; а те, которые выстроились по шнурку, – казармы казармами… В сторону красоту!” ("Мертвые души”, II часть)

Но подозрительна истина, не знающая исключений. Из трех "амстердамов” – собственно Амстердама, Нью-Йорка и Петербурга – последний выстроен как раз "по шнурку”, и ведь хорош! Ансамблевый, как Париж, но не буржуазный, а с приветом. Какая-то нежилая красота – безучастное совершенство, то ли природы, то ли шедевра искусства, напрочь равнодушных к твоему присутствию.

24 августа. Сегодня ровно год Петиного впадения в коматозное состояние[8].

27 августа. Вчера после ланча супруги Л. позвали меня с собой в Сполето. (Он – американец, еврей, адвокат, на свой страх и риск защищает обманутых акционеров. Двухметровый бритый паганель, снимающий показания наладонного компьютера даже на салфетку в ресторане – ничего, кроме дела, его не интересует. Еще, впрочем, карате.) По дороге Л. хотели передохнуть в Тоди, но поскольку я уже был там, сошлись на совершенно произвольном и нетуристическом местечке Акваспарте. Тем показательней! Красота здесь норма: городишко на ять. Плакаты коммунистов (их вообще немало в Умбрии).

Сполето – большой город. Запарковались с трудом. Меня, забалованного здешними видами, покоробили строительные краны и вообще обилие реставрации. Сунулись было в римский театр, но я дал задний ход, когда оказалось, что просмотр платный, – уже видел нечто подобное в Иордании и где-то еще. Крепость, цель нашей поездки, закрывалась, но мы нашли по путеводителю знаменитый акведук: диво дивное. Гигантские арки над пропастью, поросшей лесом. Огромные тени от проемов акведука на закатном солнце.

Много монументов (то в одном городе, то в другом) жертвам Первой мировой войны. А в России ее как и не бывало. Чтобы не отвлекала от Октября.

29 августа. Я предложил поехать куда-нибудь купаться. Ехали почти наугад гористо-лесной дорогой в сторону Тразименского озера. По дороге, на серпантине, заметили глубоко внизу красивые руины крепости. Решили глянуть вблизи. Боргетто Рокка-ди-Пьерле – что-то вроде городища. Чувство, какое испытываешь в российской глухомани: деревенский запах, квохчут куры, брешут псы. Любопытные (но приветливые!) взгляды вдогонку, корявые старики в сандалетах, надетых на носок. Огромная полуразрушенная башня, увитая плющом; заглянули внутрь через зарешеченное окно. Внутри вымахало дерево, и вся стена изнутри, как и снаружи, в чем-то вьющемся. Неподалеку отличный горный отель на пять-шесть номеров – такой же в прошлом “кремль”, но отреставрированный. Кормить без предварительного заказа нас вежливо отказались, но пива дали. Вокруг и около этого приюта преспокойно бродят кабаны, поджарые, величиной с дворнягу. Спустились в долину в городок Меркатале и сели на улице за столик траттории Mimmi. Сумерки, желтые, как на детских рисунках, фасады двухэтажных домов, ставни закрыты, полное безлюдье, причина которого – трансляция футбола, доносящаяся из-за ставен. Половина луны, кувшин красного вина, вкусная еда… Невероятно!

31 августа. N нашел почти наобум на карте местечко, где родился Микеланджело, – туда и направились безо всяких обязательств. Забрались в горы, стало существенно свежее, лес грабовый и буковый, темно-зеленое аквариумное освещение. Виды – самые невообразимые. Я скомандовал себе “вольно”: можно не запоминать, а выдумывать задним числом по максимуму – все равно будет мало. Внизу – большое кривое озеро. Наудачу свернули по стрелке в Santuario Francescano della Verna (Францисканское святилище Ла Верны). Огромный монастырь на отвесных замыленных очертаний скал вокруг пещеры Св. Франциска. Все очень ухожено; столпотворение, но благообразное. У входа (как и у нас перед Савва-Сторожевским монастырем) торговля всякой ремесленной всячиной и экзотической снедью. Купил баночку трюфелей за 10 евро – подмешивать в макароны. На выгоне при подъезде к аббатству – стадо белых буйволиц врассыпную, а ниже – отара овец и козлов с бубенцами, пастух в шортах и два игручих пастушеских белых больших щенка породы маремма.

Добрались до Капрезе, где родился Микеланджело. Церковь Св. Иоанна Крестителя XIII века, здесь он был крещен. Пока N по моей просьбе фотографировал меня у церковного портала, подъехал маленький автобус, из которого вывалились десятка полтора душевнобольных. Взрослые, суетливые, торжественные. Расположились для группового фото на церковных ступенях. Женщина за сорок с большой прижатой к груди тряпичной куклой с резиновой головой (из тех, что находят на русских дачных чердаках) в сильном волнении приглаживала свободной рукой короткую стрижку и привставала на цыпочках, стараясь попасть в кадр. Другая молодая женщина по подсказке воспитателя или врача попробовала было примоститься на корточках на переднем плане: хотела сделать это залихватски, но потеряла равновесие и плюхнулась на попу. Душераздирающее зрелище. Но ведь их возят!

В здешних стремительных сумерках добрались до Ангьяри. Краше я ничего не видел, впрочем, так здесь кажется постоянно. Я, представитель цивилизации садоводческих товариществ, по собственному опыту знающий, каково это – проложить через шесть соток дорожку из песчаника, о которую бы не спотыкалась тачка, постоянно прикидываю затраты труда на эти горные городки-соты, на искусственные террасы под поля и т. п. И все это дело рук народа с самой праздничной и легкомысленной репутацией!

Закат, грязно-желтые изумительные дома с затворенными ставнями, камень-камень-камень, рябой, в крапинку, замечательно пестрый. Ткнулись на центральной площади в одно заведение, в другое – только паста и пицца. А нам охота чего посущественней. Поднялись на уличный марш и нашли открытый разлатый ресторан прямо в сквере. Взяли по тарелке мяса с грибами, по помидорному салату, пива. За соседним столиком местные жирные тетки тихо-мирно глушили красное вино. Удивляет, что могут сидеть два молодых мужика, в трениках, с трехдневной щетиной, вполне понятного вида, и вдумчиво есть, уговаривая под обильную закусь… 0,7 минералки.

Уже в темноте на ночь глядя заехали в Читта-ди-Кастелло, поскольку прослышали про тамошнюю ярмарку (или фестиваль, по-здешнему). Там дело шло к концу, но еще было на что попялиться. Ремесленники в средневековых национальных костюмах вращали гончарные круги, плели корзины, красили шерсть, варили мыло, ковали ножи, плели кружева, готовили допотопным образом всякую еду. Даже проститутки сидели на ступеньках под вывеской Вассо е Venere в старинных одеяниях. Потом, с хохотом задирая прохожих, под барабанный бой прошла по ночным улицам процессия в масках и на ходулях с двумя оторви и брось девками во главе. Толпа, но никакого страха не испытываешь – в воздухе веселое легкомыслие. Я вспомнил, как стал свидетелем празднования “Алых парусов” в Петербурге – специального торжества для выпускников. Все живое прячется, город на целую белую ночь отдается на милость пьяных орд.

Впрочем, бывалый европеец N заметил по поводу умилившего меня фестиваля, что при Муссолини с фольклорными представлениями дело обстояло еще лучше.

Строго с последним днем лета ночами стало прохладней: сегодня первый раз под утро натянул на себя одеяло – до сих пор обходился простыней.

3 сентября. Вчера утром обитателей замка разбудила ружейная пальба: видимо, начался охотничий сезон, из окна я видел, как над зарослями взмывали в воздух куропатки.

Вчера же всей гоп-компанией ездили в Ассизи.

Ланч в пригороде Ассизи в ресторане самообслуживания. Мои застольные визави-иностранцы были сильно удивлены, узнав от меня, что Горбачев многословен, бессвязен и говорит с провинциальным акцентом. Для них он – златоуст.

Сегодня в замке с утра суета и мелькание швабр: приезжает американский культурный атташе в Италии.

4 сентября. Вчера был вечер X. – негритянское пение. Мне понравилось.

Потом – пышный ужин. Директриса сперва сказала здравицу в честь бенефицианта X., потом поблагодарила своих помощников и лишь в последнюю очередь помянула высокого гостя – атташе. Мне это чудно: сиди какая-нибудь такая же шишка за российским официальным столом, все бы, скорей всего, вились вокруг него.

Чувствуется осень, и смеркается все раньше и выразительней. Вчера коротко гулял в полнолунье: черные тени от кипарисов, мертвенного цвета пологое кукурузное поле.

6 сентября. Вчера в 9.00 в Ареццо. Я был нехорош, два-три раза прикладывался (сначала на полпути – рюмка граппы и уже в Ареццо – два бокала вина и пиво), но держался. Многолюдная барахолка. Купил африканский ставень и шар для игры в бочче, черный, в ссадинах, тяжелого дерева. По возвращении ходил “кремнистым путем” – из тех прогулок, что уже не забуду: шелест сухих стеблей кукурузы, дуплистые оливы, подсолнухи сплошь черные, как обгорелые. Выучу наизусть каждый фрагмент пути, чтобы в Москве перед сном “гулять”. Дважды, поднимаясь по проселку, прокричал “бонджорно” незнакомому дядьке, стоящему возле приткнувшейся в кусты легковушки, и удивился, что его перекосило; потом сообразил, что он – охотник в засаде, и мои приветствия ему вовсе ни к чему.

Наворовали с N кукурузы на обед, оказалась совершенно несъедобной – мучной сорт. Потом лазили в часовню при замке. Старье, церковные одеяния и утварь, какашки летучих мышей.

Сильный ветер, и по всему замку ухают двери под сквозняками: то одна бабахнет, то другая – аж побелка с потолка сыплется на каменный пол.

10 сентября. Доехали до монастыря, который едва виднеется из моего окна. Чудно, будто очутились в России: на территории бездействующего монастыря – автобаза. Неподалеку – славный терракотовый памятник тенору Джильи, чуть выше человеческого роста. Просто так, Джильи даже не здешний уроженец. Просочились на территорию монастыря-автобазы, благо был обеденный перерыв, и работяги разбрелись. Побродили, озираясь, по пустым замусоренным бывшим кельям. N высмотрел какой-то грязный широкогорлый сосуд литров на восемь. Сказал, что это ручной работы старинная винная бутыль, которую он приспособит под вазу для цветов. Когда я глянул на нее вечером, уже отмытую, я крякнул от зависти: кривая-прекривая посудина зеленоватого стекла.

В связи с этим странным монастырем-автобазой я подумал, что докатись Красная Армия до Италии, какое бы здесь вплоть до развала соцлагеря в конце восьмидесятых царило грузинско-болгарское курортное убожество: знакомое до боли, постылое и свое – бетонный долгострой, грязища, разливная и бутилированная кислятина с осадком, поддатые горняки-сибиряки-передовики по путевкам и курсовкам, запах общепита, волейбол в кружок и с женским повизгиваньем…

Потом поехали наугад, затесались в какую-то высокогорную глушь – глаз не оторвать: огромные многоярусные ямы воздуха, горизонты, горизонты, горизонты.

Ночью в комнату снова влетела летучая мышь.

13 сентября. Визгливые маленькие черные собачки в вольерах на задах замка, как я сегодня выяснил, предназначены для охоты на трюфели. В округе – брех этих песиков.

15 сентября. Встал в 7.00. Курил на крыльце замка, укрывшись от дождя, когда со сложенным зонтом из комнаты Нэнси вышел Z, композитор. Минутное замешательство. Ай да Нэнси! Взыграла беспричинная мальчиковая ревность!

Ближе к полудню я сделал благодарственную запись в гостевой книге и рассчитался за услуги. Время откланиваться.

* * *

Кажется, что некоторые города можно с завязанными глазами узнать по звуку: в Венеции это тарахтенье колесных чемоданов по плитам мостовой и щелканье фотозатворов. А в летнем Петербурге – экскурсионный галдеж зазывал и гидов, усиленный громкоговорителями и отражаемый несметными речками и каналами.

Впрочем, можно и по запаху: Нью-Йорк пронзительно пахнет восточной стряпней, на которую не пожалели карри, а Венеция – рыбой, точнее – магазином “Рыба” на правительственной стороне Можайки. Там неподалеку “Аптека”, где я уже более полувека назад косился тайком на презервативы в витрине и куда бегал за кислородной подушкой, когда отцу делалось нехорошо с сердцем.

Проверено: в самых прославленных городах мира – в Лондоне, Нью-Йорке, Венеции – с особой жалостью вспоминаешь родителей: прожили жизнь и НИ РАЗУ не сфотографировались у львов Трафальгарской площади, на Бруклинском мосту или на Сан-Марко!

Сесть на лавочку в каком-нибудь первом попавшемся дворе или сквере; закурить или не курить, если бросил по состоянию здоровья. И думать снова и снова: “Господи, как быстро это все подошло к концу!..”

2018

Примечания

1

Плавание не состоялось – или состоялось, но без меня.

2

“Икорные левые” – богатые буржуа, кокетничающие левизной (фр.).

3

Аллах. Отечество. Король (араб.).

4

Традиционная берберская одежда, представляющая собой длинный, с остроконечным капюшоном свободный халат с широкими рукавами.

5

Похлебка, классическое блюдо национальной кухни.

6

Позже я посвятил это стихотворение переводчику и поэту Евгению Солоновичу.

7

Имеется в виду Кирилло-Белозерский монастырь, где я работал экскурсоводом летний сезон 1975 года.

8

Петр Вайль (1949–2009) – скончался 7 декабря 2009 года, на 61-м году жизни, в Праге, проведя перед смертью более года в состоянии комы.

Content

Сергей Гандлевский
В сторону Новой Зеландии: путевые очерки

Чемоданное настроение (2011)

Писатель и километраж (2010)

Неделя в Иордании (1997)

Америка на уме (2002)

Повторение пройденного

Пять дней в Гаване (2011)

“Есть остров на том океане…” (2013)

Экскурсия в Африку (2015)

Дальняя обитель (2018)

Примечания