Дэвид Харви

Социальная справедливость и город

© 1973 by David Harvey; «The Right to the City»

© 2008 by David Harvey. Все права защищены

© Е. Ю. Герасимова, перевод с английского языка, 2018

© ООО «Новое литературное обозрение», 2018

Введение

Чтобы объяснить читателю особенности необычной на первый взгляд структуры этой книги, стоит осветить некоторые биографические детали того, как я пришел к ее написанию. После погружения в изучение методологических проблем географии, результаты которого были опубликованы в книге «Объяснение в географии», я обратился к исследованию философских вопросов, намеренно отодвинутых на задний план в упомянутой книге. В частности, мне казалось важным и необходимым исследовать, как идеи из социальной и моральной философии (идеи, обычно выступающие самостоятельными областями исследования, отделенными от философии науки, которая в то время меня занимала) могут быть связаны с географическими исследованиями и такими областями интеллектуального труда, тесно связанными с географией, как планирование и регионоведение. Мне казалось, что подходящей исходной точкой, например, может быть предположение, что принципы социальной справедливости имеют прямое отношение к применению пространственных и географических принципов в городском и региональном планировании. Поскольку я едва ли мог найти какую-либо научную литературу по этой теме, мне представлялось, что нужно сформулировать на этот счет хоть какие-то соображения, даже если они могли оказаться не вполне адекватными. Продвигаясь к этой главной цели, я очень быстро понял, что ее невозможно достичь, оставаясь на абстрактном уровне. Поэтому я поместил свои поиски в контекст, в который я мог достаточно быстро окунуться и который при этом был бы достаточно широким, чтобы при необходимости предложить реальные примеры в качестве опоры для размышлений. Поскольку я тогда как раз только что перебрался в Балтимор, мне показалось уместным сделать этот город, наряду с другими знакомыми мне городами, площадкой для исследования вопросов, возникающих при проецировании социальных и морально-философских соображений на традиционную матрицу географического исследования. Отсюда и возникло увлечение городским планированием, городскими системами и, в конце концов, урбанизмом в целом.

Взаимодействие между изучением «идей ради идей» и результатами исследования материальных условий жизни и опыта привело к эволюции моего общего понимания урбанизма и городских проблем, а также моих взглядов на такие далекие друг от друга темы, как природа пространства, природа теории и, безусловно, природа знания и научного исследования в целом. Главы, представленные в этой книге, были написаны в разные периоды моего продвижения по этой эволюционной дороге и поэтому представляют собой историю формирования точки зрения. Я не считаю эту историю характерной исключительно для меня (хотя, вероятно, кое-что в ней может быть проинтерпретировано именно так). Это та история, которую, кажется, должен прожить каждый, кто ищет адекватный и эффективный способ объединить перспективы социальной и моральной философии, с одной стороны, и проблемы материальной среды, возникающие в городских центрах западного мира, — с другой.

Эволюция, разворачивающаяся от главы к главе, естественным образом порождает противоречия и расхождения между изложенными в них идеями. Общий подход в части II существенно отличается (и я надеюсь, в лучшую сторону) от подхода, используемого в части I. Аналогично и последующие главы обретают больше смысла, если мы понимаем, как пришли к выражаемой в них точке зрения, поэтому важно отследить процесс поиска, происходивший на протяжении подготовки представленных здесь эссе. Также важно отметить, что материал части I не отбрасывается, а включается в часть II, где благодаря другому исследовательскому подходу ему придается новый смысл.

Размышляя о происходившей эволюции моей мысли, я могу обозначить развитие четырех основных тем, которые пересекаются друг с другом вокруг главного, наиболее спорного и остающегося актуальным вопроса. Социальные процессы и пространственные формы обычно различаются, если не в реальности, то в нашем сознании, и на протяжении многих лет моей первостепенной задачей было залатывание ментальной бреши между тем, что лишь кажется двумя отдельными и несовместимыми способами анализа. В представленных здесь эссе вы увидите эволюцию осознания и размышлений над этой проблемой. В главе 1, например, проблема рассматривается как лингвистическая и исследуются лингвистические решения. Но в главе 5 проблема уже помещается в сферу человеческой практики (в которой укоренена и сама лингвистическая проблема), и решения поэтому лежат в сфере человеческой практики. Различие между социальными процессами и пространственной формой всегда рассматривается скорее как искусственное, нежели реальное, но в последних главах само это различие представляется искусственным в определенном смысле. Пространственные формы видятся там не как неодушевленные объекты, внутри которых разворачивается социальный процесс, но как сущности, которые «содержат» социальные процессы в той же мере, в которой мы говорим о том, что социальные процессы имеют пространственное измерение. Нахождение наилучшего способа описания переплетения социальных процессов и пространственных форм, возникающих из социальной практики, является проблемой, которая должна быть разрешена в ходе человеческой практики, а не проблемой, которая присуща реальности как таковой.

Четыре темы, сопровождающие основной исследовательский вопрос взаимодействия социального процесса и пространственной формы, часто сливаются в изложении, но они с готовностью являют себя в критические моменты, когда нам требуются указатели пути для дальнейшего анализа. Эти темы переплетаются друг с другом, как будто бы кружась на волшебной карусели, — фигуры появляются перед нашим взглядом, но потом они меняют свой цвет и форму так, что уже сложно поверить, что это те же фигуры или что они как-то отличаются друг от друга. Поскольку фигуры в их вращении вокруг темы «социальный процесс — пространственная форма» могут представать перед читателем не вполне четкими, стоит описать силуэты каждой из них в этом введении. Трудность состоит в том, что эти темы тесно связаны и перекликаются таким сложным образом, что вычленение их по отдельности для детального рассмотрения может нанести непоправимый ущерб общему ходу мысли. Поскольку моей целью здесь является обозначение вех для читателя, а не тщательно выстроенное повторное изложение моего аргумента, я ограничусь тем, как каждая тема представляется в начале и как она выглядит в конце. Тем самым я надеюсь упростить читателю понимание того, как природа теории, природа пространства, природа социальной справедливости и природа урбанизма рассматриваются совершенно по-разному в процессе анализа.

1. Природа теории

Первоначальное понимание теории основывается на искусственном отделении методологии от философии. Я никогда не считал это отделение чем-то большим, чем вопросом удобства, но удивительно, насколько далеко нас может увести стремление к удобству. Следствием этого отделения стала тенденция рассмотрения фактов отдельно от ценностей, объектов независимо от субъектов, «вещей» как обладающих идентичностью, независимой от человеческого восприятия и действия, а «частного» процесса исследования как независимого от «общественных» процессов распространения его результатов. Все эти тенденции бросаются в глаза в моей работе «Объяснение в географии», и их можно отчетливо разглядеть в первых двух главах настоящей книги. Теперь я отвергаю все эти разделения, считая их губительными для анализа, даже в их, казалось бы, безобидной форме, предназначенной для удобства.

Изначально я также придерживался взгляда, что конструирование теории требует изобретения соответствующего языка с четкими определениями и понятиями, которые должны использоваться для «говорения о» феноменах в их логической согласованности. Я осознавал, что определения могут диктовать выводы и что система мысли, воздвигнутая на незыблемых определениях, категориях и взаимосвязях, может блокировать, а не стимулировать нашу способность понимания мира. Но все это казалось тогда мелочами, сопутствующими процессу научного познания в целом. Теперь же я полагаю, что акты категоризации являются определяющими: важно понять, как появляются категории, как они наделяются значением и трансформируются в процессе использования на практике. Поэтому в части II появляется тенденция определять значения в контексте и в системе отношений — другими словами, значения рассматриваются как подвижные, но изменяющиеся не в случайной или произвольной манере, а в процессе освоения обществом определенных направлений мысли для рационализации тех, а не иных конкретных наборов действий.

Похожая эволюция происходит и в подходе к верификации. От первоначальной позиции, в которой верификация видится как процесс доказательства (с помощью общепринятых методов) эмпирической релевантности и применимости абстрактных предположений, я пришел к убеждению, что она не может быть отделена от социальной практики в целом. Есть разные типы теории с разными функциями, выполняемыми в социальном контексте, и каждый тип имеет свою собственную процедуру верификации. Общее различение (представленное в дополнении к главе 4) между status quo теорией, революционной теорией и контрреволюционной теорией немного проясняет проблему верификации. Верификация происходит на практике, что означает, что теория и есть практика в самом важном ее значении. Когда теория становится практикой в процессе ее применения, тогда, и только тогда она действительно верифицирована. За этим утверждением, да и за всей эволюцией концепции теории, содержащейся в этой книге, конечно, стоит переход от философского идеализма к материалистической интерпретации идей, возникающих в определенном историческом контексте.

2. Природа пространства

Размышлять о пространстве можно в самых разнообразных терминах. Очень важно сформулировать адекватную концепцию пространства, если мы хотим понять городские феномены и общество в целом; при этом природа пространства для социального исследователя кажется окутанной мистической пеленой. Если мы считаем пространство абсолютным, оно становится «вещью в себе», существующей независимо от предмета исследования. Тогда мы принимаем за данность, что оно обладает структурой, которую мы можем использовать для классификации и идентификации феноменов. Взгляд на пространство как на относительное (relative) предполагает, что оно рассматривается как отношение между объектами, которое существует только потому, что эти объекты существуют и связаны между собой. Есть и другой смысл, в котором пространство может рассматриваться как относительное, и я решил называть его реляционным (relational), — пространство здесь рассматривается, вслед за Лейбницем, как содержащееся в объектах в том смысле, что объект может считаться существующим только тогда, когда он содержит и заключает в себе отношения к другим объектам. В главе 1 этой книги на первый план выдвигается релятивистский взгляд на пространство. Но этот взгляд затем оспаривается особым образом. Выдвигается онтологический аргумент, пытающийся ответить на вопрос «Что есть пространство?». Более того, этот философский вопрос, как представлялось, должен независимо ни от чего иметь философское или лингвистическое решение. Подход, который я принял первоначально, заключался в том, что, как только мы выясним, что такое пространство и каковы способы его репрезентации, мы сможем продвинуться в нашем анализе городских феноменов, помещая наши представления о человеческом поведении в некую общую концепцию пространства. Этот подход утрачивает свою актуальность в последующих главах (особенно очевидно в главе 5), и пространство становится всем тем, чем мы его сделаем в процессе анализа, а не предзаданной концепцией. Далее, пространство не является абсолютным, относительным или реляционным само по себе, но оно может принимать одну или все характеристики в зависимости от обстоятельств. Проблема адекватной концептуализации пространства разрешается в человеческой практике по отношению к нему. Другими словами, нет философских ответов на философские вопросы относительно природы пространства, ответы содержатся в человеческой практике. Поэтому вопрос «Что есть пространство?» замещается вопросом «Как получается, что разные человеческие практики создают и используют различные концептуальные представления о пространстве?». Отношения собственности, например, создают абсолютные пространства, которые могут осуществлять монопольный контроль. Движение людских масс, товаров, услуг и информации происходит в относительном пространстве, потому что оно требует инвестиций денег, времени, энергии и т. д. для преодоления расстояний. Земельные участки также котируются благодаря тому, что они соотносятся с другими участками; сила демографического, рыночного и торгового потенциала весьма ощутима в городской системе, и в форме ренты появляется реляционное пространство как важный аспект человеческой социальной практики. Понимание урбанизма и связи «социальный процесс — пространственная форма» требует, чтобы мы разобрались с тем, как человеческая деятельность создает потребность в специфических пространственных концепциях и как повседневная социальная практика с удивительной легкостью разрешает, казалось бы, сложные философские загадки, касающиеся природы пространства и отношений между социальными процессами и пространственной формой.

3. Природа социальной справедливости

Сначала мы подходим к вопросам социальной справедливости так, как если бы социальная и моральная философия были особой областью исследования, в которой под мощным давлением морального закона могут быть установлены абсолютные этические принципы. Будучи единожды установленными, такие принципы могут затем использоваться, как предполагается, чтобы оценивать события и деятельность в городском контексте. Имплицитно в этом подходе содержится различение между наблюдением, с одной стороны, и ценностями, на основании которых мы ставим печать морального одобрения или осуждения, — с другой. Такое разделение факта и ценности (которое соответствует границе между методологией и философией) — один из бесчисленных дуализмов, которыми, по наблюдениям многих философов, пронизана западная постренессансная философия. Эти дуализмы могли или приниматься как данность, или преодолеваться определенным способом. Кант, например, разрабатывал сложную систему мысли, призванную встроить дуализмы в тело философии, но в процессе был вынужден прибегнуть к понятию a priori. Маркс, однако, разрушил все дуализмы, тем самым положив конец философии (потому что не о чем стало философствовать в привычном смысле этого слова). Однако философия продолжала неустанно развиваться и после анализа Маркса, но сейчас я склонен принять взгляд Маркса на этот счет. Я не хочу сказать, что этика тут не у дел, потому что и у Маркса есть своя этика. Но она озабочена тем, как концепции социальной справедливости и морали соотносятся и проистекают из человеческой практики, а не спорами о вечных истинах, которые сопровождают эти концепции. Для Маркса акт наблюдения и есть акт оценки, и разделять их — значит навязывать это разделение человеческой практике, в которой его нет.

Следующий аспект этой проблемы стоит рассмотреть подробнее, потому что он наглядно демонстрирует эволюцию идей в этой книге. В главе 2 тщательно исследуются силы, управляющие перераспределением реального дохода в городской системе. На протяжении всей главы вопрос перераспределения рассматривается так, как будто он совершенно независим от вопроса производства. Это типичный для либерализма подход (поэтому и название части I звучит как «Либеральные формулировки»). Современным представителем этого подхода является Джон Ролз, чей объемный труд «Теория справедливости» (1971) содержит четкое изложение природы дистрибутивной справедливости без какого-либо упоминания производства: оно, как предполагается, будет обеспечено прежде всего благодаря работе рыночных механизмов. Взгляды Ролза становятся объектом дискуссии в главе 3, но эта глава является переходной в том смысле, что именно там признается, что производство и распределение связаны друг с другом и что эффективность в одном связана со справедливостью в другом. Но только в главе 6 утверждается, что производство и есть распределение и что эффективность и есть справедливость распределения. Там же, наконец, разъясняется, что определение дохода (чем, собственно, и озабочена дистрибутивная справедливость) само по себе задается производством. Подталкивание к потреблению через создание потребности и тому подобного, таким образом, рассматривается как часть процесса, с помощью которого гарантируется покупательский спрос на продукты.

Невозможность различения производства и распределения, эффективности и социальной справедливости — это часть общего краха всех дуализмов подобного рода, к которому приводит применение подхода Маркса и техники его анализа. Эволюция, происходящая в этой книге, — это переход от либеральной к социалистической концепции проблемы. Отталкиваясь от представлений о социальной справедливости как о вечной справедливости и предмете неизменной морали, я пришел к пониманию ее детерминированности социальным процессом, происходящим в обществе в целом. Это не означает, что социальная справедливость должна пониматься как просто прагматическая концепция, которая может произвольно меняться, подстраиваясь под требования любой ситуации. Чувство справедливости — это глубоко укорененная вера в умах многих людей (включая меня). Но Маркс поставил вопрос «Почему именно это мы считаем справедливым?». И это совершенно законный вопрос, хотя и приводящий нас в смущение. Ответ на него не может быть сформулирован на уровне абстракции. И тут, как и в отношении вопроса о пространстве, не может быть философского ответа на философский вопрос, а лишь ответ, проистекающий из изучения человеческой практики.

4. Природа урбанизма

Содержание глав 1 и 6 демонстрирует, что концепция урбанизма подвергается значительным корректировкам в процессе продвижения от главы к главе. Изначально урбанизм рассматривается как «вещь в себе», которая может быть понята как таковая (при условии, что мы можем преодолеть барьеры, созданные дисциплинарной фрагментацией и академическим империализмом в анализе урбанизма). В главе 6 урбанизм появляется как точка обзора, с которой можно охватить взглядом некоторые фундаментальные черты социальных процессов, происходящих в обществе в целом, — он становится, можно сказать, зеркалом, в котором могут отразиться другие аспекты общества. Эта трансформация происходит частично потому, что урбанизм начинает определяться реляционно (через систему отношений). Городской центр, например, рассматривается как «содержащий» периферию, поскольку не может быть центра без периферии и одно помогает определить другое. Невозможность разделить производство и распределение также оказывает влияние на то, как рассматривается урбанизм. Первичная озабоченность урбанизмом как «вещью в себе», таким образом, распадается на изучение различных аспектов жизнедеятельности отдельного человека, общества, природы, мысли, идеологии, производства и т. д., выстроенных вокруг концепции урбанизма, определенного через систему отношений. Поэтому урбанизм дает нам путеводную нить аргументации, связывающую важные, но кажущиеся разрозненными темы вместе. Сложность урбанизма проистекает не из внутренней сложности этого феномена самого по себе, а всего лишь отражает нашу способность сплести сложное кружево аргументов вокруг концепции урбанизма. Из этого следует, что мы не можем достичь понимания урбанизма путем междисциплинарных исследований, но мы можем достичь понимания вклада отдельных дисциплин путем изучения урбанизма. Урбанизм вместе с социальными и пространственными трансформациями, составляющими его эволюцию, формируют надежную почву для социально-географической теории. И, как показывает глава 5, многие из наших теорий оказываются не на высоте в таких тяжелых условиях. Анализ урбанизма, таким образом, должен идти параллельно с анализом урбанистической теории.

Я продолжаю повторять, что обозначенные здесь четыре темы не развиваются отдельно друг от друга. Между описанными историями развития есть сходства и взаимодействия. Изменения в концепции пространства и социальной справедливости согласуются с изменениями в подходе к теории. Пространство, социальная справедливость и урбанизм изначально представлялись как темы «в себе», которые можно рассматривать абстрактно, поэтому предполагалось, что, как только мы определились, что же такое пространство, и поняли, что такое социальная справедливость, далее мы можем приступить к анализу урбанизма. Осознание того, что эти темы не могут быть поняты в отрыве друг от друга и что вездесущие дуализмы, пропитавшие западную мысль, не могут быть разрешены, а только сняты, ведет к одновременной эволюции мысли на всех фронтах. И, конечно же, в этом сила марксистского анализа, который помогает нам примирить отдельные темы и снять дуализмы без потери контроля над анализом. Появление марксистского анализа в качестве путеводной линии (и поэтому, как я предполагаю, вероятно, меня зачислят в ряды «марксистов») требует дальнейших разъяснений. Я обращаюсь к марксистскому анализу не из априорного чувства присущего ему превосходства (хотя мои мысли естественным образом созвучны его общим положениям и порыву к изменениям), но потому, что я не могу найти другого способа достижения цели, которую я перед собой поставил, или понимания того, что нужно понять. Главы 1 и 2, например, содержат правильные положения в определенном отношении, но в обеих главах возникают кажущиеся неразрешимыми проблемы. Подход к вопросу пространства в главе 1 приводит нас к неразрешимой дилемме, сводящей все к беспомощному, бесформенному релятивизму. Подход к изучению городского общества в главе 2 дает нам полезную аналитическую рамку для понимания определенных важных механизмов внутри «городского процесса», но различение факта и ценности, которое оказывает влияние на концепт дохода как «распоряжения ресурсами», снова ведет к тому, что важные вопросы увязают в беспомощном, бесформенном релятивизме, выход из которого, как кажется, ведет только к навязчивым моральным проповедям. В главе 3 идет борьба за то, чтобы поставить тему социальной справедливости и пространства в центр внимания, но найденные решения оказываются основанными на произвольных характеристиках природы социальной справедливости. В главе 4 мы отбрасываем старый подход и неуклюже, но с большим воодушевлением начинаем процесс переформулирования проблем как решений и решений как проблем. В главах 5 и 6 предпринимаются попытки придать разработанной аналитической рамке завершенный вид, добавив прямое использование марксистского анализа там, где это уместно. Именно в последних трех главах раскрываются основные идеи и взгляды.

Я предоставляю читателям решить, какая из частей — первая или вторая — предлагает более продуктивный анализ. Прежде чем отдать их на ваш суд, я бы хотел отметить два момента. Первое, я признаю, что анализ во второй части — это отправной пункт, открывающий нам новые горизонты мышления. Анализ там достаточно сырой (в силу обстоятельств), и его новизна для меня ведет к тому, что он может казаться иногда слишком поверхностным, а иногда — без необходимости слишком усложненным. Я прошу вас быть снисходительными в этом отношении. Во-вторых, Маркс дает специфическое определение идеологии: он считает ее неосознанным выражением базовых идей и верований, которые характерны для определенной социальной ситуации, в противоположность тому, что чаще всего понимается под идеологией на Западе, — осознанное и продуманное изложение идей в их социальном контексте. Главы в части II являются идеологическими, в западном смысле слова, а главы в части I — идеологические, с точки зрения Маркса.

Первые четыре главы этой книги являются частичной переработкой уже опубликованных материалов. Глава 1 была впервые опубликована под названием «Социальные процессы и пространственная форма: анализ концептуальных проблем городского планирования» в Papers of the Regional Science Association (vol. 25), и я благодарю редактора за разрешение повторной публикации. Глава 2, изначально входившая в главу 1, но сокращенная, была затем расширена и напечатана в выпуске Regional Forecasting серии Colston Papers (vol. 22, ed. by M. Chrisholm. Butterworth Scientific Publications, London); и тут я должен поблагодарить коллег из Колстонского общества за разрешение воспроизвести здесь этот материал. Глава 3 была представлена в виде доклада на специальной сессии «Географические перспективы американской бедности» (Geographical Perspectives on American Poverty) на 67-м ежегодном собрании Ассоциации американских географов и затем была опубликована в сборнике Antipode Monographs in Social Geography («Научные труды-антиподы в социальной географии») под редакцией Ричарда Пита (Richard Peet), который любезно согласился на перепечатку этого материала. Глава 4 вышла в сборнике Perspectives In Geography (vol. 2), и я хотел бы поблагодарить редактора серии Гарольда Макконелла (Harold McConnell) и издательство Northern Illinois University Press за возможность повторной публикации. Главы 5 и 6 впервые публикуются в данной книге.

Я хотел бы также поблагодарить людей, которые намеренно или нет внесли вклад в написание этой книги. Марсия Мерри (Marcia Merry) постоянно подталкивала меня к этой работе, Лата Чатерджи (Lata Chatterjee) поделилась со мной фондом данных по динамике жилищного рынка, Жене Мами, Дик Уолкер и Йорн Барнброк (Gene Mumy, DickWalker and Jörn Barnbrock) всегда были заинтересованными слушателями, а Барбара, Джон и Клаудия воскрешали меня своим теплом и жизнерадостностью, когда я был обуреваем скептицизмом. Титус[1], Джерри Корнелиус, Джон Колтрейн и «Битлз» были прекрасным аккомпанементом. Наконец, я хочу посвятить эту книгу всем журналистам, преданным делу добра.

Хэмпдэн, Балтимор. Январь 1973 г.

Часть I

Либеральные формулировки

Глава 1

Социальные процессы и пространственная форма

(1) Концептуальные проблемы городского планирования

Город — сложная вещь, это очевидно. Частично трудности, испытываемые нами при изучении города, порождены внутренне присущей ему сложностью. Но проблемы могут также проистекать из нашей неспособности правильно осмыслить ситуацию. Если наши концепции неадекватны или недостаточно продуманны, не стоит надеяться на то, что мы сможем адекватно распознать проблемы и сформулировать подходящие случаю политические рекомендации. Поэтому в этой главе я хотел бы обратиться исключительно к концептуальным проблемам. Я буду игнорировать собственно сложность города и вместо этого постараюсь высветить некоторые проблемы, которые мы порождаем сами нашим типичным подходом к его рассмотрению. Один ряд концептуальных проблем возникает благодаря научной и профессиональной специализации при анализе определенных аспектов городских процессов. Очевидно, что город не может быть адекватно осмыслен в сложившейся структуре научных дисциплин. Пока незаметны признаки возникновения междисциплинарного подхода к рассмотрению города, не говоря уже о теоретизировании в этом отношении. Социологи, экономисты, географы, архитекторы, городские планировщики — все они, кажется, вспахивают каждый свою борозду на этом поле и живут в собственном замкнутом концептуальном мире. Левен заметил, что большинство современных исследований посвящено «проблемам в городе, а не самому городу» (Leven, 1968, 108). Каждая дисциплина использует город как лабораторию, в которой тестирует свои предположения и теории, при этом ни одна дисциплина не разрабатывает проекты и теории о городе как таковом. В этом и состоит изначально проблема, которая должна быть решена, если мы хотим когда-нибудь понять (не говоря уж о желании контролировать) такой сложный объект, как город. Если мы все же собираемся сделать это, нам придется преодолевать огромные методологические и концептуальные проблемы.

Географическое воображение vs социологическое воображение

Всякая общая теория города должна как-то связывать социальные процессы в городе с предлагаемой им пространственной формой. Если говорить в терминологии дисциплинарного деления, это ведет к интеграции двух важных исследовательских и образовательных традиций — я бы назвал это наведением мостов между теми, у кого есть социологическое воображение, и теми, кто обладает пространственным сознанием или географическим воображением.

Миллс определяет «социологическое воображение» как то, что позволяет «понимать, какое влияние оказывает действие исторических сил на внутреннее состояние и жизненный путь людей. <…> Первым результатом социологического воображения… является понимание того, что человек может постичь приобретенный жизненный опыт и выверить собственную судьбу только тогда, когда определит свое место в контексте данного времени, что он может узнать о своих жизненных шансах только тогда, когда поймет, каковы они у тех, кто находится в одинаковых с ним условиях. <…> Социологическое воображение дает возможность постичь историю и обстоятельства отдельной человеческой жизни, а также понять их взаимосвязь внутри общества. <…> Использовать эту возможность нас побуждает постоянное стремление понять социально-историческое значение человека в таком конкретном обществе, которое обеспечивает ему проявление своих человеческих качеств и самое существование» (Миллс, 2001, 10–12).

Как далее показывает Миллс, такое социологическое воображение является неотъемлемой частью не только социологии: оно является общей чертой всех дисциплин в области социальных наук (включая экономику, психологию и антропологию), без него невозможны история и социальная философия. За социологическим воображением стоит очень мощная традиция. От Платона через Руссо к Маркузе тянется бесконечный дебат о взаимоотношениях индивида и общества, и роли индивида в истории. В последние полстолетия или около того методология, ассоциирующаяся с социальными науками, стала более строгой и более научной (некоторые сказали бы псевдонаучной). Социологическое воображение в наши дни может подпитываться бесчисленным количеством умозрительных рассуждений, множеством результатов различных исследований и несколькими хорошо разработанными теориями отдельных аспектов социальных процессов.

Этому «социологическому воображению» полезно противопоставить гораздо более расплывчатое качество, которое я назвал «пространственным сознанием» или «географическим воображением». Это воображение дает возможность человеку осознать роль пространства и места в его биографии, сформировать отношение к окружающим пространствам и распознать, насколько взаимодействия между индивидами и между организациями подвержены влиянию пространства, которое их разделяет. Оно позволяет увидеть взаимоотношения, связывающие человека с его соседским окружением, его территорией или, используя уличный жаргон, с его «поляной». Оно позволяет человеку судить о степени важности для него событий, произошедших в других местах (на чужих «полянах»), — например, как может повлиять распространение коммунизма во Вьетнаме, Таиланде или Лаосе на его жизнь в том месте, где он находится. «Географическое воображение» позволяет ему приспосабливать и использовать пространство творчески и понимать смыслы пространственных форм, созданных другими. Это «пространственное сознание» или «географическое воображение» проявляет себя во многих дисциплинах. Архитекторы, художники, дизайнеры, городские планировщики, географы, антропологи, историки и другие — все они обладают им. Но аналитическая традиция, стоящая за этим видом воображения, гораздо слабее, а его методология до сих пор полагается в основном на чистую интуицию. Первое место по степени развития пространственного сознания в западной культуре сегодня все еще принадлежит пластическим искусствам.

Разделение социологического и географического воображений искусственно, когда мы пытаемся обратиться к проблемам города, но оно реально значимо, когда мы анализируем способы размышления о городе. Многие исследователи обладают мощным социологическим воображением (и Чарльз Райт Миллс — среди них), но, однако, складывается впечатление, что они живут и работают в мире, где пространство отсутствует. Есть и такие, кто, будучи наделен поразительным географическим воображением, или пространственным сознанием, не могут признать, что моделирование пространства может оказать огромное влияние на социальные процессы, — в результате мы видим многочисленные примеры создания прекрасных, но совершенно непригодных для жизни интерьеров жилых пространств.

В эту зону, образованную пересечением социологического и географического подходов, пробралось некоторое количество народа — поодиночке и группами, а то и целыми дисциплинами. Многие, одаренные социологическим воображением, начали осознавать важность пространственного измерения социальных процессов. Халлоуэл (Hallowell, 1955) и Холл (Hall, 1966) — в антропологии (Холл потом предложил основать новую науку — проксемику), Тинберген (Tinbergen, 1953) и Лоренц (Lorenz, 1966) — в этологии, исследования Соммера (Sommer, 1969) о влиянии личного «психологического» пространства на восприятие человеком дизайна окружающей среды, исследования Пиаже и Инхельдер (Piaget, Inhelder, 1956) развития пространственного сознания у детей, философские работы Кассирера (Cassirer, 1944, 1955) и Лангер (Langer, 1953), демонстрирующие влияние пространственного сознания на формирование взаимоотношений человека с внешним миром, — это только единичные примеры. Здесь же мы можем обнаружить экономистов и других ученых, занимающихся проблемами отдельных регионов. Кое-кто подобрался к этой зоне пересечения интересов с другой стороны. Специалисты, воспитанные в традиции пространственного восприятия, постепенно осознали, как моделирование пространственных форм может влиять на социальные процессы: архитекторы Линч (Lynch, 1960) и Доксиадис (Doxiadis, 1968) (с его новой наукой экистикой[2]), городские планировщики Говард (Howard) и Аберкромби (Abercrombie). Приглядевшись к этой приграничной территории, мы также обнаружим географа-регионалиста, который, несмотря на напичканную табу методологию и слабые аналитические инструменты, иногда все же нет-нет да и выдаст глубокую мысль относительно связи регионального сознания, региональной идентичности, естественной и рукотворной среды, которые в течение веков так переплелись, что создали определенную пространственную структуру социальной организации. Последние годы социальные географы проявляют все больше активности в исследовании взаимоотношений между социальными процессами и пространственной формой (Harvey, 1969; Buttimer, 1969).

Литература, релевантная для описания этой зоны переплетения интересов, обширна, но чрезвычайно распылена тематически, так что обобщить ее и вычленить основную мысль трудно. Возможно, одной из первых задач при попытках нащупать новую концептуальную рамку нашего понимания города будет обзор и синтез этих весьма далеко находящихся друг от друга работ. Такой синтез, вероятно, продемонстрирует нам, как сложно работать в этой области без базовых концептуальных допущений. Интересно поразмышлять, например, как много времени понадобится городскому планировщику и регионоведу, чтобы прийти к общему знаменателю в понимании городских процессов. Запутанность пространственных проблем, кажется, не волновала первых регионоведов. Пространство либо формировало структуру региона (эта мысль была результатом скорее предположения, чем понимания), по отношению к которой затем могли применяться количественные методы анализа, разработанные на уровне страны (в результате мы получали региональную статистику и картину взаимодействия регионов по схеме «ввоз-вывоз»), либо пространство рассматривалось исключительно как фактор, формирующий транспортные расходы, которые могли быть компенсированы за счет других статей расходов на производство определенной продукции (результатом чего во многом стали теория размещения и модели межрегионального баланса).

Пространство было лишь одной переменной в концептуальной рамке, разработанной в первую очередь для лишенного ощущения пространства экономического анализа. Регионоведы и специалисты по экономике регионов все еще демонстрируют склонность заниматься экономикой, не вдаваясь в понимание пространства. Однако городское планирование, в котором традиционно первичное внимание уделялось разработке чертежей и процессу проектирования по карте (пресловутый способ самообмана, если вообще кто-то когда-то заблуждался на этот счет), было полностью погружено в детали пространственной организации жизни — в функциональное зонирование территории. Принимая решение об использовании определенного участка земли, городской планировщик мало использовал или не использовал вообще слабо обоснованные обобщения регионоведа, экономиста или социолога. Он закрашивал участок на своей планировочной карте красным или зеленым, руководствуясь своей интуитивной оценкой дизайна пространственных форм и огрубленной оценкой экономических и социальных факторов, как он их понимал (при условии, конечно, что его решение не определялось исключительно политической конъюнктурой). Уэббер, который был одним из главных защитников пространственного дизайна и призывал планировщиков проявлять большее внимание к социальным процессам, полагал, что для планировщика особенно важно освободиться от «глубоко укорененной доктрины, предполагающей, что порядок заключается в простых картографических схемах, тогда как в действительности он спрятан в чрезвычайно сложной социальной организации» (Webber, 1963, 54).

Так что определенная необходимость соединить социологическое и географическое воображения в контексте города назрела. Но борьба продолжается. В большинстве случаев географический и социологический подходы рассматриваются как не связанные друг с другом или, в лучшем случае, как конкурирующие перспективы анализа городских проблем. Некоторые пытались, например, преобразовывать пространственную форму города и таким образом формировать социальный процесс (таков был типичный подход планировщиков территорий начиная с Говарда). Другие пробовали установить институциональные ограничения для социальных процессов в надежде, что этого будет достаточно для достижения необходимых социальных целей. Эти стратегии не являются альтернативными. Они должны друг друга дополнять. Проблема в том, что использование одной стратегии иногда приводит к конфликту с другой. Любая успешная стратегия должна признавать, что пространственная форма и социальный процесс — это разные способы осмысления одного и того же. Поэтому мы должны гармонизировать наш взгляд, иначе будем продолжать изобретать рассогласованные друг с другом стратегии рассмотрения городских проблем. Уэббер выражает недовольство «идеологической кампанией по реконструкции когда-то спланированных городских форм, соответствующих социальной структуре прошлых эпох» и выступает за «формирование прагматического подхода к решению проблем, в котором пространственные аспекты метрополиса видятся как продолжение и результат протекающих в городском обществе процессов». Левен (Leven, 1968, 108) также призывает «найти теоретическую рамку, которая позволит идентифицировать факторы, определяющие городскую форму, которая, в свою очередь, производит какие-то пространственные формы аналитически предсказуемым способом». Затем мы могли бы «найти метод оценки результата работы пространственного воображения, который, в свою очередь, возможно, будет оказывать влияние на сами определяющие пространственную форму факторы» (Leven, 1968, 108).

Общая мысль ясна: единственно адекватной концептуальной рамкой рассмотрения города является та, что вырастает из объединения социологического и пространственного воображений. Мы должны соотнести социальное поведение с той географией, с той пространственной формой, которые навязывает нам город. Мы должны признать, что, как только создается определенная пространственная форма, она стремится институционализироваться и, в некотором отношении, определять будущее развитие социальных процессов. Нам нужно, прежде всего, сформулировать концепции, которые позволят нам гармонизировать и интегрировать стратегии обращения с головоломками социальных процессов и элементами пространственных форм. И именно к этой задаче я намерен приступить.

К философии социального пространства

Может показаться странным, что я начинаю наведение мостов между социологическим и географическим воображениями, предлагая детальное описание ситуации в географической перспективе. Но начать полезно именно с этого, поскольку тем, кто наделен острым чувством пространства, не удалось (в общем и целом) так сформулировать свой взгляд на пространство, чтобы его легко восприняли и проанализировали исследователи социальных процессов. Если мы попытаемся как следует понять, что же мы подразумеваем под пространством, тогда некоторые из проблем, которые оказались на пути установления взаимопонимания, я надеюсь, исчезнут.

Написано о философии пространства, несомненно, много. К сожалению, большинство работ посвящено интерпретации пространства как оно понимается в современной физике. Это полезно в определенном отношении, но это довольно-таки специфический взгляд на пространство, и я не уверен, что в нем хоть как-то учитывается деятельность социума. Другие взгляды мы рассмотрим подробнее. Чтобы сразу прояснить ситуацию, мне нужно изложить некоторые базовые идеи относительно типов пространственного опыта и способов, которыми мы можем анализировать этот опыт. Кассирер (Cassirer, 1944) предлагает хорошую отправную точку, поскольку он один из немногих философов, которые приняли очень обобщенный взгляд на пространство. Он проводит разделение между тремя основными категориями пространственного опыта. Первая — органическое пространство — относится к такому пространственному опыту, который кажется генетически передаваемым и поэтому биологически детерминированным. Большая часть поведения, изучаемого этологами (инстинктивная пространственная ориентация и миграция, инстинктивная территориальность и т. д.), попадает в эту категорию. Вторая категория — воспринимаемое пространство — более сложная. Оно включает неврологический опыт разных органов чувств — оптический, тактильный, акустический и кинестетический. Этот синтез создает пространственный опыт, в котором информация от разных органов чувств соединяется в единое целое. Так может формироваться одномоментная схема восприятия или впечатления, а память может удерживать эту схему. Когда подключается память и обучение, схема может дополняться или урезаться в соответствии с культурно принятыми способами мышления. Воспринимаемое пространство ощущается прежде всего через органы чувств, но мы так и не знаем, насколько работа наших органов чувств подвержена влиянию культурных условий. Третий вид пространственного опыта абстрактен, Кассирер называет его символическим пространством. Тут мы воспринимаем пространство опосредованно через интерпретацию символических репрезентаций, которые не имеют пространственного измерения. Я могу воспроизвести в сознании образ треугольника, не видя его, а просто прочитав слово «треугольник». Я могу получить опыт пространственной формы, занимаясь математикой, и в частности, конечно, геометрией. Геометрия предлагает удобный символический язык для обсуждения и обучения пространственным формам, но там нет самих пространственных форм.

Эти три уровня пространственного опыта не являются независимыми. Абстрактная геометрия, которую мы создаем, требует некоторой интерпретации на уровне восприятия, если она рассчитана на интуитивное, а не логическое понимание — отсюда все эти диаграммы в стандартных учебниках геометрии. Наш опыт восприятия может попадать под влияние органического опыта. Но если мы хотим построить аналитически гибкую теорию пространственной формы, мы должны будем в конце концов прибегнуть к формальной геометрии. Поэтому нам нужно найти способ представления событий, как они происходят на воспринимаемом или органическом уровне, но с помощью абстрактных символических систем, которые формируют геометрию. И наоборот: мы можем расценивать это как поиск интерпретации на органическом или воспринимаемом уровне тех идей, которые развиваются на абстрактном уровне.

В другой моей работе я уже обсуждал некоторые проблемы, которые возникают в этом процессе перевода опыта, полученного на одном уровне, на язык опыта, работающего на другом уровне (Harvey, 1969, гл. 14). Основной посыл аргумента заключался в том, что нам нужно продемонстрировать структурный изоморфизм между используемой геометрией и определенным опытом восприятия или набором опытов, которые мы анализируем. Там, где такой изоморфизм присутствует, мы можем «картографировать» информацию, полученную на уровне восприятия, в геометрические формы и использовать их для аналитических нужд. Удачное картографирование — это то, что позволяет нам переносить выводы из аналитической геометрии обратно в сферу опыта восприятия таким образом, чтобы мы получили контроль над воспринимаемой ситуацией и возможность предугадывать последствия. На плоской ровной поверхности, например, я могу предсказать, каково будет физическое расстояние между многими объектами, имея всего лишь несколько базовых измерений, и я смогу это сделать, благодаря евклидовой геометрии и производной от нее тригонометрии. Этот пример важен. Длительный опыт такого картографирования научил нас, что евклидова геометрия релевантна для размышления об организации объектов в физическом пространстве, по крайней мере если речь идет о земных предметах. Евклидова геометрия — это та геометрия, в которой выражаются инженерные и конструкторские процессы, поскольку она являет собой «естественную» геометрию для работы с физическими законами, действующими на поверхности Земли.

Исходя из этого может показаться, что все, что нам требуется для аналитического подхода к пространственной форме, — это некоторое усовершенствование евклидовой геометрии. Но такового пока нет; мы еще не разработали адекватных методов, чтобы делать обобщения относительно фигур, конфигураций и форм, например, на таких вот евклидовых поверхностях… Но даже если такой прогресс был бы достигнут, наши проблемы остались бы все равно далеки от простого решения, потому что социальное пространство не изоморфно физическому. Здесь кое-что очень важное мы можем почерпнуть из истории физики. Мы не можем ожидать, что один вид геометрии, подходящий для анализа одного процесса, будет адекватен и в отношении другого процесса. Выбор подходящей геометрии — это по сути эмпирическая проблема, и тут мы должны продемонстрировать (либо путем удачного применения, либо путем изучения структурного изоморфизма), как определенные виды опыта восприятия могут быть адекватно отображены в определенной геометрии. В общем, философы пространства говорят нам, что мы не можем выбрать подходящую геометрию, не обращая внимания на процесс, потому как именно процесс определяет природу системы координат, которую мы должны использовать для его анализа (Reichenbach, 1958, 6). Этот вывод, я надеюсь, может быть перенесен в неизменном состоянии на социальную сферу. Каждая форма социальной деятельности определяет пространство; нет доказательств тому, что эти пространства — евклидовы, или даже тому, что они хоть как-то похожи друг на друга. На этом основывается географическая концепция социально-экономического пространства, психологическая и антропологическая концепция «личного пространства» и т. д. Поэтому, если мы хотим понять пространственную форму города, нам необходимо прежде всего создать адекватную философию социального пространства. Поскольку мы можем понять социальное пространство только в соотношении с осуществляемой в нем социальной деятельностью, у нас нет другого пути, кроме как пытаться интегрировать социологическое и географическое воображения.

Создание философии социального пространства будет непростым, так как нам потребуется гораздо больше знаний о процессах, происходящих в сфере восприятия пространственного опыта. Мы очень мало знаем, например, о том, как именно определенный художник или архитектор преображает пространство для передачи эстетического опыта. Мы знаем, что часто ему (ей) это удается (или наоборот), но мы едва ли можем объяснить как. Мы знаем, что принципы, по которым архитектор трансформирует пространство, весьма отличны от тех, что использует инженер. Хорошая архитектура, по-видимому, воплощает два набора принципов пространственной организации — один набор необходим, чтобы созданная структура не нарушала физические законы, а второй — для облегчения передачи эстетического опыта. Физические принципы не вызывают вопросов — они вписываются в евклидову геометрию и легко поддаются аналитической обработке. С эстетическими принципами дело обстоит гораздо сложнее. Лангер предлагает интересную отправную точку для развития теории пространства в искусстве. Она предполагает, что «пространство, в котором мы живем и действуем, — это совсем не то пространство, которое существует в искусстве», поскольку пространство нашего физического существования — это система отношений, в то время как пространство искусства — это пространство, созданное из форм, цветов и т. п. (Langer, 1953, 72). Таким образом, визуальное пространство, задаваемое картиной, по сути своей является иллюзией… «подобно пространству „за“ поверхностью зеркала, это то, что физики называют „виртуальным пространством“ — недосягаемый образ. Это виртуальное пространство — базовая иллюзия пластических искусств». Далее Лангер (с. 93) применяет эту концепцию к архитектуре. Архитектура определенно имеет практическую функцию, и это также определяет и распределяет пространственные единицы, создавая реальные пространственные отношения, означающие для нас пространство, в котором мы живем и двигаемся. Но тем не менее «архитектура — это пластическое искусство, и его успех всегда заключается прежде всего в создании (бессознательном и неизбежном) иллюзии: что-то из мира чистого воображения или идей преобразуется в визуальное впечатление».

Что же это такое, что мы преобразуем в визуальное впечатление? Архитектура, предполагает Лангер, — это этническая среда — «физически присутствующая человеческая среда, которая выражает характерные функциональные ритмические схемы, создающие культуру». Другими словами, оформление пространства, которое происходит в архитектуре и, соответственно, в городе, — это символика нашей культуры, символика существующего социального порядка, символика наших надежд, наших потребностей и наших страхов. Поэтому, если перед нами стоит задача оценить пространственную форму города, мы должны каким-то образом понять ее творческий смысл наравне с простыми физическими характеристиками.

Важный принцип искусства и архитектуры — манипуляция пространственной формой ради передачи различных символических значений. До недавнего времени наши попытки научно изучать этот процесс были безуспешны. Появляется все больше работ, посвященных психологическим аспектам искусства, растет осознание потребности понять, как рукотворная среда наполняется определенными смыслами для ее обитателей. Интерьеры зданий, например, часто говорят нам многое о природе социального порядка и природе социальных процессов, которые, как предполагается, должны в этих зданиях происходить. Архитектура средневековой церкви может много рассказать нам о природе социальной иерархии, просто через пространственное расположение различных индивидов по отношению к главному композиционному центру. Не случайно, что те, кто стоял на хорах, казались как-то ближе к Богу (и поэтому более привилегированными), чем те, кто толпился в нефе. Соммер (Sommer, 1969) расширил этот принцип и попытался показать, как разные виды пространственного дизайна в широком диапазоне контекстов могут воздействовать на человеческое поведение и системы деятельности. Эта работа только началась, но, возможно, пройдет не так много времени, как будут разработаны некоторые принципы, подходящие для понимания той роли, которую играет пространственный символизм в определении человеческого поведения. Вероятно, те же принципы могут быть применены в более общем масштабе. Леви-Стросс (Леви-Стросс, 2001)показал, как пространственная планировка целой деревни в примитивной культуре может отражать в деталях мифологию людей и социальные отношения между разными группами населения. Планировка типичной деревни XVIII века в Англии дает нам множество подсказок относительно существовавшего тогда социального порядка с его двумя источниками власти — церковью и дворянством. Ловенталь и Принс (Lowenthal and Prince, 1964) также заметили, как каждая эпоха формирует свою собственную окружающую среду, которая отражала бы существующие на тот момент социальные нормы. Город в целом, даже его современная аморфная версия, все еще обладает этим символическим качеством. Не случайно церковные шпили и колокольни парят над Оксфордом (город строился в годы владычества церкви), в то время как эра монопольного капитализма подарила человечеству здания компании «Крайслер» и «Чейз-Манхэттен-банка», которые нависают над Манхэттеном. Это грубоватые примеры, и взаимодействия между пространственной формой, символическим значением и пространственным поведением, вероятно, более сложные. Важно, чтобы мы понимали эти взаимодействия, если не собираемся (процитирую опять Уэббера) «реконструировать когда-то спланированные городские формы, соответствующие социальной структуре прошлых эпох». Основная мысль, которую я стремлюсь здесь донести, — если мы хотим понять пространственную форму, мы должны сначала исследовать символические качества этой формы. Как это можно сделать?

Я очень сомневаюсь, поймем ли мы когда-нибудь по-настоящему те интуитивные порывы, которые управляют творческим человеком, когда он(а) формирует пространство, чтобы передать какое-то сообщение. Но я думаю, мы далеко можем продвинуться в понимании влияния, которое оказывает это сообщение на считывающих его людей. Мы должны научиться распознавать ту реакцию, которая выражается в образцах поведения населения. Если город полон разного рода сигналов и символов, то мы можем попытаться понять те смыслы, которое люди считывают, находясь в созданной ими среде. Для этого нам нужна общая методология измерения пространственного и средового символизма. Здесь нам могут пригодиться техники психолингвистики и психологии. Они позволят открыть значение объекта или события, изучая поведенческие установки по отношению к ним. Мы можем уловить эти установки разными способами. Мы можем замерить ментальное состояние индивида или группы индивидов и выяснить их установки по отношению к пространству вокруг них и его восприятие. Мы можем использовать набор техник для этих целей, начиная с теории личностных конструктов, семантических дифференциалов и заканчивая более прямолинейными техниками опросов. Наша цель — попытаться оценить когнитивное состояние человека в зависимости от его пространственного окружения. Альтернатива, которую предлагают бихевиористы и психологи, изучающие оперантное поведение, — просто наблюдать поведение людей и фиксировать их реакции на объекты и события. В этом случае просто само поведение в пространстве даст нам необходимые ключи для понимания пространственных смыслов. Соображения практического характера делают почти невозможным использование каких-либо источников информации, кроме внешнего поведения, когда речь заходит о больших группах населения в таких исследованиях, как, например, изучение поездок на работу или за покупками, поскольку масштаб анализа здесь общегородской.

Однако при использовании этих техник для измерения влияния пространственного символизма, наполняющего город, возникает ряд трудностей. В укрупненном масштабе нам приходится полагаться на информацию, предоставляемую обобщенными описаниями пространственной активности в городе, и эти модели деятельности могут быть производными от целого ряда обстоятельств, которые не имеют ничего общего с пространственной формой и пространственным смыслом. Несомненно, значительная часть социальных процессов протекает независимо от пространственных форм, и нам нужно узнать, какая часть деятельности находится под влиянием пространственной формы, а какая остается от нее относительно независимой. Даже на микроуровне мы сталкиваемся с проблемой осуществления экспериментального контроля над нежелательными переменными. Мы многое можем почерпнуть из лабораторных экспериментов по изучению реакции на разные формы пространственно организованных стимулов — реакции на многокомпонентность, глубинное восприятие, смысловые ассоциации, предпочтения тех или иных конфигураций и т. д., но потом чрезвычайно сложно соотнести эти результаты с теми разнообразными типами деятельности, которые мы наблюдаем в городе. Тем не менее растет количество работ (весьма вдохновляющих), посвященных поведенческим реакциям на определенные аспекты средового дизайна и тому, как люди реагируют на разные аспекты пространственной формы «город» и как они схематизируют ее (Proshansky and Ittelson, 1970). Я не хочу здесь приводить обзор этой литературы, но хотел бы обозначить основной философский фрейм, на который ориентируются авторы.

Этот фрейм предполагает, что пространство обретает смысл, только вовлекаясь в «значимые отношения», а значимые отношения не могут быть определены независимо от когнитивного состояния индивидов и контекста, в котором индивиды находятся. Социальное пространство, следовательно, состоит из комплекса индивидуальных чувств, образов и реакций, вызванных пространственным символизмом, окружающим индивида. Каждый человек, похоже, живет в своей собственной сконструированной сети пространственных отношений, содержащейся, так сказать, в его собственной геометрической системе. Все это сделало бы картину совсем печальной с аналитической точки зрения, если бы не тот факт, что группы людей, как выясняется, формируют почти одинаковые образы в отношении окружающего пространства и вырабатывают сходные методы определения значения пространства и поведения в нем. Этот факт не является неоспоримым, но на этой стадии представляется резонным принять в качестве рабочей гипотезы то, что индивиды разделяют какую-то часть (пока не определенную) «коллективного образа», производного от неких групповых норм (и, возможно, некоторые нормы поведения в отношении этого образа), а какая-то часть образа является «уникальной» — принадлежащей только одному индивиду — и непредсказуемой. Мы должны сфокусировать внимание в первую очередь на «коллективном образе», если задаемся целью ухватить детали реальной природы социального пространства.

Я уже отмечал, что собранный на данный момент материал о пространственных образах очень рассеян. Но он наводит на интересные размышления. Линч (Lynch, 1960), например, указывал, что индивиды создают пространственные схемы, которые связаны вместе топологически — по-видимому, типичный житель Бостона передвигается от одной точки (или узлового пункта) до другой по четко определенным маршрутам. Это оставляет огромные площади физического пространства нетронутыми и в действительности даже неизвестными этому индивиду. Значение этого исследования состояло в том, что мы должны помыслить организацию города, используя аналитические инструменты топологии, а не евклидовой геометрии. Линч также предполагает, что определенные характеристики физического окружения создают «границы», за которые люди обычно не заходят. Ли (Lee, 1968) и Штайниц (Steinitz, 1968) подтверждают его мысль о том, что границы можно распознать на некоторых территориях города и эти территории, похоже, образуют определенные соседские сообщества. В каких-то случаях эти границы можно с легкостью пересечь, но в других случаях они могут стать барьерами для передвижения по городу: так, белые из среднего класса предпочитают избегать районы гетто, а определенные этнические и религиозные группы обладают сильным чувством предписанной территориальности (как, например, на протестантских и католических территориях Северной Ирландии). Поэтому мы можем ожидать появление значительных пробелов в социальных замерах пространственных структур. На более высоком уровне (скажем, при изучении всех маршрутов движения «работа — дом») многие из индивидуальных различий в ментальных образах могут противоречить друг другу и создавать некоторый случайный шум, который можно изучать отдельно. Но и на этом уровне данные показывают, что в пространственном поведении много различий, даже если эти данные сгруппированы очень укрупненно для целей разработки самых общих моделей жизни города. Прослеживаются определенные виды группового поведения, но не все из них можно с легкостью объяснить социологическими характеристиками группы (возраст, занятость, доход и т. д.), а еще выделяются разные стили активности, которые демонстрируют, что разные части города имеют разную степень привлекательности. В этих случаях нас можно простить за тягу к более непрерывной геометрии; но даже здесь работа географов показывает, что пространство далеко не является простым евклидовым пространством (Tobler, 1963). Здесь мы сталкиваемся с вопросом, какова же природа социоэкономического пространства, с которым мы имеем дело, и как преобразовать это пространство, чтобы сделать возможным анализ событий в нем. В целом мы должны признать, что социальное пространство — сложное, негомогенное, возможно, прерывистое и, совершенно точно, отличное от физического пространства, с которым обычно работает инженер или планировщик.

Затем нам придется рассмотреть, как эти понятия личного пространства возникают, как они изменяются под воздействием опыта и насколько стабильными они могут быть при изменении пространственной формы. Опять же, доступные нам данные весьма рассеяны. Значительная часть работы Пиаже и Инхельдер (Piaget and Inhelder, 1956) посвящена тому, как развивается пространственное сознание у детей. Похоже, что развитие проходит несколько определенных стадий — от топологии через проективные отношения к евклидовым формулировкам концепции физического пространства. Оказывается, однако, что дети не обязательно получают одинаковый пространственный опыт в разных культурах, особенно это относится к схематизации пространственной информации (Dart and Pradhan, 1967). Данные указывают, что формирование индивидуальной пространственной схемы культурно обусловлено и происходит в процессе группового и индивидуального научения. Весьма вероятно, что разные культурные группы развивают совершенно разные стили репрезентации пространственных отношений и эти стили могут быть сами по себе напрямую связаны с социальными процессами и нормами. Разные группы населения могут, следовательно, иметь достаточно различные способности к пространственной схематизации, и образование, несомненно, играет важную роль в формировании этих способностей (Smith, 1964). Среди населения одной страны можно наблюдать большой разброс в отношении способностей людей читать карты, сохранять ощущение направления движения и т. п. Также значительно разнятся способы, которыми отдельные люди или группы конструируют ментальные схемы. Вероятно, простейший способ — заучить схемы путем механического запоминания (это, вероятно, характерно для многих примитивных и малообразованных народов). Другие могут иметь простые системы координат, развитые в процессе классификации опыта, а третьи — гораздо более сложные (и, возможно, даже противоречивые) способы схематизации пространственных отношений. Но большая часть информации, которая базируется на пространственной схеме, должна быть результатом индивидуального опыта, а схема, скорее всего, должна подвергаться постоянному изменению под влиянием опыта. Природа этого опыта может иметь решающее значение для определения символизма — есть части города, в которые вы предпочитаете не заглядывать из-за неприятных воспоминаний, а есть части города, которые ассоциируются у вас с чем-то хорошим. Опыт продолжает накапливаться, и он может изменить или расширить ментальную карту или пространственную форму, записанную в образе. Память может стираться, и детали пространственного образа без регулярного подтверждения могут быстро исчезать. Социальное пространство не только разнится от индивида к индивиду и от группы к группе; оно также меняется во времени.

Я попытался продемонстрировать в этой части, что пространство — не такая уже простая штука, как нам внушают физики и философы науки. Если мы хотим понять пространство, мы должны рассмотреть его символическое значение и его многомерное влияние на поведение через когнитивные процессы. Одно из преимуществ такого взгляда на пространство состоит в том, что оно, кажется, может объединить географическое и социологическое воображения, так как без адекватного понимания социальных процессов во всей их сложности мы не можем надеяться понять социальное пространство во всей его сложности.

Некоторые методологические проблемы в зоне взаимодействия дисциплин

В предыдущем параграфе я постарался показать, что понимание пространства во всей его сложности зависит от признания значимости социальных процессов. Я думаю, этот же аргумент возможно применить к социальным процессам: понимание социальных процессов во всей их сложности зависит от признания важности пространственной формы. Но вместо того чтобы начать с этого аргумента, я предпочитаю рассмотреть методологические проблемы, которые возникают при сотрудничестве социолога и географа. Это продемонстрирует, насколько трудна может быть работа в этой зоне взаимодействия, а также покажет важность пространственной формы для изучения социальных процессов, которые протекают в городе.

Мост между социологическим и географическим воображениями можно построить, только если мы овладеем адекватным инструментарием. Эти инструменты представляют собой набор концептов и техник, которые могут использоваться для соединения двух сторон. Если получившийся в результате конструкт можно будет подвергнуть дальнейшей аналитической разработке и эмпирическому тестированию, тогда нам потребуются математические и статистические методы, и, следовательно, мы должны понять какие. Кажется вполне вероятным, что эти методы невозможно будет выявить без связи с определенным контекстом. Если, скажем, нас интересует взаимодействие между пространственным символизмом города, ментальными картами индивидов, их уровнем стресса и моделями их социального и пространственного поведения, тогда нам понадобится один набор инструментов. Если же нас интересует изменяющаяся форма города в самом общем виде и общая социальная динамика, которая связана с этой изменяющейся формой, нам понадобится другой набор. В первом случае нам нужен язык, который может охватить сложную сеть различных индивидуальных геометрий и систем социальной деятельности. Во втором случае мы можем себе позволить игнорировать детали индивидуального поведения и сосредоточиться на изучении отношений между пространственной формой города и совокупной картиной поведения в нем. Поэтому мы не можем выделить одну общую методологическую рамку для работы в этом поле. Но мы можем показать типы проблем, с которыми мы сталкиваемся при выборе инструментария для наведения мостов в определенном контексте, а именно в контексте анализа общей пространственной формы города и совокупности поведенческих моделей в нем. В этом контексте я хочу сосредоточить свое внимание на проблеме логических умозаключений и упреждающего управления. Я выбрал именно этот фокус, потому что, как заметил Харрис (Harris, 1968), планировщики заинтересованы в создании «условных прогнозов относительно функций и развития», и это совпадает с интересами социального ученого, который использует условное прогнозирование как средство проверки теории. Поэтому и прогнозирование, и формирование теории в отношении города будет зависеть от существования валидной рабочей рамки для проведения тестов и выведения заключений. Как я намерен показать, на настоящий момент такой рамки не существует. Я рассмотрю только отдельные аспекты этой проблемы, и мой выбор пал на проблемы индивидуации смешения и статистического анализа.

1. Индивидуация[3]

Общепринято, что первым шагом в процессе логического рассуждения является определение совокупности объектов, составляющих анализируемое множество. Процесс определения объекта называется «индивидуацией», и этот процесс весьма важен. Логики, как, например, Вильсон (Wilson, 1955) и Карнап (Carnap, 1958), занимались некоторыми общими вытекающими из этого проблемами. Одно важное проводимое ими различие — между индивидуацией в субстантивных языках и индивидуацией в пространственно-временных языках. В первом типе языков объект может быть определен набором его специфических черт (p_1, p_2, p_3…pn) — так, мы можем индивидуировать «город», описав минимальный размер агломерации, природу структуры занятости и т. д. В пространственно-временном языке, однако, индивидуация зависит от определения расположения объекта внутри системы координат, которая представляет пространство и время (обычно обозначаемая как x, y, z, t). Эти две системы языка обладают достаточно различными свойствами, и поэтому смешивать их в процессе индивидуации сложно, да и опасно. Исследователь социальных процессов в основном использует субстантивный язык, в то время как классический географ будет тяготеть к пространственно-временному языку. Нахождение общего подхода должно включать одновременное использование двух языков или, предпочтительно, создание метаязыка, который заимствует релевантные характеристики обоих языков. На данный момент такого метаязыка не существует, и некоторые первые шаги в исследовании его свойств указывают, что его развитие будет непростым (Dacey, 1965). Так что для наших ближайших целей нам придется удовлетвориться использованием двух языков в общем контексте. Опасности этой авантюры лучше всего видны на примере исследования методов регионализации.

Рассмотрим понятие «равенство» в этих двух языках. В субстантивном языке возможно, чтобы два объекта занимали одинаковую позицию (два города могут иметь одинаковую численность населения и т. п.), но это невозможно в пространственно-временном языке (два города не могут занимать одно и то же место). Однако объекты, когда они уже идентифицированы, могут обладать многими свойствами, находясь в пространственно-временном положении. Одним из подходящих свойств может быть относительное месторасположение (расстояние по отношению к другим местам).

Итак, пространство может использоваться для индивидуации объектов или оно может рассматриваться как свойство объектов, определенное либо в пространственно-временном, либо в субстантивном языке. Таким образом, два языка обладают разными характеристиками, и само пространство может включаться в любой из языков, но по-разному (Bergmann, 1964, 272–301). Едва ли можно удивляться тому, что эта ситуация стала причиной большого философского и методологического затруднения и что проблема районирования оказалась крайне противоречивой. Противоречие, как правило, является результатом неудачного решения, как и когда использовать различные языки. Тейлор (Taylor, 1969) показал: причина этой неразберихи — «непонимание, что местоположение возникает в этой проблеме дважды». Мы можем использовать местоположение как дискриминантную переменную (и в этом случае рассматриваем пространственное местоположение как свойство объекта), или мы можем принять разделение пространства на пространственные единицы и использовать эти пространственно-временные объекты (например, административные территории), чтобы собрать информацию, пользуясь субстантивным языком. Районирование тогда может основываться на близости в субстантивном языке. Мы можем также задействовать разные комбинации или стратегии, такие как введение условий сопряженности (например, использование пространства как свойства) в процедуре группировки или поиск отдельных пространственно-временных объектов, гомогенных в отношении определенных свойств характеристик (это дает нам унификацию регионов). Обычно городской планировщик принимает за основу совокупность пространственных единиц (чаще всего — переписных районов), замеряет переменные в каждом районе, а затем может группировать участки по схожести характеристик, соблюдая условие сопряженности. Но я бы не хотел обсуждать подробно эти стратегии, поскольку уже высказал свое мнение: процесс индивидуации на стыке социологического и географического воображений требует полного понимания двух достаточно различных языков и адекватную методологию, способную работать с этой комбинацией. Это может быть сомнительной позицией во многих отношениях, но тем не менее является основным методологическим вопросом, который стоит за трудностями, испытываемыми планировщиком при попытке комбинировать идеи о физическом соседстве (о котором говорят обычно пространственно-временным языком) и социальном функционировании (о котором говорят на субстантивном языке). Таким образом, заключения, которые сделает в отношении политики развития планировщик, могут зависеть от того, какой язык он примет за главный, и от того, как именно он будет сочетать эти два языка в своем анализе.

2. Смешение

Одной из самых хитрых проблем, ожидающих решения при взаимодействии двух дисциплин, является контроль нежелательных переменных и распознавание роли каждой переменной в сложных неэкспериментальных ситуациях взаимодействия. Без адекватной процедуры разработки эксперимента слишком легко спутать одну переменную с другой, принять результаты за причины, смешать функциональные отношения с каузальными и совершить бесчисленное количество других смертных грехов. Конечно, легко быть пуристом и просто все критиковать, но, даже если мы попытаемся быть позитивными и не будем подходить с чрезмерной строгостью, проблемы будут поджидать нас за каждым углом нашего исследовательского пути. Давайте рассмотрим следующий простой пример. Социолог обычно смотрит на процессы размежевания индивидов, групп, социальных классов, культур и т. п. Релевантные переменные, позволяющие предсказывать расслоение, возвращают нас к личностным характеристикам индивида. Географ же обычно смотрит на пространственный аспект и видит пространственную близость как первичную переменную в определении течения процесса размежевания. Допустим, так случилось, что люди одного социального класса живут поблизости. Как тогда мы определим, насколько это следствие влияния пространственной переменной, а насколько — характеристик личности? В любой ситуации мы должны рассмотреть их совместное воздействие, и, к сожалению, эти аспекты не являются независимыми друг от друга. Оказывается, у нас нет адекватного неэкспериментального исследовательского дизайна, позволяющего нам решать такого рода проблемы не кустарным способом.

Эти проблемы смешения характерны для работ по социальным процессам даже в тех случаях, когда они задумываются как независимые от пространственной формы. Представляется, что для социолога так же важно нивелировать влияние пространства в своих аргументах, как и для географа вынести за скобки социальное влияние на пространство — в своих. Если эти последствия смешения не элиминированы в дизайне исследования, будет слишком просто получить статистически значимое, но в действительности сомнительное подтверждение гипотезы. Я подозреваю, что бо́льшая часть работ по социальным процессам страдает, потому что не может распознать серьезных аналитических проблем, которые возникают из-за смешения пространственных и социологических результатов. Таким же образом можно подвергнуть критике большинство работ, посвященных исключительно пространственным аспектам. Работа на стыке дисциплин не создает новых проблем; она проливает свет на истинную природу некоторых старых проблем и показывает, что социальный аналитик и пространственный аналитик не могут позволить себе работать, игнорируя друг друга.

3. Статистический анализ

Проблемы индивидуации и смешения ведут к проблемам в статистическом анализе. Их достаточно легко объяснить, но сложно разрешить. В идеале нам нужен метаязык, на котором мы могли бы обсуждать статистическую значимость одновременно в социологическом и пространственном смысле. В отсутствие этого мы должны прибегать к тестам, сконструированным на двух разных языках, и как-то комбинировать их в применяемой структуре статистического анализа. Тесты, пригодные для проверки гипотез относительно внепространственного социального процесса, разработаны достаточно хорошо. Используя эти гипотезы, мы можем сформировать определенные ожидания и затем попробовать показать, что нет большой разницы между этими ожиданиями и данными наблюдения. Отсутствие каких-либо значимых различий обычно означает, что гипотеза подтверждается, хотя это действительно только при определенных допущениях о том, как получаются результаты наблюдения (например, элиминирование всех неучтенных переменных (confounding variables)[4]), и о том, как формулируется сама гипотеза и т. д. Тесты, подходящие для изучения моделей пространственного распределения, разработаны не так глубоко. Мы можем сформулировать определенные ожидания в отношении пространственных феноменов и затем сравнить эти ожидания с наблюдаемыми пространственными распределениями. Есть тесты для проверки пространственного представления табличных данных (Cliff and Ord, 1972). Однако сравнение двух поверхностей представляется не таким простым, и нам сложно выразить словами расхождение наших ожиданий относительно определенной поверхности с данными ее наблюдения. Аналогично, у нас нет настоящего понимания смысла статистически значимой разницы в анализе распределения точечных объектов (point pattern arrangement)[5]. Поэтому в целом у нас нет общепринятого определения статистической значимости в пространственном анализе и, следовательно, у нас есть серьезные проблемы в тестировании гипотез о пространственных распределениях. Кажется, единственный способ сформулировать понятие значимости — это делать предположения относительно природы пространственного распределения. Поскольку мы часто озабочены тем, чтобы выявить, а не тем, чтобы предположить пространственное распределение, этот подход не всегда помогает. Но похоже, это единственный вариант для нас в настоящее время. По этой причине критиковать нынешние методы обращения с пространственными данными ничего не стоит (Granger, 1969).

Комбинирование социальных и пространственных процедур в одной концептуальной рамке статистического исследования все же имеет шанс на успех. Рассмотрим следующий пример, в котором мы попробуем предсказать распространенность некоторых социальных характеристик в пространстве — скажем, численность цветного населения в ряде переписных участков города. В рамках этой гипотезы мы можем сформировать предположения относительно численности небелого населения на каждом участке, представленной ячейкой в таблице данных. Чтобы проверить эту гипотезу, нам нужно показать, что она правильно указывает количество людей на каждом участке. Мы можем проверить это, сравнивая распределение ячеек по частотным характеристикам, как они представлены в гипотезе и как они выглядят в реальности. Мы можем выяснить, есть ли значимая разница на пятипроцентном уровне или ее нет. Но нам надо также показать, что модель предсказывает правильное пространственное распределение предсказаний по участкам. Мы можем использовать цветовой тест смежности (k-color contiguity test), чтобы показать пространственное распределение, предполагаемое в гипотезе, и пространственное распределение в реальности. Если эти тесты совершенно независимы друг от друга, мы можем увеличить эти два уровня значимости по правилу мультипликации (умножения) и сказать, что общий тест показывает уровень значимости[6] 0,25 %. Но очевидно, что тесты не независимы друг от друга. По сути, объединение двух тестов таким образом может вовлечь нас (и часто так и бывает) в конфликт со статистической логикой. Тесты социальных процессов основываются на независимости каждой единицы данных, а пространственная статистика явным образом озабочена измерением степени пространственной зависимости в данных. Поэтому мы автоматически привносим в измерение социальных процессов проблему автокорреляции, и это означает, что мы нарушаем основания тестирования, если только как-то не контролируем этот процесс (фильтруя данные и т. д.). Подобная проблема возникает почти на каждом участке работы в зоне взаимодействия дисциплин. Она далека от решения и часто вообще не замечается. Мне всегда казалось странным, что, например, многовариантные методы районирования полагаются на измерения корреляции, которые, если они считаются значимыми, требуют независимости данных наблюдения, когда целью всей процедуры является группировка единиц по регионам, имеющим сходные (и поэтому пространственно автокоррелированные) характеристики. Метод и цель в этом случае кажутся логически не согласованными или, в лучшем случае, дают такую группировку регионов, которую по большому счету можно считать бессмысленной. Похоже, это формирует непреодолимый барьер для использования факторного анализа в схемах районирования. Проблема автокорреляции, однако, хорошо освещена в эконометрической литературе в отношении временного измерения (временных рядов), и мы можем использовать эту область знания как источник вдохновения (и определенных техник). Но, как указал Грэнджер (Granger, 1969), между временным измерением, которое обладает, к большому удобству, направленностью и необратимостью, и пространственным изменением, которое обладает не этими ценными характеристиками, а сложной нестационарностью и странными разрывами, огромная разница. Эти проблемы привели Грэнджера к сомнениям относительно того, что техники, используемые в эконометрике для работы с временными рядами, могут применяться к пространственным данным, за исключением некоторого класса задач. Проблема пространственной автокорреляции кажется слишком сложной, чтобы найти ей приемлемое решение, а вся базовая структура статистического исследования в междисциплинарной зоне зависит от нее.

Наши инструменты для разрешения проблемы сочетания социологических и географических подходов к городским вопросам нуждаются, можно сказать, в заточке. Поэтому мы должны принять как данность сложности составления условных прогнозов и проверки теории. Это может нагонять депрессивные настроения, но мы не можем разрешить эти трудности, только делая вид, что их нет. На самом деле точное определение проблемы является самым важным, если мы намерены приступить к заточке инструментов для проведения работ по строительству моста между этими подходами. В то же время важно осознавать возможные источники ошибок в пространственном прогнозировании и в конструировании теории. Самообман в отношении этих ошибок не пойдет на пользу ни социальному ученому, ни географу, ни планировщику, сталкивающимся с принятием сложного политического решения. Каждому из них необходимо быть хорошо натренированным в распознавании методологических ограничений, возникающих при работе на стыке дисциплин.

Стратегия работы в зоне взаимодействия дисциплин

Нам нужна адекватная аналитическая рамка для работы с комплексными проблемами на стыке социального и пространственного анализа. Не думаю, что адекватный метаязык, объединяющий эти два подхода, появится в скором времени. Уж лучше нам довольствоваться наличествующими на данный момент концептами, позволяющими создать теорию города. Используя их, мы должны быть осторожны, поскольку выбранные нами концептуальные рамки могут оказывать влияние на наше понимание истинной роли планировщика и на наши стратегические приоритеты. К сожалению, «практическая логика» слишком однозначно ассоциируется с утвердившейся философской позицией. В этом можно убедиться, взглянув на два достаточно разных подхода к городским проблемам.

Можно рассматривать пространственную форму города как основную детерминанту человеческого поведения. Этот «пространственно-средовой детерминизм» — рабочая гипотеза тех планировщиков физического пространства, которые стремятся продвигать новый социальный порядок, манипулируя пространственной средой города. Это также удобный способ разрешения некоторых сложностей взаимодействия между пространственной формой и социальным процессом, поскольку он предполагает простую каузальную модель, в которой пространственная форма влияет на социальный процесс. В некоторых случаях эта точка зрения, кажется, становится оформленной философией и в таком качестве подвергается атаке со стороны философов. Демократическое представление о важности того, что хотят люди, вместе с некоторыми свидетельствами того (ни в коем случае не окончательными), что изменение пространственной среды может и не влиять на поведенческие модели, подтолкнуло Ганса (Gans, 1969), Джекобс (Jacobs, 1961) и Уэббера (Webber, 1963) к критике пространственно-средового детерминизма и привлекло внимание к альтернативным рабочим гипотезам, в которых социальный процесс видится как обладающий своей собственной динамикой, которая часто — несмотря на усилия планировщиков — формирует свою собственную пространственную форму. Уэббер доказывает, что новый пространственный порядок возникает как ответ на изменение технологии и социальных норм. Планировщик не может предотвратить появление этого порядка. Он может только ослабить его воздействие или увеличить его эффективность. Это рабочая гипотеза, которая переворачивает причинно-следственные связи, предполагаемые в первой, кажется тоже стала своеобразной философской позицией у некоторых авторов. Планировщик, согласно этой точке зрения, должен восприниматься как слуга социального процесса, а не его господин.

Различия между этими двумя якобы альтернативными подходами намного сложнее, чем было обрисовано в предыдущем параграфе. Несомненно, многие из первых планировщиков отличались весьма наивным пространственно-средовым детерминизмом, в котором несколько перестроенных жилых кварталов, устройство нескольких парков и прочее считалось адекватным средством борьбы с тяжелыми социальными недугами. Этот подход очевидно несостоятелен. Но современные планировщики городской среды гораздо более осведомлены относительно тонкостей взаимоотношений между средой и человеческим поведением (Sommer, 1969). Они осознают, что нет таких объективных данных, на основе которых можно создать проекты «хорошего» городского дизайна — то, к чему они стремятся. Современные представители обоих подходов вроде бы признают роль обратной связи. Специалисты по средовому дизайну знают, что если они изменят пространственную структуру транспортной сети, то социальный процесс, вероятно, приведет к достаточно значимым изменениям в землепользовании. Социальные детерминисты также принимают, что если социальный процесс стремится к определенной доминирующей норме (скажем, предпочтению передвижения на автомобиле), то создание пространственной формы, подходящей для этой нормы, может только укрепить ее: большинство американских городов не приспособлены для пешеходного передвижения, увеличивая тем самым потребность в обладании и использовании автомобиля. Различия подходов не так резки в настоящее время, но они все еще существенны. Посмотрите на эти две цитаты: «Существуют надежные свидетельства того, что физическая среда не играет настолько большой роли в жизни людей, как это представляют себе планировщики. Хотя люди живут, работают и развлекаются в зданиях, их поведение задается не этими зданиями, а экономическими, культурными, социальными отношениями внутри них. Плохой дизайн, конечно, может как-то влиять на то, что происходит внутри здания, а хороший — может улучшать ситуацию, но дизайн как таковой не вносит существенного вклада в формирование человеческого поведения» (Gans, 1969, 37–38).

«Хороший дизайн становится бессмысленной тавтологией, если мы полагаем, что человек может быть приспособлен к любой среде, которую он создаст. Перспективный вопрос состоит не в том, какого рода среду мы хотим создать, а какого человека мы хотим сформировать» (Sommer, 1969, 172).

Выступать за или против этих подходов не имеет смысла: данные слишком скудны, а гипотезы слишком неоднозначны. Возможно, больше смысла в том, чтобы рассматривать город как комплексную динамическую систему, в которой пространственная форма и социальный процесс находятся в постоянном взаимодействии друг с другом. Если мы хотим понять траекторию развития городской системы, мы должны понять существующие внутри нее функциональные отношения и независимые характеристики в социальных процессах и пространственной форме, которые могут изменять линию этой траектории. Нет никакой нужды в наивном упрощении каузальных отношений между пространственной формой и социальным процессом (в каком бы направлении мы ни устанавливали причинно-следственную связь). Система сложнее. Две ее стороны хитроумно связаны друг с другом. Два подхода должны поэтому рассматриваться как дополняющие, а не взаимоисключающие. Да, часто бывает необходимо найти точку входа в сложную систему взаимодействий, чтобы получить информацию. Выбираем ли мы вход со стороны пространственной формы (и расцениваем социальный процесс как результат), со стороны социального процесса (и расцениваем пространственную форму как результат) или разрабатываем более сложный подход (с учетом взаимодействий) — решение должно определяться удобством, а не философией.

Все эти подходы наивны в том смысле, что они предполагают наличие адекватного языка для обсуждения пространственной формы и социального процесса одновременно. Такого языка нет. Мы обычно абстрагируемся от сложной системы, которой является город, используя языки, описывающие либо социальный процесс, либо пространственную форму. При этом способе абстрагирования мы не можем осмысленно рассуждать о пространственной форме, порождающей социальный процесс (или наоборот), но не верно также принимать пространственную форму и социальный процесс за переменные, которые каким-то образом постоянно взаимодействуют друг с другом. Что нам действительно нужно — это перевод результатов, аккумулированных на одном языке (например, на языке социального процесса), на другой язык (язык пространственной формы). Такие переводы позволят нам что-то понять о значении одного стиля анализа относительно другого стиля анализа. Это похоже на перевод геометрических результатов в алгебраические (и обратно) в том смысле, что оба языка говорят об одном, но по-разному. Проблема перевода с пространственно-форменного языка на социально-процессный (и наоборот) состоит, однако, в том, что для него нет устоявшихся правил. При определенных обстоятельствах мы можем создать такую схему, позволяющую нам одновременно управляться с обоими измерениями. Например, посмотрите на простую проблему разработки программы, которая даст нам возможность оптимизировать уровень активности в определенных точках сети путем минимизации транспортных расходов. Решение кажется простым, пока сеть остается статичной. Но как только мы позволяем сети меняться, изменять количество точек активности, а также варьироваться уровням активности, у нас возникает серьезная проблема: число комбинаций быстро становится астрономическим. Тем не менее совсем мелкие проблемы такого типа могут быть решены с помощью комбинаторного анализа, и я подозреваю, что некоторые простые проблемы городского планирования или средового дизайна могут включать одновременное рассмотрение обоих измерений. Но мы-то в основном вынуждены считать либо пространственную форму неизменной (в этом случае мы можем решать достаточно сложные социальные проблемы), либо считать стабильным социальный процесс (в этом случае мы можем решать достаточно сложные проблемы пространственной формы). В любом случае мы можем найти решение только для одного круга вопросов, принимая сильные предположения относительно условий другого измерения. Это означает, что одной из подходящих стратегий для работы на стыке дисциплин может быть циклическая стратегия, в которой мы сначала работаем с пространственной формой (при постоянстве социального процесса), потом разбираемся с социальным процессом (фиксируя временно как неизменную новую пространственную форму). Мы можем двигаться и в обратном направлении, и нам ничего не мешает работать с пространственной формой и социальным процессом на разных этапах нашей циклической последовательности. Это очень напоминает стиль работы, принятый в городском моделировании. Создаются несколько альтернативных пространственных дизайнов и затем оцениваются в свете социального процесса (обычно в отношении экономической эффективности или прибыли-затрат), при сравнении оценок определяется лучший дизайн. В других случаях изменяется только часть пространственного дизайна, тогда изучается следствие этого для других элементов пространственного дизайна в пространственной модели распределения, в которой содержатся сильные предположения о природе социального процесса. Такой циклический подход, безусловно, полезен, когда он сочетается с техниками симуляции. Но нельзя не отметить, что он обладает и серьезными недостатками, самым важным из которых является использование перевода с одного языка на другой по правилам, которые не сформулированы, а лишь смутно угадываются… Эти предполагаемые правила могут оказывать значимое влияние на результаты, что можно увидеть на примере проблем, возникающих при реализации стандартной стратегии, используемой в теории размещения.

Отправная точка этой теории состоит в следующем: пространство может трактоваться как экономический товар, если мы подсчитаем транспортные расходы, и эти транспортные расходы затем могут быть отражены в модели социального процесса, разработанной для нахождения равновесных условий производства для каждой сферы промышленности или фирмы. Когда эти условия найдены, результаты опять переводятся в пространственную форму, приводя к определенным умозаключениям о природе условий, существующих на определенной территории (равная транспортная доступность, ровные участки земли и пр.). Общепринято, однако, что эти предположения нужны там только для удобства и они никоим образом не нарушают условия равновесия, определенные в модели. Эта установка может быть подвергнута критике по ряду пунктов. Во-первых, нужно решить проблему с обратной связью. В случае Лёша[7], например, изменение численности населения, которое является результатом достижения равновесия, должно, в свою очередь, нарушать условия, которые позволяют определять равновесие пространственно (Isard, 1956, 271–272). Городская система, как предполагается, имеет некую траекторию развития, и нет никакой гарантии, что реальное равновесие может быть достигнуто в социальном процессе, потому что пространственная форма постоянно изменяется. Поэтому система может быть эксплозивной и, следовательно, не достигать стабильности. В пространственном смысле основной тренд заключается в агломерации, и поэтому более уместно назвать систему имплозивной. Второй пункт критики при этом заключается в том, что сами геометрические предположения влияют на определение равновесия. Если мы считаем, что пляж имеет ограниченную протяженность, социальная активность трех продавцов мороженого[8] становится теоретически неопределимой: не случайно, что обычно теория размещения рассматривает безграничные плоские пространства, поскольку без этого предположения не может быть определена точка равновесия социального процесса. В целом предположения о пространственной форме, встроенные в теорию размещения, — это больше чем просто упрощения, сделанные для удобства, они решающим образом влияют на результат. Я никоим образом не нападаю тут на приверженцев этой теории или на урбанистов за их предположения о пространственной форме. На практике, я убежден, у нас нет особого выбора, кроме как выдвигать подобные предположения. Но важно признать, что это весьма хрупкие мостики, по которым мы пытаемся перебраться через огромный поток проблем. Мы, возможно, не можем использовать их для обсуждения тех сложностей, описанных выше, в которых само пространство видится как многомерное, негомогенное, вероятно прерывистое, крайне персонализированное и имеющее разные значения в контекстах разной социальной деятельности. Локационный подход операционален, но за эту операциональность нам приходится платить определенную цену. Надо отдавать себе отчет в том, как много мы платим в смысле отхода от реальности, когда мы применяем определенные стратегии, и насколько те предположения, которые мы кладем в основу своей стратегии, могут оказывать влияние на конечный результат анализа. Мы не можем избежать этих загвоздок, если хотим создать правильную теорию города. В конечном счете мы, наверное, сможем разрешить проблемы, присущие нашему способу концептуализации социального процесса и пространственной формы. Но до этого все, что мы можем сделать, — попробовать как-то прояснить их природу и соответственно адаптировать наши исследовательские стратегии и политику. Это, в конце концов, и есть основной принцип научного мышления — ошибки только тогда могут быть изучены и исправлены, когда мы понимаем источник их происхождения.

Глава 2

Социальные проблемы и пространственная форма

(2) Перераспределение реального дохода в городской системе

Любая общая стратегия работы с городскими системами должна содержать и сочетать программы действий, разработанные с целью изменения пространственной формы города (под чем мы понимаем расположение объектов, таких как жилые дома, производственные здания, транспортные линии и т. п.), с программами, нацеленными на социальный процесс, происходящий в городе (т. е. социальные структуры и виды деятельности, связывающие людей между собой, организации с их членами, рабочие места с работниками, уязвимые группы со службами социальной поддержки и пр.). В идеале, мы должны гармонизировать эти программы для достижения некоторой согласованной (когерентной) социальной цели. Пока мы не обладаем такими возможностями. В первой главе я попытался очертить стоящие перед нами трудности. Они возникают частично из-за внутренней сложности самой городской системы, частично — из-за нашего традиционного и достаточно близорукого дисциплинарного подхода к системе, который нуждается в срочной междисциплинарной интеграции, а также вследствие серьезных методологических и философских проблем, стоящих на пути полного слияния пространственной формы и социального процесса в контексте анализа городской системы. Когда же дело доходит до формирования стратегий и политик, к проблеме добавляется еще одно измерение, а именно прояснение смысла фразы «когерентная социальная цель».

В общем и целом социальный планировщик и прогнозист склонен уходить от этого последнего вопроса, потому что он включает ряд социальных, политических и этических суждений, по поводу которых чрезвычайно сложно достичь общего согласия. Тревога, вызываемая всего лишь уклонением от решения данного вопроса, вызвана тем, что эти суждения неизбежно будут имплицитно определять решение, хотим мы этого или нет. Если, например, мы предсказываем на основе нашего знания и трендов распределение населения в будущем, модели потребления, спрос на путешествия (по видам) и т. п. и соответственно размещаем наши инвестиции, мы тем самым предполагаем, что эти будущие условия нами принимаются. Пока инвестиции остаются прибыльными, мы должны брать на себя ответственность за эти самые предсказанные условия. Феноменальный рост автомобильного транспорта в США может частично объясняться политикой приоритетного инвестирования в строительство автострад, а не в поддержку другого вида транспорта. Планировщик, таким образом, тесно связан с социальными процессами, вызывающими изменения, поскольку большинство опубликованных планов если и не являются в чистом виде самоисполняющимися пророчествами, то почти неизбежно оказывают влияние на ход событий (хотя и не всегда в том направлении, в котором предполагалось). Поэтому совершенно невозможно найти «объективный» инструмент для оценки успеха или провала плана, поскольку этот инструмент требует от нас определиться со своими этическими стандартами и социальными предпочтениями. Например, «правильно» ли уделять такое внимание частным автомобилям? Кто теряет и кто приобретает в результате такой постановки вопроса? Есть целый ряд вопросов, с которыми нам придется столкнуться. О чем нам это говорит? — О том, что нам остро необходима общепринятая и исчерпывающая функция общественного благосостояния, ориентируясь на которую мы будем оценивать политические решения и их результаты. Вряд ли в ближайшем и даже в отдаленном будущем нам удастся сформулировать такую принятую всеми функцию общественного благосостояния для городской системы. Это затруднение (которое большинство из нас склонно игнорировать в надежде, что оно как-то само собой разрешится), однако, не должно отвлекать нашего внимания от механизмов, которые связывают решения (частные или общественные) о размещении таких объектов, как транспортные сети, индустриальные зоны, общественные службы, жилые кварталы и т. п., с их неизбежными эффектами распределения реальных доходов различных групп населения. Эти дистрибутивные эффекты чрезвычайно важны. Пока они еще плохо изучены и механизмы, связывающие размещение и распределение, не прояснены. Есть, конечно, причины чураться такого рода исследований. Когда прояснится, кто же теряет и кто приобретает и как много от конкретного решения о размещении, мы неминуемо окажемся перед еще более трудноразрешимым вопросом относительно реализации этого решения. Простая философия в духе «чего глаз не видит, о том сердце не болит» едва ли может быть приемлемой для этичного в профессиональном плане планировщика. Поэтому дальнейшее мое изложение будет сфокусировано на механизмах, которые могут перераспределять доходы городского населения. Этот вопрос, конечно, уже поднимался несколькими авторами в последние годы (наиболее основательные работы — Thomson, 1965 и Netzer, 1968). Я попробую оценить влияние определенных «скрытых механизмов» перераспределения, которые обычно замалчиваются в силу нашей неспособности анализировать систему, демонстрирующую взаимозависимость социальных и пространственных переменных.

Распределение дохода и социальные цели городской системы

Большая часть социальной политики явно стремится сохранить существующее распределение доходов внутри социальной системы или перераспределить доход различных социальных групп общества. Общепринято считать, что некоторое перераспределение должно происходить, так как среди населения всегда есть те, кто не может сам дотянуть до принятых стандартов жизни либо просто из-за невезения, либо из-за ошибочных решений, возраста или плохого здоровья. Сколько именно дохода должно перераспределяться — это, безусловно, этический вопрос, на который разные общества отвечали по-разному в разные времена, и это основное моральное решение, которое должно быть принято при разработке социальной политики в городской системе. Если мы собираемся достичь заданного перераспределения доходов, мы должны очень ясно представлять себе в первую очередь механизмы, порождающие неравенство в доходах, поскольку предполагается, что, контролируя и манипулируя этими механизмами, мы сможем достичь наших целей. Необязательно выражать предпочтения той или иной модели распределения доходов, чтобы изучить эти механизмы, но из моего дальнейшего изложения, вероятно, станет понятно, что я выступаю за гораздо более эгалитарную социальную структуру, чем существующие на данный момент в американской или британской городской системе. Кажется, что «скрытые механизмы» перераспределения дохода в сложной городской системе обычно скорее увеличивают неравенство, чем уменьшают его. Это имеет очевидные последствия для социальной политики, в которой при корректировке общего направления скрытого перераспределения возникает необходимость применять политику «перегиба» в прямом перераспределении. Другая возможность — это, конечно, стремиться к контролю или использованию скрытых механизмов для перераспределения, и я укажу способы, которыми этого можно достичь. Эти «отступления» о моих предпочтениях в сфере социальной политики не должны при этом мешать моему непосредственному анализу механизмов контроля перераспределения дохода.

Представляется важным начать с поиска адекватного определения дохода. Самое простое, и, вероятно, самое ошибочное, определение: доход — это сумма, «полученная в виде денежных средств в определенном году и реально потраченная на текущее потребление в том же году», но Титмус предлагает нам более развернутое определение: «Ни одна концепция дохода не может быть объективной, и это тормозит появление всеохватывающего определения, которое включало бы все варианты приращения прав отдельного индивида распоряжаться ограниченными ресурсами общества — другими словами, его сальдо прироста экономической власти между двумя временными точками… Поэтому доход — это алгебраическая сумма (1) рыночной стоимости прав, проявляющихся в потреблении, и (2) изменения в стоимости обеспеченных имуществом прав собственности между началом и концом интересующего нас периода» (Titmuss, 1962, 34).

Это определение содержит некоторые интересные предположения, одно из которых — то, что доход включает изменение в стоимости индивидуальных прав собственности «независимо от того, является ли этот прирост результатом приобретения собственности в рассматриваемый период, что по сути является сбережением, или результатом роста стоимости собственности. С точки зрения обладания человеком ресурсами имеет значение только изменение реальной стоимости его (ее) собственности, а не то, что вызывает это изменение».

Нужно уяснить, что распоряжение ограниченными общественными ресурсами не может быть определено независимо от доступности и цены этих ресурсов. Ресурс может истощаться, изменяться или создаваться, в зависимости от природы этого ресурса и управления им. Поэтому, вероятно, есть несколько вариантов изменения индивидуального дохода. Индивид может зарабатывать больше (меньше), стоимость его собственности может расти (уменьшаться), у него может появиться доступ к большему (меньшему) количеству ресурсов по более низкой (высокой) цене, комбинация этих приростов и потерь может быть любой в определенный период. Далее я буду использовать термин «изменение дохода», имея в виду все эти разнообразные варианты. Возникает вопрос: как изменения в пространственной форме города и изменения в социальном процессе, происходящем в городе, порождают изменения в индивидуальном доходе.

Обоснованный ответ на этот вопрос потребует подробного теоретического и эмпирического доказательства. В настоящий момент я могу представить в качестве гипотез лишь опасения, а фрагментарную информацию в качестве иллюстрации эмпирических данных. Я попытаюсь доказать, например, что социальный процесс определения суммы зарплаты частично зависит от изменений месторасположения возможностей занятости (по категориям) в сравнении с изменениями возможностей расселения (по типу). Если возможности трудоустройства и возможности расселения не совпадают, цена доступности будет больше для одних групп, чем для других. Я также попробую показать, как изменения в стоимости прав собственности, в доступности и цене ресурсов могут происходить в результате пространственной динамики роста города. Я докажу, что, взятые вместе, эти изменения оказывают весьма значительное влияние на распределение доходов и что это влияние становится более диспропорциональным с ростом размера городской системы. Это, конечно, формирует представление о том, что «дополнительные льготы» создаются путем изменения в городской системе, и о том, что эти льготы распределяются среди населения города неравномерно. Современное рассмотрение распределения доходов все больше и больше озабочено проблемой дополнительных выгод. Основная идея аргумента Титмуса, например, состоит в том, что изменения в структуре дополнительных льгот в британской социальной системе более чем уравновесило перераспределение доходов путем прогрессивного налогообложения в Англии в период 1939–1956 годов. В этой работе я на самом деле пытаюсь перенести логику этого аргумента в городской контекст. Для этого мне нужно определить, как дополнительные льготы работают в контексте заработков, стоимости собственности и доступности ресурсов. В последнем случае мы также будем разбираться с дифференцированным распределением определенных, не имеющих стоимости, или «общедоступных», ресурсов среди разных групп населения — в настоящий момент это, как представляется, становится одной из наиболее важных дифференцированных «дополнительных льгот», создаваемых в городской системе. Принимая этот подход, я надеюсь, что мы сможем частично продвинуться в объяснении одного из базовых парадоксов современного общества, а именно — как стремительно растущее общество изобилия с быстро развивающимися технологиями создает трудноразрешимые структурные проблемы и усиливает напряженность в процессе урбанизации.

Некоторые характеристики, управляющие распределением дохода

Вероятно, это граничит с преступлением — выделять отдельные характеристики, отвечающие за распределение дохода. То, что нам действительно требуется, — это просто-напросто полное понимание механизмов работы городской системы. Но далее мы будем затрагивать одни и те же темы много раз, поэтому имеет смысл сначала рассмотреть их по отдельности, чтобы избежать повторяющихся комментариев.

1. Скорость изменений и регулирование дохода в городской системе

Много из нашего аналитического представления о городской системе почерпнуто из анализа равновесия. А большая часть анализа равновесия посвящена попыткам определить оптимальное размещение ресурсов (например, земельных) при условии, что распределение дохода нам дано. Большая часть анализа городского жилищного рынка, например, определяет структуру и форму равновесия при условии установленного распределения доходов. Только при этом предположении возможно определить то, что обычно называют «оптимальность по Парето» (ситуация, когда никто не может улучшить свое положение, не ухудшив положение другого). Эти модели дают нам важные идеи относительно механизмов размещения, которые лежат в основе формирования городской структуры, но они мало что могут сообщить нам о том, как формируется установленное распределение дохода. Даже если мы примем предположение об установленном распределении дохода, нам все равно нужно будет подумать о скорости достижения равновесия.

Базовым предположением большинства работ по городскому моделированию являлась надежда, что в городской системе можно найти какое-то естественное равновесие. Это проявлялось как в детерминистских моделях городской структуры, развиваемых такими авторами, как Алонсо (Alonso, 1964)[9] и Миллс (Mills, 1969), так и в статистических моделях равновесия, лежащего в основе гравитационных моделей и моделей максимизации энтропии (Wilson, 1970). Эти анализы равновесия, несомненно, вносят ощутимый вклад в наше понимание городской системы, но я считаю, что такие модели равновесия могут только ввести нас в заблуждение, если они применяются без должных ограничений. Главный вопрос здесь, конечно, скорость, с которой различные части городской системы могут приспосабливаться к происходящим в ней изменениям. В последние десятилетия изменения стремительны, но многие свидетельства говорят о том, что процесс полного приспособления занимает достаточно много времени. Более того, разные части городской системы обладают разными способностями к приспособлению. Некоторые аспекты городской организации реагируют незамедлительно, в то время как другие отвечают с большой задержкой. Поэтому ошибочно думать об изменениях в городской системе как о гомогенном процессе, идущем с определенной скоростью. Эта варьирующаяся скорость приспособления означает наличие значимых дифференциалов в неравновесии городской системы в любой момент времени. Приведу простой пример: понятно, что реакция городского населения на открывшиеся возможности мобильности, связанной с автомобилем, была неравномерной. Временной лаг составил от 20 до 40 лет между разными группами населения. И было бы крайне удивительно, если бы более образованные и состоятельные группы не воспользовались преимуществом временной форы для продвижения своих интересов и увеличения своего дохода. Размещение ресурсов поэтому является приспособлением к этому новому распределению дохода, и кумулятивный процесс увеличения неравенства в распределении доходов пошел полным ходом. Это грубоватый пример, но он дает общее представление. Определенные группы, особенно обладающие финансовыми ресурсами и образованием, способны адаптироваться гораздо быстрее к изменениям в городской системе, и эти разнящиеся способности реагировать на перемены являются основным источником воспроизводства неравенства. Любая городская система находится в постоянном состоянии дифференциального неравновесия (под которым я понимаю то, что разные части системы приходят к равновесию в разное время). Скорость изменений и относительная способность элементов городской системы адаптироваться — основные характеристики, которые будут далее анализироваться. Это предполагает, что мы не можем анализировать нашу проблему с использованием концепции общего равновесия, хотя это никак не помешает нам воспользоваться теоретическими и эмпирическими находками, сделанными при анализе равновесия.

2. Цена доступности и издержки близостив городской системе

Общепризнано, что доступность и близость являются важными характеристиками любой городской системы. Я кратко рассмотрю их с точки зрения домохозяйств, выступающих как потребители. Доступность рабочих мест, ресурсов и социальных услуг может быть только куплена, и цена за нее в целом равна затратам на преодоление дистанции или стоимости потраченного времени и т. п. Но измерить цену, которую люди платят за доступность, совсем не просто. Подумайте, например, о сложностях определения стоимости времени, которую пытаются измерить в исследованиях транспорта. А есть и еще более сложные проблемы в этом деле, поскольку социальная цена, которую люди вынуждены платить за доступ к определенным благам, может измеряться просто ценой билета на транспорт, а может иметь и эмоциональную или психологическую цену для того, кто сильно противится чему-то (это тот тип цены, которую человек вынужден платить, например когда ему или ей приходится проходить тест на нуждаемость, чтобы иметь право претендовать на социальное пособие). Эти социальные и психологические барьеры важны. Любая дискуссия о доступности поэтому требует от нас ответа на фундаментальный вопрос относительно смысла слов «дистанция» и «пространство» в городской системе — проблема, которую я обсуждал в главе 1 (см. также прекрасный обзор в Buttimer, 1969). В этой работе я буду использовать термин «близость» для обозначения феномена, достаточно значимо отличного от «доступности». Под близостью я подразумеваю последствия пребывания вблизи чего-то, что люди не используют непосредственно. Домохозяйство может находиться вблизи от источника загрязнения, источника шума или от заброшенной территории. Такая близость может вести к дополнительным расходам в домохозяйстве (например, на чистку и стирку, дополнительные меры шумоизоляции и пр.).

Должно быть, понятно, что, если мы меняем пространственную форму города (переселяя людей, меняя транспортные пути, перенося рабочие места, убирая источники загрязнения и т. д.), мы меняем цену доступности и издержки близости для каждого домохозяйства. Мы также обнаружим, что эти цены и издержки производны от социальных установок населения в целом, а также то, что психологические факторы также играют свою роль. Совокупность этих изменений, определенно, обладает потенциалом породить новое существенное перераспределение доходов.

3. Внешние эффекты

Активность любого отдельного элемента городской системы может оказать некоторое не поддающееся оцениванию, а возможно, и не выразимое в денежном отношении воздействие на другие элементы системы. Это влияние обычно называют «экстерналиями», «сторонними эффектами», «внешними эффектами». Мишан[10] утверждает:

«Можно сказать, что внешние эффекты появляются, когда соответствующие эффекты, воздействующие на производство и благосостояние, полностью или частично не поддаются оценке. Находясь вне ценовой системы, такие внешние эффекты иногда воспринимаются как побочные результаты, желательные или нежелательные, деятельности других людей, которые непосредственно или косвенно влияют на благосостояние индивидов» (Mishan, 1969, 164).

Такие внешние эффекты могут возникнуть как в результате частной, так и в результате общественной деятельности. Самые простые примеры мы можем найти в сфере загрязнения окружающей среды, поскольку сброс отходов производства в воду или воздух является классическим примером побочных эффектов, которые до недавнего времени никак не оценивались в денежной форме и не контролировались. Внешние эффекты могут вести к издержкам или к выгодам, в зависимости от того, оказывают они воздействие на производителя или на потребителя и какова природа этого воздействия. Сооружение гидроэлектростанции, например, может создавать положительные побочные эффекты в виде контроля уровня воды и возможностей отдыха у водоема. Сброс отходов может привести к негативным побочным эффектам загрязнения окружающей среды. Простое наблюдение городских проблем показывает, что существует целый спектр внешних эффектов, которые должны быть приняты во внимание, — факт, который подспудно признается в следующем комментарии Лоури: «В городе все воздействует на все». Многие из этих воздействий воспринимаются как «внешние эффекты (факторы)» (Lowry, 1965, 158). До недавнего времени, однако, роль внешних эффектов в городской системе практически полностью игнорировалась. Но недавние высказывания привлекли внимание к тому факту, что «внешние положительные и отрицательные экономические эффекты — это повсеместно встречающиеся и обладающие большой важностью характеристики городской среды» (Hoch, 1969, 91; см. также: Gaffney, 1961; Margolis, 1965; 1968; Mishan, 1967, 74–99; Rothenberg, 1967). Я думаю, вполне адекватной может быть рабочая гипотеза, утверждающая, что «по мере роста материального благосостояния общества быстро растет и степень влияния внешних эффектов» (Mishan, 1969, 184). Можно предположить, что чем больше и сложнее городская система, тем большее значение имеют внешние эффекты. Ниже я буду придерживаться точки зрения, что многое из происходящего в городе (особенно на политической арене) может быть проинтерпретировано как попытка организовать такое распределение внешних эффектов, чтобы возможно было за счет этого получить преимущества в доходе. Если эти попытки успешны, они становятся источником неравенства доходов. Даже если эта интерпретация неверна, у нас остается еще масса вопросов относительно перераспределительных эффектов решений о городской системе, принимаемых в общественной сфере (Thompson, 1965, 118; Margolis, 1965).

Значимость внешних эффектов для экономического анализа городской структуры нельзя недооценивать. Чем значительнее они «по масштабу и величине, тем меньше надежды, что рыночные механизмы, действующие даже при идеальных условиях, смогут обеспечить правильное размещение ресурсов» (Mishan, 1969, 181). Неспособность рыночных механизмов эффективно размещать ресурсы при наличии внешних эффектов представляет собой основную проблему в экономической теории. С точки зрения политики это оправдывает общественное вмешательство в рыночные механизмы и приводит нас к острому вопросу, кто должен быть ответственным (и каким образом) за производство общественных благ. Поэтому проблема внешних эффектов оказалась в сфере внимания экономистов в прошлые десятилетия (см. обзор Mishan, 1969, гл. 7; работу Buchanan, 1968). Почти вся эта обширная литература сосредоточена на проблемах размещения и уделяет очень мало внимания распределительным эффектам, в основном потому, что любая теория распределения издержек и выгод от внешних эффектов включает те самые этические и политические суждения о «лучшем» распределении дохода, которые большинство из нас предпочли бы игнорировать. Экономическая теория внешних эффектов не может ответить нам на все наши вопросы о распределении. Но она может снабдить нас некоторыми соображениями о том, как возникают внешние эффекты и как могут разрешаться споры об их размещении путем приспособления теории игр к принятию решений (Davis and Whinston, 1962).

Полезно начать с разделения благ на чисто частные (которые могут быть произведены и потреблены без внешних эффектов) и чисто общественные (которые, будучи произведены, попадают в зону всеобщего свободного доступа). Как замечает Бьюкенен, все же большинство интересных случаев находятся в зоне между двумя этими полюсами, т. е. являются благами, частично частными, а частично — общественными (Buchanan, 1968, 56–57). Интересно отметить, что один пример «смешанного» общественного блага, который использует Бьюкенен, касается местоположения. Сам факт расположения общественной службы, такой как пожарная станция (или в данном случае можно взять любую общественную службу), означает, что население не может получить равноценное качество и количество пожарной помощи, если мы говорим о потреблении, хотя все получают абсолютно равное количество и качество доступной пожарной помощи в смысле ее производства. С точки зрения распределения и потребления, следовательно, местоположение — весьма существенный фактор в понимании влияния, которое оказывают внешние эффекты в городской системе. С точки зрения производства общественных благ, с другой стороны, местоположение может не иметь значения. Последние шаги в сторону децентрализации городских служб могут быть, таким образом, истолкованы как движение от политики, основанной на производстве общественных благ, к политике, основанной на потреблении общественных благ. Чтобы понять распределительное влияние, необходимо сопоставить рассмотренные ранее понятия доступности и близости с понятием «смешанного» общественного блага. Все локализованные общественные блага — «смешанные», и внешние эффекты присутствуют в виде «пространственного поля» эффектов. Мы можем обобщить эти пространственные поля с помощью уравнения диффузии убывающей функции расстояния (вроде тех, что описывают общее поле внешних издержек, вызываемых атмосферным загрязнением). Эти пространственные поля внешних эффектов будут различаться по интенсивности и масштабу — от влияния заброшенных зданий на стоимость соседней недвижимости и до далеко простирающегося поля влияния шума вблизи аэропорта. Поля внешних эффектов могут быть позитивными или негативными, а иногда, как в случае с аэропортом, — иметь обе стороны (поскольку аэропорт — источник загрязнения окружающей среды и шума в его окрестностях, но также работодатель и возможность мобильности). Мы очень мало знаем о форме и конфигурации этих полей внешних эффектов в городской среде. Но несомненно то, что их местоположение имеет очень значимое влияние на реальный доход людей. Изменение в этих полях может быть фактором в перераспределении дохода и, следовательно, потенциальным источником неравенства в доходах. Политический процесс оказывает сильное влияние на размещение внешних выгод и издержек. Мы, определенно, можем рассматривать политическую деятельность на местном уровне как основной механизм размещения полей внешних эффектов с целью извлечения непрямых выгод, отражающихся на доходе.

Перераспределительные эффекты применения расположения мест занятости и жилья

В последние двадцать лет города росли стремительными темпами, и этот рост произвел некоторые важные изменения в пространственной форме города. Произошла (и, вероятно, будет и дальше происходить) существенная реорганизация местоположения и распределения различных видов деятельности в городской системе. Очень заманчиво считать эти перемены чем-то естественным и должным и просто отражением приспособления городской системы к изменениям технологии, изменениям структуры запросов и прочее. Однако с точки зрения политики должно быть совершенно ясно, что эти изменения в пространственной форме города, вероятно, ведут к различным способам перераспределения дохода. В этой работе я не могу рассмотреть все варианты, как это может происходить. Поэтому я просто приведу некоторые примеры.

Изменение расположения экономической деятельности в городе означает изменение размещения рабочих мест. Изменение местоположения деятельности горожан означает изменение возможностей жилищного строительства. Оба вида изменений очевидно связаны с изменениями затрат на транспорт. Изменения в доступности транспорта определенно влияют на доступность издержек на дорогу от места жительства до места работы. Эти изменения достаточно хорошо изучены (на самом деле они неизбежно встроены в любую модель городского роста), но их последствия для перераспределения дохода не всегда ясно осознаются. Рассмотрим, например, ситуацию, которая сложилась во многих американских городах в результате очень быстрой субурбанизации как в размещении жилья, так и в размещении рабочих мест (Kain, 1968; Kerner Commission Report, 1968). Если мы посмотрим, как изменилось размещение рабочих мест (по категории) и жилья (по типу) в совокупности с типичным приспособлением транспортной инфраструктуры, станет очевидным, что произошло перераспределение благосостояния. Есть несомненные доказательства того, что предложение малобюджетного жилья не очень эластично (Muth, 1968, 128) и оно предлагается только в определенных районах частично из-за сложившейся структуры жилого фонда, а частично из-за существования тяги к однородному социальному окружению. По этим причинам мы можем ожидать, что основным источником предложения малобюджетного жилья будут центральные городские районы. Похоже, городская система реагировала очень заторможенно на спрос на малобюджетное жилье в пригородных районах. Трудности с наращиванием предложения в центральных районах (возникшие частично благодаря институциональным условиям, таким как зонирование) означают, что это низкокачественное, малобюджетное жилье становится относительно дорогим и часто более доходным для собственников, чем мы предполагали бы исходя из истинных условий равновесия (Muth, 1968, 126). Поэтому бедные семьи не имеют других возможностей, кроме как оставаться в относительно дорогом центре города. В большинстве американских городов, конечно, эти условия отягощаются еще и отсутствием свободного жилищного рынка для чернокожего населения, которое, конечно же по совпадению, составляет и большую часть бедного населения. Тем временем большинство новых рабочих мест появляется как раз в пригородах, и поэтому низкодоходные группы постепенно отрезаются от новых источников занятости. Им приходится выискивать возможности занятости недалеко от места жительства в постепенно деградирующих промышленных зонах в черте города или в деловом центре, который в любом случае предлагает лишь незначительное количество рабочих мест для неквалифицированной и малооплачиваемой рабочей силы. Жители пригородов, наоборот, получают гораздо более широкие возможности занятости. Они могут воспользоваться возможностями быстрого транзита в деловой центр (линиями метро и пригородными электричками. — Прим. пер.), они могут искать работу в разрастающихся пригородных центрах или могут воспользоваться кольцевыми дорогами, чтобы быстро передвигаться по внешнему городскому кольцу.

Процесс перемещения внутри городской системы, таким образом, послужил улучшению возможностей для состоятельных пригородных жителей и сузил возможности для низкодоходных семей из центра. Эта ситуация должна была быть частично сглажена транспортной политикой, но в общем и целом эта политика скорее усиливала данный тренд, чем противостояла ему. Мейер так комментирует последствия развития разных городских транспортных систем: «Совершенно очевидно, что поскольку группы, обслуживаемые… разными базовыми городскими транспортными системами, достаточно различны, то и выгоды, получаемые первыми от улучшения этих транспортных систем, будут значительно варьироваться. Например, улучшения, касающиеся протяженной системы транспорта, соединяющей пригороды и центр города, улучшат положение в основном высокодоходных групп. Чем в большей степени развитие этих систем будет субсидироваться из общественных фондов, тем более регрессивным будет скрытое перераспределение дохода. И наоборот, траты на улучшение широко используемого для передвижения на короткие дистанции транспорта в центре города, можно быть практически уверенным, улучшат положение в основном средне- и малодоходных групп».

Мейер продолжает свою мысль, говоря о том, что есть еще один вид транспортной системы, который развит очень слабо (а в большинстве случаев просто совершенно не развит), и это система «изнутри-наружу», доставляющая людей из центральных городских районов к местам занятости в пригородах: «Негритянка, работающая прислугой в пригороде и живущая в центральном гетто, — это архетип: сегодня, однако, к ней все чаще присоединяются чернокожие мужчины, потому что возможности для занятости в производстве, междугородней транспортировке грузов и даже на складах и в крупных розничных магазинах все больше перемещаются в пригородные районы, а возможности проживания все еще ограничиваются центральным гетто» (Meyer, 1968, 68).

В целом изменение транспортной системы в отношении доступа к местам работы благоволило пригородным районам и пренебрегало потребностями жителей внутригородских районов. Но даже если транспортная политика пойдет по другому пути, странно было бы ожидать, что низкодоходные домохозяйства, закрепившиеся в центре прежде всего (как нам говорят) из-за желания сэкономить на транспорте, будут тратить деньги на поездки в пригородные зоны занятости, просто потому что жилищный рынок не может приспособиться (в смысле количества жилья или его расположения) к изменившемуся размещению рабочих мест. Это кажется классическим случаем косности городской пространственной формы, порождающей почти что вечное неравновесие в городской социальной системе. С точки зрения политики это указывает на потребность государственного вмешательства в жилищный рынок (например, путем строительства социального жилья вблизи пригородных рабочих мест). Иначе надежды достичь так называемого «естественного равновесия» в обозримом будущем мало, даже если мы и допустим, что именно это естественное равновесие станет социально приемлемым решением.

Общая картина, складывающаяся после этого короткого обзора механизмов, управляющих перераспределением дохода путем изменения расположения, может быть описана так:

1. Жители центра города, в основном малоимущие, теряют возможности воспользоваться новыми источниками занятости, поскольку последние располагаются большей частью в пригородных зонах. В результате складывается тенденция к росту безработицы среди жителей центра.

2. Фонд малобюджетного жилья характеризуется неэластичностью и негибкостью в отношении местоположения, поэтому низкодоходные домохозяйства имеют мало шансов переехать в пригородные зоны и сталкиваются с ростом цен на жилье во внутригородских районах.

3. Если член низкодоходного домохозяйства из центра города находит работу в пригороде, он сталкивается с бо́льшими транспортными расходами, чем он теоретически мог бы себе позволить (отсутствие внимания к транзитной системе «изнутри-наружу» лишь усугубляет данную ситуацию).

Из этого следует, что неравномерный дисбаланс в пространственной форме города может перераспределять доход. В общем, богатые и относительно обеспеченные ресурсами могут приобрести больше выгод, в то время как бедные и относительно немобильные получают только ограничение своих возможностей. Это может вести к достаточно существенному регрессивному перераспределению дохода в быстро меняющейся городской системе.

Перераспределение и изменение стоимости прав собственности

Я не хотел бы рассматривать здесь все аспекты изменения стоимости прав собственности, поэтому для иллюстрации я возьму одно конкретное право собственности, которое продолжает оставаться укорененным в пространственной форме города, — земельные участки и строения на них. Стоимость таких прав собственности в городе может значительно изменяться в течение даже короткого периода времени. Эти изменения часто видятся как результат демографических сдвигов, изменений в городском благоустройстве, смены моды на места проживания, переориентации инвестиционной политики и т. п. Очевидно также, что стоимость любого права собственности очень зависит от стоимости соседней собственности (Mishan, 1967, 60–63; Muth, 1969, 118–119). Поэтому действия людей и организаций, не являющихся собственниками конкретной недвижимости, могут тем не менее влиять на ее цену. Эти внешние эффекты, влияющие на права владельца недвижимости, находятся вне его контроля и не могут быть адекватно учтены в системе ценообразования, действующей на, как предполагается, свободном рынке. Конечно, в реальности мы не найдем свободного и открытого жилищного рынка, и далеко не все действующие на нем участники имеют полную информацию. Также, как мы уже видели, что для различных типов жилья характерна различная эластичность предложения (малобюджетное жилье при этом гораздо менее «отзывчиво» на изменения в запросах, чем средне- и высокодоходное). Но даже если мы закроем глаза на эти сложности, трудноразрешимая теоретически проблема внешних эффектов на жилищном рынке останется. Эти внешние эффекты могут возникнуть из разных источников — они, можно сказать, постоянно «висят» над земельным и жилищным рынком. Пока жилищный рынок чувствителен по отношению к ним, мы можем ожидать, что их влияние будет отражаться на цене земли: например, новый источник загрязнения приведет к снижению земельной стоимости, а новый парк — может привести к росту цены. Я вернусь к рассмотрению этих внешних эффектов, хотя и совсем с другой стороны, в следующем параграфе. Здесь я сконцентрируюсь на их влиянии на сам земельный рынок. Дэвис и Уинстон так сформулировали теоретическую проблему: «Если есть независимость, тогда индивидуального действия будет достаточно, чтобы рыночный механизм произвел цены с достаточной информативностью, чтобы привести систему к оптимальности по Парето. С другой стороны, если независимости нет, тогда чисто индивидуальное действие не может достичь оптимальности по Парето посредством механизма неограниченного ценообразования» (Davis and Whinston, 1964, 443).

Значение, которое в данном случае присваивается независимости, подразумевает, что «функция полезности для каждого конкретного индивида не зависит от выбора места расположения, сделанного любым другим индивидом». Это условие очевидным образом нарушается на жилищном рынке, поскольку функции полезности одного индивида весьма чувствительно реагируют на выбор местоположения другими индивидами и на инвестиционные решения других собственников земли и недвижимости. Тогда возникает проблема достижения оптимальности по Парето. Тут может помочь вмешательство государства, при условии, что центральные органы правительства владеют достаточной информацией относительно различной полезности, которую индивиды приписывают разным местоположениям. Такая ситуация кажется маловероятной (что не является достаточной причиной полностью отрицать необходимость вмешательства государства в жилищный рынок). Таким образом, «если есть возможность групповых действий и если правильно выстроенные граничные условия обеспечивают независимость группы, тогда цены обладают достаточной информативностью, чтобы вести к двухступенчатому или многоступенчатому решению» (Davis and Whinston, 1964, 433). Эти группы должны быть организованы в пространственную структуру зон, и условия в каждой зоне должны иметь нулевое влияние на условия в другой зоне. Такая зональная независимость, безусловно, недостижима в реальной практике; но модель Дэвиса и Уинстона интересна тем, что она показывает, как групповые действия на жилищном рынке могут служить разрешению тех сложных проблем, которые порождаются существованием внешних эффектов, и тем самым поднимать цены на права собственности. Могут формироваться различные виды коалиций: «Во-первых, потребители, которые несут интеракционные издержки по отношению друг к другу, могут согласовать свои стратегии таким образом, чтобы выбирать местоположения, находящиеся на определенной дистанции, сокращая таким образом интеракционные издержки и повышая уровень своей безопасности. Такой вид коалиции называется негомогенной группой. Во-вторых, потребители могут координировать свои стратегии, выбирая местоположения, граничащие друг с другом, сокращая таким образом определенную переходную территорию, использование которой ведет к интеракционным издержкам. Этот последний тип коалиции называется гомогенной группой».

Логическим результатом будет такая территориальная организация города, в которой каждая территория населяется группой с относительно гомогенными ценностями, функциями полезности и поведенческими моделями (в той мере, в которой они оказывают влияние на недвижимость). Это ведет к пространственной организации, в которой внешние эффекты могут разделяться многими людьми (и создавать внешние эффекты для других). Здесь интересно пустить в ход сомнительный тип умозаключения (любимый экономистами), называемый Бьюкененом (Buchanan, 1968a, 3) «дедуктивным предсказанием», чтобы вычленить некий институционный порядок, который способствовал бы совместному использованию участниками жилищного рынка внешних эффектов. Зонирование определенно выполняет эту роль, и Дэвид и Уинстон используют эту модель прежде всего как оправдание процедур зонирования. Даже без этой институции, однако, было бы соблазнительно выдвинуть гипотезу, что эффективность и стабильность социальной организации города во многом зависит от пространственной организации, выстроенной для сохранения выгод и уменьшения издержек от внешних эффектов для каждого из городских сообществ или жилых районов. С некоторыми внешними эффектами можно работать подобным образом достаточно эффективно (например, с теми, которые ассоциируются с общей атмосферой соседства). Поэтому некоторое теоретическое оправдание существования территориальной социальной организации в городе вроде бы есть. Если мы временно примем это предположение, интересно пойти дальше и задаться вопросом, как можно рационально разделить город. Должны ли сообщества быть большими и, соответственно, сталкиваться с издержками и трудностями выработки совместной стратегии большой группой людей, или они должны быть мелкими (и неспособными контролировать внешние эффекты, производимые по отношению к ним другими малыми группами)? Таким образом, во всем этом подходе к рациональному разделению издержек и выгод от внешних эффектов на жилищном рынке скрывается трудный вопрос определения соответствующей региональной и территориальной организации. Можно навыдумывать бесконечное число моделей регионализации, но нам, как предполагается, надо найти такую модель регионализации, которая будет максимизировать сумму индивидуальных выгод (Davis and Whinston, 1964, 442). Однако задачи такого рода не имеют очевидного или легкодоступного ответа.

Из вышеприведенного анализа мы можем извлечь следующие критические и конструктивные соображения. Во-первых, рациональность процедуры объединения в коалиции предполагает равные способность и желание индивидов вести переговоры. История зонирования показывает, однако, что такое условие едва ли выполнимо, особенно в ситуациях, когда присутствует значимый дисбаланс в распределении экономической и политической власти (Makielski, 1966). Во-вторых, нам приходится предполагать, что отсутствуют внешние влияния зон друг на друга, а это условие обычно нарушается. Можно выработать стратегии разрешения «межрайонных» конфликтов, и, теоретически, можно разрешать такие конфликты при условии наличия адекватной процедуры переговоров. Но это порождает непростые проблемы в процессе переговоров между городскими сообществами, и я оставлю этот вопрос для более детального обсуждения в следующем параграфе. Здесь надо заметить, что взаимозависимость такого рода разрушает условия оптимальности по Парето. В-третьих, нам нужно разобраться с проблемой, возникающей из предположения, что местоположения выбираются одновременно. Выбор мест происходит в разное время, и это предполагает, что те, кто позже попал на рынок, «имеют преимущество обладания дополнительной информацией, поскольку они могут наблюдать, что происходит» (Davis and Whinston, 1964, 443). Структура внешних эффектов на жилищном рынке поэтому также изменяется со временем, так как освоение новых мест неизбежно ведет к новым издержкам и выгодам для уже развитых районов. Если бы переезды не сопровождались издержками и сопротивлением, не было бы и проблем; но поскольку они есть, мы не можем ожидать от рынка работы в оптимальном режиме. Те, кто пришел на рынок раньше, вероятно, будут пытаться либо подкупить, либо запугать тех, кто пришел позже, чтобы сохранить такую структуру внешних эффектов, которая выгодна первым. Поскольку возможность действовать одним из этих способов зависит полностью от экономической и политической власти этих групп, мы, скорее всего, обнаружим пространственную эволюцию на жилищном рынке и в ценовой системе, которая будет иметь тенденцию увеличивать выгоды от внешних эффектов для богатых и приводить к издержкам от внешних эффектов для бедных и политически безвластных.

Что нам показывает этот анализ жилищного рынка? То, что свободный рынок не может сформировать цены, ведущие к оптимальности по Парето, и что жилищный рынок по своей собственной пространственной внутренней логике должен содержать потенциал групповых действий, чтобы функционировать согласованно. В свою очередь, это объясняет, почему жилищный рынок так уязвим для экономического и политического давления: только организуя и приводя в действие эти механизмы давления, индивиды могут защитить или увеличить стоимость своих прав собственности по отношению к правам других индивидов. В этом, как и в большинстве других ситуаций, бедные и политически слабые являются теми, кто, возможно, страдает более всего, если только нет институционального контроля, способного исправить это естественно возникающее, но этически неприемлемое состояние.

Доступность и стоимость ресурсов

Реальный доход индивида может измениться, если меняется структура доступных ему ресурсов (Thompson, 1965, 90). Эти изменения могут быть вызваны разными факторами. Количество общедоступных, не имеющих цены ресурсов (таких, как свежий воздух и тишина) может меняться, цена ресурса может меняться, и цена доступности к ресурсу может меняться. Конечно, есть связь между стоимостью земли и жилья и ценой ресурсов, поскольку изменение последних предположительно капитализируется в изменении первых. Принимая во внимание нестыковки на жилищном рынке, мы имеем основание думать, что эта капитализация необязательно будет рациональной. В любом случае капитализация только отражает, а не совпадает с реальной разницей в тех операционных издержках, что вытекают из доступности и цены ресурсов. Поэтому мы вынуждены признать прямое влияние изменений в доступности и цене ресурсов на распределение дохода в процессе роста и развития городской системы.

Возможно, полезно будет начать с разработки рабочего определения термина «ресурс» в городской системе. Концепт ресурса как товара, включенного в процесс производства, уже неадекватен и, наверное, был бы отброшен давным-давно, если бы не тот факт, что этот концепт является базовым для конвенционального экономического анализа. Недавно концепт был расширен и применяется теперь к благоустройству и общественному пространству, но при этом сохраняется пагубная тенденция воспринимать ресурсы как «естественные». Я думаю, лучше всего рассматривать весь город как гигантскую ресурсную систему, по большей части рукотворную. Это также территориально локализованная ресурсная система, так как большинство используемых нами в городской системе ресурсов не распределены равномерно и их доступность, соответственно, зависит от удобства и близости расположения. Таким образом, городская система содержит географическое распределение рукотворных ресурсов большой экономической, социальной, психологической и символической значимости. К сожалению, когда мы отходим от простого «производственного» определения ресурсов, связанного с потреблением, мы увеличиваем адекватность концепта для изучения неравенства в доходах и распределительных эффектах, но уменьшаем наши возможности определить количественные показатели доступности ресурсов. Причину этого легко назвать. Мы должны, во-первых, принять во внимание внешние эффекты, присущие использованию любого ресурса. Во-вторых, мы должны признать, что ресурсы — также результат технологической и культурной оценки, другими словами, их количество зависит от индивидуальных предпочтений населения и когнитивных способностей, которые позволяют людям использовать ресурсную систему.

Распределение природных и рукотворных ресурсов обычно локализовано. Решения о местоположении, в свою очередь, ведут к следующему шагу эволюции пространственной доступности рукотворных ресурсов. Общее положение теории размещения и теории пространственного взаимодействия состоит в том, что локально сложившаяся цена ресурса или близости — это функция его доступности и близости для пользователя. Если доступность или близость изменяются (как должно происходить всякий раз, когда происходит сдвиг в месторасположении), тогда изменяется и цена на местном рынке и, как следствие, ожидается изменение в реальном доходе индивида. Контроль над ресурсами, а именно так мы понимаем в общем виде реальный доход, таким образом, является функцией пространственной доступности и близости. Поэтому изменение пространственной формы города и продолжающийся процесс истощения, возобновления и создания ресурсов внутри него будет оказывать влияние на распределение доходов и может стать основным механизмом перераспределения реального дохода. Рассмотрим, например, ресурс открытого пространства.

Предположим, что каждый человек в городской системе обладает равной потребностью в открытом пространстве. Цена этого открытого пространства низка, если оно доступно, и высока — если нет. Предположим также, что спрос на открытое пространство совершенно неэластичен, и тогда мы можем рассматривать разброс в цене доступности этого пространства на территории города как оказывающий прямое воздействие на доход. Размещение открытого пространства в черте города и за ней, таким образом, будет отражаться на распределении дохода. Клаусон пишет: «Любое использование сельского открытого пространства, расположенного относительно близко к городу, как заменяющего или дополняющего открытое пространство внутри города имеет плачевные последствия в том смысле, что люди с разными доходами не могут воспользоваться им в равной степени. Очень бедные люди не имеют возможности жить в пригородах и ездить в город на работу, недоступна им и игра в гольф на зеленых лужайках. Эти варианты использования пригородных открытых пространств предназначены только для людей с доходами выше среднего. Более того, если наиболее образованная и политически активная часть населения видит в таком использовании пригородного открытого пространства один из основных путей решения проблемы открытого пространства, они могут игнорировать и даже отвергать дорогостоящие программы организации по крайней мере хоть каких-то участков свободного пространства в центре городов, где их как раз не хватает и где они более всего востребованны» (Clawson, 1969, 170).

Очевидно, мы можем сказать то же самое о предоставлении любых услуг в городской системе — услуг образования и здравоохранения, санитарного контроля, полицейской и пожарной службы, торговли, развлечений и других видов отдыха, транспортной системы, не говоря уже о смутно уловимых характеристиках, которые обычно охватываются емким понятием «качество городской среды». Многие из этих ресурсов размещаются государством, и поэтому важно понимать, что «перераспределение, осуществляемое государством в рамках выполнения его функций, не такое уж безобидное и увеличивается с размером города» (Thompson, 1965, 117). Но размещение других ресурсов является результатом решений, принимаемых частными предпринимателями. Неважно, кто принимает решение, однако сам факт выбора местоположения имеет значение для распределения дохода. Другими словами — в этот процесс вовлечены общественные блага. С точки зрения потребителя, эти блага не вполне общественные, поскольку они не предоставляются всем в равном качестве и количестве. Поэтому здесь мы должны вспомнить, что решения, принимаемые производителем с целью достижения максимальной прибыли и максимальной эффективности, не всегда означают максимально социально выгодное решение для потребителей. Далее, из теории размещения мы знаем, что обстоятельства, определяющие местоположение с точки зрения производителя, не всегда представляются такими выгодными, если их анализировать с точки зрения потребителя — как показывает классический пример Хотеллинга (см. сноску 8 на с. 60) с двумя продавцами мороженого на пляже. И мы также знаем, что в любой ситуации монополии, дуополии или олигополии маловероятно, что рыночный процесс выработает такую модель, которая будет наиболее выгодна потребителю. И, кроме того, мы знаем, что сам факт наличия внешних эффектов в процессе принятия решения может подорвать нашу веру в рыночные механизмы. Следовательно, у нас есть масса теоретических причин ожидать ощутимого дисбаланса в доступности и близости ресурсов в городской системе. Также существуют весомые теоретические причины (которые мы рассмотрим позже), дающие основание подозревать, что этот дисбаланс проявляется обычно в том, что богатые получают преимущества, а бедные — издержки. То, что именно так это и происходит, несложно подтвердить на примерах большинства американских городов, как показывает беглый просмотр доклада Комиссии Кернера (1968)[11]. Некоторые из пространственных издержек сообществ, образующиеся в результате разницы в доступности и близости ресурсов, могут быть количественно определены (такие, как реальная переплата за потребительские товары), но многие другие издержки (такие, как высокая младенческая смертность, ментальные расстройства и нервное напряжение) хотя и весьма реальны, но трудноизмеримы.

Такого рода анализ мы можем использовать для изучения дифференциальных издержек, вытекающих из близости к тем явлениям городской среды, которые производят внешние издержки. Я здесь имею в виду такие вещи, как загрязнение воды и воздуха, шум, перенаселенность, уровень преступности и пр. Затраты индивида в каждом случае будут функцией от его местоположения в отношении к источнику внешнего эффекта. Интенсивность загрязнения воздуха, например, будет варьироваться в зависимости от степени рассеивания и зоны удаления от источника, и издержки людей будут зависеть от местонахождения по отношению к пространственному распределению загрязнения. Издержки, вызываемые загрязнением воздуха, трудно подсчитать. Мы можем получить примерную стоимость очистки и защиты (YocumandMcCaldin, 1968, 646–649; Ridker, 1967), но непрямые издержки, которые несет ментальное и физическое здоровье, чрезвычайно сложно оценить. Точно так же мы можем получить некоторую оценку влияния преступности в смысле причиненного ущерба или утраты имущества, но непрямые издержки снижения нормальной физической и социальной активности из-за страха не поддаются расчетам (это может означать, что пожилой человек будет лишен возможности гулять в парке, например). Структура этих издержек очевидным образом весьма существенно различается в разных местах городской системы, поэтому некоторые группы наслаждаются жизнью без издержек местоположения, а другие — оказываются под ощутимым гнетом таковых.

Мы кратко рассмотрели некоторые способы, которыми реальный доход индивида может корректироваться под влиянием доступности, близости и цены ресурсов, а также издержек, вытекающих из внешних эффектов разных видов активности в городской системе. Если бы мы могли их измерить и тем или иным способом просуммировать их эффекты, каковы бы они были? Это может показаться вопросом без ответа (поскольку лишь немногие из этих издержек могут быть исчислены), но тем не менее полезно им задаться, чтобы обратить внимание на важный набор механизмов, порождающих неравенство в доходах. Конечно, вполне возможно, что различные воздействия на реальный доход будут перекрывать друг друга — издержки от загрязнения воздуха в одном месте могут уравновешиваться издержками от преступности в другом и т. п. Достижение такого баланса между различными «смешанными» общественными благами и услугами в любой период времени является принципиально важным, если мы ищем логику предоставления и финансирования таких общественных благ (Buchanan, 1968, 162). Напрашивается заключение, однако, что в целом богатые и привилегированные получают больше выгод и подвергаются меньшим издержкам, чем бедные и политически слабые. Частично этот вывод вытекает из интуитивной оценки, но он становится более приемлемым, если мы предадим ему некоторую теоретическую обоснованность. И именно это я сейчас и надеюсь сделать, хотя и в весьма поверхностной манере.

В этом обсуждении мы в основном сосредоточимся на распределительных эффектах деятельности, организованной в определенной пространственной форме, и перераспределительных эффектах изменений этой пространственной формы. Изменение в месторасположении ведет к перераспределению в основном через сопутствующие внешние эффекты. Решения о размещении могут приниматься отдельными домохозяйствами, предпринимателями, организациями, общественными объединениями и т. п. Большинство принимающих решения агентов (за исключением, по крайней мере в теории, последних) следуют своей выгоде и не принимают во внимание (если они не обязаны делать этого по закону) влияние своих решений на сторонних участников. Реальный доход любого отдельного человека в городской системе, таким образом, рискует измениться в результате решений, принятых другими. Поскольку эти решения редко когда принимают в расчет его благосостояние, он обычно ничего или почти ничего не может сделать в этой ситуации, за исключением 1) изменения своего собственного местоположения (что повлечет расходы), чтобы сохранить или увеличить свой реальный доход, или 2) объединения с другими и оказания группового или коллективного давления с целью предотвратить принятие решений о размещении, которые уменьшат его реальный доход, и лоббирования тех решений, которые этот доход увеличат. То, каким образом изменяется пространственная форма городской системы, следовательно, будет частично производной от способа, которым группы формируются, договариваются друг с другом и предпринимают коллективные действия относительно распределения различных полей внешних эффектов, воздействующих на их реальный доход. Именно в этом смысле политические процессы в городской системе могут рассматриваться как способ распределения внешних выгод и внешних издержек. Таким образом, одна влиятельная группа может получить преимущества в реальном доходе над другой. При нынешних реалиях политической власти богатые группы, возможно, будут становиться все богаче, а бедные будут все больше депривироваться. Представляется, что происходящий сейчас процесс перераспределения реального дохода в городской системе должен рассматриваться как «предсказуемый результат политического процесса» (Buchanan, 1968b, 185). Любая попытка понять механизмы, порождающие неравенство в доходах, должна, следовательно, включать понимание политического процесса, происходящего в городе. Это настолько важный вопрос, что я посвящу ему отдельный параграф.

Политический процесс и перераспределение реального дохода

Весьма непросто найти адекватную интерпретативную рамку, позволяющую охватить все сложности политического процесса в том, как он проявляет себя в городской системе. Все, что я попробую показать в этом параграфе, — это достаточно очевидную связь между перераспределением реального дохода и политическими решениями. Однако я попытаюсь проинтерпретировать большую часть политической активности города как процесс борьбы за «скрытые механизмы» перераспределения и постоянных переговоров по поводу их использования и контроля над ними (Wood, 1968). Я также обращу внимание на определенные аспекты этого переговорного процесса и таким образом обеспечу некоторую теоретическую основу для утверждения, что перераспределение реального дохода через эти скрытые механизмы естественным образом ведет к выгоде для богатых и потерям для бедных.

Рассмотрим простой пример, в котором два сообщества (каждое из которых представляет собой гомогенную группу) располагаются достаточно близко друг от друга, чтобы действия одного сообщества порождали внешние выгоды и издержки для другого сообщества. Такая взаимозависимость сообществ порождает серьезные теоретические проблемы: она, например, разрушает условия, необходимые для достижения оптимальности по Парето на жилищном рынке. Как эти два сообщества могут разрешить конфликт, вызванный, например, такой ситуацией? Если сообщество А вкладывает значительные средства в благоустройство, отчего сообщество Б также получает выгоду, можно ли позволить сообществу Б быть «безбилетником» или сообщество Б также должно вносить вклад, и если да, то какой? Далее, если сообщество А предпринимает действия, которые ухудшают положение Б, как Б будет вести переговоры с А и сколько А должен заплатить Б в качестве компенсации? Эта проблема может быть сформулирована как игра для двух игроков с нулевой суммой. Тогда будет возможно (при определенных условиях) обозначить рациональное или «оптимальное» решение. Дэвис и Уинстон (Davis and Whinston, 1962), например, используют этот подход для распределения издержек и выгод между двумя фирмами, чья деятельность оказывается взаимозависимой благодаря существованию внешних эффектов. Определение оптимального решения зависит от того, как структурируется игра, и от поведенческих характеристик участников. Результат будет, таким образом, зависеть от объема информации, доступной участникам, их желания кооперироваться, их пессимизма или оптимизма и т. д. Айзард и др. (Isard et al., 1969, главы 6 и 7) подробно рассмотрели эти варианты игры с нулевой суммой для двоих. Они также показали, как конфликт между сообществами по поводу внешних эффектов может быть разрешен с помощью расширения теории игр до того, что они назвали играми размещения. Эти игры простираются от совместной разработки и использования ресурса двумя или тремя участниками, размещения фондов в системе регионов до размещения и финансирования социальных объектов (таких, как аэропорт или вуз). Во всех этих случаях возможно найти оптимальное решение и таким образом подвести рациональную основу под решение конфликта между сообществами по поводу внешних издержек и выгод. В целом, конечно, такая сложная штука, как городская система, требует более масштабной аналитической модели — какую предлагают игры с нулевой суммой для n участников, где позволяются побочные платежи (последнее условие существенно для анализа формирования коалиций; в городской политической системе коалиции чрезвычайно важны). Но эти игры сложно анализировать и применять (Isard et al., 1969). Тем не менее мы можем заключить, что теоретически с помощью политической деятельности и переговоров возможно обуздать «скрытые механизмы» перераспределения дохода таким образом, чтобы достичь сбалансированного размещения всех смешанных благ и услуг между пространственно рассредоточенным населением. Но мы можем также сделать вывод, что это случится, только если политический процесс будет организован так, чтобы способствовать «равенству в переговорах» между разными, но внутренне гомогенными группами интересов. Это условие вряд ли выполнимо, и анализ причин невыполнимости даст нам основание ожидать, что богатые будут в целом богатеть за счет бедных.

В теории игр мы обычно предполагаем, что участники равны в своем распоряжении ресурсами. В коалиционном анализе, однако, мы можем опустить это предположение и рассматривать «игру со взвешенным решением» (Isard et al., 1969, 400–402). В этом типе игры каждый участник привносит в коалицию определенный «ресурс», который потом может быть использован в процессе заключения сделок. Этим ресурсом может быть голос, могут быть деньги (например, для побочных платежей, как законных, так и незаконных), может быть влияние (например, контакты с членами другой группы), а может быть информация (например, о конкурентах или выгодных стратегиях). Интересно отметить, что голос (при голосовании) — возможно, наименее важный из этих ресурсов для большей части политической активности и единственный ресурс, который распределен равномерно среди членов коалиции. В игре со взвешенным решением результат зависит от возникновения коалиции, обладающей достаточными ресурсами, чтобы «выиграть». Выигрыши обычно позитивные для выигравшей коалиции и нулевые для проигравших. Такая ситуация достаточно типична для городской политики и объясняет наши ожидания того, что наиболее властное сообщество (в финансовом, интеллектуальном или влиятельном смысле) может доминировать при принятии решений о размещении, обеспечивая себе преимущества. Таким образом, неравенство в ресурсах, необходимых для участия в политическом переговорном процессе, создает условие для будущего распределения ресурсов, ведущего к усилению этого неравенства.

Я пока предполагал, что существует такая вещь, как гомогенное «сообщество» или «группа», которые могут эффективно участвовать в переговорном процессе. Это условие редко выполняется. Поэтому нам нужно понять, как и почему формируются группы и как, сформировавшись, они действуют в качестве игрока на политической арене. Это сложный вопрос. Однако я прежде всего озабочен тем, какова вероятность, что группа сформируется, что она будет действовать согласованно, проявлять свою власть в процессе политических переговоров и что она преуспеет в приобретении общественных благ. Кажется, что здесь основной водораздел проходит между «малыми группами» и «крупными группами». Это различие проявляется наиболее явно в анализе группового выбора, представленного в работах Олсона (Olson, 1965). Анализ строится на предположении, что индивидам присуще преследование собственных интересов, и далее демонстрируется, что «чем больше группа, тем менее она будет способна обеспечить оптимальное количество коллективного блага». Нам не стоит углубляться в обоснования этого вывода. Важно, что малые группы могут быть вполне эффективными в обеспечении себя коллективными благами, особенно когда один человек в группе сильно заинтересован в добывании этого блага. Но бо́льшие, более сбалансированные группы, вероятно, менее продуктивны в этом отношении. Этот вывод сходен с тем, к которому пришли исследователи группового выбора и коллективного поведения (Buchanan, 1968). Несложно распространить этот вывод на процесс политических переговоров и предсказать, что «меньшие группы, привилегированные и промежуточные, часто подавляют большие латентные группы, которые считаются доминирующими в демократическом обществе. Привилегированные и средние группы часто побеждают численно превосходящие их силы больших или латентных групп, так как первые обычно организованы и активны, а последние — не организованы и неактивны» (Олсон, 1995, 120).

То, что это условие может быть выведено из предположения о следовании всех людей собственным интересам, может показаться неожиданным, даже при том, что горький опыт учит нас, что небольшие, влиятельные, хорошо организованные группы могут обычно не принимать во внимание желания обширной массы неорганизованных людей. Олсон указывает, что большие массы людей, мотивированные собственными интересами, могут быть организованы для борьбы за собственные коллективные блага только при наличии стимулов (таких, как пенсия или выгодные условия страховки) или по принуждению (которое применяется, например, профсоюзами в их политике приема на работу только членов определенного профсоюза).

Эти общие выводы имеют серьезные последствия для нашего понимания политической системы, действующей в городском контексте. Исходя из этого, мы можем точно предсказать, например, что «соседние муниципалитеты столичного округа, обеспечивающие общественные блага (такие, как железные дороги местного сообщения, образование), которыми пользуются жители областей, находящихся под юрисдикцией разных муниципалитетов, тоже будут иметь тенденцию обеспечивать меньшее оптимальное количество подобных услуг; и что наибольший муниципалитет (представляющий, скажем, центральный город области) будет нести на себе непропорционально большую долю издержек» (Олсон, 1995, 32).

Любая деятельность, производящая значимые внешние выгоды через политическую систему, имеет тенденцию быть недостаточной, и велик соблазн выдвинуть гипотезу, что любая деятельность, производящая значительные внешние издержки, будет контролироваться и компенсироваться в недостаточной мере. Поскольку малые группы, вероятно, более влиятельны в процессе принятия политических решений, мы можем также предполагать, что большинство решений (как по размещению, так и по распределению) будут отражать в непропорциональной мере желания малых групп давления, противостоящих массам населения. Поскольку эти группы редко действуют из альтруистических побуждений, мы можем ожидать, что эти решения будут вести к прямым и косвенным выгодам для членов этой группы, а не другой. Вот два достаточно предсказуемых следствия из анализа Олсона. Во-первых, маловероятно, что член большой группы добровольно откажется даже от самой малой доли своих ресурсов для достижения коллективной цели, даже если достижение этой цели сделает каждого индивида сообщества благополучнее. Примеры такого поведения найти нетрудно (см. исследование Keene and Strong, 1970 реакций на план Брендиуайна[12] — наглядный случай такого рода ситуации). Во-вторых, невозможно, чтобы большая группа смогла добровольно придерживаться согласованной политики и целей, так как, чтобы делать это эффективно, в группе должен быть консенсус, иначе безразличие участников позволит одной мелкой группе вести переговоры и проводить свою политику. Поскольку всегда есть вероятность, что одна небольшая группа, выступая от имени большой группы, станет проводить политику, выгодную только ей, мы должны предположить наличие серьезной внутригрупповой конкуренции за исполнительную власть, что будет ослаблять групповую позицию на переговорах. Опять же, это хорошо известный случай в городском контексте, и встречается он настолько часто, что значительно влияет на исход игры «планирование использования земельных угодий» (Keyes, 1968).

Мы можем прийти к заключению о невозможности объединения эгоистичных индивидов в большую группу, которая будет действовать добровольно с целью обеспечения коллективного блага для каждого участника группы. Действия больших групп возможны только при внешнем стимулировании, когда применяются санкции или создаются такие институциональные условия, которые формализуют «правила игры» для принятия решений в большой группе при проведении внутригрупповых и межгрупповых переговоров. Это заключение не обладает универсальным характером, несомненно, есть и исключения (обычно связанные с важностью вопроса, единодушием в отношении проблемы, проницательностью и альтруизмом рабочей группы, действующей от имени большой группы, и т. д.). Этот вывод заставляет нас обратить внимание на существующую институциональную рамку принятия коллективных решений и удовлетворения конкурирующих потребностей и желаний разных групп давления, выделяющихся из общей массы населения. Я не намерен представлять подробный анализ того, как эти институты участвуют в перераспределении дохода. Но имеет смысл сделать об этом пару замечаний. Во-первых, они отчасти отражают деятельность существующих групп, и они, следовательно, лучше приспособлены учитывать давление малых групп (особенно лоббистов и групп со специальными интересами), чем реагировать на потребности и чаяния больших групп: отсюда вся нынешняя риторика во многих американских городах о необходимости сделать городские администрации более отзывчивыми к потребностям людей. Во-вторых, институциональная структура, когда-то сложившись, может вполне стать закрытой или частично закрытой. В недавнем исследовании программ по борьбе с бедностью в Балтиморе Бахрах (Bachrach, 1969), например, обнаружил, что низкодоходные группы испытывают большие сложности в достижении позиции, с которой они могли бы вести переговоры. Другими словами, группы могут эффективно исключаться из переговорных игр и совершения сделок с помощью институциональных барьеров или маневров других групп. Только сильная и сплоченная группа сможет преодолеть такие барьеры и обойти проблему, получившую название «блокирование принятия решений». Это объясняет, почему игра в городское планирование часто напоминает игру для одного участника, а не игру с нулевой суммой для n лиц.

Сухой остаток предыдущего параграфа в том, что мы можем ожидать значительного дисбаланса в исходах внутри- и межгрупповых переговоров о внешних выгодах и издержках и общественных благах, потому что 1) разные группы имеют разные ресурсы, которые они могут привносить в переговорный процесс; 2) большие группы населения в целом слабее и более раздробленны, чем малые группы; 3) некоторые группы лишены возможности участвовать в переговорах вообще. Если перераспределение дохода — это «предсказуемый исход политического процесса», несложно предсказать, куда будет перенаправляться этот доход. Во-первых, мы можем ожидать проявление «империализма центрального делового района», в котором хорошо организованные бизнес-элиты центра города (с их олигопольной структурой малых групп) эффективно подавляют менее организованные и более слабые коалиции, существующие в других районах города. Этот тезис недавно был блестяще доказан Котлером (Kotler, 1969). Во-вторых, мы можем также принять гипотезу «эксплуатации центра города пригородами» (Netzer, 1968, 438–448; Thompson, 1965, глава 7). Другими словами, мы можем обнаружить «очередность клева» (неофициальную иерархию. — Прим. пер.) разных групп населения в отношении эксплуатации различных ресурсов, которые предлагает город. Те, кто находятся в конце очереди, — неудачники: «Трущобы — это собирательное понятие для обозначения места жительства неудачников, и сами трущобы в конкурентной борьбе за городские блага проигрывают другим районам в плане школ, рабочих мест, сбора мусора, уличного освещения, библиотек, социальных служб и всего остального, что общедоступно, но чего всегда не хватает. Поэтому трущобы — это территории, население которых не обладает ресурсами, чтобы эффективно участвовать в конкуренции и где оно коллективно не имеет контроля над каналами, через которые эти ресурсы распределяются или доставляются. Это может породить новые подходы к городскому планированию, а именно осознание необходимости перераспределения власти, большей доступности к ресурсам и расширения индивидуального выбора для тех, кто систематически этим обделен» (Sherrard, 1968, 10).

Перспектива достижения равенства или хотя бы просто перераспределения дохода в городской системе через естественно возникающий политический процесс (а именно — процесс, базирующийся на философии индивидуального эгоистичного интереса) весьма бледна. Степень, в которой социальная система признает этот факт и находит пути противодействия этой естественной тенденции, коррелирует, как я полагаю, с тем, насколько успешно социальной системе удается избегать структурных проблем и усугубления социального напряжения, являющихся следствиями процесса массовой урбанизации.

Социальные ценности и культурная динамика городской системы

Понятие «реальный доход» предполагает, что ценности могут быть включены в права индивидуальной собственности и контроль над ресурсами. Вычисление внешних издержек и выгод также предполагает существование некоторой системы ценностей, ориентируясь на которую мы можем измерить (и, следовательно, сравнить) воздействие изменений в окружающей среде на индивида или социальную группу. Повседневные наблюдения показывают нам, что люди ценят разные вещи и по-разному. Этот банальный факт жизни сбивает с толку экономическую и политическую теорию с тех самых пор, как был отвергнут неоклассический принцип кардинальной полезности, предполагавший существование общего, откалиброванного по единому образцу инструментария для измерения «интенсивности предпочтений» индивидов. Замена кардинальной полезности на ординальную полезность приблизила измерения к реальности, но породила свои проблемы, в частности привела к тупику, описанному Эрроу (Arrow, 1965), — ситуации, когда социальные предпочтения или функцию благосостояния невозможно вычислить, исходя из набора индивидуальных функций ординальной полезности. Есть два выхода из этого тупика. Первый — попытаться измерить интенсивность предпочтений, не предполагая, однако, что предпочтения имеют исключительно количественное выражение. Если предпочтения индивида могут быть «взвешены» так, чтобы отразить интенсивность его чувств, тогда возможно и вывести некоторую функцию социального благосостояния (Minas and Ackoff, 1964). Достаточно много внимания этому вопросу измерения субъективных ценностей было уделено в психологии и психофизике: проведенные исследования показывают, что может быть получена информация о предпочтениях и их удельном весе, и существуют техники манипулирования, например, порядковыми данными с целью получить метрическую информацию (Shepard, 1966). Эти исследования (обобщенные в работах Coombs, 1964 и Nunnaly, 1967) недостаточно хорошо интегрированы в основное русло теории потребительского поведения, хотя есть и удачные примеры (в частности, Fishburn, 1964). Второй способ выбраться из парадокса Эрроу, и этот способ обычно выбирают экономисты-теоретики, — это закрыть глаза на проблему, введя «правило единогласия», которое, к их удобству, предполагает, что каждый член популяции имеет один и тот же порядок предпочтений при наличии набора альтернатив (Buchanan, 1968). Только при таких условиях можно достичь оптимальности по Парето. Когда применяется правило единогласия, альтернативы признаются Парето-сопоставимыми, а когда правило не применяется, они Парето-несопоставимы (Quirk and Saposnik, 1968, 117). Обычные экономические теории городской структуры (как вышерассмотренная модель Дэвиса и Уинстона) и теории размещения предполагают, что альтернативы Парето-сопоставимы. Возникает вопрос, что происходит, когда они несовместимы.

Для теории размещения общественных благ эти рассуждения имеют серьезные последствия. Существование межличностных функций полезности «вносит смуту» в формулировки теории игр (Luce and Raiffa, 1957, 34). Переговоры между двумя сообществами, имеющими совершенно разные функции полезности, не могут проходить рациональным способом, и процедуры голосования могут привести нас к ситуации далекой от оптимальной. Также вся дискуссия о взаимных компенсациях сторон принимает другое измерение. Денежная компенсация может быть значима для бедного человека, но не имеет особого значения для богатого. Продолжая ту же линию аргументации, можно указать, что бедняк меньше готов потерять внешние выгоды или принять внешние издержки. Это подводит нас к интригующему парадоксу, гласящему, что нуждающийся человек готов понести внешние потери за гораздо более умеренную денежную компенсацию, чем богатый. Другими словами, состоятельный человек вряд ли откажется от какого-то удобства «за любую цену», в то время как бедный, который хоть как-то может вынести потерю блага, вероятно, пожертвует им в обмен на «копейки», и это предположение имеет некоторые эмпирические доказательства. В этом случае, однако, мы будем иметь дело с простой проблемой, которая возникает, когда разные стороны имеют разные порядки предпочтений в отношении данного набора исходов. Но есть и еще более серьезные трудности. Что произойдет, например, когда группы не принимают одни и те же альтернативные выборы или потенциальные исходы? В этом случае каждая группа имеет собственное предполагаемое пространство действий, и конфликт может возникнуть из-за того, что группы не рассматривают и не понимают пространство действий друг друга так, как его воспринимают внутри каждой группы. Похожее замешательство возникает, когда группы не могут принять «правила игры», и, поскольку утверждение этих правил во многом определяет исход, можно ожидать, что конфликтов по поводу правил будет не меньше, чем по поводу обсуждаемого вопроса. Это означает, что разнообразие социальных и культурных ценностей может сделать невозможным для групп вступление в «валидную» переговорную позицию, обозначенную в одной из игр размещения Айзарда. Отсюда следует, что городская система не сможет слаженно работать (в том смысле, что конфликты между индивидами и группами будет сложно разрешать), если в обществе велико разнообразие социальных и культурных ценностей. Кажется, «естественным» способом сократить подобные сложности должен быть поиск модели территориальной организации, которая минимизировала бы социальные контакты между людьми с разными социальными и культурными ценностями, а также вероятность возникновения споров относительно внешних эффектов. Территориальная и «соседская» организация на основе этнических, классовых, социально-статусных, религиозных и других признаков, следовательно, играет важную роль в минимизации внутренней конфликтности городской системы.

Гетерогенность социальных и культурных ценностей также подрывает любую упрощенную теорию перераспределения дохода в городской системе. Возможно, лучше всего это можно продемонстрировать, вернувшись к поднятому, но не обсужденному вопросу в параграфе о доступности и цене ресурсов, а именно к тезису о том, что ресурсы должны рассматриваться как технологические и культурные оценки стоимости. Поскольку принятое нами определение реального дохода содержит фразу «распоряжение ресурсами», культурные и технические представления разных групп общества автоматически будут влиять на то, что станет измеряться как реальный доход. Два индивида могут владеть одинаковым ресурсом, но если их ценность различна, то реальный доход индивидов различается. Следовательно, имеет смысл задаться вопросом, как влияет этот факт на теорию перераспределения дохода.

Позвольте мне сначала определить некоторые термины. Под технологической оценкой стоимости я понимаю то, что индивид должен владеть различными когнитивными навыками и технологическим оснащением, чтобы быть способным воспользоваться ресурсной системой города. Под культурной оценкой стоимости я подразумеваю то, что индивиды должны обладать системой ценностей, которая мотивирует их желание использовать эти ресурсы. Технология частично состоит из соответствующего «оборудования» — механизмов, орудий и т. п., а частично — из когнитивных навыков, необходимых для использования этого оборудования. Люди, выросшие в сельской местности, часто не имеют необходимых когнитивных навыков, чтобы справляться с жизнью в городе или пригородах; житель пригородного района может таким же образом быть обделен навыками жизни в деревне или в центре города; а жителю центра может не хватать навыков, чтобы приспособиться к жизни в пригороде или на ферме. Когнитивные навыки можно приобрести, можно научиться жить в разных средах. Но эти навыки, вероятно, не распределены в населении равномерно, а поскольку обучение подкрепляется успешным опытом (или специальными мерами), люди совершенствуют свои навыки обращения со своим собственным окружающим миром, поскольку он их постоянно испытывает на крепость. Так что знания об окружающем мире совсем не независимы от того, какой мир тебя окружает. От того, какой окружающий мир создан в городской системе, зависит, какие когнитивные навыки развиваются у жителей. В условиях относительной изоляции мы можем ожидать, что обнаружим отдельные подгруппы населения со специфическими когнитивными навыками, развитыми в результате взаимодействия с определенным типом городской среды: так, житель трущоб обладает навыками весьма отличными от навыков, необходимых деревенскому жителю. Когнитивные способности, конечно, не просто производная от среды. Врожденные способности и образование, безусловно, играют роль. Подумайте, например, о способности к абстрактному рассуждению и схематизации пространственных отношений — навык, который тесно связан с другими аспектами интеллекта (Smith, 1964). Такой навык схематизации позволяет индивиду понимать пространство как идею и использовать его как ресурс. Те, у кого таких навыков нет, вероятно, будут поглощены пространством. Это различие имеет значение для нашего понимания перераспределения дохода, поскольку оно напрямую оказывает влияние на мобильность и возможности доступа. Так, Пал (Pahl, 1965) предположил, что более высокий доход и лучшее образование создают предпосылки для более активного использования пространства, в то время как низкодоходные группы «пойманы» пространством. Дал (Dahl, 1963, 137) также отмечает, что высокодоходные группы «используют физическую окружающую среду как ресурс в отличие от групп с низким социально-экономическим статусом, которые инкорпорируют окружающую среду в себя». Уэббер (Webber, 1963) также выдвигает гипотезу, что все, кроме самых бедных слоев, сейчас уже освободились от ограничений, накладываемых «территориальностью». Насколько бы ни были близки к правде эти высказывания, представляется разумным предположить, что когнитивные навыки зависят от образования, интеллекта и опыта взаимодействия с окружающей средой и эти когнитивные навыки, в свою очередь, влияют на ценность ресурсов для данного индивида.

Подобным же образом мы можем предположить, что культурные ценности находятся под влиянием (среди прочего) возможностей, создаваемых городской средой. Культура развивается частично путем «специфического структурирования ситуации, в которой индивиду предлагается какой-то стимул, и специального структурирования ответа, который может быть дан на этот стимул» (Smithet. Al., 1956, 25; см. также: Klukhohn, 1954). Так что мы можем трактовать культурную эволюцию внутри городской системы отчасти как процесс реорганизации физических и социальных стимулов, которые в ней содержатся. Дизайнеры окружающей среды (например: Sommer, 1968) отметили бы важность физических стимулов в определении образцов поведения, что не говорит о том, что они являются единственными стимулами для культурных изменений, как полагают некоторые наивные средовые детерминисты. Давайте теперь рассмотрим, как это соображение поможет нам понять культурную динамику городской системы. Большинство решений, принимаемых относительно пространственного планирования городской системы, вероятно, принимаются небольшими и влиятельными олигопольными группами (или при их настойчивом давлении). Эти группы, следовательно, переопределяют физические стимулы (скоростная дорога там, электростанция здесь и т. п.) для больших масс плохо организованных людей. Небольшая кучка влиятельных субкультур в городской культуре определяет систему стимулов для всех других субкультур. Большинство субкультур в городской системе плохо контролируют различные конфигурации стимулов (визуальных, кинестетических, социальных и т. д.) в разных частях городской территории, что, вероятно, создает достаточно резкие культурные различия. То, что может произойти, демонстрируется опросом об отношении к загрязнению воздуха в Сент-Луисе: в пригородных районах заметна очевидная обеспокоенность загрязнением воздуха, а в центральных районах, где проблема стоит наиболее остро, мнение на этот счет слабо сформировано. В центре города настолько много других проблем (безработица, недостаток жилья, зон отдыха и т. д.), что негативные стимулы от загрязнения воздуха практически не замечаются. Формирование установок, таким образом, зависит от определенной конфигурации стимулов, существующих в определенном городском контексте. Когда развивается культурное разнообразие и образуются барьеры для передвижения, культурное расслоение в городской системе идет полным ходом (Thompson, 1965, 106). Культурные установки у жителей центра всегда отличались от установок жителей пригородов, и нет ощущения, что различия эти стираются. Поэтому мне трудно принять тезис Маркузе (Маркузе, 1994) о том, что культурные ценности становятся все более однородными (и поэтому общество лишается сил, стремящихся его изменить), или эквивалент этого утверждения в отношении пространственной формы, когда «одномерный человек» поселяется в том, что Мелвин Уэббер назвал «пространством городского не-места» (Webber, 1964). В городской системе действуют мощные силы, способствующие культурному разнообразию и территориальной дифференциации.

Следствия этого заключения представляют интерес. Во-первых, любая теория перераспределения реального дохода должна включать кросс-культурные сравнения. Во-вторых, решения о размещении и распределении благ и услуг в городской системе — Парето-несопоставимые. Поэтому весьма проблематично сравнивать ценность, скажем, открытого пространства в разных частях города. Разные группы будут проявлять разную степень гибкости в отношении использования открытого пространства, а некоторые группы могут не выразить интереса к его использованию вовсе. Соответственно, обустройство больших парков для жителей центральных районов, которые могут (возможно) не быть технически оснащены или культурно мотивированы для использования этих парков, не принесет им никакой пользы с точки зрения перераспределения дохода; на самом деле это все равно что подарить машины для производства мороженого индейцам бора в Бразилии.

Если ресурсы означают разные вещи для разных людей, как мы можем измерить их влияние на реальный доход индивидов и разработать политику размещения по отношению к ним таким образом, чтобы достичь заданной цели перераспределения дохода? Эту проблему можно частично разрешить, если мы отделим ресурсы, важность которых признается всеми, от тех, которые ценит только какая-то часть населения. По крайней мере, с первым типом можно обращаться так, будто работает правило единогласия. Можем мы идентифицировать такие группировки или нет — это эмпирический вопрос, на который нет простого ответа. Можно предположить, например, что в эту категорию попадут жилищные условия и услуги здравоохранения. Но даже в этих категориях будут не разительные, но значимые различия в культурных ценностях. Низкодоходные группы, например, часто очень тесно идентифицируют себя со своим жильем, и психологические издержки переезда для них намного больше, чем для мобильного высшего среднего класса. В результате ведомые благими намерениями, но культурно нечуткие планировщики из среднего класса могут (через проекты реконструкции жилья и т. п.) добавить издержек низшим в социально-экономическом плане группам (Duhl, 1963, 1939). История с обеспечением бедных районов службами психологического здоровья также показывает, как неподходящие услуги могут быть следствием ошибки группы планировщиков, в основном принадлежащих к среднему классу, в их оценке потребности другой социально-экономической группы в услугах определенной субкультуры (Riessman et al., 1964).

Следовательно, отождествление реального дохода с распоряжением ресурсами ведет нас к тупику, потому что культурные различия в разных группах населения затрудняют измерение реального дохода. Очень хотелось бы на этом этапе размышлений вернуться к простейшей концепции дохода как денежного дохода. Этого я делать не буду, потому что проблемы, заключающиеся в этом тупике, достаточно реальны и весьма релевантны для нашей городской системы. Если мы не разберемся с ними, мы отбросим все надежды найти стабильную основу для принятия социально значимых решений. Но есть и еще более глубокие фундаментальные вопросы, к которым нас подводит этот стиль размышления. Постоянно реорганизуя стимулы в городской системе, мы подталкиваем постепенный процесс культурной эволюции. Эволюции по направлению к чему? Один из способов убедиться, что субкультура не придает никакой ценности открытому пространству, — это отказать субкультуре в опыте открытого пространства вовсе. Эволюция городской системы, нравится нам это или нет, может привести к масштабной сенсорной депривации в отношении определенных феноменов (таких, как чистый воздух, природа и пр.) и слишком навязчивому присутствию других (таких, как вереницы пригородных домов, загрязнение воздуха). Поэтому в долгосрочной перспективе мы должны принимать решения относительно роста города, исходя из ряда приоритетных культурных ценностей, которые мы хотели бы сохранить или приумножить. Если мы не будем этого делать, то станем свидетелями появления новых культурных ценностей и, если сохранятся нынешние тенденции, это может привести к насильственным конфликтам и, возможно, к окончательному социальному саморазрушению. Человечество не может оставаться невосприимчивым к изменениям окружающей среды, которые само же и производит. Поэтому стоит напоминать себе время от времени, что «вопрос на перспективу состоит не в том, какого рода окружающую среду мы хотим иметь, а какого человека мы хотим получить» (Sommer, 1969, 173).

Пространственная организация и политические, социальные и экономические процессы

Перераспределение дохода может быть следствием следующих изменений:

1. В распределении мест занятости и мест проживания.

2. В стоимости прав собственности.

3. В цене ресурсов для потребителя.

Эти изменения сами находятся под воздействием размещения внешних издержек и выгод в разных местах городской системы и под влиянием изменений в доступности и близости. Люди хотят контролировать эти скрытые механизмы, управляющие перераспределением, с помощью политической власти. Результаты не заставляют себя ждать и возвращаются политикам в виде «социальных и культурных ценностей», так как именно ценности — и причина, и результат: любая теория распределения дохода должна основываться на них, и при этом они сами изменяются под влиянием распределения возможностей в городской системе. Но этот социальный процесс также неотделим от пространственной организации. Внешние эффекты локализованы, так же как и места занятости или жилье, выгодные ресурсы, каналы коммуникации и пр. Политическая власть уже отчасти встроена в пространство. Многие скрытые механизмы перераспределения дохода начинают работать при выборе места расположения. Это подводит нас к последнему фундаментальному вопросу, который я хотел бы поставить в этой главе. Есть ли такие пространственные структуры или комплексы структур, которые будут усиливать равенство и эффективность в городской системе или, по крайней мере, максимизировать нашу способность контролировать скрытые властные механизмы, которые ведут к перераспределению? Это одновременно нормативный и практический вопрос, поскольку он предполагает, что мы можем объяснить нынешние распределительные эффекты, посмотрев на существующие пространственные структуры, а также задумать такие пространственные структуры, чтобы достичь поставленных целей перераспределения. Я постараюсь не разделять эти два аспекта проблемы в нижеследующем анализе.

Физическая пространственная форма городской системы — это трехмерная конструкция в евклидовой геометрии. Объекты внутри нее могут рассматриваться как точки (магазины, школы, больницы), линии (транспортные связи), участки (избирательные округа, территории) и объемы (здания). Эта форма, как предполагается, должна способствовать правильному протеканию социальных процессов. Но пространственная форма не может быть бесконечно приспособляемой, как и социальные требования к ней не всегда единодушны. Существующая физическая форма — это вынужденный компромисс между целым набором конфликтующих требований. Когда мы принимаем решение о пространственной форме, мы пытаемся достичь эффективного компромисса. Это дается непросто. Именно эта проблема породила затяжные заседания Королевской комиссии (например, комиссии Редклиф — Мода) в Британии[13] и бесконечные дискуссии об относительных благах общественного контроля или о городском правительстве в США. Я не могу здесь рассмотреть все эти проблемы, поэтому просто приведу один пример.

1. Обеспечение и контроль над смешанными общественными благами в городской системе

Смешанные общественные блага, единожды произведенные, — это блага, находящиеся в открытом, но не равном доступе (в смысле количества и качества) для всех индивидов в городской системе. Таких благ достаточно много. В частности, все общие блага и услуги, доступ к которым осуществляется через определенные распределительные механизмы, попадают в эту категорию — отсюда и интерес к политике пространственных форм в городской среде. На самом деле вполне оправданно считать основную часть теории размещения отдельным видом теории, на которой строится обеспечение смешанных общественных благ (Tiebout, 1961, 80–81).

Стоит провести различение между тремя разными политическими ситуациями. Первая касается благ, которые дают выгоды всем индивидам. Здесь политическая задача заключается в том, чтобы обеспечить предоставление блага (в частном или общем порядке) в достаточном количестве и качестве в правильных местах, чтобы достичь определенных целей распределения. Вторая ситуация: смешанные общественные блага (например, загрязняющие воздух вещества) ведут к издержкам от их «неизбежного» потребления. Здесь задача политики — урегулировать структуру размещения так, чтобы минимизировать эти издержки и контролировать их распределительные эффекты. Третий случай (возможно, самый распространенный) касается неоднозначной ситуации, когда блага имеют потенциал как издержек, так и выгод.

Обеспечение выгодных смешанных общественных благ может быть реализовано с помощью частных или общественных действий. В последнем случае мы полагаемся на естественный рыночный механизм для достижения «разумной» пространственной структуры (например, размещения торговых площадей или развлекательных заведений) и, следовательно, минимизации (насколько позволяет технология производства) влияния на различие в доходах. Цены, таким образом, призваны разрешить конфликт между технологической необходимостью иметь ограниченное количество объектов производства и физической необходимостью большого числа пространственно распределенных точек потребления. Анализ Лёша (Лёш, 2007) дает нам некоторые необходимые инструменты для анализа общей формы пространственного равновесия, складывающейся в результате. Он указывает, что иерархическое решение неизбежно, поскольку функции производства, функции потребления и эластичности (в отношении цен, доходов и т. п.) значительно разнятся между собой. Ожидать, что пространственная модель частного обеспечения смешанными общественными благами будет подтверждать ожидания Лёша, было бы нереалистично по целому ряду причин (касающихся условий входа фирмы на рынок, стохастических колебаний спроса и предложения, расширения номенклатуры продукции, ограниченных территорий сбыта, интерпретации рынков и пр.). Поэтому есть достаточно веские теоретические предпосылки ожидать, что рыночный механизм будет настолько же неэффективен в приведении структуры размещения смешанных общественных благ, обеспечиваемых частными поставщиками, по отношению к равновесию по Парето, как он неэффективен на жилищном рынке. Эмпирические доказательства также подтверждают эту мысль. Давайте посмотрим на пространственное распределение супермаркетов. Супермаркет сам по себе — это смешанное общественное благо (хотя он и торгует исключительно частными товарами), и его размещение производно в основном от нахождения баланса между потребностью большего сбыта и последствиями увеличения транспортных расходов для потребителя при расширении охвата территории обслуживания. При этом Комиссия Кернера (1968, 277) указала на общий недостаток таких услуг на территориях гетто. Сложно сказать, конечно, произошло ли это в результате плохой работы рынка, недостатка времени для достижения равновесия, или социальные и экономические условия гетто делают работу супермаркета там невыгодной. Но даже в тех областях частной экономики, которые обеспечивают смешанные общественные блага (такие, как возможности покупки товаров, отдыха и т. п.), нет гарантии, что при определенных колебаниях в спросе и предложении пространственная модель автоматически будет хотя бы приближаться к Парето-оптимальному состоянию. Наличие значительных дефицитов (в смысле номенклатуры продукции и т. п.) и взаимозависимостей делает сомнительным любое предположение о «естественной» конкурентной эффективности, даже при условии первичной важности этически приемлемого распределения дохода. Поэтому имеет смысл, например, ожидать, что предприниматели разместят свои бизнесы сначала в тех районах, где конечная прибыль будет максимальной, поскольку «естественная» тенденция заключается в обслуживании более состоятельных районов, а потом — менее состоятельных, а это, как обычно, производит неявное перераспределение реального дохода. Даже в частном секторе, следовательно, есть почва для общественного вмешательства хотя бы для того, чтобы ускорить приближение к равновесию. Есть и более сильное оправдание вмешательства, если целью является достижение некоторого прогрессивного перераспределения дохода.

Многие смешанные общественные блага не могут быть обеспечены через нормальные рыночные механизмы, потому что трудно определить рыночные цены этих благ. Эти блага (образовательные услуги, пожарная и полицейская охрана и т. п.) обеспечиваются общественными (государственными) усилиями. Странно, что разработано так мало критериев для определения правильного размещения общественных служб. Концепции государственного финансирования находились «до настоящего времени вне пространства» (Thompson, 1965, 257), в то время как теоретики размещения, как показывает Тейц (Teitz, 1968), вообще не замечали проблему размещения общественных служб. Учитывая, что адекватных критериев размещения нет, мы едва ли можем удивляться, что решения по размещению общественных видов деятельности почти полностью являются результатом несбалансированных политических давлений, описанных выше в разделе «Политический процесс и перераспределение реального дохода» (с. 92–99). Поскольку «местные общественные службы честно бьются за право стать основными средствами перераспределения дохода в нашей экономике» (Thompson, 1965, 118), мы должны уделять гораздо больше внимания политике, определяющей их местоположение, если хотим контролировать процесс перераспределения. Непросто будет разработать теорию размещения общественных объектов. В принципе, конечно, проблема здесь та же, что и в частном секторе, — найти такую пространственную модель, которая будет наиболее эффективно реагировать на определенные ограничения распределения. Так что схема Лёша все же может пригодиться (Berry, 1967; Teitz, 1968). Но проблема поиска решения теоретически осложняется квазимонополистической структурой общественных (государственных) организаций и невозможностью найти адекватные механизмы ценообразования. В результате размещение общественных служб требует одновременного решения проблем 1) финансирования, 2) производственной технологии, 3) количества и качества предложения, 4) размещения, 5) оценки спроса и 6) влияния на благосостояние. Ясно, что найти оптимальное решение совсем не просто. Так же, как и в частном секторе, мы можем предвидеть некоторую иерархичность в размещении, например, медицинских служб, и все же очень сложно определить наилучшую форму организации или оценить альтернативные формы пространственной организации (Schneider, 1967; 1968; Schultz, 1969). Говоря обобщенно, состояние дел в теории размещения общественно значимых объектов не особо продвинулось относительно разработки простой модели (Teitz, 1968).

К очень схожему заключению можно прийти относительно регулирования тех смешанных общественных благ, которые ведут к издержкам. Мало исследований, посвященных форме и природе поля пространственного влияния определенных внешних эффектов. Мы знаем, однако, что они достаточно сильно разнятся по масштабу, что указывает на необходимость некоторого иерархического регулирования (небольшие внешние эффекты могут контролироваться на уровне соседских общин, а крупные — должны входить в юрисдикцию города или региона). Исследование поля внешних эффектов — это проблема пространственного анализа в чистом виде. Это требует от нас способности определения или обобщения протяженности и варьирующейся насыщенности пространственной поверхности. Тогда проблема регулирования станет частично вопросом перемещения источников этих внешних издержек для достижения желаемого пространственного распределения или размещения деятельности с учетом существующей застройки таким образом, чтобы достичь определенных социальных целей (таких, как предотвращение опасного уровня загрязнения воздуха). На данный момент у нас едва ли есть теория, способная помочь в принятии управленческих решений такого рода.

Различия в культурных ценностях и, следовательно, различия в потребностях и запросах у разных групп населения весьма существенно осложняют принятие управленческих решений. Здесь мы стоим перед той же общей дилеммой, с которой сталкивались в случае с рынком жилья, — если решение принимает центральный орган, у него должна быть предварительная информация о шкалах полезности каждого в популяции. Поскольку правительство очевидным образом не может владеть данной информацией, как ему действовать? Первый ответ: подчиниться давлению избирателей, но это, как мы видели, с большой вероятностью приведет к неравенству. Тибо предлагает вместо этого структуру фрагментированного сообщества, в которой «можно считать, что потребитель-избиратель выбирает то сообщество, которое наилучшим образом удовлетворяет его предпочтения относительно модели размещения общественных благ… Чем больше сообществ и больше различий между ними, тем ближе потребитель может приблизиться к реализации своих предпочтений».

В некоторых аспектах это предложение выглядит заманчивым, поскольку теоретически оно максимизирует выбор потребителя через определенную систему контроля в сообществе, в то время как сообщества индивидов с относительно сходными ценностями и функциями полезности выражают свои желания в групповом выборе. Опять же, мы обнаруживаем определенную логику в территориальной организации города, и нет сомнений в том, что потребители перемещаются из одного сообщества в другое для удовлетворения своих предпочтений в общественных благах. Можно привести множество отдельных причин сомневаться в реализуемости предложения Тибо (например, он исходит из предпосылки о неограниченной мобильности и доступности информации), но есть и более общие вопросы относительно территориальной организации в городской системе, и, возможно, стоит закончить эту часть рассмотрением именно этих общих аргументов.

2. Региональная и территориальная организация в городской системе

Территориальная организация в городской системе формируется под влиянием разнообразных естественных факторов, примерами могут служить родство и этнические группы, сообщества с разделяемыми системами ценностей, индивиды со сходными идеями о качестве городской среды. Эти факторы влияния не остаются статичными. Этнические и родственные группы распадаются (Webber, 1963), а традиционные понятия «сообщества» и «соседства» заменяются чем-то совсем другим: так, концепт соседства становится имплицитным, а не эксплицитным по отношению к социальной организации (Keller, 1969). Есть и сильные логические аргументы за территориальную организацию. «Правильная» организация может значительно снизить конфликтность и увеличить групповую сплоченность и эффективность. Сможем или нет мы достичь такой организации пространства и тем самым способствовать достижению социальных целей, зависит во многом от того, сможем ли мы выяснить, что значит «правильная».

Территориальная организация имеет множество функций в рамках городской системы. Классическая проблема регионализации состоит в том, чтобы найти иерархию регионов, которая будет выполнять достаточно хорошо все эти функции (см., например: Boudeville, 1968). Некоторые функции должны быть переданы на общегородской уровень (например, планирование транспортной системы, парковых зон), другие могут выполняться на местном уровне (например, устройство игровых площадок, детских садов). Первая проблема, следовательно, состоит в том, чтобы найти форму организации, способную учитывать тот очевидный факт, что предоставление разных услуг должно организовываться на разных пространственных уровнях. Вторая проблема — определить форму организации, которая будет достаточно гибкой, чтобы реагировать на рост (социальный и экономический), пространственные избыточные эффекты, изменения пространственных отношений и т. п. Если организация не гибкая, она будет действовать как автоматическое ограничение, накладываемое на то, что Фридман (Friedmann, 1969) называет общим процессом поляризованного развития (Darwent, 1969). Другими словами, любая территориальная организация должна быть спланирована таким образом, чтобы иметь возможность реагировать на динамику городской системы. Это, вероятно, наиболее трудная проблема из всех, и поэтому я ограничусь рассмотрением ее статических аспектов.

Рассмотрим сначала политические, социальные и экономические выгоды от территориальной организации, основанной исключительно на местных соседских группах. Как следует из анализа Олсона (Olson, 1965), чем меньше группа, тем больше вероятность, что в ней будут добровольцы, готовые обеспечивать группу общественными благами. Это качество Лейбенштайн (Leibenstein, 1967) назвал «х-эффективностью» в противоположность стандартному экономическому представлению об эффективности. Совершенно точно, что на выборах малые сообщества показывают более высокую процентную явку (при всех прочих), чем более многочисленные сообщества. Частично это может быть следствием того, что в малом сообществе у индивида больше возможностей для участия в коллективной жизни — это именно то, что Айзард и его коллеги (Isard et al., 1969, гл. 3) пытались замерить и называли «потенциалом участия». Это также может быть результатом того, что Томпсон (Thompson, 1965, 263) называет «персонализированным стилем и контролем, характерными для малых сообществ». Высказывались и более догматические аргументы: единственный путь достичь истинной демократии — через общественный контроль, осуществляемый в местных соседских общинах; только так, как утверждается, можно гарантировать, что каждый будет иметь голос при принятии решений, и этот голос, как предполагается, поможет контролировать механизмы, ответственные за неравенство в доходах. Поэтому Котлер (Kotler, 1969, 71) считает, что «бедным необходимо управление на уровне соседской общины, которое обеспечит возможность достижения процветания». Перед тем как принять этот аргумент (и надо заметить, что аргументы Дэвиса и Уинстона относительно зонирования и Тибо относительно обеспечения общественными службами в целом проводят эту же мысль), мы должны рассмотреть некоторые его недостатки.

Без сомнения, некоторые блага и услуги могут быть предоставлены и некоторые мероприятия могут эффективно проводиться на местном уровне. Но что делать с теми благами, которые должны предоставляться на гораздо более высоком уровне управления? В этих случаях непременно возникают значимые внешние эффекты. В общих чертах Олсоном (Olson, 1965), Уэйсбродом (Weisbrod, 1965) и другими было показано, что существует тенденция недопоставки общественных услуг при присутствии внешних эффектов (хотя Уильямс (Williams, 1966) отказывается от этой точки зрения и предполагает, что проблемой является неоптимальное предоставление услуг, а не их недостаточность). Один из путей исправления этой ситуации — ведение переговоров с соседскими сообществами, но проблемы децентрализованного сбора информации и издержки ведения переговоров (включая те, что являются следствием откладывания принятия решения), вероятно, сделают этот путь неэффективным средством рационализации предоставления этих услуг. Альтернативное решение — интернализировать внешние издержки, сформировав укрупненную территориальную систему, которая больше будет приспособлена для поставки требуемых услуг. Нам нужно быть осторожными, чтобы не потерять больше «х-эффективности», чем приобрести экономической эффективности. Нельзя, конечно, полностью интернализировать внешние эффекты, и поэтому формирование оптимальной региональной организации будет зависеть от сокращения внешних эффектов до приемлемого уровня, а не полного их уничтожения. Поэтому целесообразно подумать об организации более масштабного уровня, которая будет предоставлять такие услуги, как транспорт, отвод канализационных стоков, крупные проекты рекреации и т. п. Нужно задуматься и о финансировании. Одной из наиболее серьезных проблем американских городов в недавнем прошлом была потеря налогооблагаемой базы во многих центральных регионах (Netzler, 1968). Местная администрация, финансируемая из местных фондов, — это бредовая идея, которая может закончиться тем, что бедные администрации будут контролировать собственную бедность, а богатые — приумножать свои богатства. Тут предпосылки для явно регрессивного перераспределения. По сути, существующая территориальная структура местного финансирования и обслуживания населения в американских городах должна рассматриваться как причина возникновения неравномерного размещения дополнительных льгот в разных частях городской системы. Отсюда следует весьма важный аргумент в пользу управления на уровне метрополии. Этот аргумент подкрепляется существованием многих проблем регулирования, которые могут быть разрешены только на общегородском или региональном уровне (например, регулирование общей пространственной формы города и уровней загрязнения).

За децентрализацию и управление на уровне соседских общин можно найти много мощных аргументов, но столько же убедительных аргументов мы найдем за управление на уровне метрополии. Несомненно, мы могли бы привести здесь аргументы за администрирование на уровне городских районов среднего размера или за охватывающее более широкую территорию городское управление. Эти аргументы не противоречат друг другу, поскольку нужно разработать такую модель территориальной организации, которая, будучи иерархичной по своей природе, позволяла бы максимальное местное участие и в то же время предоставляла бы близкий к оптимальному уровень обеспечения населения общегородскими службами. На самом деле такого рода иерархическая организация уже существует в Британии и США. Проблема в том, чтобы определить, является ли существующая организация подходящей или на деле она является препятствием, — вопрос, который был задан в Отчете Редклиф — Мода. К сожалению, на вопросы такого рода нет простого ответа, хотя найти его было бы крайне важно для обеспечения контроля механизмов перераспределения реального дохода. Фактически, если мы сможем найти правильный ответ, мы решим общий вопрос, который задается в этой книге, — возможно ли гармонизировать стратегии управления пространственной формой и социальными процессами таким образом, чтобы достичь некоторых общих социальных целей?

Заключительный комментарий

Предсказание будущего городской системы требует всестороннего понимания процессов, вызывающих изменения, и реалистичной оценки направления, в котором эти социальные процессы развивают социальную систему как целое. Я сосредоточил свое внимание на механизмах, управляющих перераспределением дохода, и предположил, что они способствуют большему неравенству и большей несправедливости. Если этот тренд не будет изменен, я полагаю почти с полной уверенностью, что мы приближаемся ко времени серьезных конфликтов (которые могут быть насильственными) в городской системе. В США достаточно доказательств тому, что начинается открытый конфликт. В Британии также идут сходные процессы. Поэтому я делаю вывод, что для будущего социальной системы усиление текущих тенденций станет разрушительным — это уже стало критической ошибкой городского планирования 1960-х годов. Как отмечает Хувер (Hoover, 1968, 260), планировщики часто принимают status quo за идеал, что неприемлемо, «если мы полагаем, что status — это не то, что должно быть quo». Поэтому я считаю представление о том, что мы движемся семимильными шагами к эре небывалого процветания и электронного рая, необоснованными, поскольку это расходится с результатами моего анализа и элементарным наблюдением. Отчасти проблемой будет экология, ведь мы, как указывает Мишан (Mishan, 1967), разворачиваем перед собой ковровую дорожку возможностей, одновременно в удвоенном темпе сворачивая ее за собой. Но отчасти проблема будет заключаться в мудром контроле над социальной и пространственной организацией внутри городской системы. Здесь перед нами стоит грандиозная задача. Успешное формирование адекватной политики и предвидение ее последствий будет зависеть от масштабного междисциплинарного штурма в изучении социального процесса и пространственной формы городской системы.

Глава 3

Социальная справедливость и пространственные системы

В географическом анализе важную роль играет нормативное мышление. Социальная справедливость — это нормативный концепт, и поэтому удивительно, что соображения социальной справедливости не стали неотъемлемой частью географических методов анализа. Причина лежит на поверхности. Нормативные методы, используемые обычно географами для исследования проблем местоположения, сформировались в лоне классической теории размещения. Такие теории в целом Парето-оптимальны, поскольку они определяют в качестве оптимального образца размещения тот, при котором ни один индивид не может поменять местоположение таким образом, чтобы получаемые им от этого изменения преимущества не ухудшили ситуацию для другого индивида. Таким образом, применение теории размещения строится обычно на критерии эффективности. Эффективность, конечно, может быть определена по-разному, но в теории размещения под ней обычно понимается минимизация совокупных издержек перемещения (совершаемого под влиянием спроса и предложения) в рамках определенной пространственной системы. Модели этого типа не уделяют внимания последствиям решений о размещении для распределения дохода. Так что географы тут последовали за экономистами, переняв их стиль мышления, в котором вопросы распределения выносятся за скобки (в основном потому, что они провоцируют нежелательные этические и политические суждения), а эффективные «оптимальные» образцы размещения высчитываются, принимая за данность определенное распределение дохода. Этот подход явно игнорирует нечто важное. Отчасти отстранение от нормативного мышления и движение к поведенческим и эмпирическим объяснениям может толковаться как поиск более адекватного подхода к проблемам размещения. Такая реакция на нормативные методы была, безусловно, здравой, но не вполне верно направленной. Дело не в самом нормативном моделировании, а в тех нормах, которые встроены в эти модели. Поэтому в этой главе я хотел бы уйти от стандартной формы нормативного анализа и посмотреть на возможность создания нормативной теории пространственного или территориального размещения, основанной на принципах социальной справедливости. Я не предлагаю этот подход как альтернативу теории, основанной на эффективности. В конечном итоге было бы полезнее всего, если бы эффективность и распределение исследовались вместе. Причины такого предпочтения очевидны. Если, в краткосрочной перспективе, мы просто гонимся за эффективностью и игнорируем социальные издержки, тогда те индивиды или группы, которые принимают их на себя, вероятно, станут позже источником неэффективности, либо снижая то, что Лейбенштайн (Leibenstein, 1966) называет «х-эффективностью» (те неосязаемые элементы, которые мотивируют людей сотрудничать и принимать участие в социальном процессе производства), либо проявляя антисоциальное поведение (такое, как преступность и наркозависимость), что будет неизбежно требовать перенаправления части производственных инвестиций на его исправление. То же самое можно сказать об одержимой погоне за социальной справедливостью. В долгосрочной перспективе думать только о том, как бы лучше с социальной точки зрения распределить продукт, объемы которого на рынке уменьшаются из-за неэффективного использования ограниченных ресурсов, контрпродуктивно. Поэтому в широкой перспективе социальная справедливость и эффективность — это одно и то же. Но поскольку вопросы социальной справедливости постоянно отодвигаются на задний план (за исключением политической риторики) и присутствует настойчивая тенденция пренебрегать ими при краткосрочных анализах, я сделаю наоборот и отодвину в сторону вопросы эффективности. Однако это не должно означать, что эффективность тут неважна.

Концепция социальной справедливости не является всеобъемлющим проектом, в котором заключено наше представление о лучшем обществе. Она достаточно ограниченна. Справедливость в основном понимается как принцип (или набор принципов) разрешения ситуаций с конфликтующими притязаниями. Эти конфликты могут возникать во многих случаях. Социальная справедливость — это конкретное применение принципов справедливости к конфликтам, которые возникают из необходимости социального сотрудничества для достижения индивидуального успеха. Путем разделения труда можно увеличить производительность; затем встает вопрос, как распределить результаты этого труда между участвовавшими в производстве. Следовательно, принцип социальной справедливости применим к распределению результатов труда и затрат, связанных с процессом совместного труда. Этот принцип также относится к социальной и институциональной организации, связанной с деятельностью по производству и распределению. Поэтому можно распространить его и на конфликты по поводу источника власти и органов принятия решений, распределения влияния и наделения статусом, регулирующих и контролирующих институтов и т. д. Суть всех этих случаев в том, что мы ищем принцип, который позволит нам оценить произведенное распределение в отношении индивидов, групп, организаций и территорий, а также оценить те механизмы, которые мы используем при осуществлении этого распределения. Коротко говоря, нам нужно выяснить, как произвести справедливое распределение справедливым путем.

К сожалению, нет такого единственного и всеми принятого принципа социальной справедливости, к которому мы могли бы обратиться. И при этом понятие социальной справедливости занимает умы социальных философов, начиная с Аристотеля и его «Этики». Две наиболее значимые трактовки берут свое начало в дискуссии об общественном договоре (в которой социальная справедливость вводится в обсуждение Юмом и Руссо) и утилитаризме (в котором принципы социальной справедливости изначально сформулировали Бентам и Милль). Последнее время мы наблюдаем возвращение интереса к этим принципам и, как следствие, появление их современных версий, которые кажутся гораздо более приемлемыми по ряду причин, среди них замечательные работы Ролза (Rawls, 1969; 1971), Решера (Rescher, 1966) и Рансимена (Runciman, 1966). Конечно, есть и другие интеллектуальные течения, толкующие это понятие. Подробный разбор концепции равенства такими интеллектуалами, как Тоуни (Tawney, 1931), и обширная современная литература по вопросу надлежащего распределения дохода в обществе внесли свой вклад в дискуссию. Но я не буду рассматривать здесь эту литературу, а ограничусь одним из многих возможных аргументов в рассмотрении социальной справедливости и попробую показать, как он может быть переформулирован, чтобы стать полезным и релевантным для географов.

Рассматриваемый мной принцип социальной справедливости отталкивается от базового утверждения — «справедливое распределение справедливым путем». Основная задача данной главы заключается в том, чтобы «нарастить плоть» на этот скелет и сформулировать географический вариант. Тут сразу же могут возникнуть два вопроса:

Что мы распределяем? Можно просто сказать, что мы распределяем выгоды, полученные в результате общественной кооперации, но гораздо сложнее определить, что это за выгоды, особенно принимая во внимание индивидуальные предпочтения и ценности. Исходя из замысла этой работы, я оставлю данный вопрос без ответа и просто назову все то, что мы распределяем, «доходом». Тут я понимаю доход очень широко, как это делает Титмус (Titmuss, 1962), — «распоряжение ограниченными ресурсами общества», или даже еще шире, как предлагают Миллер и Роуби (Millerand, Roby, 1970). В данном случае я буду полагаться на то, что мы сможем разработать социально справедливое определение дохода, поскольку будет совсем уж полной несправедливостью вычислять социально справедливое распределение чего-либо, изначально несправедливо определенное!

Среди кого или чего мы это распределяем? Общепринято, что конечным получателем, которого надо рассматривать при распределении, является отдельный человек. Для удобства часто приходится обсуждать распределение между группами, организациями, территориями и т. п. Географы особенно интересуются территориальной или региональной организацией общества, и им удобно работать на этом уровне обобщения. Но мы достаточно уже знаем об экологических промахах (см.: Alker, 1969), чтобы представлять себе, что справедливое распределение между территориями на одном уровне необязательно означает достижение справедливого распределения на другом уровне или справедливое распределение между индивидами. Эта проблема уровня или укрупнения порождает некоторые ощутимые методологические сложности. В принципе, мы можем принять за данность, что распределение, производимое на любом уровне или между укрупненными единицами, должно быть сопоставимо с распределением, происходящим на индивидуальном уровне анализа. Это сложно сделать, но в этой работе я буду придерживаться позиции, что справедливость на территориальном уровне анализа предполагает справедливость на индивидуальном уровне, хотя прекрасно понимаю, что это далеко не всегда так.

«Справедливое распределение»

Оговорив свои допущения относительно двух достаточно важных вопросов, я могу теперь перейти к анализу принципа социальной справедливости. Он может быть разбит на две части, и сейчас я попробую прояснить, что значит «справедливое распределение». Для этого я должен сначала определиться с основанием этого распределения. Это, конечно, этическая проблема, которая не может быть разрешена без принятия серьезных моральных решений. Эти решения в основном касаются того, что же дает индивидам право притязания на продукт деятельности общества, в котором они живут и работают. Было предложено несколько критериев (см.: Rawls, 1969; 1971; Rescher, 1966).

1. Изначальное равенство — все индивиды имеют равные права притязания на общественные блага, независимо от их вклада.

2. Оценка услуг в системе спроса-предложения — индивиды, в распоряжении которых находятся ограниченные и востребованные ресурсы, имеют бо́льшие права на притязания, чем другие. Возможно, здесь имеет смысл разделить ситуации, в которых дефицитность возникает естественным путем (врожденный ум или физическая сила), и ситуации, в которых она создается искусственно (через наследование ресурсов или социально организованное ограничение на вход в определенные профессии).

3. Потребность — индивиды имеют право на равный уровень обеспеченности социальными благами, что подразумевает неравное распределение в зависимости от степени нужды.

4. Унаследованные права — индивиды предъявляют притязания в соответствии с правами собственности или другими правами, которыми они были наделены по наследству.

5. Заслуги — притязания могут основываться на оценке того, насколько сложна работа, вносящая вклад в общий продукт (это относится к тем, кто выполняет опасную или неприятную работу, как шахтеры, или к тем, кому требуется длительная профессиональная подготовка, как хирургам; они имеют право предъявлять бо́льшие притязания).

6. Вклад в общее благо — те индивиды, чья деятельность полезна для большого числа людей, имеют бо́льшие притязания, чем те, чья деятельность полезна для немногих.

7. Распределение по фактической продуктивности — индивиды, которые производят больше продукта (измеряемого соответствующим ему способом), имеют больше прав притязаний, чем те, кто производит меньше.

8. Затраты и жертвы — индивиды, прилагающие больше усилий или приносящие больше жертв в соотношении с их врожденными способностями, должны вознаграждаться щедрее, чем те, кто старается и жертвует меньше.

Эти восемь критериев не являются взаимоисключающими, и они, определенно, требуют дальнейшей детализации и анализа. Я буду следовать рассуждениям Рансимена (Runciman, 1966) и предположу, что суть социальной справедливости может быть воплощена в нежестком упорядочивании трех из этих критериев таким образом, чтобы потребность была на первом месте, вклад в общее благо — на втором, а заслуги — на третьем. Я не буду приводить аргументы в пользу этого решения. Хотя отмечу, что оно с необходимостью вытекает из приверженности определенным спорным аргументам и этическим постулатам. Но как станет понятно из последующего, вопросы, встающие при детальном рассмотрении этих трех критериев, в значительной мере проясняют нам много других вопросов, которые могут обоснованно возникнуть при рассмотрении остальных критериев. Эти три критерия могут быть детально проанализированы в разных контекстах. Я решил на этом этапе ввести в дискуссию географический аспект как аргумент и посмотреть, как эти критерии могут быть сформулированы в контексте ряда территорий или регионов. Для наглядности я сосредоточу свое внимание на одной проблеме — распределении центральной властью ограниченных ресурсов между территориями таким способом, который обеспечивает максимальную социальную справедливость. Как я уже говорил ранее, я строю рассуждения на предположении, что территориальная дистрибутивная справедливость автоматически предполагает справедливость на индивидуальном уровне.

Территориальная дистрибутивная справедливость

Первый шаг в разработке принципа территориальной дистрибутивной справедливости состоит в определении того, что каждый из трех критериев — потребность, вклад в общее благо и заслуги — означает в контексте ряда территорий или регионов. Затем могут быть разработаны процедуры для оценки и измерения распределения согласно каждому критерию. Комбинация трех измерений (желательно как-то взвешенная) дает гипотетическую схему распределения ресурсов по регионам. Эта схема может быть использована, как это обычно происходит при нормативном анализе, для оценки существующего распределения или для разработки политики, которая улучшит существующее распределение. Индекс территориальной справедливости может быть получен путем корреляции существующего распределения ресурсов с гипотетическим распределением. Такая процедура позволит идентифицировать территории, которые сильно отклоняются от норм, предполагаемых стандартами социальной справедливости, но это, безусловно, будет непросто. Бледдин Дэвис (Bleddyn Davies, 1968), который первым ввел термин «территориальная справедливость», опубликовал новаторскую работу по этой теме, где перечислил некоторые проблемы.

1. Потребность

Потребность — это относительное понятие. Потребности непостоянны, поскольку они являются категориями человеческого сознания, и, когда изменяется общество, сознание тоже должно претерпевать изменения. Проблема здесь состоит в том, чтобы точно определить, по отношению к чему измеряется потребность, и понять, как потребности возникают. Потребности могут быть определены по отношению к целому ряду разных видов деятельности. Мы можем перечислить девять из них, которые остаются относительно стабильными во времени и пространстве:

1) пища;

2) жилище;

3) медицинская помощь;

4) образование;

5) социальные и природоохранные услуги;

6) потребительские товары;

7) условия для отдыха/восстановления;

8) социальная инфраструктура;

9) транспортные услуги.

В каждой категории мы можем примерно определить тот минимум количества и качества блага, которое мы приравняем к потребности. Этот минимум будет варьироваться в зависимости от господствующих в определенное время социальных норм. Соответственно, будут различаться и способы удовлетворения этих нужд. Потребность в жилище можно удовлетворить разными способами, но сейчас в этот перечень обычно не включают бытовки, землянки, палатки, полуразрушенные дома и т. п. Это поднимает целый сонм проблем, которые я предпочитаю обсудить в контексте определенной категории, а именно медицинского обслуживания.

Никто, полагаю, не станет отрицать, что медицинская помощь — это легитимная форма потребности. Но при этом она трудно определима и измерима. Если мы хотим найти нормативное измерение социальной справедливости, нам сначала надо определить и измерить потребность социально справедливым путем. Например, категория «здравоохранение» включает в себя массу подкатегорий, некоторые из которых, как, например, косметическая пластика или массаж спины, могут в нашем обществе не считаться необходимыми. Так что нужно изначально принять решение относительно подкатегорий — какие из них будут считаться «потребностями», а какие — нет. Потом нужно определить, каковы будут адекватные стандарты потребности в рамках каждой подкатегории. Давайте рассмотрим, как это можно сделать.

(а) Потребность может быть определена исходя из рыночного спроса. Когда службы работают почти на пределе своих возможностей, мы можем сделать вывод, что потребность у населения в обслуживании не удовлетворяется и поэтому необходимо выделить больше ресурсов на расширение сети медицинских служб. Эта процедура работает, только если мы резонно предполагаем, что спрос ничем не ограничен (например, недостатком денег или отсутствием доступа к обслуживанию). Принятие рыночного спроса в качестве социально справедливой меры потребностей требует того, чтобы другие условия, определяющие жизнь в обществе (и воздействующие на спрос и предложение), тоже были социально справедливы. Обычно это не так, поэтому данный метод определения потребности, вероятно, не может быть социально справедливым.

(б) Скрытый спрос может быть вычислен путем изучения относительной депривации, существующей у людей в ряде регионов. Индивиды считались бы относительно депривированными, если 1) они не получают услуг, 2) если они видят, что другие люди (включая их самих в прошлом или будущем) получают такие услуги, 3) они хотят получить эти услуги, 4) они считают оправданным свое требование получить эти услуги (Runciman, 1966, 10). Концепция относительной депривации (которая по сути означает ощущаемую или осознаваемую потребность) ассоциируется в литературе с понятием референтной группы (группы, относительно которой индивид соизмеряет свои ожидания). Референтная группа может быть социально определенной — например, чернокожие или квалифицированные рабочие, а может быть пространственно определенной — например, все жители района или даже области. Разница между ожиданиями группы в отношении медицинского обслуживания и его реальным предоставлением дает нам меру относительной депривации. Этот показатель можно получить непосредственно из данных опросов, или, если знаем что-то о референтной группе, мы можем вычислить вероятную относительную депривацию, посмотрев на разброс в обслуживании разных групп. Преимущества последнего подхода в том, что он включает поведенческие элементы, давая возможность проявиться легитимным различиям групповых предпочтений, при этом предоставляя нам данные о неудовлетворенности и, следовательно, индикатор возможного политического давления. Недостаток же его состоит в том, что он предполагает, что «реальные» нужды отражаются в ощущаемых потребностях. Часто это не так. Малообеспеченные группы зачастую имеют заниженные стандарты ощущаемых потребностей. Кроме того, вероятно, что все виды социального неравенства встраиваются в измерения потребностей, если, как это обычно бывает в классово дифференцированных и/или сегрегированных обществах, структура референтных групп сама по себе является ответом на условия социальной несправедливости.

(в) Потенциальный спрос может быть оценен путем анализа факторов, способствующих возникновению определенных проблем со здоровьем. Численность населения и его характеристики значительно влияют на территориальные потребности. Проблемы со здоровьем зависят от возраста, этапа жизненного цикла, опыта миграции и т. п. Кроме того, есть и специфические проблемы, которые связаны с профессиональной работой (например, работой в шахте), социальными и культурными условиями, а также с уровнем дохода. Заболеваемость может также коррелировать с местными условиями проживания (плотность населения, местная экология, качество воздушной и водной среды и т. д.). Если мы достаточно знаем обо всех этих взаимосвязях, то мы сможем предсказать масштаб и профиль заболеваемости на определенных территориях. Это потребует, однако, гораздо более глубокого понимания взаимосвязей, чем мы имеем на настоящий момент. Однако, несмотря на все вышеуказанные сложности, совершаются многообразные попытки применить этот метод. Конечно, он привлекателен тем, что может предложить рациональный объективный метод измерения потенциального спроса на услуги здравоохранения. К сожалению, остается проблема конвертации этого спроса в измерение потребности, что в данном случае требует, чтобы мы определили соответствующие формы и уровни ответа на эти определенные статистически потенциальные спросы. Ответ обычно заключается в разработке стандартов с учетом объема имеющихся ресурсов.

(г) Мы можем также попробовать определить потребности через консультации с экспертами в этой сфере. Эксперты склонны определять потребности, смотря одним глазом на наличные ресурсы. Но тот, кто прожил и проработал в сообществе достаточно долго, может зачастую полагаться на свой опыт в субъективной оценке, которая, как бы то ни было, является хорошим индикатором потребностей. Обобщение мнений, высказанных продуманно выбранными экспертами в области здравоохранения (работники плановых служб организаций здравоохранения, директора медицинских учреждений, доктора, общественные организации, социальные работники, активисты движений за права пациентов и т. п.), может дать нам социально справедливое определение потребности. Этот метод опирается на субъективные суждения выборки индивидов, но его преимущество в том, что он обращается непосредственно к опыту тех, кто наиболее тесно занимается вопросами здравоохранения. Недостаток, конечно, в вероятности, что эксперты будут отобраны по социально несправедливым критериям, — например, отдать (сегодня) в настоящий момент определение потребности в здравоохранении в руки комитета Американской медицинской ассоциации было бы ужасным преступлением с точки зрения социальной справедливости.

Нам надо выбрать из этих разных методов определения потребности такой, который позволит максимизировать социальную справедливость результата. В нынешних условиях работы здравоохранения я бы отбросил (а) совсем и принял бы (б) при условии, что будут учтены легитимные разбросы в предпочтениях, а не разбросы в ощущаемых потребностях, вытекающие из социально несправедливой социальной ситуации или из равнодушия, или ложного сознания. И (в), и (г) предлагают потенциальную методологию для определения нуждаемости в здравоохранении, но ни один из них не является простым в использовании, и оба предполагают вероятность социально несправедливого определения потребности.

Если потребность — это первичный критерий для оценки социальной справедливости распределения ресурсов между территориями, тогда мы сначала должны найти ее социально справедливое определение и систему измерения. Разные методы (с соответствующими недостатками), очерченные выше для системы здравоохранения, могут применяться к любой из категорий — образованию, условиям отдыха, жилью, потребительским товарам и т. д. Непросто решить, какое же определение потребности будет социально справедливым для каждой из категорий. Подходящие методы могут различаться от категории к категории; возможно, удачнее всего определить потребность в потребительских товарах через стандартный (обычный) анализ спроса и предложения, потребности в отдыхе — через анализ относительной депривации, потребности в жилье — через статистический анализ, а потребности в медицинском обслуживании — через анализ экспертных мнений. Все эти вопросы остаются открытыми. Определение социальной справедливости в терминах потребности втягивает нас в изнуряющую дискуссию о том, что есть потребность и как ее можно измерить. Но наш императив остается неизменным — мы должны принять социально справедливое решение по этим вопросам. Иначе наша погоня за принципом социальной справедливости в оценке географического распределения будет лишена всякого смысла.

2. Вклад в общее благо

Концепция вклада в общее благо может быть достаточно просто переведена на язык существующих географических концепций. Здесь нас интересует, как выделение ресурсов одной территории влияет на состояние другой территории. Находить ответы на некоторые подобные вопросы позволяет технология, разработанная в исследованиях по межрегиональному мультипликативному анализу, по полюсам роста и внешним эффектам. Эффекты распространения могут быть полезными или вредными (пример последнего — загрязнение). Понятие вклада в общее благо (или общий «вред» в случае загрязнения) предполагает, что существующая ныне технология будет использоваться для расширения нашего понимания межрегиональных денежных трансферов, межрегиональных связей, пространственных эффектов разброса и т. п. в той мере, в которой они имеют реальные или потенциальные последствия для распределения дохода в обществе. Это непростая задача, как видно на примере проблем, возникших при попытках оценить выгоды городского обновления (Rothenberg, 1967). У этой проблемы два отдельных аспекта. Мы можем пытаться улучшить существующую систему распределения, принимая во внимание существующую комбинацию межрегиональных мультипликаторов, или мы можем принять более радикальный подход и пытаться реструктурировать комбинацию межрегиональных мультипликаторов, реорганизуя саму пространственную систему. Если мы принимаем последний подход, мы ищем форму организации, которая будет более всего способствовать удовлетворению нужд при действии мультипликатора и эффектах распространения, заложенных в определенной модели регионального инвестирования. Общее благо может иметь и второй аспект — увеличение общего совокупного продукта. В этом случае вклад в общее благо приближается к обычным критериям эффективности и роста с включением в анализ внешних и побочных эффектов. При поиске социальной справедливости этот смысл вклада в общее благо должен оставаться вторичным по отношению к значимости последствий распределения.

3. Заслуги

Я попытаюсь перевести концепцию «заслуг» в географическую систему координат, которая связана со степенью проблемности окружающей среды. Эти проблемы могут проистекать из состояния физической окружающей среды. Некоторые напасти, такие как ураганы, наводнения, землетрясения и т. п., привносят дополнительные сложности в человеческую деятельность. Если есть потребность в каком-то сооружении (скажем, нужен порт в месте, где часты ураганы), то необходимо выделить дополнительные ресурсы для предотвращения возможных разрушений. Учитывая то слабое упорядочивание, которое я предложил ранее для критериев социальной справедливости, это означает, что если объект действительно нужен и он так или иначе будет служить общему благу, то тогда, и только тогда будет оправданно вложение дополнительных ресурсов в его сооружение. Если люди живут на затапливаемых территориях, когда у них нет необходимости жить там, и если они ничего не вносят в общее благо, проживая там, тогда по принципу социальной справедливости они не заслуживают компенсации за те тяготы, которые они испытывают, проживая в неблагоприятных условиях. Если, однако, обстоятельства вынуждают людей жить там (например, отсутствие альтернативы), тогда первичный критерий нужды может быть использован для оправдания компенсации. Тот же ход мысли применим к проблемам, которые порождает социальное окружение. Угрозы (риски), создаваемые преступлениями против собственности, пожарами, уличными беспорядками и другими подобными актами, зависят от социальных обстоятельств. Людям нужна определенная степень защищенности, чтобы они могли вносить вклад в общее благо и чтобы они могли распределять свою производительную силу для удовлетворения своих нужд. Тогда, следуя принципу социальной справедливости, можно сказать, что общество в целом должно нести более высокие расходы на поддержание безопасности в районах высокого социального риска. Это было бы социально справедливо. Тот же самый аргумент может использоваться, когда мы рассуждаем о выделении дополнительных ресурсов группам, чье обеспечение различными услугами частично затруднено: как указывает Дэвис (Davis, 1968, 18), «возможно, желательно было бы обеспечить нуждающиеся группы расширенным объемом услуг, поскольку они не имели доступа к ним в прошлом и не сформировали привычки обращения к таким услугам». Особенно остро этот вопрос встает в отношении услуг образования и здравоохранения для очень бедных групп, недавних мигрантов и т. п. Заслуги, таким образом, могут быть переведены в географический контекст как выделение дополнительных ресурсов для компенсации определенного уровня социальной и экологической отягощенности.

Применительно к географическим ситуациям принципы социальной справедливости могут быть обобщены следующим образом:

1. Пространственная организация и модель региональных инвестиций должны быть таковыми, чтобы удовлетворять потребности населения. Для этого необходимо сначала определить социально справедливые методы определения и измерения потребностей. Разница между потребностями и реальным распределением ресурсов дает нам первичную оценку степени территориальной несправедливости в существующей системе.

2. Пространственная организация и соответствующая модель распределения ресурсов между территориями, которая дает дополнительные преимущества в форме удовлетворения потребностей (в первую очередь) и валового продукта (во вторую) другим территориям через побочные эффекты, эффекты мультипликатора и т. п., — это улучшенная форма пространственной организации и распределения.

3. Отклонения от модели территориального инвестирования приемлемы, если они допущены с целью преодоления специфических сложных условий окружающей среды, которые иначе тормозили бы развитие системы, удовлетворяющей потребности и созидающей общее благо.

Эти принципы могут быть использованы для оценки существующего пространственного распределения. Они закладывают нормативную теорию пространственной организации, основанной на территориальной дистрибутивной справедливости. Невероятно сложно будет разработать их в деталях и еще сложнее — применить их к конкретным ситуациям. Но у нас уже есть кое-какие технологии. Нам надо воспользоваться ими для понимания справедливого распределения в пространственных системах.

Как достичь справедливого распределения

Кто-то утверждает, что необходимым и достаточным условием для достижения справедливого распределения дохода является применение социально справедливых способов распределения. Любопытно, что этот взгляд господствует на обоих концах политического спектра. Бьюкенен и Таллок (Buchanan and Tullock, 1963) — консервативные либертарианцы — полагают, что в правильно организованной конституционной демократии наиболее эффективный способ организовать перераспределение — это ничего не предпринимать по этому поводу. Маркс (Критика Готской программы. Замечания к программе германской рабочей партии, гл. II) атаковал тех «вульгарных социалистов», которые думали, что вопрос распределения может рассматриваться и решаться независимо от господствующих механизмов, управляющих производством и распределением. Маркс и конституционные демократы разделяли общую посылку — если разработать социально справедливые механизмы, тогда вопросы достижения социальной справедливости в распределении решатся сами собой. В работах, посвященных социальной справедливости (и при принятии практических политических решений), присутствуют разнообразные варианты акцентов на «средствах» или «целях», при этом либералы и некоторые социалисты откровенно убеждены, что социально справедливых целей можно достичь, не особенно заботясь о средствах. Но большинство исследователей сходятся во мнении, что ожидать социально справедливого результата при применении социально несправедливых методов опрометчиво. Здесь имеет смысл прислушаться к аргументу Ролза (Rawls, 1969): «Базовая структура социальной системы определяет жизненные перспективы среднего человека в зависимости от его первоначального места в обществе…Фундаментальная проблема распределительной справедливости связана с порождаемой ею разницей в жизненных шансах. Мы… полагаем, что эти различия справедливы в том, и только в том случае, если лучшие шансы более привилегированных людей, реализовавшиеся в процессе функционирования социальной системы, способствуют улучшению перспектив менее привилегированных. Базовая структура справедлива для всех без исключения тогда, когда успехи более удачливых способствуют процветанию менее удачливых…Базовая структура абсолютно справедлива, когда жизненные шансы самых неудачливых достигают максимально возможного в их ситуации уровня»[14].

Таким образом, проблема состоит в том, чтобы найти социальную, экономическую и политическую организацию, в которой бы достигалось и поддерживалось это условие. Марксисты сказали бы, приведя достаточно доказательств, что единственная надежда достичь поставленной Ролзом цели — оставить последнее слово в принятии решений самым бедным членам общества. Исходя из первоначального посыла Ролза совсем не трудно путем простого логического умозаключения добраться до результата в виде «диктатуры пролетариата». Ролз пытается проложить путь к другому решению: «Если закон и правительство действуют достаточно эффективно, чтобы поддерживать рыночную конкуренцию, полноценно использовать ресурсы, постоянно распределять собственность и благосостояние между широкими слоями населения и поддерживать необходимый социальный минимум, тогда, если через образование обеспечивается равенство возможностей, конечное распределение будет справедливым».

Для достижения этого Ролз предлагает выделить в правительстве четыре функциональных отдела: отдел распределения обеспечивает работу рынка в условиях конкуренции, корректируя по необходимости те ситуации, когда рынок не справляется; отдел стабилизации поддерживает полную занятость и предотвращает неэффективное использование ресурсов; отдел трансферов занят обеспечением потребностей людей; и отдел распределения следит за обеспечением общественными благами и предотвращает (путем соответствующего налогообложения) любую неоправданную концентрацию власти или богатства в течение долгого периода времени. Так что стартовая позиция Ролза дает нам возможность прийти к Марксу или Мильтону Фридману, но никак ни к либеральным или социалистическим решениям. Правильность этого вывода подтверждается тем, что социалистические программы послевоенной Великобритании, кажется, имели мало влияния, если вообще имели, на распределение реального дохода в обществе, а либеральные программы борьбы с бедностью в США с треском провалились. Причина очевидна: программы, нацеленные на изменение распределения без изменения капиталистической рыночной структуры, внутри которой доход и благосостояние создаются и распределяются, обречены на провал.

Большинство доступных нам свидетельств о групповом принятии решений, переговорах, контроле центрального правительства, демократии, бюрократии и т. д. также указывают на то, что любая социальная, экономическая и политическая организация, которая достигает стабильности, становится для отдельных заинтересованных групп объектом поглощения или использования в своих целях. В конституционной демократии это обычно делают небольшие хорошо организованные группы интересов, которые накопили достаточно ресурсов, чтобы влиять на принятие решений. Диктатура пролетариата в качестве решения вопроса о справедливости также подвержена бюрократической коррозии, как демонстрирует со всей наглядностью опыт Советской России. Осознание этой проблемы привело убежденных конституционных демократов, таких как Джефферсон, к выводу, что случающиеся время от времени революции весьма полезны для сохранения здоровья политического организма. Одним из практических результатов последовательных революций в Китае начиная с 1949 года (и некоторые считают, что это было сознательным планом Мао) стало предотвращение того, что Макс Вебер когда-то назвал «рутинизацией харизмы» (Вебер, 2007). Вопрос о соответствующей форме социальной, экономической или политической организации и ее поддержании с целью достижения социальной справедливости находится за рамками данного эссе. При этом то, как этот вопрос решается, в достаточной степени определяет и способ, и вероятность достижения территориальной справедливости. Поэтому я должен уделить внимание в своих размышлениях тому, какую специфическую форму в территориальном контексте принимают рассуждения о способах распределения.

Географическая проблема заключается в том, чтобы создать форму пространственной организации, которая максимизировала бы шансы наименее успешного региона. Необходимым первичным условием, например, является социально справедливый способ определения границ территорий и справедливый способ распределения ресурсов между ними. Первая проблема находится в традиционном поле «регионализации» в географии, но в этом случае — с приоритетом критерия социальной справедливости. Опыт «избирательной географии»[15] показывает со всей очевидностью, что территориальные образования могут создаваться социально несправедливым образом. Границы могут быть проведены так, что в территориальных образованиях менее привилегированные группы распределяются по отношению к более привилегированным группам таким образом, что последние всегда будут в более выгодном положении, чем первые, независимо от того, какая формула для распределения ресурсов была применена. Нужно проводить территориальные границы так, чтобы выгоды от этого получали менее успешные группы — в этом случае социальная справедливость в распределении ресурсов становится нормативным критерием регионализации. При распределении ресурсов на практике мы можем поставить себе обозначенную Ролзом цель, предполагая, что шансы самых обделенных территорий должны быть лучшими из возможных. Как определить, когда это условие выполняется, — само по себе весьма занятная проблема, но шансы выполнения этого условия, очевидно, зависят от того, как центральные власти распределяют имеющиеся у них ресурсы между территориями. Поскольку бедные территории часто слабы политически, мы вынуждены полагаться на чувство социальной справедливости, обладающее приоритетом на всех территориях (и, соответственно, предполагать наличие лишь слабо выраженных собственных интересов, противостоящих этой надежде), на существование благодушного диктатора или благоволящей бюрократии в центре (последняя, возможно, наиболее влиятельна в Скандинавии) или на конституционные механизмы, благодаря которым наиболее бедные территории имеют право наложить вето на любое решение. Именно то, как принимаются решения по удовлетворению требований политических территорий (требований, которые необязательно отражают потребности) и ведутся переговоры между центральными властями и подчиняющимися им территориями, решающим образом влияет на перспективы достижения территориальной справедливости. Например, большой вопрос, стоит ли предпочесть бо́льшую централизацию принятия решений (которая потенциально может выровнять различия между территориями) большей децентрализации (достоинства которой в том, чтобы предотвратить эксплуатацию бедных территорий более богатыми территориями). Ответ на этот вопрос, вероятно, зависит от изначальных условий. Когда они характеризуются эксплуатацией (как, кажется, происходит в США), тактическая децентрализация может быть полезна на первом этапе; когда эксплуатация не стоит остро на повестке дня (как в Скандинавии), централизация может быть более уместной. Выбор между контролем метрополии и местным управлением стоит рассматривать именно в такой перспективе.

Схожие проблемы возникают, если мы изучаем влияние крайне децентрализованно принимаемых решений на характер инвестирования капитала в свободной капиталистической экономике. Помимо проблем, порождаемых тенденцией современного капитала приобретать монополистическую форму контроля, полезно изучить и то, как индивидуалистическая капиталистическая система в общем сказывается на территориальной справедливости. Эта система предполагает, что рационально и правильно, если капитал течет туда, где у него есть возможность принести наибольший доход. Некоторые авторы (Bortsand, Stein, 1964) считают, что этот процесс будет продолжаться до тех пор, пока доходность не выровняется по всем территориям, а другие (Myrdal, 1957) полагают, что эта цикличная и кумулятивная причинная зависимость приведет к росту дисбаланса. Каковы бы ни были долгосрочные результаты этого процесса, капитал точно будет течь своим путем, не особо учитывая потребности или условия бедных территорий. Результатом будет создание локальных анклавов с высокой концентрацией неудовлетворенных потребностей, как те, что мы можем обнаружить в Аппалачах или во многих центральных районах городов. Многие общества берут на себя смелость менять русло течения капитала, чтобы каким-то образом помочь решению этих проблем. Но перенаправлять отдельные потоки капитала, не меняя кардинально весь процесс перетекания капитала, кажется невозможным. Посмотрите, например, на проблемы с жильем в центральных районах британских и американских городов. Для частного капитала невыгодно инвестировать в рынок арендуемого жилья в центре. В Лондоне в 1965 году доходность должна была быть не менее 9 %, чтобы заинтересовать частных инвесторов, а условия были таковы, что надежд на получения такой доходности накатанным и законным способом не было (Milner-Holland, Report, 1965). В Балтиморе в 1969 году интересным для инвесторов был бы уровень доходности в 12–15 %, но реальная доходность приближалась к 6–9 % (Grigsby et al., 1971). Не приходится удивляться, что частный рынок аренды жилой недвижимости во многих городах просто перестал существовать, так как капитал перетек в другие секторы или на гораздо более доходный рынок новостроек в пригородах. Таким образом, мы видим парадокс оттока капитала из тех мест, где он более всего необходим, в относительно благополучные пригороды — так капитал реализует «оптимальное» размещение ресурсов.

Возможно ли развернуть эти потоки с помощью капиталистических же механизмов? Правительство может (и часто это делает) вмешаться, чтобы компенсировать разницу в доходности от инвестиций в центр города и другие более доходные места. Оно может делать это различными способами (субсидии малообеспеченным арендаторам, отрицательные подоходные налоги, прямые выплаты финансовым корпорациям за их потери в доходности и т. д.). Но какое бы средство ни было выбрано, его результат — это подкуп финансовых организаций с целью затянуть их обратно на рынок арендуемого жилья в центре, где иначе правительству пришлось бы брать ответственность за обеспечение граждан жильем на себя (через предоставление социального жилья). Первое решение поначалу кажется привлекательным, но там есть подводные камни. Если мы подкупаем финансовые институты, одним из результатов будет создание большего дефицита капиталовложений в (скажем) пригородной зоне развития. Наиболее успешные пригороды адаптируют уровень доходности, повысив его, чтобы привлечь инвесторов обратно. Совокупный эффект этого процесса выразится в повышении всех уровней доходности, что безусловно выгодно финансовым институтам, большинство из которых принадлежат, контролируются и управляются людьми, проживающими в пригородах! Так что здесь мы видим встроенную тенденцию капиталистической рыночной системы противодействовать любым попыткам увести потоки капитала от наиболее выгодных территорий. Точнее, невозможно что-то предпринять в одном секторе или на одной территории, не ущемляя в то же время другой сектор или другую территорию. Даже всеохватывающий государственный контроль не справится в полной мере с этой задачей.

Что это нам проясняет, так это то, что «капиталистические средства неизбежно служат собственным капиталистическим целям» (Huberman and Sweezy, 1969) и что эти капиталистические цели не предполагают достижения социальной справедливости. В поддержку этого утверждения можно выдвинуть следующий аргумент. Рыночная система действует на основе меновой стоимости, а меновая стоимость может существовать, только если присутствует относительный дефицит товаров и услуг, которые предлагаются к обмену. Концепция дефицита не так уж проста для понимания, хотя мы постоянно к ней обращаемся, когда мы говорим о размещении дефицитных ресурсов. Например, встает вопрос, существует ли естественный дефицит. Так, Пирсон пишет: «Концепция дефицита может быть плодотворна, только если естественный факт ограниченности средств ведет к последовательности выборов в отношении использования этих средств, а эта ситуация возможна, только если есть альтернатива использованию этих средств и есть цели, ранжированные по предпочтениям. Но эти последние условия социально детерминированы; они не зависят просто от природы. Принимать дефицит за некое абсолютное условие, порождающее все экономические институты, означало бы обращаться к абстракции, которая только запутывает вопрос об организации экономической деятельности» (Pearson, 1957, 320).

Концепция дефицита, как и концепция ресурсов, имеет смысл только в определенном социальном и культурном контексте. Ошибочно думать, что рынки просто возникают, чтобы решить вопросы дефицита. В высокоразвитых экономиках дефицит социально организован, чтобы дать возможность рынку работать. Это утверждение хорошо иллюстрируется реальным положением дел, когда мест занятости не хватает при том, что работы полно, доступ в определенные пространства ограничивается при наличии огромных свободных территорий, не хватает еды, а фермерам при этом платят за то, чтобы они ее не производили. Дефицит должен порождаться и контролироваться обществом, потому что иначе не может работать ценообразующий рынок. Это происходит через относительно строгий контроль доступа к средствам производства и контроль потока ресурсов в процессе производства. Распределение произведенной продукции также должно контролироваться с целью поддержания определенного уровня дефицита. Это делается с помощью соответствующих мер, предотвращающих исчезновение дефицита и поддерживающих сохранность меновых стоимостей на рынке. Если принять, что поддержание дефицита сущностно важно для работы рыночной системы, тогда депривация, присвоение и эксплуатация — это также необходимые составляющие рыночной системы. В пространственной системе это означает (если не принимать во внимание экологические вопросы), что между территориями будут происходить последовательные захваты, которые приведут к тому, что одни территории будут эксплуатировать, а другие — эксплуатироваться. Этот феномен наиболее ярко представлен в городских системах, поскольку урбанизм, как скажет любой изучающий его историк, основывается на присвоении прибавочного продукта (см. гл. 6).

Работа рыночного механизма имеет некоторые позитивные стороны. Ценовая система может успешно координировать огромное число децентрализованных решений и, соответственно, интегрировать бессчетное число видов деятельности в цельную социальную и пространственную систему. Конкуренция за доступ к ограниченным ресурсам, на которой основывается капиталистическая рыночная система, также поощряет и продвигает рыночные инновации. Рыночная система, следовательно, помогает увеличить в невероятных масштабах объем общего продукта, получаемого обществом. Она также ответственна за общий рост, и это позволяет некоторым выдвигать аргумент, что, поскольку рыночный механизм определенно способствует росту, само собой разумеется, что шансы бедных территорий естественным образом максимально увеличиваются. Присвоение, конечно, имеет место, но это присвоение, как нас убеждают, не должно смешиваться с эксплуатацией, потому что присвоенный продукт попадает в хорошие руки и является источником прибыли, возвращающейся обратно в регион, из которого изначально были взяты ресурсы. Захватнические действия, которые происходят при ценовой системе, таким образом, оправдываются приносимыми ими долгосрочными выгодами. Этот аргумент с ходу не отбросить. Но допустить, что присвоение оправданно при определенных условиях, — не значит допустить, что присвоение, происходящее в рамках работы рыночных механизмов, является социально справедливым. В любой экономике необходимо присвоение и производство социального общественного прибавочного продукта, но модель, сформировавшаяся в рыночной экономике, во многих отношениях не является необходимой, если только сама внутренняя логика рыночной экономики не расценивается как форма оправдания. В капиталистической рыночной экономике огромная концентрация прибавочного продукта (в настоящее время он в основном находится в руках крупных корпораций) должна расходоваться таким образом, чтобы не угрожать исчезновению того дефицита, на котором основывается сама рыночная экономика. Поэтому прибавочный продукт потребляется социально нежелательными способами (демонстративное потребление, экстравагантная городская архитектура, милитаризм, расточительство): рыночная система не может распределить общественный прибавочный продукт социально справедливым способом. И поэтому кажется необходимым с точки зрения социальной справедливости увеличить совокупный общественный продукт без использования рыночного механизма ценообразования. В этом отношении попытки Китая и Кубы обеспечить рост при соблюдении социальной справедливости, возможно, самые значимые из предпринимавшихся до настоящего времени. Третий мир, наоборот, кажется, обречен повторить опыт индивидуального или государственного капитализма, в котором за рост приходится платить огромную социальную и человеческую цену.

В современных «развитых» обществах проблематично найти альтернативы рыночному механизму, которые позволили бы перевести производительные силы и распределить излишки в секторы и регионы, где в этом ощущается очевидная социальная потребность. Так что нам нужно искать новую модель организации, в которой рынок будет чем-то заменен (возможно, децентрализованным процессом планирования), дефицит и ущемление систематически будут устраняться везде, где возможно, а унижающая человеческое достоинство система оплаты будет постепенно терять значение в качестве стимула к работе, ни в коем случае не сокращая совокупную производительную силу общества. Найти такую форму организации — это смелый вызов, но, к сожалению, ненасытный личный интерес, встроенный в модели эксплуатации и привилегий, укорененных в работе рыночного механизма, заставляет прилагать все усилия, чтобы предотвратить исчезновение рынка и даже пресечь аргументированную дискуссию о возможных альтернативах рынку. В условиях социальной справедливости, например, неравное распределение ресурсов между территориями и случаи присвоения возможны только (и только) в том случае, если получающие преимущества территории способны, используя свои физические и социальные характеристики и связи с другими территориями, созидать общее благо для всех территорий. Эта модель присвоения определенно будет отличаться от той, что действует при рыночном механизме, поскольку последняя институционально организована так, чтобы поддерживать модели присвоения, депривации и дефицита, и институционально не способна к распределению по потребностям или к инвестированию в общее благо. Социальная организация дефицита и депривации, сопутствующая ценообразующим рынкам, автоматически ведет к антагонизму рыночного механизма и любого принципа социальной справедливости. Может ли рыночный механизм быть оправдан необходимостью эффективности и роста, зависит от того, насколько он контрастирует с теми альтернативами, которые большинство даже не готово обсуждать.

Справедливое распределение справедливым способом: территориальная социальная справедливость

На основе рассмотренных здесь принципов социальной справедливости мы можем определить смысл территориальной социальной справедливости следующим образом:

1. Распределение дохода должно быть таковым, чтобы: а) потребности населения на каждой территории удовлетворялись; б) ресурсы распределялись так, чтобы максимизировать межрегиональные эффекты мультипликатора; в) дополнительные ресурсы распределялись на преодоление специфических отягощений физической и социальной среды.

2. Механизмы (институциональные, организационные, политические и экономические) должны быть таковы, чтобы шансы наиболее бедных территорий были максимизированы.

Если эти условия выполняются, то мы достигнем справедливого распределения справедливыми средствами.

Я отдаю себе отчет в том, что эта общая характеристика принципов территориальной справедливости оставляет желать лучшего и что необходимо гораздо более внимательное изучение этих принципов, прежде чем начинать строить на них какую-то теорию размещения и регионального распределения. Многие годы и интеллектуальные ресурсы были потрачены на то, чтобы нащупать подходящую точку отсчета для уточнения теории размещения, основанной на эффективности, и при этом общей теории размещения нет как нет, и мы даже не знаем, что мы имеем в виду, говоря, что мы «максимизируем пространственную организацию города», потому что нельзя максимизировать разнообразие объектов, содержащихся в потенциальных городских формах. Поэтому при анализе распределения мы можем раздробить наши цели на составные части. Вот они:

1. Как мы определяем потребность ряда территорий в соответствии с социально справедливыми принципами и как мы высчитываем степень удовлетворения нуждаемости в рамках существующей системы при существующем распределении ресурсов?

2. Как мы определяем межрегиональные мультипликаторы и эффекты разброса (уже теоретически разработанная до некоторой степени тема)?

3. Как мы должны обращаться с отягощениями социальной и физической окружающей среды и в каких случаях социально справедливым является принятие каких-то мер для их компенсации?

4. Какой должна быть регионализация, чтобы максимизировать социальную справедливость?

5. Какие распределительные механизмы нужны для обеспечения максимизации шансов беднейшего региона и как работают существующие механизмы в этом отношении?

6. Какие правила должны быть положены в основу модели межрегиональных переговоров, модели территориальной политической власти и т. д., при которых шансы беднейшего региона были бы максимизированы?

Это те вопросы, ответы на которые нужно начинать целенаправленно искать. Этот поиск неизбежно вовлечет нас в решение сложных этических и моральных проблем, касающихся правоты или ложности определенных принципов, на основе которых выдвигаются обоснованные претензии на ограниченный общественный продукт. Мы не можем позволить себе игнорировать эти вопросы, поскольку это приведет нас к одному из тех стратегических уверток, так распространенных в политике, благодаря которым сохраняется молчаливая поддержка status quo. Не принимать решения по этим вопросам — значит принять вполне определенное решение. Целенаправленное исследование эффективности успешно обеспечило молчаливую поддержку status quo в распределении. Критиковать тех, кто делает ставку на эффективность по этой причине, не означает отрицать важность самого анализа, основанного на понятии эффективности. Как я показал в начале этой главы, нам нужно исследовать эффективность и распределение в совокупности. Но для этого нам сначала необходимо углубиться в изучение тех вопросов распределения, которые так долго оставались в тени.

Часть II

Социалистические формулировки

Глава 4

Революционная и контрреволюционная теории в географии и проблема формирования гетто

Как и зачем нам совершать революцию в географической мысли? Чтобы разобраться в этом вопросе, стоит обратиться к истории возникновения идеи революций и контрреволюций в различных направлениях научной мысли. Кун предлагает интересный анализ этого феномена на примере естественных наук (Кун, 1977). Он предполагает, что большая часть научной деятельности представляет собой то, что он называет нормальной наукой. Это относится к исследованиям в рамках определенной парадигмы (под парадигмой понимается набор концепций, категорий, взаимосвязей и методов, которые научное сообщество в определенный момент времени воспринимает как данность). В практике нормальной науки возникают некоторые аномалии — наблюдения или парадоксы, которые не могут быть объяснены в рамках принятой на данный момент парадигмы. Внимание все больше концентрируется на этих аномалиях до тех пор, пока наука не впадает в период кризиса, во время которого предпринимаются теоретические попытки разрешить проблемы, вызванные аномалиями. В результате этих попыток возникают новые концепции, категории, взаимосвязи и методы, которые удачно разрешают существующие дилеммы и сохраняют ценные элементы старой парадигмы. Таким образом, рождается новая парадигма, создающая условия для нового периода нормальной научной деятельности.

Схема Куна уязвима для критики по нескольким основаниям. Я кратко обсужу здесь две проблемы. Во-первых, не дается объяснения того, как аномалии возникают и как, возникнув, они вызывают кризис. На это можно ответить предложением различать значимые и незначимые аномалии. Например, много лет считалось, что орбита Меркурия не подтверждает расчеты Ньютона, но эта аномалия не заставляла нас отказываться от использования ньютоновской системы в повседневной жизни. Если, например, определенные аномалии возникают при строительстве моста, они, несомненно, будут восприняты как весьма значимые. Поэтому ньютоновская парадигма оставалась удовлетворительной и непоколебимой до тех пор, пока что-то действительно значимое для практической жизни и имеющее к ней непосредственное отношение перестало вписываться в ньютоновскую систему. Во-вторых, есть вопрос, на который Кун так и не ответил в полной мере, касающийся того, как же новая парадигма принимается и утверждается. Кун признает, что принятие парадигмы — это не вопрос логики. Он полагает скорее, что это своего рода скачок веры. Вопрос, однако же, в том, каковы основания для такого скачка. Лежащая в основе анализа Куна движущая сила не определена явным образом. Эта движущая сила представляет собой основополагающую веру в добродетели контроля и управления природой. Очевидно, что скачок веры основывается на уверенности, что новая система позволит увеличить масштабы манипуляции и контроля над некоторыми аспектами природы. Какими? Вероятно, это опять же будут аспекты, важные для повседневной деятельности и повседневной жизни в определенный момент истории.

Основная критика Куна, на что указывают и эти два случая, сводится к тому, что он абстрагирует научное знание от его материалистической базы. Кун предлагает идеалистическую интерпретацию научного прогресса, хотя понято, что научная мысль основательно погружена в материальную деятельность. Материалистическая основа развития научного знания исследовалась Берналом (Bernal, 1971). Материальная деятельность включает управление природой в интересах человека, и научное знание не может быть проинтерпретировано независимо от этого общего направления. Однако здесь мы вынуждены добавить еще одну перспективу, потому что «интересы человека» могут быть проинтерпретированы совершенно по-разному, в зависимости от того, о какой части общества идет речь. Бернал указывает, что наука на Западе была до недавнего времени уделом среднего класса, и даже в последние годы, при усилении так называемой «меритократии», ученый в течение своей карьеры склоняется к образу жизни и мысли среднего класса. Поэтому мы можем ожидать, что естественные науки неявно содержат в себе желание управления и контроля тех аспектов природы, которые актуальны для среднего класса. Но еще более важно, что научная деятельность подчиняется через патронаж и финансирование исследований особым интересам тех, кто контролирует средства производства. Этот альянс промышленности и правительства ощутимо направляет научную деятельность. Соответственно, «манипуляция и контроль» означает манипуляцию и контроль в интересах определенных групп в обществе (а именно промышленного и финансового лобби вместе со средним классом), а не интересов общества в целом (см.: Bernal, 1971; Rose and Rose, 1969). Теперь мы можем лучше понять общее направление научного прогресса, совершающегося путем регулярных научных революций, которые так наглядно описал Кун.

Часто задаются вопросом, можно ли применить анализ Куна и к социальным дисциплинам. Кажется, Кун рассматривал социальные науки как «донаучные» в том смысле, что ни одна социальная наука не создала такого набора общепринятых концепций, категорий, взаимосвязей и методов, которые сформировали бы парадигму. Такой взгляд на социальные науки как на донаучные на самом деле достаточно распространен среди философов науки (см.: Кун, 1977, с. 62). Однако краткий обзор истории мысли в социальных науках показывает, что революции все же происходили и что они обладали многими из характеристик, отмеченных Куном для естественных наук. Не вызывает сомнения, что Адам Смит сформулировал парадигмальные основы экономической мысли, на которых строил свои размышления Рикардо. В наше время Кейнс смог сделать нечто сравнимое по значимости с теорией Смита, предложив парадигму, которая доминирует в западной экономической мысли до сих пор. Джонсон (Johnson, 1971) исследует такие революции мысли в экономической сфере. Его анализ во многом вторит анализу Куна, предлагая, однако, несколько новых идей. Джонсон утверждает, что в основе кейнсианской революции был кризис, вызванный неспособностью докейнсианских экономистов решить наиболее тягостную и значимую проблему 1930-х годов — проблему безработицы. Таким образом, безработица стала значимой аномалией. Джонсон пишет: «До настоящего времени наиболее благоприятным обстоятельством для быстрого продвижения новой и революционной теории является существование утвердившейся ортодоксии, очевидным образом расходящейся с самыми существенными фактами реальности и при этом настолько уверенной в своей интеллектуальной мощи, чтобы пытаться объяснить эти факты, выставляя таким образом свою некомпетентность на посмешище». Таким образом, объективная социальная реальность исторического времени одерживает верх над конвенциональной мудростью и проявляет ее слабые стороны.

«В этой ситуации общего замешательства и очевидного несоответствия ортодоксальной экономики реальным проблемам открылось пространство для новой теории, предлагавшей убедительное объяснение природы проблем и варианты управленческих решений, основывавшихся на этом объяснении».

Пока все очень похоже на размышления Куна. Но потом Джонсон добавляет новые рассуждения, некоторые из которых на самом деле взяты из самой социологии науки. Он утверждает, что ищущая признания теория должна обладать пятью характеристиками: «Во-первых, она должна подвергать критике основные утверждения консервативной ортодоксии… с использованием нового, но соответствующего академическим стандартам анализа, который опровергает эти утверждения…Во-вторых, теория должна производить впечатление новизны, но при этом включать в себя как можно больше общепринятых или, по крайней мере, не вызывающих острых споров, элементов из существующей ортодоксальной теории. Здесь очень полезно дать старым концепциям новые и сбивающие с толку названия, а также подчеркнуть значимость аналитических шагов, которые до этого воспринимались как банальные…В-третьих, новая теория должна представлять определенную трудность для понимания… чтобы маститые ученые посчитали ее достаточно мудреной и не стоящей траты сил на внимательное изучение периферических теоретических вопросов, избегая таким образом опасности превратить себя в мишень для критики и уступая место своим младшим и более любознательным коллегам. В то же время новая теория должна казаться достаточно сложной, чтобы вызвать интеллектуальный интерес молодых ученых и студентов, но при этом на самом деле быть достаточно простой, чтобы они смогли вполне овладеть ею, приложив некоторые интеллектуальные усилия…В-четвертых, новая теория должна предлагать более талантливым и менее оппортунистически настроенным ученым новую методологию, более привлекательную, чем нынешняя…Наконец, [она должна указывать на] важную эмпирическую связь, которую необходимо замерить».

История географической мысли в последние десять лет в точности подпадает под этот анализ. Старая школа географии концентрировалась на качественном и уникальном. Это очевидным образом вступило в противоречие с общим интересом в социальных науках к средствам социальной манипуляции и контроля, требующим количественных измерений и описания целостностей. Не приходится сомневаться в том, что в процессе перехода старые концепции приобрели новые и необычные названия и что вполне банальные предпосылки подверглись строгому аналитическому разбору. Более того, нельзя не признать, что так называемая количественная революция дала возможность пригвоздить к позорному столбу патриархов географии, в частности когда они отважились высказаться относительно набирающей обороты новой теории. Определенно, количественный подход представлял собой вызов достаточной сложности и открывал перспективы новых методологий, многие из которых были вполне продуктивны, приводя к реальным аналитическим прорывам. Наконец, новые объекты для измерений были в изобилии; обратная зависимость частоты контактов от расстояний, пороговые значения, радиус реализации услуг и товаров[16], построение пространственных моделей стали для географов, несомненно, четырьмя совершенно новыми эмпирическими темами, которым они могли посвятить долгие годы исследований. Движение за количественные исследования, таким образом, может быть проинтерпретировано и как вызов со стороны новых идей, на который надо было отвечать, и как достаточно приземленная борьба за власть и статус внутри дисциплинарного сообщества, а также как ответ на внешнее давление, подталкивающее к поиску средств управления и контроля, что может быть в широком смысле определено как «поле планирования». На случай, если кто-то сочтет это бросанием камней в огород определенной группы, я скажу, что все мы были вовлечены в этот процесс и что не было и нет иного пути, позволяющего нам избежать такого вовлечения.

Джонсон также вводит в свой анализ понятие «контрреволюция». Здесь его мысль не очень продуктивна, поскольку он определенно имеет претензии к монетаристам, которых определяет в контрреволюционеры, несмотря на то что существенная аномалия (комбинация инфляции и безработицы) остается актуальным вызовом и для кейнсианской ортодоксии. Но есть в этом понятии кое-что важное, требующее дополнительного анализа. Интуиция подталкивает нас к размышлению о движении идей в социальных науках как о развитии, состоящем из революций и контрреволюций, в отличие от естественных наук, где последнее понятие не представляется особенно востребованным.

Мы можем анализировать феномен контрреволюции, используя наши выводы о формировании парадигмы в естественных науках. Парадигма формируется исходя из расширения возможностей человека манипулировать и контролировать феномены естественного происхождения. Подобным же образом мы можем принять и то, что движущей силой, стоящей за формированием парадигмы в социальных науках, является желание манипулировать и контролировать человеческую деятельность и социальные феномены в интересах человека. Сразу же возникает вопрос, кто кого будет контролировать и в чьих интересах будет осуществляться контроль, и если контроль осуществляется в общих интересах, то кто возьмется определить, что же такое общественный интерес? Так что нам придется в социальных науках столкнуться в лоб с тем вопросом, который только исподволь возникает в естественных науках, а именно каковы социальные источники и следствия контроля и манипуляции. Было бы крайне глупо предполагать, что эти источники равномерно распределены в обществе. Наша история показывает, что обычно их высокая концентрация находится внутри нескольких ключевых группировок в обществе. Эти группы могут быть благожелательно настроены по отношению к другим группам или, напротив, эксплуатировать их. Но не в этом дело. Главное, что социальная наука формулирует концепты, категории, взаимосвязи и методы, которые не являются независимыми от существующих социальных отношений. Как таковые, концепты являются производными от самого феномена, который они должны описывать. Революционная теория, на которой основывается новая парадигма, завоюет общее признание, только если природа социальных отношений, отраженная в теории, имеет отношение к реальному миру. Контрреволюционная теория намеренно выбирает такую стратегию по отношению к революционной теории, при которой социальные изменения, грядущие в случае принятия революционной теории, блокируются либо путем кооптации (захвата, присвоения языка и идей революционной теории и адаптации их для собственных идеологических нужд. — Прим. пер.), либо путем ее извращения.

Революцию и контрреволюцию в социальной науке можно отлично продемонстрировать на примере отношений между политэкономическими теориями Адама Смита и Рикардо и идеями Карла Маркса, по поводу чего Энгельс в своем предисловии ко второму тому «Капитала» демонстрирует экстраординарную проницательность (см.: Althusser and Balibar, 1970). Там обсуждается обвинение Маркса в том, что он заимствовал теорию прибавочной стоимости. Маркс, однако, четко указывал, что и Адам Смит, и Рикардо обсуждали и частично прояснили природу прибавочной стоимости. Энгельс пытается объяснить, что было нового в размышлениях Маркса о прибавочной стоимости и как случилось, что теория прибавочной стоимости Маркса «произвела такое впечатление, как удар грома среди ясного неба». Чтобы закрыть тему, Энгельс приводит случай из истории химии (по интересному совпадению этот случай стал одним из источников вдохновения для теории Куна (Кун, 1977, с. 80–83)) — в той ее части, где он описывает отношения между Лавуазье и Пристли в процессе открытия кислорода. Они оба проводили похожие эксперименты и получали схожие результаты. Однако между ними была существенная разница. Пристли настаивал всю оставшуюся жизнь на интерпретации своих результатов в свете старой флогистонной теории и поэтому называл свое открытие «дефлогистированный воздух». Лавуазье же догадался, что его открытие не может быть объяснено с помощью существующей флогистонной теории, и поэтому смог реконструировать теоретическую рамку химии на совершенно новом основании. Таким образом, Энгельс, а после него и Кун утверждают, что именно Лавуазье «открыл кислород, а не те двое, которые только описали его, даже не догадываясь о том, что именно они описывали» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 24. С. 20)[17].

Энгельс продолжает: «В теории прибавочной стоимости Маркс по отношению к своим предшественникам является тем же, чем Лавуазье по отношению к Пристли <…>. Существование той части стоимости продукта, которую мы называем теперь прибавочной стоимостью, было установлено задолго до Маркса, точно так же с большей или меньшей ясностью было высказано, из чего она состоит <…>. Но дальше этого не шли. [Все экономисты] оставались в плену экономических категорий, которые они нашли у своих предшественников. <…> Но вот выступил Маркс. И притом в прямую противоположность всем своим предшественникам. Там, где они видели решение, он видел только проблему. Он видел, что здесь перед ним был не дефлогистированный воздух и не огневой воздух, а кислород, что здесь речь шла не о простом констатировании экономического факта, не о противоречии этого факта с вечной справедливостью и истинной моралью, но о таком факте, которому суждено было произвести переворот во всей политической экономии и который давал ключ к пониманию всего капиталистического производства, — давал тому, кто сумел бы им воспользоваться. Руководствуясь этим фактом, он исследовал все установленные до него категории, как Лавуазье, руководствуясь открытием кислорода, исследовал прежние категории флогистонной химии» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 24. С. 21).

Марксистская теория определенно несла в себе угрозу, поскольку она намеревалась объяснить капиталистическое производство с позиции тех, кто не имел контроля над средствами производства. Соответственно, категории, концепции, взаимосвязи и методы, которые могли сложиться в новую парадигму, подрывали властную структуру капиталистического мира. Последующее возникновение маржиналистской теории предельной полезности (особенно ее версии, предложенной в среде австрийских экономистов, таких как Бём-Баверк и Менгер) отмело многие ключевые категории анализа Смита и Рикардо (в частности, трудовую теорию стоимости) и, по совпадению, подогрело интерес к марксистской теории в экономике. Контрреволюционная кооптация марксистской теории в России после смерти Ленина и подобная же контрреволюционная кооптация большей части марксистского языка в западной социологии (настолько большой части, что некоторые социологи полагают, что мы все можем считаться марксистами) без усвоения сути марксистской мысли эффективно предотвратили настоящий расцвет марксистской теории и, как следствие, зарождение гуманистического общества, которое виделось Марксу. И концепции, и возможные социальные отношения, заложенные в этих концепциях, не получили развития.

Революция и контрреволюция в мысли, следовательно, характерны для социальных наук, что не так очевидно в случае наук естественных. Революции мысли не могут быть совершенно отделены от революций на практике. Это может вести к заключению, что социальные науки действительно находятся на донаучной стадии. Но этот вывод все же не вполне обоснован, поскольку естественные науки никогда, даже на короткое время, не уходили из-под контроля определенной заинтересованной группы. Именно этим, а не внутренней природой самой естественной науки объясняется отсутствие контрреволюций в естественных науках. Другими словами, те революции мысли, которые происходили в естественных науках, не представляли собой угрозы существующему порядку, поскольку они изначально принимали правила этого существующего порядка. Это не значит, что не было неудобных социальных проблем, которые приходилось решать в процессе развития науки, ведь научное открытие непредсказуемо и, следовательно, может стать источником социального напряжения. Но о чем это говорит на самом деле, так это о том, что естественные науки находятся в досоциальном состоянии. Соответственно, вопросы социального действия и социального контроля, технические решения для которых часто предоставляли естественные науки, не являются частью самих естественных наук. На самом деле тут есть какой-то фетишизм в отношении свободы естественных наук от социальных проблем, которые, будучи инкорпорированы в естественные науки, сразу бы «исказили» исследования, проводимые в интересах существующего социального порядка. Вытекающая из этого моральная дилемма для тех ученых, которые серьезно воспринимают свою социальную ответственность, оказывается далеко не простой. Поэтому в противоположность широко распространенному мнению логично заключить, что философия социальной науки потенциально гораздо более развита, чем философия естественной науки, и что возможное слияние двух полей исследования будет проходить не путем «обнаучивания» социальной науки, а путем «социализации» естественной науки (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 42. С. 41–174). Это может означать замену манипуляции и контроля реализацией человеческого потенциала как основного критерия принятия парадигмы. В таком случае все аспекты науки будут проходить революционные и контрреволюционные фазы мысли, что, несомненно, будет сопровождаться революционными изменениями в социальной практике.

Давайте теперь вернемся к изначальному вопросу. Как и почему мы должны совершать революцию в географической мысли? Количественная революция исчерпала себя, и ее продуктивность очевидно уменьшается: еще одна работа по факторной экологии, еще одна попытка измерить эффект ослабления связей при увеличении расстояния, еще один замер радиуса реализации услуг и товаров говорят нам все меньше и меньше чего-то по-настоящему полезного. Кроме того, появились молодые географы, такие же амбициозные, какими были количественники в начале 1960-х годов, такие же жадные до признания и изголодавшиеся по увлекательным исследованиям. Поэтому и пополз шепоток недовольства, расшатывающий социальную структуру дисциплины, в которой количественники установили контроль над процессом производства выпускников и разработкой учебных планов различных факультетов. Эта социологическая предпосылка внутри дисциплины недостаточна для совершения революции мысли (и не должна быть таковой), но она есть. Еще важнее, что очевидно расхождение между используемыми нами сложными теоретическими и методологическими схемами и нашей способностью сказать что-либо по-настоящему значимое о происходящих вокруг нас событиях. Слишком много аномалий встречается в зазоре между тем, что мы намерены объяснить и чем собираемся управлять, и тем, что происходит в действительности. Есть экологическая проблема, городская проблема, проблема международной торговли, и при этом мы, кажется, не можем сказать ничего толкового или глубоко продуманного хоть об одной из них. Когда мы все же высказываемся на этот счет, то выходит как-то банально и совсем не солидно. Короче, наша парадигма явно не справляется. Она созрела до такой степени, что скоро лопнет. Объективные социальные условия требуют, чтобы мы сказали что-то значительное, разумное и непротиворечивое или уж замолчали вовсе (в случае отсутствия доверия или, что еще хуже, в случае ухудшения объективных социальных условий). Новые социальные условия и наша устойчивая неспособность справиться с ними — вот чем объясняется необходимость революции в географической мысли.

Как мы можем совершить такую революцию? Есть разные пути. Мы можем, как некоторые предлагают, отказаться от позитивистской платформы количественного поворота и заменить ее абстрактным философским идеализмом и надеждой на то, что либо объективные социальные условия улучшатся сами по себе, либо концепции, прошедшие через горнило идеалистической мысли, в конце концов достигнут такой содержательной насыщенности, что обеспечат креативные изменения объективных социальных условий. Но характерной особенностью идеализма является то, что он обречен постоянно и безуспешно искать реальное наполнение. Мы можем попробовать заменить позитивизм 1960-х феноменологической основной. Это кажется более привлекательным, чем курс на идеализм, поскольку по крайней мере позволяет нам сохранить связь с концепцией человека как существа, находящегося в постоянном чувственном взаимодействии с окружающей его социальной и природной реальностью. Но и феноменологический подход может привести нас к идеализму или обратно к наивному позитивистскому эмпиризму с таким же успехом, как и к материализму в его социально акцентуированной версии. Так называемая бихевиористская революция в географии демонстрирует оба этих направления. Поэтому наиболее плодотворной стратегией на данный момент представляется исследование той области понимания, в которой пересекаются определенные аспекты позитивизма, материализма и феноменологии, производя адекватные интерпретации социальной реальности, в которой мы находимся. Эта зона пересечения наилучшим образом исследована в марксизме. Маркс в его «Экономико-философских рукописях 1844 года» и в «Немецкой идеологии» подводит под свою систему мысли добротную и убедительную феноменологическую основу.

Нечто общее есть также в марксизме и позитивизме. Оба подхода имеют материалистический базис и оба придерживаются аналитического метода. Значимое различие, конечно, состоит в том, что позитивизм просто пытается понять мир, а марксизм стремится изменить его. Говоря другими словами, позитивизм черпает свои категории и концепции из существующей реальности со всеми ее недостатками, а марксистские категории и концепции формулируются путем применения диалектического метода к истории в том ее виде, как она разворачивается здесь и сейчас, через события и действия. Позитивистский метод включает, например, применение традиционной бинарной аристотелевской логики для проверки гипотез (нулевая гипотеза статистического исследования — это в чистом виде аристотелевский инструмент): гипотезы могут либо подтверждаться, либо опровергаться, и, единожды получив статус, они сохраняют его вечно. Диалектика, с другой стороны, предполагает процесс понимания, который позволяет интерпретировать противоположности, не отбрасывать противоречия и парадоксы и указывает на процесс их разрешения. Если уж говорить тут об истинности или ложности, то истина лежит в диалектическом процессе, а не в утверждениях, выведенных из этого процесса. Утверждения могут считаться «истинными» только в определенный момент времени и в любом случае могут быть противопоставлены другим «истинным» утверждениям. Этот диалектический метод позволяет нам при необходимости переворачивать анализ с ног на голову и рассматривать решения как проблемы, а вопросы — как решения.

И вот я наконец подхожу к вопросу формирования гетто. Читателю сейчас может казаться, что все вышеизложенное было мудреным введением, едва ли облегчающим нам понимание процесса формирования гетто и поиск решений этой проблемы. На самом деле для данного случая эта дискуссия крайне важна, и я постараюсь доказать, что мы можем сказать что-либо значимое относительно этой проблемы, только если мы сознательно будем настроены на разработку революционной географической теории, которая объяснит проблему. Я также докажу, что мы можем достичь этого понимания, используя многие инструменты, доступные нам уже сейчас. Однако мы должны быть готовы использовать эти инструменты новым и достаточно отличным от привычного способа. Короче говоря, нам надо начать думать о кислороде вместо увязания в терминологии дефлогистированного воздуха.

Гетто привлекли достаточно внимания в качестве одной из основных социальных проблем в американских городах. В британских городах тоже растет страх «поляризации» и «геттоизации». Общепризнано, что гетто — это плохо и что для общества было бы хорошо избавиться от них, желательно при этом не избавляясь от проживающего в них населения (Банфилд[18], кажется, не вполне определился по последнему вопросу). В нашу задачу здесь не входит детальный анализ литературы о гетто, как и бесконечный поиск правильного определения гетто. Вместо этого мы займемся изучением тех географических теорий, которые кажутся релевантными для понимания формирования и сохранения гетто. Наиболее очевидный сегмент теории, который требуется здесь представить, — это, конечно, теория использования городских земель.

Большая часть теории использования городских земель в географии вдохновлена Чикагской социологической школой. Парк, Берджесс и Маккензи (Park, Bergess and McKenzie, 1925) много писали о городе и разработали интерпретацию города в экологических терминах. Они заметили, что низкодоходные и этнические группы концентрируются внутри определенных секторов города. Также им принадлежит открытие, что города демонстрируют определенную регулярность пространственной формы. Исходя из этого, Берджесс разработал то, что стало известно как теория городских концентрических зон. И Парк, и Берджесс, кажется, понимали город как определенного рода рукотворный экологический комплекс, внутри которого процессы адаптации, специализации функций и жизненных стилей, борьба за жизненное пространство и т. п. переплетаются, производя целостную пространственную структуру, и вся эта система скрепляется некоторой производной от культуры формой социальной солидарности, которую Парк назвал «моральным порядком» (Парк, 2006). Разные группы и виды деятельности в городской системе накрепко связаны этим моральным порядком, и они просто передвигаются на другие позиции (социальные и пространственные) в рамках ограничений, накладываемых на них моральным порядком. Основное внимание было направлено на выяснение того, кто чего достигает и какие условия способствуют тому, что определенные группы оказываются в той или иной позиции. Бо́льшая часть работ Чикагской школы была по необходимости описательной. Эта традиция оказала чрезвычайно значимое влияние на географическое мышление, и, хотя техники описания несколько изменились (факторная экология во многом заменила описательную экологию человека), общее направление работы остается прежним. Чикагская школа городской географии находилась под сильным влиянием Чикагской школы городской социологии (см.: Horton, 1970). Любопытно, однако, что Парк и Берджесс не уделяли особого внимания ни той социальной солидарности, которая является результатом работы экономической системы, ни социальным и экономическим связям, которые производны от экономических условий. Они, конечно, не игнорировали этот вопрос, но он явно был для них второстепенным. В результате разработанная ими теория использования городских земель дает сбой, если ее применяют для объяснения гетто. Интересно заметить, что Энгельс за 80 лет до Парка и Берджесса указал на феномен концентрических зон в городе, но пытался интерпретировать их в терминах экономических классов. Этот пассаж достоин цитирования, там есть несколько интересных мыслей о пространственной структуре городов.

«В центре Манчестера находится довольно обширный торговый район, охватывающий пространство в полмили в длину и столько же в ширину и почти весь состоящий из контор и товарных складов. Почти весь этот район нежилой, ночью становится совершенно пустынным и безлюдным. <…> Местность эта прорезана несколькими главными улицами, на которых сосредоточено огромное движение и где нижние этажи домов заняты нарядными магазинами; на этих улицах верхние этажи кое-где заселены, и здесь уличная жизнь не прекращается до поздней ночи. За исключением этой торговой части весь Манчестер, в узком смысле, весь Солфорд и Хьюлм <…> — всё это составляет один сплошной рабочий район, охватывающий торговую часть поясом шириной в среднем в полторы мили. За этим поясом живет высшая и средняя буржуазия, средняя — на прямых улицах недалеко от рабочих кварталов… а высшая — еще дальше, в загородных домах и виллах <…> или на хорошо проветриваемых возвышенностях <…> — на чистом, здоровом деревенском воздухе, в роскошных удобных жилищах, мимо которых каждые четверть или полчаса проходят идущие в город омнибусы. И самое интересное во всем этом то, что эта богатая денежная аристократия может проехать через все эти рабочие кварталы, чтобы кратчайшим путем попасть в свои конторы в центре города, даже не заметив, что вблизи, справа и слева, в грязи гнездится нищета. Дело в том, что главные улицы, расходящиеся от биржи по всем направлениям к окраинам города, состоят из двух почти непрерывных рядов магазинов, которые населены, следовательно, средней и мелкой буржуазией… [и которые скрывают] от глаз богатых дам и господ со здоровыми желудками и слабыми нервами нищету и грязь, составляющие дополнение к их богатству и роскоши. <…> Я прекрасно знаю, что эта лицемерная система застройки более или менее свойственна всем большим городам; я знаю также, что розничный торговец уже по самому характеру своей торговли должен располагаться на главных улицах с большим движением; я знаю, что на таких улицах всегда бывает больше хороших домов, чем плохих, и что вблизи их стоимость земли выше, чем в более отдаленных местах. И всё же я нигде не видел, чтобы рабочий класс так систематически не допускался на главные улицы, чтобы всё то, что может оскорбить глаза и нервы буржуазии, так заботливо прикрывалось, как это делается здесь, в Манчестере. Между тем Манчестер менее, чем какой-либо другой город, строился по полицейским предписаниям или определенному плану, а в гораздо большей мере складывался случайно. Если при этом принять во внимание страстные заверения буржуазии о том, что рабочим прекрасно живется, начинает казаться, что такая постыдная планировка города произошла не без участия либеральных фабрикантов, манчестерских „Big Wigs“ („больших шишек“. — Прим. пер.)» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 2. С. 283–285).

Подход, использованный Энгельсом в 1844 году, был и остается гораздо более соответствующим сложной экономической и социальной реальности, чем культурный по своей сути подход Парка и Берджесса. На самом деле, с некоторыми очевидными поправками, описание Энгельса может быть легко приложимо к современным американским городам (концентрическое зонирование с хорошими транспортными связями для состоятельных горожан, живущих в пригородах, уберегающее глаза тех, кто направляется в центр города, от сцен нищеты и грязи, которые являются дополнением к их богатству, и т. д.). Остается сожалеть, что современные географы искали вдохновения у Парка и Берджесса, а не у Энгельса. Социальная солидарность, которую отметил Энгельс, не являлась производной от какого-то высшего «морального порядка». Наоборот, темные стороны городской жизни были неизбежными спутниками жестокой и алчной капиталистической системы. Социальная солидарность усиливалась благодаря действию системы рыночного обмена. Вот что Энгельс пишет о Лондоне: «[Л]ондонцам пришлось пожертвовать лучшими чертами своей человеческой природы, чтобы создать все те чудеса цивилизации, которыми полон их город, что заложенные в каждом из них сотни сил остались без применения и были подавлены для того, чтобы лишь немногие из них получили полное развитие и могли еще умножиться посредством соединения с силами остальных. <…> Это жестокое равнодушие, эта бесчувственная обособленность каждого человека, преследующего исключительно свои частные интересы, тем более отвратительны и оскорбительны, что все эти люди скопляются на небольшом пространстве. <…> Раздробление человечества на монады, из которых каждая имеет свой особый жизненный принцип, свою особую цель, этот мир атомов достигает здесь своего апогея. <…> Отсюда также вытекает, что социальная война, война всех против всех провозглашена здесь открыто…[К]аждый смотрит на другого только как на объект для использования; каждый эксплуатирует другого, и при этом получается, что более сильный попирает более слабого и что кучка сильных, т. е. капиталистов, присваивает себе всё, а массе слабых, т. е. беднякам, едва-едва остается на жизнь.<…> Везде варварское равнодушие, беспощадный эгоизм, с одной стороны, и неописуемая нищета — с другой, везде социальная война, дом каждого в осадном положении, везде взаимный грабеж под охраной закона, и всё это делается с такой бесстыдной откровенностью, что приходишь в ужас от последствий нашего общественного строя, которые выступают здесь столь обнажённо, и уже ничему не удивляешься, разве только тому, что в этом безумном круговороте всё до сих пор еще не разлетелось прахом» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 2. С. 263–264).

Если бы мы слегка подчистили язык (например, убрав упоминания капитализма), мы могли бы получить описание, которое вполне сгодилось бы для Отчета комиссии Кернера (1968)[19].

Общая социальная структура городов, подмеченная Энгельсом и Парком с Берджессом, может, таким образом, анализироваться из экономической и культурной перспектив. Вопрос Энгельса относительно того, могла бы такая система существовать без направляющей руки «больших шишек», не принося им очевидных преимуществ, впоследствии стал предметом детального экономического анализа. Возможность использовать маржиналистские экономические принципы для объяснения этого феномена изначально обсуждалась в работе фон Тюнена, где речь шла об использовании сельскохозяйственных земель. Это создало основу для экономической теории городского земельного рынка, разрабатываемую в относительно недавних работах Алонсо (Alonso, 1964) и Мута (Muth, 1969). Мы не будем здесь останавливаться на деталях этой теории (см. об этом гл. 5), но опишем ее вклад в понимание формирования гетто. Согласно ей, то, как будет использоваться городская земля, определяется в результате конкуренции арендных ставок, соответствующих разным типам землепользования. Эта конкуренция ценовых предложений работает таким образом, что ставка арендной платы на землю тем выше, чем ближе этот участок к центру активности (в теории обычно предполагается, что все рабочие места сконцентрированы в центре поселения). Если теперь мы рассмотрим выбор места жительства, доступный для двух групп населения (богатой и бедной), в соотношении с центром занятости, мы можем предсказать, где каждая из этих групп должна жить, просто проанализировав их кривые ставок арендной платы. Для бедных кривая ставки арендной платы обычно крутая, поскольку бедные не могут много тратить на транспорт; поэтому их шансы участвовать в соревновании ставок на использование земли резко снижается с увеличением расстояния от места занятости. Богатые, с другой стороны, обычно демонстрируют пологую кривую ставок аренды, поскольку их возможности делать такие ставки не очень сильно зависят от сумм, затрачиваемых на транспорт. Когда эти две группы начинают конкурировать друг с другом, мы видим, что бедные вынуждены жить в центре города, а богатые предпочитают жить за городом (точно как описывал Энгельс). Это означает, что бедные вынуждены платить высокую аренду. Единственный способ, которым они могут сэкономить, — пойти на снижение качества занимаемого ими пространства и мириться со скученностью проживания. Логика этой модели указывает на то, что бедные группы будут сконцентрированы в центральных районах с высокой ставкой аренды, при этом перенаселенных. Теперь мы можем создать несколько вариаций этой модели, так как форма кривой арендной ставки богатых — это на самом деле функция их предпочтений пространства по отношению к транспортным издержкам. Лэйв (Lave, 1970) отмечает, что пространственная структура города изменится, если изменятся предпочтения состоятельных горожан. Если, например, увеличатся издержки перенаселенности в центре города, а богатые решат, что они тратят на дорогу слишком много времени и сил, они с легкостью могут изменить свою функцию арендной ставки и вернуться в центр города. В зависимости от формы кривой арендной ставки можно предсказывать формирование различных структур города, и мы вполне можем обнаружить богатых в центре, а бедных — на окраинах. В этом случае бедным придется приспосабливаться, например, платя временем за издержки удаленности от центра, поскольку они будут тратить больше времени, добираясь пешком до места работы, чтобы сэкономить на транспорте (знакомая ситуация для горожан Латинской Америки). Все это, собственно, означает, что богатые могут всегда навязать свои предпочтения бедным, потому что они имеют больше ресурсов либо для покрытия транспортных расходов, либо на аренду земли в любом выбранном ими месте. Это естественное следствие применения маржиналистских экономических принципов (кривая ставки аренды — это типичный маржиналистский инструмент) к ситуации, в которой разница в доходах достаточно велика. Теория предполагает достижения состояния, которое обычно называют «Парето-оптимальностью» на жилищном рынке.

Можно использовать теоретические выкладки такого рода для анализа нарушения равновесия в городской системе и разработки политики, которая будет способствовать созданию условий для возвращения к равновесию. При быстрой субурбанизации занятости в США в 1950-х годах мы должны были бы ожидать исхода бедного населения на окраины (при характерной для того периода их функции арендной ставки), вызванного стремлением переселиться поближе к центрам их занятости. Этого не произошло из-за элитной застройки пригородных территорий. Так что запущенность проблемы гетто в современном обществе мы можем отнести к успехам тех институций, которые препятствуют достижению равновесия. Мы можем, через судебные тяжбы и другие способы протеста, поставить вопрос о законодательных основах и конституционности элитной застройки. (Интересно, что такие попытки поддерживаются и борцами за гражданские права, и корпорациями, поскольку первые считают пригородное зонирование дискриминирующим, а вторые озабочены отсутствием дешевой рабочей силы в пригородах.) Мы можем также попытаться изменить способы контроля за использованием земли таким образом, чтобы избежать ситуаций, в которой оказались около двадцати районов муниципалитета Принстона, Нью-Джерси: там находится промышленно-коммерческая зона, предлагающая 1,2 миллиона рабочих мест, а жилая застройка рассчитана на проживание 144 тысяч рабочих (Wall Street Journal, 27 November, 1970). Мы можем также попытаться преодолеть проблему недостаточного транспортного сообщения из центра в пригороды, субсидируя транспортную систему или организуя специальный транспорт для доставки жителей гетто к местам занятости в пригородах. В этих обстоятельствах жителю гетто придется платить своим временем (при условии субсидирования транспорта). Большинство таких программ не достигли успеха. Мы можем также попытаться вернуться к равновесию, переводя места занятости обратно в центр путем реализации проектов городского обновления, поддерживая «черный капитализм» и т. п. Все эти стратегии базируются на неявном допущении о наличии дисбаланса в использовании городской земли и на идее о том, что политика должна быть направлена на приведение системы использования земли обратно к сбалансированному состоянию. Эти решения либеральны в том, что касается признания неравенства, но они стремятся сгладить это неравенство, применяя наличествующие социальные механизмы (в данном случае механизмы, которые описаны теорией городского использования земли фон Тюнена).

Как мы можем вычислить наиболее революционные решения? Давайте вернемся к тому, как Мут (Muth, 1969) представляет теорию фон Тюнена. После аналитической презентации теории Мут предпринимает попытку оценить эмпирическую релевантность теории, проверяя, как она работает в применении к существующей структуре использования земли под жилую застройку в Чикаго. Его проверка показывает, что теория в целом корректна, но только с некоторыми отклонениями, вызываемыми такими явлениями, как расовая дискриминация на жилищном рынке. Так что мы можем сделать вывод, что теория истинна. Эта истина, достигнутая классическими позитивистскими средствами, может быть использована, чтобы помочь нам обозначить проблему. То, что для Мута было успешной проверкой социальной теории, станет для нас указанием на проблему. Теория предрекает, что бедные группы вынуждены жить там, где они менее всего могут себе позволить жить.

Наша цель — избавиться от гетто. Поэтому единственной приемлемой политикой по отношению к этой цели будет уничтожение тех условий, которые делают эту теорию истинной. Другими словами, мы хотим, чтобы теория фон Тюнена о городском земельном рынке стала ложной. Самое простое здесь — уничтожить те механизмы, которые становятся основой теории. А механизм здесь незамысловат: конкурентная арендная ставка на использование земли. Если мы устраняем этот механизм, мы, вероятно, устраним и его следствия. Это сразу же наводит на мысли о политике избавления от гетто, которая, как предполагается, заменит конкурентное предложение ставок аренды социально контролируемым рынком земли и общественным контролем за жилищным сектором. При такой системе теория фон Тюнена (которая так или иначе нормативна) станет эмпирически нерелевантной для нашего понимания пространственной структуры использования земли под жилую застройку. В нескольких странах попробовали реализовать такой подход. На Кубе, например, все городские квартиры были экспроприированы в 1960 году. Аренда платилась правительству «и считалась платой за амортизацию помещения, используемого жильцами, которые должны были платить ее регулярно и в срок, а также поддерживать помещения в порядке» (Vald’es, 1971). Поменять жилье можно было только через государственные службы.

«Те, кто занимал дома, построенные до 1940 года включительно, были освобождены от квартплаты в 1965 году, при условии, что они регулярно платили ее с 1959 года. И начиная с мая 1961 года все новые свободные помещения распределялись между семьями, которые должны платить аренду, равную десяти процентам семейного дохода. Более того, в середине 1966 года право на проживание без арендной платы всю оставшуюся жизнь получили все жители изношенного жилья, которые платили квартплату по крайней мере 60 месяцев. Всего 268 089 семей не платили больше вообще никакой арендной платы в 1969 году» (Vald’es, 1971, 320).

Очевидно, что такая небольшая страна, как Куба, находящаяся на достаточно примитивной стадии экономического развития, будет постоянно страдать от недостатка жилья и само низкокачественное жилье не исчезнет благодаря этим мерам. Однако принятые меры интересны в том смысле, что они в конечном итоге подрывают теорию рынка городской земли Алонсо — Мута и делают ее нерелевантной для понимания пространственной структуры расселения, и можно предположить, что именно к этому приведет уничтожение гетто.

Этот подход к геттоизированному рынку земли и жилья наводит на мысль о другой модели для анализа проблем и выработки решений. Заметим, например, что все старое жилье отдается в пользование бесплатно. Если мы считаем весь жилой фонд городской территории общественным благом (как противоположность частному жилью), тогда очевидно, что сообщество уже выплатило цену за старое жилье. По этим расчетам, все жилье в городе, построенное до, скажем, 1940 года (и некоторое, построенное после), уже выплачено. Долги за него погашаются в рассрочку и списываются. Единственная статья расходов на него — коммунальные услуги и стоимость поддержания. В жилом фонде у нас заключено огромное количество социального капитала, но в системе частного рынка земли и жилья стоимость жилья не всегда измеряется, исходя из его использования как убежища и жилища, но чаще — в контексте цены при рыночном обмене, который может быть подвержен влиянию внешних факторов, таких как спекуляция. Во многих центральных частях города сейчас дома явно имеют скромную меновую стоимость или не имеют ее вообще. Как следствие, мы отбрасываем потребительскую стоимость, потому что не можем обозначить меновую стоимость (см. гл. 5). Такого расточительства не должно происходить при национализированном рынке жилья, и это одна из жертв, которую мы платим за несгибаемую верность идее частной собственности. Конечно, предпосылкой экономической теории в течение некоторого периода было то, что потребительская стоимость воплощается в меновой стоимости. Хотя обе они безусловно тесно связаны, природа отношений между ними зависит от того, кто является пользователем. На жилищном рынке центра города мы можем обнаружить весьма различные меновые стоимости, когда сравниваем хозяина, который использует дома как источник дохода, и жильца, который ищет приют.

Этот аргумент при всем уважении к теории использования земли под жилищное строительство Алонсо — Мута слишком все упрощает. Поскольку обычно бывает так, что механизм, разработанный для теоретических задач, необязательно совпадает с реальными механизмами, которые приводят к результатам, соответствующим теории, было бы крайне опасно указывать непосредственно на конкурентный рыночный процесс как на первоисточник формирования гетто. Следовательно, все, что мы можем ожидать от успешной проверки теории, — это сигнал о вероятности, что виновником может быть механизм работы конкурентного рынка. Нам нужно разобраться в этом механизме поподробнее.

Рынок работает в условиях дефицита. Другими словами, распределение ограниченных ресурсов и есть основа рыночной экономики. Поэтому для нас важно посмотреть еще раз (см. выше разделы данной книги: «Социальные ценности и культурная динамика городской среды», «Как достичь справедливого распределения») на суть двух концептов — «ресурсов» и «дефицита» (ограниченности). Географы давно поняли, что определение чего-то в качестве ресурса — это техническая и социальная оценка (Spoehr, 1956). Материалы и люди становятся естественными и человеческими ресурсами, только когда мы овладеваем определенной технологией и социальной формой, которые дают нам возможность их использовать. Уран стал ресурсом только благодаря прогрессу в ядерной физике, и люди становятся ресурсом, когда они вынуждены продавать свою рабочую силу на рынке, чтобы выжить (это и есть суть термина «человеческие ресурсы»). Концепция ограниченности ресурсов, подобным же образом, не возникает естественно, но становится релевантной только в контексте социального действия и социальных целей (Pearson, 1957). Дефицит социально определен, а не дан от природы. Рыночная система становится возможной при условиях ограниченности ресурсов, и только при этих условиях может возникнуть ценообразующий рынок. Рыночная система — это весьма децентрализованный способ контроля координации и интеграции экономического действия. Расширение этой координационной способности исторически приводило к ощутимому росту благосостояния. Таким образом, мы сталкиваемся с парадоксом, а именно: благосостояние производится в системе, само функционирование которой строится на наличии дефицита. Отсюда следует, что, если дефицит перестанет существовать, рыночная экономика, которая является источником производства материальных благ при капитализме, развалится. Но при этом капитализм все больше наращивает свою производительную силу. Чтобы разрешить эту дилемму, формируются многие институции и механизмы, обеспечивающие существование дефицита. По факту, многие институты появились для поддержания дефицита (университеты здесь могут быть ярким примером, хотя образовательный дефицит всегда организуется под эгидой борьбы за «качество»). Другие механизмы обеспечивают контроль над потоком других факторов производства. В то же время увеличивающаяся производительная сила должна иметь отдушину, отсюда — непроизводительные траты ресурсов (на военные расходы, космические программы и т. п.) и организация процесса создания потребностей. Что это нам дает, так это понимание, что ограниченность ресурсов не может быть устранена без разрушения рыночной экономики. В высокоразвитом производительном обществе, таком как США, основное препятствие для выхода из ситуации ограниченности ресурсов заключается в сложном переплетении взаимозависимых институтов (финансовых, правовых, политических, образовательных и пр.), которые поддерживают рыночный процесс. Давайте посмотрим, как эта ситуация проявляется на рынке жилья в центре города.

Жилье в гетто имеет несколько любопытных характеристик. Один парадокс заключается в том, что районы наибольшей плотности заселения — это также районы с наибольшим числом неиспользуемых домов. В Балтиморе простаивают около 5 тысяч свободных жилищ (большинство из которых находятся в сносном состоянии), и все они находятся в перенаселенных районах. В других городах ситуация похожая. Те же самые районы имеют большую долю домов, заброшенных хозяевами, стремящимися избежать налога на недвижимость. Вопреки расхожему мнению, владельцы жилой недвижимости в центре города не делают на ней больших денег. На самом деле есть данные, что они зарабатывают меньше, чем могли бы, будь их недвижимость расположена в каком-то другом районе (см.: Sternlieb, 1966; Grigsby et al., 1971). Некоторые из них, конечно, изрядно наживаются, но многие добропорядочные, рациональные, законопослушные владельцы получают относительно низкий доход. Да, аренда, которую запрашивают эти владельцы, очень высока для жилья такого качества, при этом, если жилье меняет хозяина, оно продается за сущие копейки. Банки, понятное дело, имеют вполне рациональные, вытекающие из бизнес-логики причины не давать ипотечные кредиты на покупку жилья в центре города. Центр города отличается большей нестабильностью, и земля там в любом случае часто оценивается как «перезревшая» для редевелопмента (т. е. не стоящая работ по восстановлению. — Прим. пер.). То, что получить ипотеку на реконструкцию этого жилья невозможно, делает эту землю уже «гнилой», и это прекрасно понимают в банковских институтах, поскольку они срывают хороший куш, финансируя редевелопмент коммерческой недвижимости. Принимая во внимание ориентацию на максимизацию прибыли, это решение не может осуждаться как неэтичное. На самом деле общая ситуация с жильем в гетто такова, что если мы принимаем нравы нормального, этичного предпринимательского поведения, то мы никак не можем обвинять кого-то за объективные социальные условия, которые нельзя характеризовать иначе, как ужасные и экономически неэффективные для потенциальных жилищных ресурсов. Это ситуация, в которой разнообразные противоречивые утверждения могут оказаться «истинными». Следовательно, в существующей экономической и институциональной ситуации кажется невозможным найти такую политику, которая была бы способна улучшить эти условия. Федеральные субсидии частному жилью не работают; субсидии на аренду не особо помогают, потому что они слишком мизерные и распределяются только в определенных районах (обычно в тех, где бедные вынуждены проживать при любом раскладе) и предназначены для помощи только самым низкодоходным группам в обществе. Городское обновление просто передвигает проблему на новое место и в некоторых случаях приносит больше вреда, чем пользы.

Энгельс в своем сборнике эссе, названном «К жилищному вопросу», опубликованном в 1872 году, предсказал, что капиталистическое решение жилищного вопроса неотвратимо заводит ситуацию в тупик. Теоретически, его предсказание может быть выведено из критики анализа фон Тюнена точно так же, как идеи Маркса — из критики Рикардо. Поскольку понимание ренты в модели фон Тюнена (и в модели Алонсо — Мута), по сути, такое же, как у Рикардо (оно только проистекает из несколько других обстоятельств), мы можем просто использовать аргументы Маркса (см. «Капитал», т. 3; «Теория прибавочной стоимости», ч. 2) в отношении этого концепта. Рента, по Марксу, — это не что иное, как выражение прибавочной стоимости в условиях капиталистических институтов (таких, как частная собственность), и природа ренты не может быть понята независимо от этого факта. Считать ренту чем-то, что существует «само по себе», независимо от других аспектов способа производства и независимо от капиталистических институтов, — значит совершать концептуальную ошибку. И именно такую ошибку мы видим в формулировках Алонсо — Мута. Более того, это «ошибка» очевидным образом проявляет себя в самом капиталистическом рыночном процессе, поскольку он требует, чтобы рента (доходность капитала) была максимальной, а вовсе не того, чтобы капитал приносил максимальную социальную прибавочную стоимость. Поскольку рента — это лишь одно из возможных и частных проявлений прибавочной стоимости, стремление максимизировать ренту, а не прибавочную стоимость, которая лежит в основе, ведет к возникновению напряженности в капиталистической экономике. На самом деле это приводит в движение силы, противостоящие извлечению самой прибавочной стоимости — следовательно, к упадку производства, что ведет к тому, что потенциальная рабочая сила отделяется от места работы с помощью изменений, вносимых в использование земли, провоцируемых как коммерческими интересами (желанием максимизировать доходность подконтрольной земли), так и стремлением сообществ максимизировать доступную налогооблагаемую базу. Энгельс в работе «К жилищному вопросу» (1872) указал на весь спектр последствий, которые расцветают благодаря такому конкурентному рыночному процессу.

«Рост современных больших городов приводит к искусственному, часто колоссальному повышению стоимости земельных участков в некоторых районах, в особенности в центре города; возведенные на этих участках строения, вместо того чтобы повышать эту стоимость, наоборот, снижают ее, так как уже не соответствуют изменившимся условиям; их сносят и заменяют другими. В первую очередь такая участь постигает расположенные в центре рабочие жилища, наемная плата со сдачи которых, даже при величайшей скученности, никогда не может или, во всяком случае, крайне медленно может превысить известный максимум. Их сносят и строят на их месте магазины, склады, общественные здания» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 18. С. 209).

Этот процесс (который можно наблюдать в любом современном городе) запускается необходимостью получить доход с определенного куска земли, соответствующий аренде, взимаемой за выгодное положение. Это необязательно связано с увеличением производительности. Процесс этот также зависит от некоторых других факторов давления.

«Современное естествознание показало, что так называемые „плохие кварталы“, в которых скучены рабочие, образуют собой очаги всех тех эпидемий, которые периодически навещают наши города. <…> Господствующий класс капиталистов не может безнаказанно доставлять себе удовольствие обрекать на эпидемические заболевания рабочий класс; последствия оборачиваются против самих капиталистов, и ангел смерти свирепствует среди них так же беспощадно, как и среди рабочих. Как только это было научно установлено, человеколюбивые буржуа воспылали благородным соревнованием в заботах о здоровье своих рабочих. Стали учреждать общества, писать книги, составлять проекты, обсуждать и издавать законы, чтобы искоренить источники все возобновляющихся эпидемий. Жилищные условия рабочих стали подвергаться обследованиям, и делались попытки устранить самые вопиющие недостатки. <…> назначены были правительственные комиссии для обследования санитарных условий жизни рабочего класса…» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 18. С. 228).

Социальные язвы наших дней — наркотики и преступность, но по сути проблема не изменилась. И принимаемые по этому поводу решения можно охарактеризовать теми же словами. Энгельс пишет: «В действительности у буржуазии есть только один метод решения жилищного вопроса на свой лад, а именно — решать его так, что решение каждый раз выдвигает вопрос заново. Этот метод носит имя „Осман“. <…> Под „Османом“ я разумею здесь не только специфически бонапартистскую манеру парижского Османа, прорезать длинные, прямые и широкие улицы сквозь тесно застроенные рабочие кварталы, обрамляя эти улицы по обеим сторонам большими роскошными зданиями, причем имелось в виду, наряду со стратегической целью — затруднить баррикадную борьбу… <…> Результат везде один и тот же, как бы ни были различны поводы: безобразнейшие переулки и закоулки исчезают при огромном самохвальстве буржуазии по поводу этого чрезвычайного успеха, но… они тотчас же возникают где-либо в другом месте, часто даже в непосредственной близости. <…> Очаги заразы, позорнейшие норы и ямы, в которые капиталистический способ производства загоняет каждую ночь наших рабочих, — их не уничтожают, их только… переносят подальше! Та же экономическая необходимость, которая создала их в одном месте, создает их и в другом. И пока существует капиталистический способ производства, до тех пор глупо пытаться решать в отдельности жилищный или какой-либо другой общественный вопрос, затрагивающий судьбу рабочего. Решение состоит только в уничтожении капиталистического способа производства, в присвоении всех жизненных средств и средств труда самим рабочим классом» (Там же. С. 256–259).

Опыт реализации городской политики в современных американских городах указывает на некоторые тревожные черты сходства с анализом Энгельса, и тут вряд ли удастся избежать вывода о том, что виновны в этом внутренне присущие механизмам капиталистического рынка противоречия. Поэтому есть веские основания считать, что наше первоначальное подозрение верно и что рыночный механизм и есть виновник этой отвратительной ситуации. Если поразмышляем в этом направлении, то мы можем объяснить, почему почти любая политика, направленная на изменения в центре города, имеет как желательные, так и нежелательные последствия. Если мы ориентируемся на «городское обновление», мы просто передвигаем очаги бедности; если мы оставляем эту идею, то мы просто наблюдаем, как день за днем часть города приходит в упадок. Если мы не допускаем строительства многоквартирных домов, то мы этим уменьшаем шансы чернокожего населения получить жилье. Отчаяние, которое порождает эта ситуация, может с легкостью подтолкнуть к противоречивым выводам. Бедных могут обвинить в том, что они сами создают себе такие условия (вывод, который Банфилд считает правильным), и начнется разработка политики, основанной на «закрытии глаз», которая по крайней мере не вызывает вопросов, неминуемо возникающих, как только такая политика терпит крах. В связи с этим интересно заметить, что городская политика в настоящее время, кажется, претерпевает смещение акцентов с попыток сохранить центры городов (программы здесь обречены на провал) на попытки сохранить «серые зоны», где рыночная система все еще достаточно жизнеспособна, чтобы демонстрировать определенные успехи. То, что такая политика будет препятствовать распространению недовольства и разрухи, вызывает сомнения. Но, к сожалению, она также призвана списать аккумулированную потребительскую стоимость в центрах городов, как и судьбы и жизни тех 15–25 миллионов людей, которые в настоящее время вынуждены вести свое существование в таких местах. Кажется, это слишком высокая цена за то, чтобы просто уклониться от вдумчивого рассмотрения как выводов Энгельса, так и теоретической базы, на которой были основаны эти выводы. К чему я веду? Хотя всякого рода серьезные аналитики признавали серьезность проблемы гетто, мало кто ставил вопрос о тех силах, которые управляют организмом нашей экономической системы. Поэтому мы обсудили все, за исключением основных характеристик капиталистической рыночной экономики. Мы придумали разного рода решения, кроме тех, которые могут поставить под угрозу существование этой экономики. Такие разговоры и решения ведут только к тому, что мы выставляем сами себя в глупом виде, поскольку все ведет нас к открытию, сделанному Энгельсом еще в 1872 году, — капиталистические решения не избавляют нас от ухудшения социальных условий. Они — просто «дефлогистированный воздух». Мы можем, если хотим, открыть кислород со всеми последствиями, которые возникнут, если мы подвергнем само основание нашего общества жесткому и критическому разбору. Именно эту задачу должен выполнить в первую очередь революционный подход к теории. Что же включает в себя эта задача?

Позвольте мне сначала сказать, чего она не предполагает. Она не предполагает еще одного эмпирического исследования условий жизни в гетто. По большому счету, картографирование еще большего количества свидетельств обыденного нечеловеческого отношения человека к человеку в определенном смысле контрреволюционно, поскольку позволяет нашему добросердечному внутреннему либералу делать вид, что мы пытаемся решить проблему, хотя на самом деле не решаем ее. Такого рода эмпиризм здесь не подходит. Уже накоплено достаточно информации в церковных приходских отчетах, в газетных публикациях, книгах, статьях и т. п., чтобы предоставить нам всевозможные доказательства. Наша задача заключается не в этом. Нашей задачей также не является то, что может быть названо не иначе как своего рода «моральная мастурбация», которая дополняет мазохистский набор некоторых огромных досье о ежедневных проявлениях несправедливости по отношению к населению в гетто, читая которые мы бьем себя в грудь и демонстрируем свое сочувствие, а потом спокойно отправляемся вкусить уюта у домашнего очага. Это тоже контрреволюционно, потому что просто-напросто помогает нам загладить вину, не принуждая всмотреться в суть вопроса, не говоря уже о том, чтобы что-то предпринять по этому поводу. Не стоит также потворствовать эмоциональному туризму, который предлагает нам пожить и поработать вместе с бедняками «какоето время» в надежде, что мы действительно сможем помочь облегчить их долю. Это тоже контрреволюционно: что толку в том, что мы поможем сообществу соорудить детскую площадку за лето своей работы, если осенью обнаружим, что школа-то вообще развалилась? Это не наши пути. Они просто отвлекают нас от той основной задачи, которая перед нами стоит.

Неотложной задачей является ни больше ни меньше как сознательное и сосредоточенное конструирование новой парадигмы социальной географии путем глубокой и широкой критики существующих ныне аналитических конструкций. Это то, к чему мы более всего подготовлены. Мы, в конце концов, люди умственного труда, использующие доступные в академической среде инструменты. По сути, наша задача — мобилизовать нашу силу мысли на разработку концепций и категорий, теорий и аргументов, с помощью которых мы сможем решить задачу проведения в жизнь гуманистических социальных преобразований. Эти концепции и категории не могут быть сформулированы абстрактно. Они должны быть увязаны с событиями и действиями, происходящими вокруг нас. Эмпирические доказательства, уже собранные материалы и опыт, полученный в сообществах, могут и должны здесь использоваться. Но все эти материалы и опыт мало что значат, пока мы не соединим их с мощными аналитическими конструкциями.

Однако наши идеи не могут исходить просто из существующего положения дел. Они должны создаваться, включая альтернативы. Мы не можем позволить себе планировать будущее на базе позитивистской теории, поскольку это означало бы лишь упрочение status quo. И все же, как и при формировании любой новой парадигмы, мы должны быть готовы использовать и переформулировать все те положения существующего корпуса знаний, которые могут быть полезны и ценны. Мы можем реструктурировать формулировки существующей теории, имея в виду возможные направления будущих действий. Мы можем критиковать существующие теории как «явные оправдания» доминирующей силы в нашем обществе — капиталистической рыночной системы и поддерживающих ее институтов. Таким образом, мы сможем создать как условия, при которых теория размещения может быть использована для созидания лучшего будущего, так и условия, в которых она усилит способы мышления, ведущие к поддержанию status quo. Проблема во многих случаях состоит не в маржиналистском методе как таковом и не в техниках оптимизации как таковых, а в том, что эти методы применяются в неверном контексте. Парето-оптимальность в том виде, в котором ее привносят в теорию размещения, — контрреволюционная концепция, как и любая формулировка, которая требует максимизации отдельно взятого частного проявления прибавочной стоимости (такого, как рента или доходность капитальных вложений). И при этом программные решения — очевидно более чем подходящие средства для понимания того, как наилучшим образом мобилизовать ресурсы для производства прибавочной стоимости. Формулировки, основанные на достижении равенства в распределении, также контрреволюционны, если только они не базируются на понимании того, как организовано производство для создания прибавочной стоимости. Проясняя подобные вопросы, мы можем, по крайней мере, начать оценивать существующую теорию и в процессе этого (кто знает?), возможно, нащупать очертания новой теории.

Революция в научной мысли заканчивается упорядочиванием концепций, идей, категорий и взаимосвязей в такую всеобъемлющую систему мысли, которая, пройдя проверку реальностью, демонстрирует очевидную нелепость всех противоречащих ей подходов. Поскольку мы тут в основном оппонируем сами себе, многие из нас обнаружат, что первый шаг на этом пути заключается в том, чтобы выйти из зоны собственного комфорта и выставить себя на посмешище перед самими собой. Это не просто, особенно если у нас есть интеллектуальная гордость. Более того, зарождение настоящей революции в географической мысли зависит от того, будем ли мы целиком отдаваться революционному делу. Безусловно, общее признание революционной теории будет зависеть от успешности и убедительности революционной практики. Придется принимать много непростых личных решений — решений, которые потребуют «настоящей», в отличие от «просто либеральной», готовности. Многие из нас, несомненно, отступят, поскольку быть просто либералом гораздо комфортнее. Однако, если условия действительно настолько плачевны, как многие из нас полагают, тогда мы вскоре обнаружим, что особо ничего не потеряем, проявив самоотверженность, а выиграем очень многое и победим.

Еще о революционных и контрреволюционных теориях

Реакция на распространившуюся версию моего доклада, в котором я представлял эти идеи, показала, что существует некоторая неясность в изложении, касающаяся взаимосвязи изменений в отдельных дисциплинах и социальных революций в целом. Я хотел бы эту неясность прояснить.

Я принимаю предпосылку, выдвинутую Марксом и Энгельсом в работе «Немецкая идеология», относительно того, что правящий класс производит господствующие идеи в обществе. Это производство не является простым процессом, конечно, но в целом идеи, возникающие в обществе, соответствуют интересам тех, кто контролирует средства производства. Это не обязательно выглядит как продуманный план (хотя контроль над медиа, индоктринация и пропаганда часто подавляют потенциально революционные идеи). «Невидимая рука» в равной степени эффективна и в управлении нашими мыслями, и в управлении экономикой. Но это не просто производство идей и концепций. Вся организация знания (организация процесса обучения, структура образовательной системы, дисциплинарная специализация знаний и т. п.) также отражает интересы правящего класса в обществе, поскольку все это часть процесса воспроизводства общества. Выпускники, таким образом, «производятся» как географы, планировщики, химики, доктора, учителя и т. п. Мы не говорим, что нет определенного разнообразия в отдельных формах академической организации или в выражаемых мнениях. Но мы говорим, что, какова бы ни была форма, она должна быть такой, чтобы удовлетворять первостепенную потребность в поддержании общества в его нынешнем состоянии. Это означает, что в целом все знание служит оправданию status quo и служит разработке контрреволюционных формулировок, которые нужны для предотвращения попыток поиска альтернатив. Это также означает, что организация знания (включая дисциплинарную специализацию) является воплощением status quo или контрреволюционной позиции. Получение знания, его организация и распространение по сути своей глубоко консервативны.

Таким образом, мы должны ожидать в рамках отдельных дисциплин, что большинство теоретических формулировок будут направлены на поддержание status quo или контрреволюционны. В этих формулировках в концептуальной форме характерным образом воплощается (и, следовательно, негласно легитимируется) существующая ситуация, а также (когда это необходимо) ими отвлекают внимание от реальных проблем, смещая его к нерелевантным или несущественным вопросам. Последняя тактика отрывает теорию от действительности, и эта оторванность особенно заметна во многих теориях современной социальной науки. Следовательно, ученому потребуется проявить революционную сознательность, чтобы отринуть эти контрреволюционные построения и вернуться к реальности, которую мы вроде бы и должны пытаться анализировать и понимать. Аналогичное усилие потребуется, чтобы распознать оправдывающий характер большей части нашей теории или приспособить эту теорию, поддерживающую status quo, к изменившимся обстоятельствам. Подобные акты революционной сознательности способны привести к революциям в дисциплинарных областях. Стоит помнить, например, что фундаментальные и достаточно революционные формулировки Августа Лёша в теории размещения стали следствием его чувства «подлинного долга… не объяснять нашу скорбную реальность, а улучшить ее» (Лёш, 2007, 22).

Революции мысли также необходимы, чтобы при изменяющихся обстоятельствах сохранять управление и контроль в руках тех, кто контролирует средства производства. Кейнсианская революция была нужна, потому что в изменившейся обстановке status quo — теории предыдущего поколения перестали быть эффективными. Революции мысли, таким образом, возможны и востребованны, даже если в социальной практике не происходит реальных революций. Я не хочу тут преуменьшить усилия вовлеченных в такие процессы или значимость внутренних революций в дисциплинарных областях. Но если такие революции должны стать чем-то бо́льшим, чем просто средствами адаптации, с помощью которых властные группы в обществе смогут сохранить свой контроль, они должны восприниматься как начало борьбы за зарождение более совершенной революционной теории, которая могла бы быть подтверждена революционной практикой. В этом плане сначала нам нужно осознать, что все дисциплинарные границы сами по себе контрреволюционны. Разделение знания позволяет системе власти разделять и властвовать в той части, которая касается применения знаний. Это также приводит большую часть академического сообщества в беспомощное состояние, поскольку ведет нас к порочной мысли, что мы можем понять реальность, собрав в кучу предоставленные разными дисциплинами знания об отдельных сегментах, и тут уж мы проворно уклоняемся от этой совершенно точно неподъемной задачи. Меж-, мульти- и кросс-дисциплинарные исследования несут в себе революционный потенциал, но так и не достигли успеха — препятствия слишком серьезны. Поэтому к реальности нужно подходить напрямую, а не через формулировки академических дисциплин. Нам нужно думать, используя вне- или метадисциплинарные понятия, если академические размышления о наших проблемах вообще требуются. Истинно революционные формулировки не могут строиться на какой-то дисциплинарной основе — они должны соотноситься со всеми релевантными аспектами материальной реальности. К сожалению, большинство академических ученых привыкли мыслить в терминах отдельных дисциплин (и определять свою идентичность также по отношению к дисциплинам). Для географии эта проблема менее характерна, чем для большинства других дисциплин, поскольку большинство географов, к счастью, плохо понимают, что же такое география, и вынуждены активно использовать в своей работе наработки других дисциплин. Однако все ученые должны «разучиться» в некотором смысле, чтобы быть способными ощутить окружающую их реальность непосредственно.

Непосредственное восприятие нашей ситуации приведет нас к активному участию в социальном процессе. Интеллектуальная задача состоит в том, чтобы идентифицировать реальные альтернативы развития, заложенные в текущей ситуации, и разработать способы проверки этих альтернатив в действии. Эта интеллектуальная задача не является задачей отдельной группы людей, называющих себя «интеллектуалами», а адресована всем, кто способен мыслить и размышлять о своей ситуации. Социальное движение становится академическим движением, а академическое движение становится социальным, когда все группы населения осознают потребность согласованного анализа и действия. Грамши («Тюремные тетради. Избранное») дает прекрасный анализ роли интеллектуальной деятельности в революционном движении.

Посмотрев на вещи реалистично, стоит, однако, признать, что есть в географии задача, требующая немедленного разрешения. Это задача — отречься и отказаться от status quo и контрреволюционных формулировок. Мы едва ли сможем отделить в собственной системе знаний зерна от плевел, нам явно потребуются серьезные усилия, чтобы просеять наши мысли. Но заниматься этим имеет смысл, только если мы держим в уме более широкий контекст социального движения и макроизменений, в котором проводим эту работу. То, что мы делаем в географии, по большому счету никуда не годится, и поэтому нет нужды разворачивать локальную борьбу за власть внутри дисциплины. Мой призыв к революции в географической мысли нужно понимать как призыв перевернуть географическую теорию таким образом, чтобы она более соответствовала реальности, которую мы стремимся понять, а также помогла в решении более широкой социальной задачи повышения политической сознательности среди тех, кто называет себя «географами». Мои комментарии о социальной революции имели целью указать, что внутридисциплинарная деятельность должна определяться более широким социальным контекстом и что она должна быть в конце концов заменена реальным социальным движением. Я сожалею, что эти нюансы остались не проясненными в первоначальной презентации моих идей.

Я утверждаю, что внутри нашей дисциплины мы можем решить массу позитивных задач. Мы должны избавиться от контрреволюционного тумана, который нас окружает. Мы также должны осознать, что вся наша теория в нынешнем виде служит оправданием status quo. Две эти задачи могут на самом деле логически вытекать из набора утверждений о природе теории. Позвольте их представить в том виде, в котором мне удалось их сформулировать:

1. Каждая дисциплина распознает проблемы и решения путем изучения реальных условий, опосредованных теоретической рамкой, состоящей из категоризаций, утверждений, предполагаемых взаимосвязей и общих выводов.

2. Есть три типа теории:

(а) Теория status quo — теория, которая укоренена в реальности, которую она стремится описать, и которая адекватно представляет те феномены, которыми она занимается в данный момент. Но, приписав статус универсальной истины содержащимся в ней утверждениям, она потенциально соглашается с политикой, которая не может вести ни к чему иному, как к сохранению status quo.

(б) Контрреволюционная теория — теория, которая может казаться, а может и не казаться укорененной в описываемой ею реальности, которая эту реальность затуманивает, растушевывает и в целом сбивает нас с толку (непреднамеренно или в результате продуманного плана), когда мы пытаемся понять реальность. Такая теория обычно выглядит заманчиво и пользуется успехом благодаря логической связанности, легкости манипулирования ею, эстетической привлекательности или просто потому, что это что-то новое и модное; но она весьма далека от реальности, которую она хочет представить. Контрреволюционная теория автоматически блокирует разработку или внедрение жизнеспособной политики. Поэтому она становится идеальным инструментом политики не-принятия решений, отвлекая внимание от фундаментальных вопросов и направляя его на высосанные из пальца или вообще несуществующие проблемы. Она также может выступать в качестве сомнительного обоснования или легитимации контрреволюционных действий, предпринимаемых, чтобы сдерживать остро необходимые изменения.

(в) Революционная теория — теория, которая прочно укоренена в реальности, которую она стремится объяснить и отдельные положения которой имеют статус условных истин (они могут считаться истинными или ложными в зависимости от обстоятельств). Революционная теория сформулирована диалектически и может содержать в себе конфликты и противоречия. Революционная теория предлагает реальные варианты грядущего развития социального процесса, выявляя варианты выбора, заложенные в существующей ситуации. Осуществление этих вариантов выбора служит проверкой теории и предоставляет основания для формирования новой теории. Революционная теория последовательно придерживается стратегии создания истины, а не поиска ее.

3. Отдельные положения, а то и целые теоретические структуры сами по себе необязательно принадлежат к какой-либо из описанных выше категорий. Они попадают в эти категории только при использовании их в определенной социальной ситуации. Вне этого они остаются абстрактными, идеализированными и эфемерными формулировками, которые обладают формой, но не содержанием (поскольку они просто слова и символы). Контрреволюционные формулировки часто так и остаются в этом бессодержательном состоянии.

4. Теоретические выкладки могут, при определенных обстоятельствах и в зависимости от области применения, перемещаться или быть перемещаемы из одной категории в другую. Тут есть две опасности, которых надо постараться избежать:

(а) Контрреволюционная кооптация — превращение теории из революционной в контрреволюционную.

(б) Контрреволюционная стагнация — затухание революционной теории из-за неудачных попыток переформулировать ее в свете новых обстоятельств и ситуаций — таким образом революционная теория может превратиться в status quo теорию.

Но здесь существуют еще две важные революционные задачи:

(в) Революционное отрицание — анализ контрреволюционной теории и демонстрация ее контрреволюционной сущности.

(г) Революционная переформулировка — анализ status quo — или контрреволюционных формулировок, приспособление их для революционных целей или наделение их реальным смыслом и использование для выявления реально существующих вариантов развития, заложенных в текущей ситуации.

5. Эти задачи можно выполнить, избежав указанных опасностей, только если осознается контрреволюционная структура организованного производства знания (и, в частности, разделение по дисциплинам) и осуществляется прямой доступ к реальности.

Глава 5

Потребительная стоимость, меновая стоимость и теория городского землепользования

«Надо заметить, что слово стоимость имеет два различных значения: иногда оно обозначает полезность какого-нибудь предмета, а иногда возможность приобретения других предметов, которую дает обладание данным предметом. Первую можно назвать потребительной стоимостью, вторую — меновой стоимостью. Предметы, обладающие весьма большой потребительной стоимостью, часто имеют совсем небольшую меновую стоимость или даже совсем ее не имеют; напротив, предметы, имеющие очень большую меновую стоимость, часто имеют совсем небольшую потребительную или совсем ее не имеют» (Смит, 1962, 36–37).

Различение потребительной стоимости и меновой стоимости было главной головной болью экономистов XIX века. Именно эта головоломка послужила отправной точкой и для труда Рикардо «Начала политической экономии и налогового обложения», и для «Капитала» Маркса. Джевонс (Jevons, 1871, 128–144) намеревался лишь прояснить те моменты, которые справедливо казались ему запутанными или противоречивыми в рассуждениях и Рикардо, и Смита по этому вопросу, но параллельно он поднял множество интересных и социально важных вопросов, связанных с темой дискуссии. Он приравнял потребительную стоимость к «совокупной полезности», а меновую стоимость — к «меновому отношению». Последняя соотносилась с первой через формальное определение — которое Джевонс считал «краеугольным камнем» всей экономической мысли:

«Меновое отношение двух любых товаров — обратная величина соотношения последних степеней полезности количества товара, доступного для потребления после завершения обмена»[20].

Так Джевонс превратил политическую экономию в экономику с ее вниманием к тщательно разработанным теоретическим инструментам предельного анализа. Этот сложный инструментарий, хорошо зарекомендовавший себя в исследовании некоторых аспектов, оказался неподходящим для разрешения ряда важных и насущных проблем, сформулированных классической политической экономией. Поэтому эти проблемы имеют странную привычку возникать в разных обличьях вновь и вновь. Они пронизывают большую часть экономики благосостояния и принимают достаточно специфическую форму в спорах о его формах, обеспечении общественными благами, природе излишков потребителей и производителей, природе и способе исчисления капитала и т. п. Возникают они и на политической арене. Очевидно, например, что социальная концепция потребности и экономическая концепция спроса — это совершенно разные вещи и отношения между ними весьма своеобразные. Поэтому кажется уместным вернуться к различению потребительной стоимости и меновой стоимости в их первоначальной форме и посмотреть, могут ли ставшие классикой дебаты по этому вопросу пролить свет на современные городские проблемы.

Маркс был одним из тех, кто внес в эту классическую дискуссию несколько важных мыслей. Он благополучно разрешил спорные моменты, обнаружившиеся у Смита и Рикардо, а также указал на направление экономического анализа, совершенно отличное от хода мысли Джевонса. Трудность понимания анализа, представленного Марксом, отчасти проистекает из его оригинального использования слов. Оллман (Ollman, 1971) недавно представил подробное обсуждение этого вопроса. Сложности возникают потому, что Маркс использует слова реляционно (relational, как встроенные в систему отношений. — Прим. пер.) и диалектически. Потребительная стоимость и меновая стоимость не имеют значения сами по себе и сами в себе. Они не относятся, как это было представлено в других трактатах того времени, к двум четко определенным, но различным системам градации (обладая универсальными характеристиками), которые либо «существуют» в некоем априорном кантовском смысле, либо могут быть обнаружены путем эмпирического исследования человеческого поведения. С точки зрения Маркса, они обретают смысл (или само существование, если хотите) только в системе соотношений друг с другом (и с другими концептами) и через их взаимоотношения с рассматриваемыми ситуациями и обстоятельствами (Ollman, 1971, 179–189). Понятие «потребительная стоимость», таким образом, может быть применимо к множеству объектов, видов деятельности и событий в конкретных естественных и социальных обстоятельствах. Оно может применяться к религиозной идеологии, социальным институтам, занятости, языку, товарам, отдыху и пр. Более того, имеет смысл рассмотреть потребительную стоимость концепта «потребительная стоимость», чем мы отчасти и займемся в данном эссе.

Маркс уделял много внимания значению потребительной стоимости и меновой стоимости в капиталистическом обществе. И в первой главе «Капитала», и в начале «К критике политической экономии» он проясняет смыслы этих понятий в контексте капитализма. В поздних работах (которые нас здесь интересуют) Маркс начинает склоняться к мысли, что каждый товар в буржуазном капиталистическом обществе имеет два аспекта — потребительную стоимость и меновую стоимость. Он настаивает, что «потребительная стоимость реализуется лишь в использовании и потреблении». Потребительные стоимости, соответственно, «служат непосредственно как средства существования». Однако понимаемая таким образом «потребительная стоимость как таковая лежит вне сферы интереса политической экономии». Затем Маркс переходит к рассмотрению меновой стоимости. Она, как на первый взгляд кажется, «представляется в виде количественного соотношения, в виде пропорции, в которой потребительные стоимости одного рода обмениваются на потребительные стоимости другого рода». Но далее Маркс, в своей типичной манере, начинает исследовать те факторы, которые формируют меновую стоимость в капиталистическом обществе. Он приходит к выводу, что формирование меновой стоимости происходит в социальном процессе приложения общественно необходимого труда к природным объектам с целью превращения их в материальные объекты (товары), годные для потребления (использования) человеком. Маркс затем проясняет взаимоотношения между потребительной стоимостью и меновой стоимостью. Интересно сопоставить эти рассуждения с методом, использованным Джевонсом, который основывался на маржиналистских предпосылках. Маркс пишет: «До сих пор товар рассматривался с двоякой точки зрения, как потребительная стоимость и как меновая стоимость, всякий раз односторонне. Однако товар как таковой представляет собой непосредственное единство потребительной стоимости и меновой стоимости; вместе с тем он есть товар только в отношении к другим товарам. Действительное отношение товаров друг к другу есть процесс их обмена. Это — общественный процесс, в который вступают независимые друг от друга индивидуумы, но они вступают в него только как товаровладельцы… <…> Товар есть потребительная стоимость… но как товар он вместе с тем есть не потребительная стоимость. Если бы он был потребительной стоимостью для своего владельца, т. е. непосредственно средством для удовлетворения его собственных потребностей, то он не был бы товаром. Для владельца он, скорее, не потребительная стоимость, а именно только вещественный носитель меновой стоимости или простое средство обмена… Для своего владельца товар есть потребительная стоимость только лишь в качестве меновой стоимости. Потребительной стоимостью поэтому он должен еще только стать, прежде всего для других. Так как товар не есть потребительная стоимость для его собственного владельца, то он есть потребительная стоимость для владельцев других товаров. Если этого нет, то труд его владельца был трудом бесполезным, и, стало быть, результат его — не товар. <…> Чтобы стать потребительной стоимостью, товар должен противостоять определенной потребности, предметом удовлетворения которой он является. Следовательно, потребительные стоимости товаров становятся потребительными стоимостями, когда они всесторонне меняются местами, переходя из рук, в которых они суть средства обмена, в руки, в которых они суть предметы потребления. Только посредством такого всестороннего отчуждения товаров заключенный в них труд становится полезным трудом. <…> Чтобы стать потребительными стоимостями, товары должны всесторонне отчуждаться, вступать в процесс обмена, но их бытие для обмена есть их бытие в качестве меновых стоимостей. Поэтому, чтобы реализоваться как потребительные стоимости, они должны реализоваться как меновые стоимости» (Маркс К. К критике политической экономии // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 13. С. 28–29).

Подход Маркса здесь заключается в том, чтобы установить диалектические взаимоотношения между потребительной стоимостью и меновой стоимостью в форме, которую они принимают в товаре. Товар также выражает целый ряд общественных отношений. «Всестороннее отчуждение», о котором пишет Маркс, исследуется более детально в «Экономико-философских рукописях 1844 года» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 42. С. 41–174). Там Маркс показывает, что люди в процессе истории становятся все более и более отчужденными от 1) продуктов своего труда (от мира объектов и от природы), 2) от производственной деятельности (поскольку утрачен контроль над средствами производства), 3) от своего собственного внутреннего «родового существа» (в том смысле, что человеческие существа являются частью природы и поэтому имеют человеческую природу), 4) друг от друга (поскольку каждый индивид, обладая своей самостью, вынужден вступать с другими в отношения конкуренции, а не кооперации). Все эти аспекты «всестороннего отчуждения» присутствуют в товаре. Товар как простой объект или «вещь в себе» замещается в анализе Маркса товаром как выражением многочисленных социальных отношений, который путем простой смены владельца может претерпевать радикальные трансформации значения. «Товар» вбирает в себя все, что содержится в социальной ситуации, в которой он был произведен и употреблен. Именно этот реляционный и диалектический стиль анализа отличает Маркса от всех традиционных мыслителей. В этом стиле рассуждения, несомненно, сквозит бунт и неприязнь: Джоан Робинсон (цитируемая в Ollman, 1971, 188) жалуется, например, на то, что в анализе Маркса «Гегель сует свой нос в наши с Рикардо дела». Но внимательное чтение вышеприведенного пассажа показывает, что формулировка Маркса не лишена смысла. В некоторых отношениях она более плодотворна, чем стратегия Джевонса. Последняя предполагает две отдельные ценностные системы, между которыми с помощью теоретических ухищрений могут быть установлены функциональные отношения. Такая постановка вопроса обогатила нас важными результатами (особенно в маржиналистской экономической теории), но в контексте потребительной стоимости и меновой стоимости она привела экономическую теорию либо к бесполезным дискуссиям о математических параметрах функций полезности, либо к ориентации на достаточно пустое понятие «выявленных предпочтений», которое просто признает, что люди ведут себя так, как ведут. Географы, планировщики и социологи, с другой стороны, рассматривали товары, принимая в расчет только их потребительную стоимость или, в поисках аналитического просветления, заимствовали без тени смущения концепции из маржиналистской теории. Потребительная стоимость обеспечивает концептуальную основу традиционного географического и социологического подходов к проблемам землепользования, но она используется таким образом, что исследования землепользования оказываются «вне сферы интересов политической экономии». Поэтому следует обратить внимание на марксистский способ рассмотрения потребительной и меновой стоимости в их диалектической связи друг с другом, предлагающий нам две манящие перспективы — наполнение новой жизнью географических и социологических исследований землепользования и наведение мостов между пространственным и экономическими подходами к проблеме городского землепользования. Последнее может быть полезно в равной степени как для современной экономики, так и для современного пространственного анализа.

Потребительная и меновая стоимость земли и ее благоустройства

И сама земля, и ее благоустройство в современной капиталистической экономике являются товарами. Но они не обычные товары: поэтому понятия потребительной и меновой стоимости обретают смысл в достаточно специфической ситуации. Особого внимания требуют шесть характеристик:

(1) Земля и благоустройство не могут быть произвольно перемещены, и это отличает их от других товаров, таких как пшеница, автомобили и т. п. Земля и благоустройство имеют строго определенное место. Неизменность расположения дает монопольные привилегии тому, кто имеет права определять использование земли в этом месте. Одним из важных атрибутов физического пространства является то, что ни два человека, ни два объекта не могут одновременно занимать то же самое место, и этот принцип, институционализированный в виде частной собственности, имеет очень серьезные последствия для теории городского землепользования и для определений стоимости при использовании и стоимости при обмене.

(2) Земля и благоустройство — товары, без которых никто не может обойтись. Я не могу существовать, не занимая какого-то пространства; я не могу работать, не занимая места и не используя объекты, расположенные в этом месте; и я не могу жить без какого-либо пристанища. Просто невозможно существовать без некоторого количества этих товаров, и это накладывает жесткие ограничения на потребительский выбор в отношении этих товаров.

(3) Земля и элементы благоустройства меняют хозяев относительно редко. В определенных типах деловых операций (особенно когда речь идет об инвестициях в основной капитал), в планировке многих элементов общественного благоустройства (дорог, школ, больниц и т. п.) и в стабильных секторах рынка жилья, где собственники одновременно являются пользователями, земля и благоустройство принимают форму товара достаточно редко, хотя они постоянно находятся в использовании. В секторе краткосрочной аренды на жилищном рынке, в местах, где жилье часто меняет владельцев, и в секторе аренды торговой недвижимости земля и благоустройство гораздо чаще превращаются в товар. Диалектическое взаимопроникновение потребительной и меновой стоимостей в товарной форме проявляют себя и в разной степени, и с разной частотой в разных секторах городской экономики.

(4) Земля — это что-то постоянное, и элементы благоустройства также воспринимаются как нечто с длительным сроком пользования. Земля и элементы благоустройства, а также соответствующие права использования, таким образом, могут быть удачным объектом капиталовложения (как для частных лиц, так и для общества). Этим качеством обладают многие капитальные блага, но земля и благоустройство исторически были единственными наиважнейшими вкладами накопленных активов. Однако земля здесь стоит совсем особняком, поскольку ее можно даже не поддерживать в хорошем состоянии, чтобы продолжать пользоваться ею; в этом есть что-то «исконное и нерушимое», как сказал об этом Рикардо. Поэтому сложно анализировать сложившиеся в настоящий момент модели землепользования, не принимая в расчет данной особенности. В капиталистической экономике у человека формируется двойной интерес к собственности — и как к настоящей и будущей потребительной стоимости, и как к потенциальной или актуальной меновой стоимости, которую собственность имеет в настоящий момент или приобретет в будущем.

(5) Рыночный обмен происходит в определенный момент времени, но пользование растягивается на длительный период. Эта черта не является уникальной для земли и благоустройства, но коэффициент соотношения частоты смены владельцев и длительности использования весьма низкий. Права использования в течение относительно длительного периода приобретаются в определенный момент времени и являются капиталовложением. Соответственно, финансовые институты должны играть очень важную роль в работе рынка городской земли и недвижимости в капиталистической экономике.

(6) Земля и благоустройство имеют множественные варианты использования, которые не являются для пользователя взаимоисключающими. Дом, например, одновременно можно рассматривать с совершенно разных точек зрения:

1. Пристанище.

2. Определенное количество пространства, находящееся в эксклюзивном пользовании у проживающих.

3. Частная территория.

4. Определенная точка в пространстве, расположенная в определенном соположении к местам занятости, торговым точкам, социальным службам, членам расширенной семьи и друзьям и пр. (и это включает также возможность использовать дом как место работы или чего-то еще, т. е. как место «недомашней» деятельности, локализованной в доме).

5. Определенная точка в пространстве, соположенная по отношению к источникам загрязнения, заражения, криминогенным зонам, природным опасностям, неприятному социальному окружению и т. п.

6. Членство в определенной соседской общности, обладающей своими физическими, социальными и символическими (статусными) характеристиками.

7. Средство хранения и преумножения капитала.

Все эти варианты использования, взятые вместе, составляют потребительную стоимость дома для его владельцев. Эта потребительная стоимость не будет одной и той же для разных людей, проживающих в сравнимых по объективным характеристикам жилищах, как не будет она постоянной во времени и для одного человека, живущего в одном и том же помещении. Одинокие люди, находящиеся в поисках партнера, молодые пары с детьми, пенсионеры, больные, спортивные звезды и садовники — все они имеют разные потребности и потребляют в повседневной жизни разные аспекты жилья в разных объемах. Каждый человек или группа даст свое определение потребительной стоимости. Только когда характеристики людей соединяются с характеристиками жилья, потребительная стоимость обретает свое истинное значение.

Потребительная стоимость отражает смесь социальных потребностей и запросов, личных предпочтений, культурных привычек, представлений о стиле жизни и т. п., что не означает, что она формируется произвольно отдельно взятыми потребителями. Потребительные стоимости формируются в основном в зависимости от того, что может быть названо «системой жизнеобеспечения» индивида. Потребительная стоимость, взятая в этом повседневном смысле, «лежит вне сферы политической экономии». Необходимо понять, как работает эта система жизнеобеспечения. Но вне зависимости от глубины нашего понимания мы не можем создать адекватной теории городского землепользования на ее основе. Чтобы такая теория возникла, мы должны сконцентрироваться на тех поворотных моментах в принятии решений относительно городского землепользования, когда потребительная стоимость сталкивается с меновой стоимостью, превращая землю и ее благоустройство в товар. В эти моменты принимаются решения относительно размещения на земле определенных видов деятельности и ресурсов. И особенно важно для понимания происходящего помнить в такие моменты о весьма специфических характеристиках и земли, и благоустройства, которым облагорожена эта земля.

Теория городского землепользования

Современная теория городского землепользования находится в непростой ситуации. Анализ обычно сосредотачивается либо на характеристиках потребительной стоимости (тут изучается система жизнеобеспечения), либо на характеристиках меновой стоимости (тут изучается система рыночных обменов), но концептуализации того, как же эти два предмета исследования связаны между собой, плачевно мало, если не сказать, что она отсутствует вовсе.

Географы и социологи, например, разработали несколько теорий землепользования, которые строятся вокруг моделей использования земель. Концентрические зоны, полицентричные и секторальные «теории» — это не более чем обобщенные описания моделей использования в городской пространственной экономике. Традиция исследований в факторной экологии пытается делать то же самое в более утонченной манере (и с большим пониманием), в то время как работы других социологов, таких как Ганс (Gans, 1970) и Саттлс (Suttles, 1968), привносят определенную долю реализма в суховатые статистические выкладки факторной экологии. Есть и другие методы статистического обобщения макромоделей городского землепользования. Отрицательная экспоненциальная «модель» уменьшения плотности населения (и арендной ставки на землю) с удалением от городского центра была исследована достаточно детально. Различные модели, разработанные в традиции социальной физики, из которых модель Уилсона (Wilson, 1970) — наиболее проработанная на настоящий момент, также использовались для описания макрохарактеристик видов деятельности и использования в городской системе. Все эти разработки, однако, лишь добавляют подробностей в анализ моделей землепользования, отличающихся степенью проработанности, но не качеством от тех, которые лежали в основе карт землепользования или описания повседневной деятельности города. Из этих описаний можно многое почерпнуть, но такие исследования не могут составить теорию городского землепользования.

Приведем для сравнения теории землепользования, порожденные вниманием неоклассической микроэкономики к меновой стоимости, хотя при этом они очевидно приближаются к стратегии, впервые предложенной Джевонсом, приравнивающей в предельном выражении потребительную стоимость (полезность) к меновой стоимости. Алонсо (Alonso, 1964), Бекманн (Beckmann, 1969), Миллс (Mills, 1967; 1969) и Мут (Muth, 1969) предполагают, что индивиды стремятся максимизировать прибыль. На рынке жилья это будет означать, что индивиды находят компромисс между некоторым количеством жилья (обычно воспринимаемого как пространство), доступностью (обычно воспринимаемую как издержки на транспорт до места занятости) и потребностями в других товарах и услугах в рамках наличного бюджета. Предполагается, что потребители безразличны к некоторым комбинациям пространства и доступности. Также предполагается, что люди готовы больше платить за жилье в определенном месте до тех пор, пока дополнительная величина «удовлетворения», получаемая от переезда, не сравняется с предельной полезностью выкладываемых за это дополнительных денег. Из этих построений можно вывести условия равновесия на городском жилищном рынке, гарантирующие Парето-оптимальность. Этот процесс может быть смоделирован по-разному. Херберт и Стивенс (Herbert and Stevens, 1960) сформулировали это как оптимизационную задачу: домохозяйства ищут оптимальный «жилищный пакет» благ на общем рынке всевозможных благ с учетом издержек и бюджетных ограничений. Мут (1969) предлагает особенно тщательно проработанные формулировки, в которых он пытается соединить анализ производства жилья, распределение наличного жилищного фонда, распределение земли по типу использования и направленное на максимизацию полезности поведение со стороны индивидуальных потребителей с различными характеристиками дохода и различиями в жилищных предпочтениях. Другие авторы исследовали конкуренцию за пространство и местоположение между разными видами пользования (коммерческого, промышленного, жилого и т. п.).

Велик соблазн сделать эту глыбу теории городского землепользования основой для адекватного анализа рыночных сил, формирующих городское землепользование. К сожалению, эти теории уходят от вопросов потребительной стоимости и дают нам так же мало в смысле налаживания смысловых связей между потребительной и меновой стоимостями, как и формулировки географов и социологов, которые берут за основу потребительную стоимость. То, что модели максимизации полезности содержат в качестве необоснованной посылки наличие связи между потребительной стоимостью и меновой стоимостью, не должно вводить нас в заблуждение относительно наличия решения каких-то реальных проблем. Это не значит, что разработанные в микроэкономике модели бесполезны. Они проливают свет на выражение меновой стоимости в теории городского землепользования, подобно тому как географы и социологи помогают четче разглядеть проявления потребительной стоимости. Но полноценная теория городского землепользования требует такого синтеза этих двух составляющих, чтобы мы смогли ухватить общественный процесс товарного обмена в смысле, вкладываемом в него Марксом. Создать такую теорию будет стоить большого труда, особенно учитывая специфические качества земли и благоустройства, а также разные виды использования, которым они могут подвергаться.

Микроэкономическая теория городского землепользования

Критическая оценка микроэкономического подхода поможет нам понять, в чем тут проблема. Кирван и Мартин (Kirwan and Martin, 1971) недавно обобщили вклад этого подхода в наше понимание использования земли под жилую застройку, и, в целях краткости изложения, я остановлюсь только на этом аспекте теории городского землепользования. Как можно догадаться, мои замечания в принципе могут быть распространены и на другие аспекты городского землепользования.

Предпосылки, на которых обычно строится микроэкономический подход, явно нереалистичны, что в общем-то не является открытием. Но тогда то же самое можно сказать обо всех микроэкономических моделях такого рода. Вопрос состоит в том, как и до какой степени оторвана от реальности общая концептуальная схема? Мы можем начать искать ответ на этот вопрос, сравнивая обобщенные результаты с реальностью, которую мы стремимся понять. Примечательно, что, хотя теории, выведенные из микроэкономической схемы, не могут быть названы «истинными» в том смысле, что они подверглись тщательной эмпирической проверке, эти теории городского землепользования (являясь нормативными) дали результаты, которые не так сильно расходятся с реальностью городских структур. Говоря другими словами, нельзя сказать, что они прошли проверку как эмпирически надежные инструменты, но также нельзя сказать, что они не прошли ее. Эти теории, таким образом, могут быть расценены как, возможно, не лишенные смысла обобщенные характеристики тех сил, которые формируют городское землепользование. Но они служат основой для промежуточных выводов, уязвимых для критики. Этим мы сейчас и займемся.

На жилищном рынке действуют многочисленные и разнообразные акторы, и каждая группа имеет свой подход к определению потребительной и меновой стоимостей. Давайте рассмотрим подходы основных групп, действующих на жилищном рынке.

(1) Жильцы являются потребителями разных аспектов жилья в зависимости от их потребностей и желаний. Потребительная стоимость дома определяется сочетанием ситуации отдельно взятого домохозяйства и отдельно взятого жилья в определенном районе. Жильцы-домовладельцы в основном озабочены потребительной стоимостью и действуют исходя из этого. Но поскольку дом используется также как помещение капитала, меновая стоимость принимается в расчет. Мы можем подремонтировать наш дом так, чтобы нам было комфортнее там жить, или мы можем затеять перепланировку, вынашивая план таким образом повысить его меновую стоимость. Жильцы-домовладельцы чаще всего начинают задумываться о меновой стоимости в двух ситуациях — в момент покупки и когда большие затраты на ремонт заставляют их подумать о бюджетных ограничениях. Арендаторы (и другие типы жильцов) находятся совсем в другой ситуации, в которой потребительная стоимость не дает особой мотивации к действиям, в то время как меновая стоимость полностью отходит домовладельцу. Но все, занимающие жилье, заняты одним и тем же — обеспечением себе потребительной стоимости путем износа меновой стоимости.

(2) Риелторы (агенты по продаже недвижимости) действуют на жилищном рынке с целью получить меновую стоимость. Они получают прибыль путем покупки-продажи или взимая плату за свои посреднические услуги. Риелторы редко когда вносят вклад в меновую стоимость жилья (хотя в некоторых случаях они облагораживают жилье перед продажей). Для риелторов потребительная стоимость жилья заключается в объеме трансакций, поскольку именно из них складывается меновая стоимость. Они действуют как предприимчивые координаторы на рынке жилья, работая в условиях жесткой конкуренции и необходимости выходить на определенный уровень прибыльности. Они стремятся увеличить активность на жилищном рынке, поскольку это ведет к расширению их бизнеса. Активность эта может стимулироваться как этичными, так и не очень этичными средствами (хорошим примером последнего может быть поведение агентов, которые уговаривали белых домовладельцев продавать свои дома ниже рыночной цены, пугая их появлением в округе чернокожих соседей). Так что риелторы могут играть роль в диапазоне от пассивного администратора на рынке до активного участника и в пределе движущей силы на рынке.

(3) Домовладельцы по большей части интересуются меновой стоимостью. Жильцы-домовладельцы, которые сдают в аренду часть своей недвижимости, конечно, имеют двойственную цель и могут быть мотивированы соображениями о потребительной стоимости в той же степени, как и те, кто полностью сам занимает свое жилье. Но профессиональные владельцы недвижимости относятся к ней как к средству обмена: предоставление жилья обменивается на деньги. Владельцы имеют две стратегии. Первая — полностью выкупить жилье и сдавать его в аренду с целью получения дохода с инвестированного капитала. Вторая стратегия включает покупку недвижимости с привлечением ипотечного кредитования: получение дохода от ренты позволяет покрывать ипотеку и вместе с разными налоговыми скидками на износ и другими налоговыми хитростями дает возможность владельцу увеличить чистую стоимость своих активов. Первая стратегия максимизирует текущий доход (обычно в краткосрочной перспективе), в то время как вторая — максимизирует рост активов. Выбор стратегии имеет огромное влияние на управление жилищным фондом, первая стратегия при этом ведет к быстрому износу, вторая — к хорошему содержанию и уходу. Выбор зависит от обстоятельств: выгодность инвестирования капитала в жилье по сравнению с другими формами инвестирования, доступность ипотечного кредитования и т. д. Какова бы ни была стратегия, владельцы все равно обращаются с жильем как со средством обмена, а не как с потребительной стоимостью, предназначенной для себя.

(4) Девелоперы и индустрия жилищного строительства вовлечены в процесс создания новых потребительных стоимостей для других с целью извлечения меновых стоимостей для себя. Покупка земли, ее подготовка (особенно оснащение коммуникациями) и строительство жилья требуют значительных затрат капитала задолго до самого обмена. Участвующие в этом процессе компании находятся в состоянии конкуренции и должны добиваться получения прибыли. Поэтому они крайне заинтересованы в создании таких потребительных стоимостей, которые будут поддерживать их доход от меновых стоимостей. Путей тут много (как законных, так и не очень), и эта группа на жилищном рынке определенно кровно заинтересована в процессе субурбанизации и, в меньшей степени, в процессе восстановления жилья и редевелопмента. В той же мере, в какой риелторы заинтересованы в увеличении оборотов на рынке, девелоперы и строительные компании заинтересованы в росте, реконструкции и восстановлении жилищного фонда. Обе эти группы заинтересованы в потребительных стоимостях для других только в той мере, в какой это позволяет им нажиться на меновых стоимостях.

(5) Финансовые институты играют важную роль на жилищном рынке, влияя на определенные характеристики жилья. Финансирование покупки собственного жилья, операций владельцев недвижимости, проектов нового строительства и редевелопмента во многом зиждется на ресурсах банков, страховых компаний, строительных корпораций и других финансовых институтов. Некоторые из этих институтов встроены в финансирование жилищного рынка (как, например, жилищные накопительные кооперативы в США). Но другие институции обслуживают все секторы, и они стремятся размещать свои фонды в жилищной сфере до тех пор, пока жилье сулит им возможность выгодных и надежных вложений по отношению к другим инвестиционным возможностям. В основе своей финансовые институты заинтересованы в получении меновых стоимостей путем финансирования проектов создания или приобретения потребительных стоимостей. Но финансовые институты в целом вовлечены в развитие разных секторов рынка недвижимости (промышленного, коммерческого, жилищного и пр.), и они, соответственно, должны участвовать в выборе способа использования земли, контролируя финансирование. Решения подобного рода исходят просто из прибыльности и избегания рисков.

(6) Правительственные институты — обычно сформированные политическим процессом, вызванным недостаточностью потребительных стоимостей, доступных для потребителей жилья, — часто вмешиваются в работу жилищного рынка. Производство потребительных стоимостей как результат действий государства (например, обеспечение социальным жильем) — это прямая форма вмешательства; но часто вмешательство бывает косвенным (особенно в США). Последнее может принимать форму помощи финансовым институтам, девелоперам и строительной индустрии получать их меновые стоимости в виде налоговых поблажек, гарантированных прибылей или уменьшения рисков. Это оправдывают тем, что поддержка рынка — единственный путь производить потребительные стоимости, но, к сожалению, это не всегда так. Правительство также вводит и реализует разнообразные институциональные ограничения операций на жилищном рынке (наибольшее подозрение тут вызывает зонирование и контроль планирования землепользования). Поскольку правительство занимается размещением множества услуг, общественных служб и планированием транспортной доступности, оно также косвенно участвует в формировании потребительной стоимости жилья, создавая окружающую его среду (см. гл. 2).

Действия всех этих различных групп на жилищном рынке непросто свести воедино, чтобы создать какую-то всеобъемлющую теоретическую рамку для анализа. То, что для одного является потребительной стоимостью, для другого будет меновой, и каждый при этом понимает потребительную стоимость по-своему. Один и тот же дом может быть оценен по-разному в зависимости от социальных отношений, в которые его вовлекают частные индивиды, организации и институты. Модель жилищного рынка, предполагающая, что весь жилищный фонд распределяется между потребителями (различающимися лишь доходом и жилищными предпочтениями) в результате их нацеленного на максимизацию полезности поведения, оказывается крайне ограниченной в своей применимости. Реалистичный анализ того, как принимаются решения относительно городского землепользования, — начиная с влиятельного исследования Хёрда (Hurd, 1903) — привели впоследствии, например, Уоллеса Смита (Smith, 1970, 40) к заключению, что «традиционная концепция „баланса спроса и предложения“ не вполне релевантна большинству проблем или вопросов, которые возникают в жилищном секторе экономики». Трудно не согласиться с его мнением, поскольку если товар возникает при взаимодействии потребительной и меновой стоимостей в общественном акте обмена, тогда вещи, которые мы называем землей и жильем, безусловно, являются очень сложными товарами, зависящими от определенных заинтересованных групп, действующих на рынке. Когда мы усложняем дело еще больше, вводя конкуренцию между разными видами использования, мы можем испытать искушение распространить вывод Уоллеса Смита на всю теорию городского землепользования.

Другая генеральная линия критики микроэкономического подхода к теории городского землепользования отталкивается от того, что теория формулируется на принципах статического равновесия. Это можно было бы считать просто грубым выпадом, если бы критика указывала лишь на то, что система городского землепользования редко когда приближается к чему-то похожему на положение равновесия и что Парето-оптимальность, возможно, никогда не будет достигнута. Кругом сплошные примеры дифференциального неравновесия (см. выше, гл. 2) и слишком уж много изъянов, свидетельств неэластичности, несогласованности, чтобы сказать, что рынок справляется со своей ролью регулирующего инструмента. Но здесь есть кое-что более глубокое, требующее пояснения. Городская территория застраивается последовательно в течение длительного периода времени, и определенная деятельность и люди закрепляют за собой позицию в городской системе тоже в течение определенного периода времени. Заняв место, и люди, и деятельность склонны сохранять его за собой и с трудом поддаются перемещению. Одновременность, предполагаемая в микроэкономических моделях, не отражает последовательного процесса заселения, который является очень значимым. Это указывает на фатальный дефект микроэкономических формулировок — на их неспособность учитывать абсолютное пространство (т. е. евклидово), которое делает землю и благоустройство такими особенными товарами. Большинство авторов либо игнорируют этот вопрос, либо отказываются обсуждать его всерьез. Например, Мут (Muth, 1969, 47) считает, что «многие характеристики городской структуры и городского землепользования могут быть объяснены без отсылок к наследию прошлого. Если и есть различие между землей, особенно городской землей, и другими факторами производства, то такое различие, видимо, порождается преимущественно пространственной уникальностью. На самом деле пространственная уникальность — это не совсем различие в качестве, как можно было бы предположить. Если бы труд не был иногда привязан к определенному месту и, следовательно, не был бы пространственно уникальным, возможно, тогда не было бы и депрессивных районов или проблем с фермерскими хозяйствами. И предложение земли с определенными пространственными характеристиками временами увеличивается при освоении прибрежных территорий или, чаще всего, при инвестициях в транспортные сети».

Так подходить к пространственной уникальности (или абсолютному пространству) совершенно неприемлемо. Пространственная уникальность не может быть сведена просто к невозможности перемещения или к вопросу транспортной доступности. Сказать, что пространство имеет абсолютные характеристики, — значит сказать, что структуры, люди и земельные участки существуют, взаимно исключая друг друга в трехмерном (евклидовом) пространстве. Эта концепция сама по себе не является адекватной концептуализацией пространства для разработки теории городского землепользования. Расстояние между точками относительно, потому что оно зависит от транспорта, от восприятия дистанции действующими на городской сцене агентами и т. д. (см. гл. 1). И мы должны размышлять о пространстве, встраивая его в систему отношений, поскольку здесь присутствует важный момент: точка в пространстве «содержит» все другие точки (например, как в случае анализа демографического или торгового потенциала; это также значимо для понимания формирования цены на землю, как мы увидим позже). Но мы не можем себе позволить забыть, что в одном и том же месте не может быть двух земельных участков. Это значит, что все пространственные проблемы связаны с внутренне присущей им монополией. Монополия в абсолютном пространстве — это условие существования, а не что-то, переживаемое как производное от находящегося вне пространства мира совершенной конкуренции. В капиталистическом обществе эта характеристика абсолютного пространства закреплена в отношениях частной собственности, при которых «владельцы» обладают монопольными привилегиями на «части» пространства. Наше внимание, следовательно, должно быть приковано к «использованию этой монополии на основе капиталистического производства» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 25. С. 165). Модели Алонсо — Мута недооценивают монопольные качества пространства в определенных важных аспектах; аналитика на самом деле зависит от специфического взгляда на пространство и время, а также от определенного отстранения от институционального устройства капиталистической экономики.

Мы можем начать осваивать эти положения, вытекающие из концепции абсолютного пространства, если представим себе, что размещение происходит последовательным образом в городском пространстве, разделенном на большое, но конечное число земельных участков. Тогда теория землепользования начинает представлять собой проблему последовательной комплектации пространства (с возможностью добавлять пространство по периферии). На жилищном рынке с постоянным жилищным фондом процесс похож на постепенное заполнение мест в пустом театре. Первый, кто пришел, имеет n выборов, второй — n—1 и т. д., до тех пор пока у последнего не останется выбора. Если порядок вхождения определяется возможностями назначать цену, то те, у кого есть деньги, имеют больше выбора, в то время как беднейшие возьмут себе то, что осталось после других. Эта трактовка может быть продуктивной, особенно в сочетании с концепцией потребительского излишка.

Потребительский излишек — это разница между тем, что индивид действительно платит за благо, и тем, что он или она готовы были бы заплатить, чтобы не остаться без этого блага (Хикс, 2000; 1944; Mishan, 1971). Этот концепт старается вернуть утраченное различие между стоимостью в потреблении и стоимостью в обмене, хотя и делает это на основе предпосылки, которая позволяет оценить потребительную стоимость в терминах меновой стоимости (это немарксистская трактовка стоимостей). Потребительский излишек содержит фундаментальную, но по большей части неисследованную связь между пространственным анализом и экономикой благосостояния (Gaffney, 1961; Alonso, 1967; Denike and Parr, 1970). То, что на жилищном рынке есть потребительские излишки, не подвергается сомнению. Интересной задачей является определить, как они могут быть оценены и как коллективный потребительский излишек (определяемый Хиксом как «сумма денег, которую потребители в целом согласились бы потерять, чтобы каждый из них не оказался бы в затруднительном положении, в котором он окажется, если товар исчезнет») распределяется между индивидами и группами. Дифференциальное распределение возникает частично из-за того, что привилегии, издержки, возможности, доступность и т. п. распределяются дифференциально через рукотворную ресурсную систему, которой является город (см. гл. 2). Участки земли поглощают внешние выгоды, произведенные где-то еще, а проживание на земле переводит эти выгоды в потребительские излишки (здесь мы как раз встраиваем в систему отношений земельные участки, находящиеся в абсолютном пространстве). Но мы хотим сосредоточить наше внимание на том, как конкуренция предложений влияет на дифференциальное распределение потребительского излишка.

Самый простой способ оценить потребительский излишек — это считать его совпадающим с зоной под кривой спроса и над линией конкурентной равновесной цены. Этот способ оценки работает только при определенных допущениях (Хикс, 2000), но для наших целей его будет достаточно. Давайте примем за данность, что в обществе существуют группы с разными доходами, но при этом они все имеют сходные предпочтения в отношении жилья. Если предельная полезность жилья для всех потребителей остается постоянной, тогда кривая спроса будет отодвигаться от начала координат с ростом дохода, другими словами — потребительский излишек будет повышаться с увеличением дохода группы. Потребительский излишек может также непропорционально увеличиваться вместе с увеличением возможностей делать конкурентные ставки на арендных торгах. Самая богатая группа должна будет лишь немного повысить свою ставку по сравнению с чуть менее богатой, чтобы получить права проживания в лучшем месте и лучшем типе жилья. Поскольку распределение дохода в капиталистическом обществе крайне неравномерное, а число хороших мест для проживания, как можно предположить, ограниченно, весьма вероятно, что количество потребительского излишка будет непропорционально снижаться вместе со снижением дохода группы. Кроме того, поскольку способность делать выгодные предложения зависит от кредитного рейтинга, эта способность точно будет снижаться вместе с ухудшением финансового обеспечения. Как следствие, мы можем наблюдать, что самая богатая группа в США, покупающая дома в среднем, скажем, за 50 тысяч долларов, будет готова (в среднем) предложить 75 тысяч долларов, лишь бы не остаться без этой недвижимости, в то время как бедная группа может платить 5 тысяч долларов за жилье и будет готова заплатить 6 тысяч в случае необходимости (в итоге потребительский излишек в первом случае составит 31 тысячу долларов, а во втором — всего лишь 1 тысячу долларов). Получит ли богатая группа больше потребительского излишка в расчете на 1 вложенный в недвижимость доллар, чем бедная, — это вопрос эмпирического исследования.

При последовательном распределении жилищного фонда между жильцами в порядке уменьшения их способности делать конкурентные арендные ставки беднейшая группа, входящая на рынок последней, должна будет иметь дело с производителями жилья, находящимися в квазимонополистической позиции. Поэтому те, кто поспевает к процессу подачи предложений последним, могут принуждаться к отчуждению части своего потребительского излишка в пользу излишка производителя, извлекаемого риелторами, владельцами недвижимости и т. п. Отсутствие выбора у бедных ведет к тому, что они с большей вероятностью будут загнаны в угол квазимонополистической политикой (и это происходит не только на жилищном рынке, то же можно наблюдать в отношении рынка работы и других товаров). Если излишек производителя может быть просто интерпретирован как рента или прибыль, как полагает Мишан (Mishan, 1968), то сверхприбыль и сверхрента может быть получена именно в этом секторе жилищного рынка с наибольшей легкостью. Извлечение этих дополнительных прибылей и рент может ограничиваться конкуренцией, но для потребителя результат остается тем же — потребительский излишек сокращается. Поэтому нам стоит ожидать проявлений эксплуатации со стороны риелторов (высокие наценки при продаже жилья) и эксплуатации со стороны собственников жилья (избыточно высокая арендная плата) в самых бедных районах, даже если взятые по отдельности риелторы и владельцы не получают сверхприбылей. Это особая ситуация может возникать, когда производители конкурируют друг с другом за пространство, чтобы заполучить клиентуру, для которой это пространство станет ловушкой; другими словами, мы имеем дело с классовой монополией владельцев недвижимости в отношении предоставления жилья классу жильцов с низкими доходами. Феномен классовой монополии играет важную роль в объяснении городской структуры и поэтому требует дальнейших разъяснений. Есть класс потребителей жилья, которые не обладают кредитоспособностью и не имеют другого выбора, кроме как арендовать то, на что у них хватает средств. Класс владельцев недвижимости возникает как реакция на запросы этих потребителей, но, поскольку потребители не имеют выбора владельцев недвижимостью, последние как класс получают монопольную власть. Отдельно взятые владельцы конкурируют друг с другом, но как класс они демонстрируют определенные общие модели поведения — например, выводят жилье с рынка, если доходность на вложенные в недвижимость средства падает ниже определенного уровня. Вход на рынок в последних рядах в экономическом смысле нужно отличать от позднего появления на рынке по другим причинам. Недавно образовавшиеся семьи тоже сталкиваются с проблемой позднего входа, но при наличии на рынке новостроек состоятельные группы всегда имеют возможность приобрести это жилье. Основной вывод, однако, состоит в том, что в капиталистической рыночной экономике обмена благодаря монополистическому характеру, внутренне присущему пространству, в некоторых ситуациях возможно выиграть больше, чем в других. Индивидуальные монополисты максимизируют доход, производя товар до того момента, когда предельные затраты начинают уравниваться с предельной доходностью, а не с ценой (что было бы в случае чистой конкуренции). Это означает уменьшение производства, повышение цены и повышение прибыли при индивидуальной и классовой монополии. Богатые, имеющие широкий экономический выбор, имеют больше шансов избежать подобных последствий монополии, чем бедные, чей выбор крайне ограничен. Тут мы приходим к фундаментальному выводу о том, что для богатых пространство — это ресурс, а для бедных — ловушка (см. раздел «Социальные ценности и культурная динамика городской системы»).

Вышеприведенный аргумент не является строго выверенным и полным. Но он может послужить нам фоном, на котором можно рассмотреть модели максимизации полезности Алонсо, Мута, Бекмана и Миллса. Поскольку эти модели сформулированы в относительном пространстве так, что монополистические характеристики абсолютного пространства сбрасываются со счетов, они кажутся наиболее подходящими для объяснений того, что происходит с состоятельными группами, которые находятся в позиции, позволяющей избежать последствий монополии в пространстве; следовательно, эти формулировки годятся только для высокодоходных групп. Критерий Парето-оптимальности также кажется нерелевантным (если не сказать, вводящим в полное заблуждение) в любом анализе городского жилищного рынка. Распределение коллективного потребительского излишка по принципу «кто первым пришел, тот первый и получил», но с имущими во главе очереди, почти наверняка имеет эффект дифференциального дохода, при котором в большинстве ситуаций богатым предназначено получать больше, чем бедным. Последовательное заполнение пространства при том типе городского землепользования, о котором мы тут рассуждаем, ведет не к Парето-оптимальности, а к перераспределению вмененного дохода (который в реальности равен потребительскому излишку). Даже если мы принимаем в расчет то, что новое строительство возможно (т. е. что жилищный фонд не является данным раз и навсегда), эта ситуация вряд ли изменится, поскольку бедные точно не в состоянии развить активность в частном секторе из-за своего слабого покупательского спроса на жилье, который они способны проявить на рынке.

Ограничения абсолютного пространства подталкивают нас к некоторым интересным соображениям относительно процесса изменений в землепользовании. Предположим для удобства, что жильцы географически упорядочены в соответствии с их доходами. Как изменятся позиции в этом упорядоченном городе? Часто предполагается (без какого-либо обоснования), что у потребителей ненасытное желание приобретать жилье (желание потребительных стоимостей никогда не удовлетворяется) и что все прямо-таки жаждут лучшего жилья в лучших местах. Самые богатые, поскольку они обладают наибольшими ресурсами, могут менять жилье с наибольшей легкостью и если переезжают, то оставляют жилье хорошего качества, которое может пригодиться другим. Путем такой «фильтрации» беднейшие группы в конце концов улучшают свои жилищные условия. Эта теория «нисходящей фильтрации» рассматривалась достаточно активно, но доказательств в ее пользу набралось немного (Lowry, 1960; Douglas Comission, 1968). И все же некоторые процессы изменения землепользования и жилищной мобильности идут. Если мы вернемся к рассмотренной выше «модели комплектации пространства» (space-packing model), мы можем кое-что разглядеть. Самые бедные группы, у которых самый большой скрытый спрос на жилье и у которых меньше всего ресурсов, чтобы его реализовывать, не могут позволить себе жилье в новостройках. У бедных есть только один рычаг влияния (который многие из них предпочли бы не иметь), заключающийся в том, что в современном обществе богатые испытывают неудобства, поселяясь в непосредственной близости от бедных. Поэтому бедные оказывают социальное давление на богатых, которое может варьироваться от едва ощущаемого присутствия до масштабного проявления разных социальных патологий, ассоциирующихся с бедностью, вплоть до массовых беспорядков. Последние помогают открыть жилищный рынок для бедных самым действенным образом. Так что вместо теории «нисходящей фильтрации», может быть, интереснее рассмотреть теорию «вытеснения». Социальное и физическое давление оказывается с самого низа жилищного рынка и передается по социально-экономической лестнице, пока самые богатые не будут вынуждены переехать (конечно, мы тут не учитываем проблемы формирования новых домохозяйств, расселения иммигрантов и т. п.). Эта трактовка, однако, совершенно нереалистична, поскольку богатые обладают политической и экономической властью, которая помогает им блокировать поползновения бедноты, а следующая за самыми богатыми социально-экономическая группа, которая может тянуться к соседству, скорее всего, не вызывает такого неприятия у богатейших, как беднейшие группы. Самые богатые, вероятно, не станут утруждать себя переездом, пока они сами этого не захотят, что зажимает различные группы среднего уровня в тисках социального давления снизу и не желающей двигаться экономической и политической властью сверху. В зависимости от относительного давления, оказываемого на разные точки в этой системе, «вытесняться» могут разные группы: среднедоходные группы могут быть вынуждены переехать в новые пригородные районы, что может значительно снизить их потребительские излишки. Этот тип поведения доступен наблюдению на жилищном рынке: Уоллес Смит (Smith, 1966) обнаружил, например, что именно группы со средним и низким доходом покупали новостройки в Лос-Анджелесе, в то время как высокодоходные группы оставались на месте или «отфильтровывались» в старые дома с хорошим месторасположением. Как именно происходит этот процесс, во многом зависит от обстоятельств конкретного времени. Социальные волнения 1960-х годов во многих американских городах подтолкнули разные промежуточные группы к паническому бегству из центральных районов, где они оставляли достаточное количество жилого фонда, который, принимая во внимание тогдашнюю экономическую ситуацию, чаще становился заброшенным, чем приобретал новых жильцов. На практике динамика жилищного рынка, возможно, наилучшим образом может быть представлена комбинацией «вытеснения» и «фильтрации».

Нужно также понимать, что изменение землепользования в жилищном секторе зависит от перспектив получения прибыли при других видах землепользования. Бедные группы обычно находятся под давлением этого обстоятельства. Хоули, например, пишет: «Жилая собственность, расположенная на дорогой земле, обычно находится в запущенном состоянии, поскольку, будучи расположенной рядом с деловым и промышленным районом, она гипотетически воспринимается как ожидающая продажи для еще более интенсивного и, следовательно, еще более выгодного землепользования. В свете этой возможности владельцы такой собственности не расположены делать большие вложения в ее поддержание или в новые постройки» (Hawley, 1950, 280).

Заброшенное жилье — это типичный объект спекулятивного давления; давления, которое может привести к городскому обновлению при смене типа жилой застройки или к изменению типа использования земли. Энгельс распознал важность этого процесса, описанного Хоули, еще в 1872 году: «Рост современных больших городов приводит к искусственному, часто колоссальному повышению стоимости земельных участков в некоторых районах, в особенности в центре города; возведенные на этих участках строения, вместо того чтобы повышать эту стоимость, наоборот, снижают ее, так как уже не соответствуют изменившимся условиям; их сносят и заменяют другими. В первую очередь такая участь постигает расположенные в центре рабочие жилища, наемная плата со сдачи которых, даже при величайшей скученности, никогда не может или, во всяком случае, крайне медленно может превысить известный максимум. Их сносят и строят на их месте магазины, склады, общественные здания. <…> В результате из городских центров рабочих оттесняют на окраины; жилища для рабочих и вообще маленькие квартиры становятся редкими и дорогими, а зачастую их и вовсе не найти, так как при таких условиях строительная промышленность, для которой дорогие квартиры представляют гораздо более выгодное поле для спекуляции, строит жилища для рабочих лишь в виде исключения» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 18. С. 209).

Наблюдение современных американских городов показывает, что динамика изменений землепользования сохраняется достаточно устойчиво при капиталистическом способе производства. Потребительский излишек беднейших групп уменьшается производителями жилищных услуг, превращающими его в излишек производителя через квазимонополистические практики (в основе которых обычно лежит классовая монополистическая власть). Беднейшие же группы обычно живут в тех местах, на которые оказывается наибольшее спекулятивное давление с целью смены типа землепользования. Например, чтобы получать в будущем приличную прибыль от инвестиций в развитие торговых территорий в рамках существующей схемы городского обновления, финансовые институты заинтересованы в расширении коммерческих зон географически; так создаются пространственные внешние эффекты, с помощью которых новые торговые площади повышают стоимость старых. Развитие новых коммерческих зон обычно должно происходить за счет земли с жилой застройкой. Цены на жилье в этих зонах могут намеренно снижаться за счет прекращения финансовой поддержки жилищного рынка — практика «красной черты» финансовых институтов (отказ или ограничение в выдаче ссуд под залог недвижимости в старых или трущобных районах, обведенных на картах красной линией. — Прим. пер.) является общепринятой в США, хотя она часто прикрывается необходимостью избегания риска; но это только часть истории. Владельцы недвижимости при этих условиях вынуждены максимизировать свой нынешний доход в краткосрочной перспективе, что означает рациональное, характерное для бизнеса выжимание из собственности всего, что можно. Физический упадок, являющийся следствием экономического упадка, ведет к социальному и экономическому давлению, которое возникает в самых безнадежных секторах жилищного рынка и которое должно будет закончиться, раньше или позже, «вытеснением» владельцев. Это «вытеснение» ведет к новому строительству и освоению новых территорий на городских окраинах или к городской реконструкции — оба процесса подвержены интенсивному спекулятивному давлению. Образование новых семей и миграция в города также вносят свой вклад в эту динамику.

Те же самые финансовые институты, которые лишают средств один сектор жилищного рынка, получают прибыль от проворачивания спекулятивных махинаций в другом секторе по мере постепенного изменения типа землепользования или по мере прогресса субурбанизации. Импульсы, проходящие через систему городского землепользования, не изолированы друг от друга. Разнообразие акторов и вовлеченных институтов делает маловероятной конспирологическую теорию изменений городского землепользования (но это не значит, что здесь всегда обходится без конспирации). Процесс жестко структурирован через рыночную систему обмена, так что индивиды, группы и организации, действующие в собственных интересах в смысле извлечения меновой стоимости, могут, с помощью «невидимой руки», получить требующийся результат. Некоторые считают, что эта система производит лучшее из возможных распределение потребительных стоимостей. Это предпосылка, которая опровергается простым наблюдением: максимизация меновых стоимостей различными акторами производит диспропорциональные выгоды для некоторых групп и уменьшает возможности для других. Разрыв между надлежащим производством и распределением потребительных стоимостей и системой распределения, основанной на концепции меновой стоимости, не может быть оставлен без внимания.

Разнообразие акторов в системе землепользования и монополистический характер абсолютного пространства приводят к тому, что микроэкономические теории городского землепользования оказываются неадекватными для описания механизмов распределения, когда мы сопоставляем их с альтернативными трактовками, в которых преобладает меновая стоимость. Если мы откажемся от предположения, что индивиды и группы имеют схожие вкусы в отношении жилья, и позволим всему спектру потребностей и вкусов проявить себя, тогда мы уйдем еще дальше от модели, предлагаемой в микроэкономической теории, — и именно так далеко нам придется уйти, если мы намерены создать реалистичную теорию о том, какие силы формируют городское землепользование. И все же что-то в этом выводе смущает, ведь микроэкономические теории действительно дают результаты, которые вполне совпадают с наблюдаемыми результатами различных социальных процессов, управляющих распределением землепользования. Алонсо (Alonso, 1964, 11) обратился именно к этому вопросу; он полагал, что микроэкономические теории могут преуспеть, с гораздо большей легкостью делая то, что скрупулезно выверенные масштабные концепции таких авторов, как Хоули (Hawley, 1950), делают более реалистично, но с меньшей аналитической силой. Поэтому мы должны рассмотреть, что же делает микроэкономическую теорию такой успешной (в относительном смысле) в моделировании устойчивых практик городского землепользования, притом что она явно попадает пальцем в небо, когда пытается смоделировать реальные процессы, приводящие к этим практикам. В решении этой проблемы может помочь исследование значения и роли ренты как распределительного инструмента в городской системе.

Рента и распределение городской земли под разные типы пользования

Концепция ренты имеет первостепенную важность в теориях городского землепользования. Она очевидным образом выходит на первое место в формулировках Алонсо — Мута — Миллса и возникает в форме теневых цен на землю и ресурсы в претендующих на прорыв версиях других теорий размещения. Закрадывается подозрение, что теория общего пространственного равновесия, которая является Священным Граалем для многих приверженцев теории размещения, может получиться в результате сложения теории ренты и теории размещения. Алонсо пишет (Alonso, 1967, 39): «Уже давно замечено, что теории ренты и размещения — близнецы, но их родство трудно доказуемо». Рента работает как регулирующий инструмент, который определяет вид использования земли в определенном месте обычно, как предполагается, путем конкуренции арендных ставок. Всем действующим лицам жилищной драмы в определенный момент она дает указания; она задает тот общий стандарт, с которым заинтересованные лица должны соизмерять свои желания, если каждый хочет достичь своих, не совпадающих с целями других, целей. Именно потому, что все расчеты ориентируются на это общее мерило, разные виды деятельности на рынке земли и недвижимости согласуются таким образом, чтобы следовать определенным моделям землепользования, что так бросается в глаза в современном метрополисе.

Концепция ренты имеет давнюю и противоречивую историю в политэкономической мысли (Keiper et al., 1961 дает весьма развернутый обзор; см. также: Bye, 1940). И при этом рента появляется в теории городского землепользования с наивной простотой, как если бы и не было никаких серьезных проблем с ее интерпретацией. Оправданием тому может быть повсеместно распространенное и общепринятое в микроэкономической теории городского землепользования неоклассического разлива представление, что рента — это доход от ограниченного в количестве средства производства и что земля по сути ничем не отличается от труда или капитала. Последствия этого взгляда для концепции городской ренты описаны Миллсом: «Городская земельная рента определяется стоимостью предельной производительности земли. А производительность земли, как и в сельском хозяйстве, определяется характеристиками самой земли и издержками на транспортировку до соответствующих рынков. <…> Эти основные идеи теперь уже хорошо усвоены экономистами. И процесс классификации этих идей оказал заметное влияние на развитие экономической мысли. Взятые сами по себе они, конечно, не предоставят нам модель стоимостей городской земли. Для этого необходимо включить земельные ренты в модель, которая описывает спрос и предложение городской земли для всех видов ее использования. Ключевая характеристика городской земли — это ее чрезвычайная структурная сложность, обусловленная тем, что спрос и предложение для различных участков земли связаны значимыми, но плохо улавливаемыми способами. Другими словами, городская экономика — это сложная система общего равновесия» (Mills, 1969, 233).

Тревогу относительно того, что не все так хорошо с «общепризнанной и залакированной мудростью» теории размещения, высказал Гаффни (Gaffney, 1961; 1969). Земельная рента, указывает он, является прибылью, «отличающейся от других распределяемых долей тем, что у нее нет функции влияния на совокупное предложение» (1961, 147), т. е. предположение о симметрии между землей и другими факторами не может быть принято. Достается от Гаффни и экономике благосостояния: «Несмотря на глобальность претензий, большая часть „чистой“ экономики благосостояния находится вне времени и пространства. Это очень помогает воспарить над разного рода местными особенностями, но время и пространство — это абсолютные универсалии. Именно экономика благосостояния взывает отринуть частичную оптимизацию. Рациональное хозяйствование вне времени и пространства — это уже за гранью допустимого» (Gaffney, 1961, 1942–1943).

Земля имеет фиксированное местоположение и ограничена в своем совокупном предложении, и неоклассические выдумки, отказывающиеся это признать (которые, например, Мут, принимает за чистую монету), — это святое невежество, которое может с легкостью привести к неправильному представлению о факторах, определяющих городское землепользование. Мы отвергаем на свой страх и риск реальность абсолютного, относительного и реляционно определенного пространства и времени. Как писал Лёш: «Погруженность в определенные обстоятельства места и времени — это цена нашего существования» (Лёш, 2007, 582).

Было бы полезно вернуться к посконной мудрости классической политической экономии, чтобы прояснить природу ренты, поскольку неоклассические достижения, будучи изящными и весьма полезными для определенных целей, отодвинули на задний план некоторые более важные технические и этические вопросы, связанные с тем, как работает рента на городском земельном рынке. Классические работы, однако же, были в основном посвящены сельскохозяйственной ренте, и основные аргументы изложены в этой терминологии, а не в контексте городского землепользования. Это не должно нас смущать, ведь перевод в городской контекст осуществить не так сложно, а из классической дискуссии нам потребуется лишь достаточно общая концепция ренты. Маркс представляет объемное обобщение и синтез рассуждений о концепции ренты в «Капитале» (том 3) и в «Теории прибавочной стоимости» (особенно в части 2). Сильной стороной Маркса было умение находить скрытые связи между вещами и видеть то, что не лежит на поверхности. Он рассматривает ренту как нечто, что может возникать разнообразными способами из различных первоначальных условий. Но все же общей чертой всех этих случаев является институт частной собственности на землю.

«Земельная собственность предполагает монополию известных лиц распоряжаться определенными участками земли как исключительными, только им подчиненными сферами их личной воли. При таком предположении дело сводится к тому, чтобы выяснить экономическое значение, то есть использование этой монополии на основе капиталистического производства. Юридическая власть этих лиц, их власть пользоваться участками земли и злоупотреблять ими, еще ничего не решает. Использование всецело зависит от экономических условий, независимых от воли этих лиц. <…> Какова бы ни была специфическая форма ренты, всем ее типам обще то обстоятельство, что присвоение ренты есть экономическая форма, в которой реализуется земельная собственность… <…> Это общее для различных форм ренты — …ведет к тому, что различия не замечаются» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 25 (ч. II). С. 165, 184).

Таким образом, землевладельцы обладают классовой монополией на землепользование. Руководствуясь этой общей концепцией, Маркс вскрывает те «различия», которые в другом случае ускользнули бы от взгляда. Он показывает в «Капитале», гл. 37 (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 25 (ч. II). С. 163–189), как, в зависимости от доминирующего способа производства, рента образуется различными способами и представляет некоторые исторические факты в качестве иллюстрации своего аргумента. Часть 2 «Теории прибавочной стоимости» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 26 (ч. II)) во многом посвящена анализу того, как определения ренты зависят от экономических условий каждой эпохи и насколько тесно связаны эти определения и оправдания извлечения ренты. Но прежде всего Маркса интересуют проявления ренты в конкурентной рыночной экономике, и именно эта тема раскрыта им лучше всего. Он перечисляет три основных вида ренты, возникающей при капиталистическом способе производства:

1) Монопольная рента возникает в случае, когда возможно назначать монопольную цену, «которая определяется только стремлением купить и платежеспособностью покупателей, независимо от цены, определяемой как общей ценой производства, так и стоимостью продуктов» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 25 (ч. II). С. 338). Возможность назначать монопольную цену дает земледельцу возможность получать и монопольную ренту. Эта форма ренты считается не очень значимой в сельском хозяйстве (Маркс указывает на земли с особыми характеристиками, пригодные для виноделия, которые могут стать источником монопольной ренты). Но в некоторых местах, например в четвертом томе «Капитала» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 26 (ч. II). С. 28, 30), он убежденно заявляет, что монопольная рента является основной, когда речь идет о городской земле и собственности, и что возможны условия, особенно в густонаселенных районах, в которых жилищная и земельная ренты могут трактоваться «исключительно» как монопольные ренты. Интересный вопрос, ведет ли та монополистическая конкуренция, что была проанализирована Чемберлином (Chamberlin, 1933) и Лёшем (Lösch, 1954), к монопольной ренте в марксистском смысле. Мне кажется, что ренты, получаемые в пространственной конкуренции, — это классический случай абсолютной ренты (определение ниже) и что монопольная рента в марксистском смысле возникает только в результате существенных сбоев в пространственной конкуренции.

2) Дифференциальная рента обычно ассоциируется с именем Рикардо (1817), но Маркс показывает, что доктрина Рикардо — это частный случай, который является результатом различий в плодородии земель при снижающейся прибыли на последовательные вложения труда и капитала. Маркс обсуждает расплывчатость предпосылок Рикардо и возражает против ограниченности выводов. Маркс упрекает Рикардо за то, что тот анализирует ренту так, как если бы земельной собственности не существовало и как если бы земля обладала «исконной и нерушимой властью», в то время как это лишь условие, а не фактор производства. Маркс признает существование дифференциальных рент. Они возникают просто из «разности между индивидуальной ценой производства, получающейся для отдельного капитала… и общей ценой производства для капитала, вообще вложенного в соответственную сферу производства» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 25 (ч. II). С. 193). Дифференциальная рента точно не может включаться в издержки производства или в цену продуктов, поскольку она просто образуется из дополнительной прибыли определенных производителей благодаря выгодности их положения. Эти добавочные прибыли могут быть присвоены землевладельцами в форме ренты. Выгодные ситуации складываются по разным причинам, и Маркс обсуждает их в гораздо более общей манере, чем Рикардо, проводя различия между интенсивным и экстенсивным помещением капитала и труда при разных условиях. Различия в плодородии важны, но Маркс указывает, что дифференциальная рента может возникнуть независимо от того, переместилось ли возделывание с более плодородных земель на бедные или наоборот (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 25 (ч. II). С. 210–211). Также нет необходимости предполагать снижение доходности, а дифференциальная рента может возникнуть просто из различного приложения капитала и труда. Относительное преимущество местоположения также играет значимую роль (и тут нужно заметить, что в этом аспекте Маркс изрядно почерпнул вдохновения у Уильяма Петти, который в 1662 году указал на значимость местоположения для формирования ренты, при этом фон Тюнен не упоминается). Маркс затем комбинирует все эти элементы и показывает, как сочетания разного качества почвы в разных местах с разными характеристиками, эксплуатируемой в разной последовательности и с разными объемами вложенного капитала, могут давать разные модели извлечения дифференциальной ренты (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 25 (ч. II). С. 202, 219–225).

Он также указывает, что «при земельной ренте с домов местоположение имеет такое же решающее значение для дифференциальной ренты, какое имеет для нее — при ренте в земледелии — плодородие (и местоположение) земли» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 26 (ч. II). С. 403). Большинство современных приверженцев теории размещения согласились бы с этим утверждением.

Дифференциальная рента обретает смысл в относительном пространстве, структурированном различиями потенциальной производительности в разных местах и обретающем пространственную целостность через систему транспортных издержек. Кажется, что дифференциальная рента не может быть понята без обращения к относительному пространству. Но дифференциальная рента образуется, по Марксу, в процессе осуществления капиталистического способа производства в контексте института частной собственности.

3) Абсолютная рента отличается от монопольной ренты тем, что первая порождает монопольную цену, в то время как вторая образуется в результате независимо назначенной монопольной цены. Рикардо отвергает существование абсолютной ренты — к чему его привело, согласно Марксу, смешение цены и стоимости. Маркс избегает этой путаницы, высказывая мысль, что стоимость сельскохозяйственной продукции может быть выше, чем ее цена, если на заработную плату пойдет больше денег в пропорции к постоянному капиталу по сравнению с соотношением заработной платы к постоянному капиталу, необходимому в других сферах производства. При этих условиях в сельском хозяйстве извлекаемая прибавочная стоимость (которая создается рабочей силой) может быть выше, чем где бы то ни было. Это условие необходимо для существования абсолютной ренты в определенной сфере производства, но оно может соблюдаться, только если существует барьер для всеобщего уравнивания нормы прибыли среди разных сфер производства. Барьеры могут быть самые разнообразные, включая недостаток географической и социальной мобильности, мобильности капитала и т. д. (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 25 (ч. II). С. 306–333). Поэтому сверхприбыли могут возникать лишь «мимолетно» в разных сферах производства (и здесь Маркс, кажется, вводит что-то похожее на квазиренту Маршалла). Но в сельском хозяйстве сверхприбыли институционализируются в абсолютной ренте через монопольную власть частной собственности: «[Е]сли капитал наталкивается на чуждую силу, которую он может преодолеть лишь отчасти или совсем не может преодолеть и которая ограничивает его приложение в особых сферах производства, допускает его лишь на условиях, вполне или отчасти исключающих упомянутое общее выравнивание прибавочной стоимости в среднюю прибыль, то, очевидно, в таких сферах производства благодаря превышению товарной стоимостью цены производства товаров возникает добавочная прибыль, которая может превратиться в ренту и как таковая обособиться от прибыли. И вот в качестве такой чуждой силы и преграды капиталу при его приложении к земле противостоит земельная собственность или капиталисту — земельный собственник. Земельная собственность служит здесь барьером, который, если не уплачивается пошлина, то есть не взимается рента, не допускает никакой новой затраты капитала…» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 25 (ч. II). С. 321).

Капиталистическое производство не может позволить себе, с точки зрения Маркса, разрушить институт частной собственности (тем же способом, как он разрушил многие другие феодальные институты), потому что само его существование зиждется на частной собственности на средства производства. Капитализм, таким образом, готов платить налог на производство (ренту) в качестве цены за сохранение юридического основания своего существования. Такой налог, несомненно, должен быть включен в издержки производства, и поэтому абсолютная рента (и монопольная рента) должна быть отделена от дифференциальной ренты. Марксистская концепция абсолютной ренты подверглась изрядной критике (см., например: Emmanuel, 1972, 216–226). Сложности тут порождаются тем, что Маркс не дает адекватного ответа на вопрос, поставленный им в «Теории прибавочной стоимости» (часть 2): «Если земельная собственность дает такую власть продавать продукт по его стоимости, выше его цены издержек, то почему она не дает точно так же и власть продавать продукт выше его стоимости, т. е. по любой монопольной цене?» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 25 (ч. II). С. 365). Различение монопольной и абсолютной ренты, возможно, удастся сохранить, если рассматривать первую как действующую на индивидуальном уровне (конкретный владелец обладает чем-то, что необходимо или желаемо для конкретного покупателя), а вторую — как что-то, что возникает как следствие общих условий производства в каком-то секторе (это феномен классовой монополии, который влияет на условия всех собственников сельскохозяйственных земель, всех владельцев низкодоходного жилья и пр.).

Как только рента институционализирована, она может принимать разные обличья. Тот, кто инвестирует капитал в землю, например, приравнивает ренту к проценту на капитал и относится к ней как к монопольной ренте, хотя она по сути — абсолютная. Это создает иллюзию, что земля сама по себе является фактором производства, за который надо платить и цена которого включается в производственные издержки. Эти затраты по сути представляют собой налог (ренту), извлеченный частной собственностью в качестве абсолютной или монопольной ренты. Однако здесь есть некоторая путаница относительно земельной ренты, с одной стороны, и процентной доходностью благоустройства (инвестиций в модернизацию) — с другой. Маркс признает, что здесь необходимо проводить юридическое различие, но считает, что инвестиции в благоустройство, которые относительно долговременны и которые превратились в характеристики земли (сюда же он включает постоянные структуры), должны анализироваться с точки зрения ренты, а не дохода. Взгляды Маркса на этот вопрос схожи с выкладками Гаффни — одного из современных аналитиков.

Маркс оценивает «сопротивление расстояния» как негативный фактор в достижении уравнивания нормы прибыли по всем сферам производства, что дает возможность извлечения абсолютной и монопольной ренты. Но он недооценивает то, что расстояние само по себе может быть «чуждой силой», которая может создавать владельцам земли и собственности условия для извлечения абсолютной и монопольной ренты. Различение между рентой, которая возникает в результате конкуренции арендных ставок по использованию земли, и рентой как результатом монополии широко распространено в работах по городскому землепользованию (см., например: Chamberlin, 1939, приложение D; Alonso, 1964, 43; Лёш, 2007). Но монопольный аспект не вполне хорошо осознается, поскольку он возникает и в абсолютной, и в монопольной формах в марксистском смысле. В обоих случаях происходит монопольное ценообразование, но в случае абсолютной ренты эта рента определяет монопольную цену, а не наоборот. Это различие важно для нашего понимания пространственной конкуренции. Монопольные цены возникают при условии совершенной пространственной конкуренции — эта мысль, безусловно, является огромным вкладом Лёша. На совершенно однообразной по качеству территории с совершенной конкуренцией между производителями одинаковой продукции мы все же будем наблюдать поверхность для извлечения ренты; власть монополии распространяется лишь вблизи производителя, так как для производителей из других мест начинает иметь значение повышение транспортных издержек. Этот вид ренты может быть обозначен как абсолютная рента, потому что она возникает из технических и социальных условий, воздействующих на определенный сектор в целом. Она трансформируется в монопольную ренту (в марксистском смысле), когда производители в этом секторе вступают между собой в картельный сговор, когда один и тот же производитель представлен во многих местах и когда различные практики конкуренции между фирмами, расположенными на разных территориях, ограничиваются или модифицируются, чтобы предотвратить острую конкуренцию (Seidel, 1969 представляет интересные наблюдения насчет последнего). Абсолютная рента остается прибылью на земельную собственность, но технические условия, при которых она может возникать, гораздо разнообразнее, чем Маркс представлял себе или посчитал необходимым перечислить.

Сила марксистского анализа ренты заключается в том, как он разлагает, казалось бы, цельную вещь на компоненты и соотносит эти части со всеми остальными аспектами социальной структуры. Рента — это просто плата владельцам частной собственности, но порождается она самыми разными обстоятельствами. Увлекательно проводить сравнение этого анализа концепции ренты со взглядами на природу пространства — ведь эти два комплекса идей существуют в специфических отношениях друг к другу. Монопольные привилегии частной собственности проистекают из абсолютных качеств пространства, которое институционализировано определенным образом. В сфере социальной деятельности абсолютное пространство становится основанием для монопольной ренты. Но абсолютное пространство вообще преодолевается путем взаимодействия различных сфер деятельности в разных местоположениях, и относительные пространственные характеристики становятся основополагающим принципом формирования и дифференциальной, и абсолютной ренты, хотя абсолютное пространство собирает свой налог во всех случаях благодаря тому, что частная собственность обладает привилегией устанавливать монополию. Более того, как мы скоро выясним, в определенном смысле реляционное пространство превалирует в общем определении стоимости ренты в различных местоположениях. Реляционный стиль анализа, используемый Марксом, на самом деле очень близок к реляционному анализу пространства, предложенному Лейбницем (Leibniz, издание 1934 года; см. также: Whiteman, 1967). Как рента не может быть понята вне определенных социальных обстоятельств, так и марксистские категории монополии, дифференциальной и абсолютной ренты вбирают в себя все идеи классической политической экономии, и по сути дела они с тех времен не особенно усовершенствовались. Я не хочу сказать, что аналитики до Маркса (такие, как Рикардо и Смит) или после Маркса (такие, как Маршалл, Уикселл и Пигу) придерживались марксистской интерпретации этих категорий. Например, абсолютная рента, как она представлена у Маркса, основывается на его специфической и уникальной теории стоимости и не может быть от нее отделена. Последующие поколения авторов проигнорировали или совершенно неверно поняли эту теорию (хорошее обсуждение этого см.: Ollman, 1971; Hunt and Schwarz, 1972). Некоторые западные экономисты совсем отказались от абсолютной ренты, но большинство предпочитает понимать под ней ограниченное совокупное предложение земли, которая, попав однажды в использование тем или иным способом, призвана производить какую-то ренту. Размеры абсолютной ренты могут тогда быть обусловлены относительно ограниченным по сравнению с другими факторами производства количеством земли, и отсюда мы приходим к неоклассической позиции. Монопольная рента, соответственно, может быть проинтерпретирована в неоклассической традиции как результат искусственных манипуляций при дефиците, возникающем вследствие манипуляций производителей с предложением земли.

Дефицит, однако, социально детерминирован (см. гл. 4). Маркс связывает ренту только с дефицитом, возникающим благодаря институту частной собственности, и отличает его от дефицита, возникающего в результате других обстоятельств. Неоклассическое обобщение в некоторых аспектах может быть полезным, но оно стирает то различие, которое Маркс и некоторые аналитики после него (такие, как Генри Джордж) не хотели бы опускать по очевидным этическим причинам. Неоклассический анализ излагается так, как будто совершенно неважно, как возникает дефицит. С точки зрения Маркса, рента — это нечто, что «украдено» землевладельцем, незаслуженная прибыль. Землевладелец ничего не вкладывает по сравнению с капиталистом, который, по крайней мере, продает свою продукцию, и при этом землевладелец находится в прекрасном положении, потому что у него есть власть изъять базовые ресурсы, заключающиеся в земле и неотделимых от нее элементах благоустройства, если ему выгодно это сделать (например, с 1966 года девелоперам недвижимости в Лондоне стало выгоднее держать огромные офисные помещения пустыми). Маркс четко проговаривает правило, утверждая, что юридическое право собственности на землю наделяет землевладельца «властью воздерживаться от эксплуатации своей земли до тех пор, пока экономические отношения не сделают возможным такое использование ее, которое принесет ему известный избыток» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 25 (ч. II). С. 316). Маркс видит рантье, стало быть, как пассивную фигуру, которая лишь собирает сливки с экономического роста, достигнутого приложением общественного труда. Этот взгляд на ренту требует дальнейшего анализа в ракурсе того, что дефицит создается с целью приращения или сокращения рентной стоимости.

Способность земли производить выгоды и обременять издержками зависит от неизменности ее местоположения по отношению к разного рода внешним издержкам и выгодам, производимым общественной деятельностью в городской системе. Так, Гаффни (Gaffney, 1967, 142) указывает на то, что земельная рента зависит частично от того, «что достается собственнику бесплатно от общества», а также от «не требующей дополнительной оплаты частной деятельности на других участках земли, тесно прилегающих к данному участку», добавляя, что «положительные побочные выгоды, которые накапливаются и усиливают друг друга, видятся урбанистами-экономистами как сама суть городов». Классические политические экономисты установили связь между экономическим ростом и увеличением рентной стоимости, но этот аспект проблемы как-то затерялся в последующем развитии теории. Способность земли производить выгоды, присваивать потребительские излишки и т. д. — это крайне важный момент, и он связан с дефицитом в том смысле, что и общественная, и частная деятельность создают дефицит мест с удобным доступом к рукотворным ресурсам (см. гл. 2). Таким образом, владельцы недвижимости получают выгоды или несут издержки независимо от их воли, за исключением случаев, когда они имеют влияние на общественную и частную деятельность (Гаффни отмечает, что законодательство, на государственном и местном уровне, — это один из наиболее распространенных картельных сговоров с целью управления земельными ресурсами).

Но рента также создается в реляционно структурированных пространстве и времени. Адам Смит и Маркс утверждали, что все виды земельной ренты определяются ценой определенного базового жизненно необходимого товара (зерна). Лучше добавить к рассмотрению стоимости ренты влияние альтернативных и соседствующих видов пользования (и здесь может быть полезным размышлять в терминах общего равновесия). Это означает, что рента определяется реляционно по всем сферам производства во всех местоположениях, при этом в расчеты также включаются будущие ожидания. Земля и благоустройство, согласно практикам рынка недвижимости, часто оцениваются по тому, что они могут приносить в случае их наилучшего и наивыгоднейшего использования, а не по тому, как они используются в данный момент. Из этого возникает «важное значение», в котором стоимость любого участка земли «содержит» стоимости всех других участков в настоящее время, а также ожидания относительно будущих стоимостей. Следствия этого положения для определения земельной стоимости, а также для расчетов выгодности инвестиций в землю хорошо исследованы в литературе по земельной экономике (см., например: Ratcliffe, 1949). Последствия для решений о городском землепользовании разнообразны и включают целый ряд проблем, начиная от масштабных спекуляций и проблем с «издержками созревания» земли (т. е. ожидание условий, когда землю можно будет выгодно продать или использовать по новому назначению. — Прим. пер.) и соответствующим упадком в зонах, в которых меняется тип землепользования, и заканчивая последствиями для всей городской системы, поскольку рост города и экономический (умеренный) рост идут рука об руку. Гаффни (Gaffney, 1969, 148) дает такой пример: «В наши дни слишком много решений относительно размещения принимается под влиянием грядущего повышения [стоимости земли]. Представьте иерархию видов землепользования как последовательность концентрических кругов. Спрос на более выгодное использование не полностью удовлетворяется в границах соответствующего круга, потому что там есть те, кто придерживает свою землю. Неудовлетворенный спрос ищет выхода и проникает в соседние круги, вбрасывая „плавающую цену“ на приграничные территории. Эта плавающая цена поднимает цены на землю так, что пограничная земля становится слишком дорогой для нынешнего вида пользования, но еще не вполне „созревшей“ для более выгодного использования. <…> С социальной точки зрения было бы оптимально продолжать использовать этот объект так, как он используется сейчас. Но фактор плавающей цены мешает этому. [Землевладелец], скорее всего, позволит строениям на этой земле прийти в упадок, выжидая, когда можно будет выгоднее использовать землю. Застройщики, которым нужна более дешевая земля, чем в данный момент предлагает землевладелец в этом сегменте, вынуждены перемещаться на следующий круг, вызывая там эффект плавающей цены на землю, используемую сейчас для менее выгодного землепользования, и так далее с последующими ударными волнами, а результат — все больше поползновений на всех пограничных участках землепользования».

Эти ударные волны (которые наблюдали Энгельс и Хоули) возвращаются потом опять в центр, поскольку раз город расширяется вовне, то стоимость земли в центре имеет тенденцию повышаться (и здесь подтверждаются наблюдения фон Тюнена). Но повышается не только цена на землю; растут издержки от перегруженности, как и разного рода другие внешние эффекты (Lave, 1970). Эти издержки ложатся на плечи пользователей земли, которые обречены быть зависимыми от них. Если вдруг этого мало, то вскоре налог на собственность, начисляемый так, чтобы предотвратить более выгодное землепользование, даст нашим пользователям понять, что их использование не соответствует потенциальной меновой стоимости. А понуждение к фильтрации (стимулируемое новыми поползновениями) и выталкиванию ведет к падению цен в центре города. Как следствие, возникает парадокс американского города; цены быстрее всего падают в тех местах, которые с рациональной точки зрения являются наиболее выгодно расположенными.

Высокая цена аренды земли в определенных городах необязательно должна пониматься как отражение различий в предельной производительности земли (как предполагал Миллс). Абсолютная и монопольная ренты в этих местах включаются в издержки производства. А дифференциальная рента — нет. Если абсолютная и монопольная ренты доминируют в определении стоимости земли в центральных районах, тогда стоимость земли определяет использование. Если преобладают дифференциальные ренты, тогда использование определяет стоимость земли. На практике, конечно, аренда складывается под влиянием всех трех факторов, и часто бывает сложно определить, какая именно часть общей арендной стоимости вытекает из того или иного обстоятельства. Возможно, что структура транспортной системы и природа производства в новых промышленных и торговых городах XIX столетия способствовали тому, что дифференциальная рента стала основной составляющей стоимости аренды в этот период (концепция, которая кажется особенно привлекательной для анализа, например, Чикаго конца XIX века). Но также очень вероятно, что в современных метрополисах (а также в старых коммерческих и административных центрах, таких как Лондон в XVIII–XIX веках) гораздо большее значение имеет обратный процесс, в котором абсолютная и монопольная ренты входят в издержки производства и поэтому определяют использование. При таких условиях проблема состоит в том, чтобы найти (или создать) такие производственные компании, которые с легкостью могут взять на себя эти издержки. Неудивительно поэтому, что территории с самой высокой арендой в городе заполнены коммерческими предприятиями, чья производительность не может быть точно определена, — правительственные офисы, банки, страховые компании, биржи, туристические фирмы и разные формы развлекательной деятельности. Тут возникает парадокс, состоящий в том, что некоторые из наименее продуктивных видов деятельности в обществе находятся на земле, которая, как предполагается, имеет самую высокую предельную производительность благодаря своему местоположению. Решение этого парадокса элементарно: аренда земли и недвижимости в центрально расположенных районах формируется не под влиянием предельной производительности земли, а в процессе, который позволяет взимать абсолютную и, что еще более важно, монопольную ренты.

Это дает нам ключ к пониманию относительного успеха моделей того типа, который рассматривал фон Тюнен. Такие модели полагаются исключительно на концепцию дифференциальной ренты и в целом строятся в терминах относительного пространства. Они также абстрагируются, подобно Рикардо, от власти частной собственности, хотя индивидуальный монопольный контроль над отдельными участками земли предполагается всегда. Эти модели, следовательно, должны видеться как особые случаи, описывающие условия, в которых абсолютная и монопольная ренты не важны, когда не играют роли концепции абсолютных и относительных пространства и времени и где институт частной собственности прочно встроен в рынок земли и недвижимости. Конечно, хорошо иметь под рукой анализ, выходящий за рамки этих ограниченных условий, но опасно рассматривать эти модели как основания для общей теории землепользования. Среди географов, планировщиков и социологов, многие из которых без симпатии относятся к неоклассической экономике или которым чужды ее абстракции, эти модели показались привлекательными и были взяты на вооружение, потому что они кажутся эмпирически подходящими инструментами для понимания общей структуры городской системы; эти надежды были подкреплены относительно успешным тестированием подобных моделей Миллсом (Mills, 1969) и Мутом (Muth, 1969).

Эта очевидная релевантность возникает из предположения, что «расстояние от городского центра заключает в себе „издержки“ в форме транспортных и коммуникационных расходов» (Mills, 1969, 234). Дифференциальные ренты, если можно так сказать, «обвивают» дистанцию от центра (чаще всего из-за предполагаемого сосредоточения там всех рабочих мест). Пик стоимости земли в городском центре, однако, является результатом действия сил, которые необязательно связаны с дифференциальной рентой или предельной производительностью земли. Естественно, например, что реляционно сформировавшиеся, скажем, с учетом демографического или коммерческого потенциала цены на землю в городе приближаются к самым высоким показателям в центре или около него. Монопольные ренты также с большей легкостью будут формироваться в центре или около него (в случае, если наличествует один центр с непрерывной периферией вокруг). Абсолютная рента (если нас, например, привлекает система Лёша) будет самой высокой в центре самого большого урбанизированного региона. Стало быть, именно предположение о центричности создает видимость эмпирической релевантности моделей Алонсо, Миллса и Мута. А за компанию и механизм, заложенный в работу этих моделей, — конкуренция арендных ставок — получает гораздо больше внимания, чем он того заслуживает. Конкуренция арендных ставок, несомненно, важна, но она предполагает, что землепользование определяет стоимость, тогда как на практике в большинстве современных капиталистических городов преобладает обратная тенденция. В этом отношении данный анализ отталкивается во многом от того, что было описано в гл. 4.

Модели городского землепользования, исследованные фон Тюненом, следовательно, должны рассматриваться как особые случаи, которые воплощаются только при крайне ограниченных условиях. Тем не менее они завоевали широкое распространение и доверие благодаря тому, что кажутся эмпирически релевантными, что на самом деле основывается на допущении о центричности.

Заключение

Рента — это доля меновой стоимости, которая отходит собственнику земли и недвижимости. Меновые стоимости соотносятся (через товарооборот) с социально детерминированными потребительными стоимостями. Если мы утверждаем, что рента может диктовать способ использования, то это предполагает, что меновые стоимости могут определять потребительные стоимости, создавая новые условия, к которым индивиды должны адаптироваться, если они хотят выжить в обществе. Эти условия играют роль не только в поворотные моменты, когда принимаются решения о земле и недвижимости в их товарной форме, они также создают устойчивое давление, перманентно включая внешние издержки и выгоды в меновую стоимость земельных участков, посредством реляционно складывающихся изменений в земельной стоимости и т. д. Капиталистическая рыночная экономика обмена таким образом проникает во все аспекты общественной и частной жизни, осуществляя почти что тиранический контроль над системой жизнеобеспечения, в которой укоренены потребительные стоимости. Господствующий способ производства, как указывает Маркс, неизбежно создает условия потребления. Поэтому эволюция моделей городского землепользования может быть понята только в контексте общих процессов, которыми общество подталкивается (не осознавая этого) по направлению к устойчивым формам общественных потребностей и человеческих отношений (которые и не осознаны, и не желаемы) слепыми силами развивающейся рыночной системы. Эволюция городской формы — это неотъемлемая часть этого общего процесса, и рента как мера взаимовлияния меновой стоимости и потребительной стоимости, безусловно, вносит свой вклад в разворачивание этого процесса.

В капиталистической экономике рента возникает в монопольной, дифференциальной и абсолютной формах. Как только она возникает, рента начинает действовать как инструмент распределения земли в то или иное пользование. Когда пользование определяет стоимость, тогда можно говорить о социальной обоснованности ренты как распределительного инструмента, который ведет к созданию эффективных моделей капиталистического производства (хотя суммарное количество выплачиваемой ренты кажется слишком высокой ценой, которую общество должно платить за такой распределительный механизм). Но когда стоимость определяет тип пользования, распределение происходит с использованием грубых спекуляций, искусственно создаваемого дефицита и т. п., и рента теряет всякое сходство с эффективной организацией производства и потребления. Социальная политика, как часто считается, должна быть направлена на поощрение первого вида распределения и ослабление второго. К сожалению, монополистическая власть частной собственности может осуществляться в экономической форме с использованием бесчисленного множества стратегий. Если ренту нельзя извлечь одним способом, она будет получена другим. Социальная политика, вне зависимости от заложенных в ней благих намерений, беспомощна перед лицом этих разнообразных уловок: как ни крути, а рантье получит свой кусок прибыли. Однако именно благодаря этому складывается схожая форма капиталистических городов, несмотря на достаточно очевидные различия между странами (и даже между городами) в смысле политических, правовых и административных институтов, а также в производстве, распределении и социальной матрице жизни в сообществе.

И все же исторически способы получения ренты ощутимо менялись. Монопольная рента (в марксистском значении) и абсолютная рента (если считать ее проявлением классовой монополии) сейчас гораздо более значимы, чем раньше, частично из-за того, что города стали больше и географически разнообразнее. Индивидуальная и классовая монопольная ренты извлекаются теперь повсеместно, но по-разному — в зависимости от местоположения, особенности деятельности, определенного дохода потребителей и влияния класса рантье на принятие выгодных им общественных решений. В современной капиталистической экономике рента также стала смешиваться с процентом на капитал, и приращение стоимости ренты, как следствие, стало настолько же важным для эволюции капитализма, как и приращение производства. Путаница между рентой и нормой прибыли от капитала возникает и в теории городского землепользования. Дело в том, что рента может быть представлена как проблема при определении общественной нормы прибыли на капитал. Проблема ренты тогда сводится к одному из трансферных платежей из этой общественной нормы прибыли на капитал. К сожалению, все вопросы, которые поднимались в этой главе, возникают также по поводу теории капитала (Harcourt, 1972). Если мы считаем, что нет такой вещи, как однородная единица капитала, и что меновая стоимость основного капитала не может быть исчислена независимо от распределения и цен, тогда говорить о совокупной производственной функции или даже об отраслевой производственной функции бессмысленно и все достижения в области городской экономики, включая работы Миллса (Mills, 1972) и Мута (Muth, 1969), также бессмысленны. Поскольку любой практический анализ городских феноменов должен начинаться с принятия того факта, что большая пропорция основного капитала не имеет какой-либо стоимости, независимой от будущего типа использования, цен и распределения выгод в обществе, нет ни малейшего шанса, что проблемы теории ренты могут разрешиться, будучи перенесенными в сферу теории капитала. Другими словами, если Джоан Робинсон, Пьеро Сраффа и другие неокейнсианцы (см.: Hunt and Schwarz, 1972; Harcourt, 1972; Harcourt and Laing, 1971) хотя бы приближаются к истине, то Алонсо, Миллс и Мут совершенно не правы.

Рост городов открывает определенные возможности для приращения стоимости ренты или стоимости недвижимого капитала, в то же время обеспечивая поле для размещения прибавочного продукта (см. далее раздел «Процесс рыночного обмена и метрополисный урбанизм в современном капиталистическом мире»). Для всей городской системы, а не только для периферии или центра характерны ожидания роста стоимости земли и собственности и что производственная мощность фондов недвижимого капитала будет приносить доход; самый безопасный способ достичь этого — это стимулировать рост городов. Рост можно регулировать, но контроль физического роста без контроля всего остального будет просто приводить к еще большему дефициту. Планировщики в юго-восточных районах Англии и городские комитеты по зонированию в Нью-Йорке в равной степени приложили усилия для создания новых возможностей извлечения монопольной ренты. Возникновение индивидуальной и классовой монопольной ренты как господствующего источника общей ренты нужно, следовательно, рассматривать как один из аспектов процесса эволюции капиталистической рыночной экономики обмена и сопряженных с ней политических и правовых институтов — эволюции, которая тесно связана с возникновением определенной формы урбанизма (см. гл. 6). Монопольный капитализм, как кажется, идет рука об руку с монопольной рентой.

Из этого может быть сделан вывод (если это еще не стало очевидно из анализа Маркса), что рента существует только при определенных обстоятельствах: она зависит от способа производства и конкретных институтов, обслуживающих обладание собственностью. Если это так и если отношения между потребительной стоимостью и меновой стоимостью подобным же образом являются производной от масштабных протекающих в обществе процессов, то мы должны признать, что «общая» теория городского землепользования невозможна. Вся теория землепользования должна быть признана условной. Есть только отдельные теории, которые могут играть определенную роль в прояснении текущих условий или в разработке альтернатив при определенных допущениях о господствующем способе производства, о природе общественных отношений и при господствующих общественных институтах. Условная природа всей теории городского землепользования наиболее ярко проявляется в том, как разные концепции ренты формируют определенного рода теорию. Миллс (Mills, 1969), например, напрямую обращается к концепции дифференциальной ренты, в то время как Гаффни (Gaffney, 1961) считает дифференциальную ренту «случайной» и утверждает, что рента возникает потому, что «предложение земли ограниченно по сравнению со спросом». Как следствие, они предлагают весьма разные анализы городской структуры. Введение абсолютного пространства и ренты как излишка потребителя или производителя, получаемых на последовательно заполняющемся рынке земли (см. об этом выше), дает другой взгляд на динамику городского жилищного рынка. То, как именно связываются между собой концепции ренты и пространства, четко определяет, какой тип теории землепользования мы получим на выходе. Эта задача может быть выполнена только при условии ясного понимания того, как эта теория потом будет использоваться.

Если, например, мы хотим прояснить наши нынешние городские проблемы, то нужно признать, что модели городского землепользования типа моделей фон Тюнена представляют собой приводящую в замешательство смесь оправдания сложившегося на настоящий момент положения и контрреволюционного тумана. Контексты, когда эти модели могут считаться описывающими особые случаи, уже обсуждались выше, но ограниченность этих контекстов никак не поясняется в научной литературе и, кажется, даже не вполне осознается. Использование всяких неоклассических инструментов и стирание важных различий, касающихся природы ренты, природы пространства и отношений между потребительной и меновой стоимостями, дополненные кое-каким сомнительным тестированием на практике, позволили таким моделям получить гораздо большую долю внимания и доверия, чем они того на самом деле заслуживают. Географы, социологи и планировщики, с другой стороны, предоставляют нам мешанину из данных и материалов (иногда представленных в виде моделей), которые настолько обрывочны, что из них сложно почерпнуть что-либо, кроме очевидных поверхностных обобщений относительно значимости класса и статуса, транспортных расходов, политической власти и т. п. для функционирования городской системы. Наблюдения, что содержатся в такого рода аналитике, могут быть познавательными и, иногда, открывающими что-то новое в сложной человеческой природе, но там едва ли присутствует понимание того, «как это все связано» или «как это все складывается». Дальше всего в понимании этого продвинулись несколько исследователей земельной экономики, из которых Гаффни, безусловно, наиболее яркий, у которых четкое представление о реальных процессах дополнилось способностью оценить их и сделать обобщения на фоне общественных процессов в целом. Наиболее очевидной задачей поэтому является конструирование таких объясняющих «особые случаи» теорий городского землепользования, которые достаточно масштабны, чтобы включать в себя разные концепции ренты и пространства в одном и том же контексте. И вот здесь зацикленность на тщательности математического анализа может быть скорее барьером, чем помощью. Большая часть из того, что происходит на рынке городской земли и недвижимости, не годится для обработки общепринятыми техниками, но это не причина игнорировать эти явления. Возможно, самой ближайшей задачей в данных обстоятельствах является понимание того, как возникают индивидуальная и классовая монопольные ренты, и получение представлений о тех процессах, которые тесно увязывают вместе искусственный дефицит, рост городских территорий и возможности извлекать такую ренту. Теория городского землепользования в настоящий момент мало что может сказать по этому важному вопросу.

Если, с другой стороны, мы находимся в поиске некой нормативной теории землепользования, тогда типовые модели фон Тюнена (и их собратья в теории размещения) представляют для нас интерес. Различия в продуктивности земли действительно существуют, издержки расстояния действительно играют свою роль, типы использования земель переплетены сложными способами, и абсолютный дефицит доступной земли может быть значим. Эти условия, вероятно, будут сохраняться при любом способе производства. Из этих условий следует концепция ренты как теневой цены, которая считает общественный выбор предрешенным, а рента в такой форме (которая на самом деле, конечно, необязательно должна взиматься) может помочь сформировать общественное отношение к использованию земли и пространства, а также помочь разработать общественно выгодные решения относительно землепользования, согласованные с целями общества. Возможно, парадоксальным образом, что неоклассические модели, которые в общем виде можно считать результатами совершенной и чистой конкуренции в капиталистической рыночной экономике обмена, могут стать основанием революционного движения по созданию социально эффективных и гуманных городских структур. Это лишь доказывает то, что сами по себе теории и модели не могут быть поддерживающими status quo, революционными или контрреволюционными (см. гл. 4). Теории и модели получают один из этих статусов, только если они применяются в социальной практике, либо формируя сознание людей в отношении к происходящим процессам, либо представляя им аналитическую рамку в качестве трамплина для действий.

Глава 6

Урбанизм и город: интерпретативное эссе

Роберт Парк когда-то писал: «Города и особенно крупные мегаполисы современности… со всей их сложностью и искусственностью являются наиболее впечатляющими творениями человека, самыми удивительными рукотворными объектами. Поэтому мы должны воспринимать наши города… как мастерские цивилизации и в то же время как естественную среду обитания цивилизованного человека» (Park, 1952, 133).

Поскольку урбанизм и его материальное воплощение — город — так долго рассматривались как локусы самой цивилизации, неудивительно, что феномен урбанизма подвергался тщательному исследованию с разных точек зрения в разных культурах и исторических контекстах. Несмотря на скрупулезное препарирование (а возможно, благодаря ему), мы все еще тщетно пытаемся найти, как и коллега Парка Луис Вирт, общую «теорию урбанизма, которая бы представила имеющиеся знания о городе как социальной сущности в систематической форме» (Вирт, 2005, 111). Со времени, когда Вирт написал эту фразу, произошло только одно значимое изменение — теперь у нас в наличии горы работ по теории урбанизма. Эта литература содержит множество теоретических формулировок, некоторые из которых настолько узкие, что кажется просто невозможным встроить их в какую-либо общую теорию города, в то время как другие очевидным образом противоречат друг другу. Из обзора этой литературы можно сделать следующий вывод: вероятно, общую теорию урбанизма создать невозможно. Урбанизм — феномен слишком сложный, чтобы его можно было без особых усилий объяснить универсальной теорией. Теории, как и определения, произрастают из метафизических рассуждений и идеологии и зависят также от целей исследователя и характеристик исследуемого феномена. Кажется, для того, чтобы возникла общая теория урбанизма, у нас слишком много требующих защиты идеологических позиций, слишком много требующих углубленного изучения многообещающих предположений, слишком много исследователей и слишком много контекстов, в которых можно изучать городские феномены. В настоящий момент такая теория, возможно, принесла бы больше вреда, чем пользы: она могла бы привести к преждевременному оформлению идей относительно ряда феноменов, которые настолько сложны и неоднозначны, что мы едва только начинаем понимать их во всевозможных проявлениях.

Отсутствие общей теории не должно, однако, тормозить наше изучение сущностных качеств урбанизма, которые и делают города «мастерскими цивилизации». Объем доступной информации затрудняет исследование такого рода, однако нельзя сказать, что из литературы нельзя извлечь некоторые достаточно простые концепции, которые дают нам возможность проникнуть в глубины самого феномена урбанизма. Именно эту задачу я ставлю перед собой в предварительном исследовании, представленном в данном эссе.

Способы производства и способы экономической интеграции

Урбанизм может быть рассмотрен как особая форма или структурирование социального процесса. Этот процесс разворачивается в созданной человеком пространственно структурированной среде. Город, соответственно, может рассматриваться как вещественная, рукотворная среда — среда, которая сама является социальным продуктом. Общество может быть определено как «группа людей, обладающая общей самодостаточной системой действий и способная существовать дольше продолжительности жизни индивида, группа, пополняющаяся, по крайней мере частично, за счет полового размножения ее членов» (Fried, 1967, 8).

Условия самодостаточности и выживания требуют, чтобы группа обладала способом производства и способом социальной организации, которые обеспечивают успешное добывание, производство и распределение достаточного количества материальных благ и услуг. Индивидуальные действия поэтому должны согласовываться и сочетаться друг с другом так, чтобы давать шанс на выживание достаточного числа индивидов, гарантирующего выживание группы. Конкретные способы решения этой задачи различными обществами могут весьма разительно отличаться в деталях. Но, возможно, мы могли бы все же обобщить способы производства и сопутствующие им формы урбанизма (где бы они ни были представлены).

Способы производства

Концепция способа производства не самая простая для понимания. Она запутанна и кажется какой-то туманной и при этом очень важна в рассуждениях Маркса, хотя нигде полностью не проговаривается. Поэтому мы должны собрать это понятие по кусочкам. В предисловии к «К критике политической экономии» Маркс представляет то, что он называет «основополагающим принципом» всех своих исследований. Чтобы гарантировать выживание общества, люди вынуждены вступать «независимо от их воли» в социальные отношения друг с другом. Форма этих отношений должна «соответствовать» определенной стадии развития производительных сил. Маркс продолжает: «Совокупность этих производственных отношений составляет экономическую структуру общества, реальный базис, на котором возвышается юридическая и политическая надстройка и которому соответствуют определенные формы общественного сознания. Способ производства материальной жизни обусловливает социальный, политический и духовный процессы жизни вообще. He сознание людей определяет их бытие, а, наоборот, их общественное бытие определяет их сознание. <…> С изменением экономической основы более или менее быстро происходит переворот во всей громадной надстройке. При рассмотрении таких переворотов необходимо всегда отличать материальный, с естественно-научной точностью констатируемый переворот в экономических условиях производства — от юридических, политических, религиозных, художественных или философских, короче — от идеологических форм, в которых люди осознают этот конфликт и борются за его разрешение» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 13. С. 6–7).

Можно использовать различные части в «Капитале» и других работах Маркса и Энгельса, чтобы прояснить значение этого абзаца. В конце своей жизни Энгельс был крайне озабочен тем, чтобы опровергнуть те интерпретации позиции Маркса, которые он считал совершенно неправильными, и в серии писем, написанных в 1890-х годах, он пытался объяснить, что действительно имел в виду Маркс. В письме к Блоху он, например, пишет: «В историческом процессе определяющим моментом в конечном счете является производство и воспроизводство действительной жизни. Ни я, ни Маркс большего никогда не утверждали. Если же кто-нибудь искажает это положение в том смысле, что экономический момент является будто единственно определяющим моментом, то он превращает это утверждение в ничего не говорящую, абстрактную, бессмысленную фразу. Экономическое положение — это базис, но на ход исторической борьбы также оказывают влияние и во многих случаях определяют преимущественно форму ее различные моменты надстройки: политические формы классовой борьбы и ее результаты — государственный строй, установленный победившим классом после выигранного сражения, и т. п., правовые формы и даже отражение всех этих действительных битв в мозгу участников, политические, юридические, философские теории, религиозные воззрения и их дальнейшее развитие в систему догм. <…> Маркс и я отчасти сами виноваты в том, что молодежь иногда придает больше значения экономической стороне, чем это следует. Нам приходилось, возражая нашим противникам, подчеркивать главный принцип, который они отвергали, и не всегда находилось время, место и возможность отдавать должное остальным моментам, участвующим во взаимодействии» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 37. С. 394–396).

В более раннем письме к Конраду Шмидту он также писал: «Хотя материальные условия существования являются primum agens, это не исключает того, что идеологические области оказывают в свою очередь обратное, но вторичное воздействие на эти материальные условия… Всю историю надо изучать заново, надо исследовать в деталях условия существования различных общественных формаций, прежде чем пытаться вывести из них соответствующие им политические, частноправовые, эстетические, философские, религиозные и т. п. воззрения. Сделано в этом отношении до сих пор немного, потому что очень немногие люди серьезно этим занимались. В этом отношении нам нужна большая помощь, область бесконечно велика, и тот, кто хочет работать серьезно, может многое сделать и отличиться» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 37. С. 370–372).

Частично кажущаяся двусмысленность концепта способа производства происходит из-за того, что интерпретация этого концепта меняется от общества к обществу. Некоторые хватаются за это, чтобы указать на непоследовательность Маркса в использовании терминов. Этот вывод, однако, и сам грешит непоследовательностью, поскольку, с одной стороны, основывается на общей вере, что закрепленные категории и определения ставят под сомнение наши интерпретации прошлого, настоящего и будущего, в то время как, с другой стороны, «плавающие» относительные определения того рода, что используются Марксом (см.: Ollman, 1971), считаются недопустимыми и вводящими в заблуждение. Маркс пытался соотнести свои определения и категории с тем обществом, которое он рассматривал. Поэтому, испытывая сложности при определении смысла термина «способ производства» в его абстрактной форме, нам следует попытаться как-то ухватить его основные характеристики. Способ производства относится к тем элементам, видам деятельности и социальным отношениям, которые необходимы для производства и воспроизводства действительной (материальной) жизни. Существует три базовых элемента, которые присутствуют в любом обществе. Вот они:

1. Объект труда (природные материалы).

2. Средства труда (инструменты, оборудование, инвестируемый капитал и т. п., созданные предыдущим трудом).

3. Рабочая сила.

Эти три элемента должны соединяться в форме деятельности, в процессе которой производятся продукты и услуги, необходимые для производства и воспроизводства реальной жизни в обществе. Формы деятельности могут быт сколь угодно разнообразны в зависимости от технологических условий производства, разделения труда, продуктов, требующихся в качестве средств для будущего производства, потребительских запросов обществ в различных условиях и т. д. Социальной основой для координации индивидуальной деятельности в процессе производства является сеть социальных отношений: они также могут меняться в зависимости от координирующего механизма (который может быть разным в разных обществах) и в соответствии со способом производства. Социальные отношения формируют социальную структуру, которая поддерживается политическими, правовыми и другими институтами. Например, в некоторых обществах социальную структуру, с помощью которой координируется деятельность, формируют родственные связи. В другом обществе эту же функцию может выполнять статусная система, основанная на какой-то форме владения собственностью, распределяя в этом случае роли в производственном процессе между участниками. В современном западном обществе для координации огромного числа индивидуальных деятельностей через рыночное поведение используется ценовая система, и соответствующей социальной структурой здесь является стратифицированное классовое общество. Социалистические общества пытаются заменить рыночный механизм чем-то другим — централизованной или децентрализованной плановой системой. Эти разнообразные координирующие механизмы — способы экономической интеграции — являются неотъемлемой частью экономической основы общества, поскольку именно благодаря им соединяются различные элементы производства и различные виды производительной деятельности в обществе складываются в нечто цельное. Каждое общество демонстрирует нам свое специфическое сочетание элементов, особую смесь видов деятельности и характерные модели социальных отношений. Все это, собранное вместе и в той мере, в которой оно вносит вклад в производство и воспроизводство реальной жизни, составляет способ производства. Именно по этой причине совет Энгельса заново изучать каждое общество должен быть воспринят серьезно. Если понять это, то концепция способа производства перестает быть такой уж расплывчатой.

Маркс и Энгельс сосредоточились в основном на анализе условий капиталистического общества, и было бы опасно распространять этот анализ на все способы производства. Это особенно важно, когда речь идет о рассмотрении отношений между экономической основой и идеологической надстройкой. Энгельс в его письме к Блоху указывает на определенную автономию идеологических форм (политических, правовых, религиозных и пр.) в надстройке и отвергает идею упрощенного экономического детерминизма. Некоторые фразы в третьем томе «Капитала» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 25 (ч. II). С. 385) и во «Введении к „Критике политической экономии“» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 12. С. 709–738) указывают на то, что Маркс думал так же. Суть в том, что вся совокупность взаимодействующих политических, правовых, институциональных и других форм, как и состояние общественного сознания, обязательно и поддерживают, и зависят от условий экономического базиса общества. Специфика исторических процессов и отношений между экономическим базисом и надстройкой скрыта глубоко в их конструкции. Энгельс в его письме к Блоху упоминает «бесконечное множество случайностей», «традиции, живущие в головах людей» и «столкновение множества отдельных воль» в качестве составляющих исторических процессов, которые видятся им как «бесконечное количество перекрещивающихся сил, бесконечная группа параллелограммов сил, и из этого перекрещивания выходит одна равнодействующая — историческое событие». И наконец, именно через последовательность исторических событий «экономическое движение как необходимое в конечном счете прокладывает себе дорогу» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 37. С. 394–396).

Выживание общества означает сохранение данного способа производства. Следовательно, Маркс утверждает, что способ производства должен создавать условия для своего сохранения — воспроизводство этих условий становится настолько же важным, как и само производство (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 25 (ч. II). С. 451). Это означает сохранение политической, правовой и других идеологических форм (включая форму общественного сознания), которые соответствуют экономическому базису, как и сохранение различных отношений (например, разделения труда) внутри самой экономической основы. Выживание экономической системы требует, например, выживания отношений собственности, на которых она основывается. Маркс поэтому привлекает внимание к тому, как способ производства «производит» условия своего собственного существования. При этих условиях данный способ производства становится «сам предпослан и, исходя из самого себя, сам создает предпосылки своего сохранения и роста» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 46 (ч. I). С. 243).

Переход от одного способа производства к другому требует пояснения. Маркс утверждает: «Ни одна общественная формация не погибает раньше, чем разовьются все производительные силы, для которых она дает достаточно простора, и новые более высокие производственные отношения никогда не появляются раньше, чем созреют материальные условия их существования в недрах самого́ старого общества. Поэтому человечество ставит себе всегда только такие задачи, которые оно может разрешить, так как при ближайшем рассмотрении всегда оказывается, что сама задача возникает лишь тогда, когда материальные условия ее решения уже имеются налицо или, по крайней мере, находятся в процессе становления» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 13. С. 7).

В этом абзаце содержатся две важные идеи. Первая состоит в том, что любой способ производства имеет тенденцию исчерпывающе использовать свой потенциал в отношении и естественных и социальных условий, в которых он существует. Исчерпав социальные возможности или истощив базу природных ресурсов, данный способ производства будет вынужден адаптироваться или измениться каким-то образом. Эти приспособления могут привести к стабилизации общества через возникновение определенных форм надстройки (таких, как общественное сознание, политические механизмы и пр.), которые умерят рост населения, подавят определенные слои населения и так или иначе удержат общество от кризиса, из которого могут возникнуть новые экономические и социальные формы. Или необходимость приспособления поспособствует раскрытию новых возможностей внутри существующего способа производства. Изменения такого рода могут привести к противоречию между действующими силами надстройки и силами, действующими в экономическом базисе. Например, технологические изменения, нацеленные на увеличение контроля над естественными ресурсами, могут провоцировать возникновение новых социальных и правовых форм для их внедрения (новое разделение труда, нововведения в области прав собственности и т. д.). Эти конфликты могут, однако, разрешиться в рамках существующего способа производства. Маркс, например, считает, что капитализм «постоянно… революционизирует, сокрушает все преграды, которые тормозят развитие производительных сил <…> капиталистическое производство движется в противоречиях, которые… постоянно полагаются…Та универсальность, к которой неудержимо стремится капитал, находит в его собственной природе такие границы, которые на определенной ступени капиталистического развития заставят осознать, что самым большим пределом для этой тенденции является сам капитал, и которые поэтому будут влечь людей к уничтожению капитала посредством самого капитала» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 46 (ч. I). С. 213).

Определенное стечение обстоятельств может вызвать к жизни новую комбинацию социальных и экономических форм, которые породят новый способ производства. Для этого требуется, чтобы новые социальные и экономические формы — и в экономическом базисе, и в надстройке — переключились с одного способа производства на другой: ведь без некоторого постоянства этих форм переход от одного способа производства к другому будет невозможен. Таким образом, разные формы производства могут соприсутствовать в одном и том же способе и одинаковые формы могут также быть найдены в разных способах. Определенные формы, характерные для капитализма (например, торговля, кредиты, денежное обращение, проценты), можно найти и в ранних эпохах: эти формы играли важную роль в переходе от феодализма к капитализму, поскольку именно через увеличение значимости количественных изменений в обществе происходили качественные сдвиги на пути от феодализма к капитализму. Эта вторая важная линия в аргументации Маркса. Она предполагает, что в отдельно взятой исторической эпохе существует не один-единственный способ производства, хотя какой-то способ может быть очевидно господствующим. Общество всегда содержит в себе потенциально противоречащие друг другу способы производства. Как пишет Лукач: «Исторический переход от одной эпохи к другой никогда не совершается механически, так, чтобы какой-то способ производства утвердился и стал бы исторически действенным лишь после того, когда предшествующий ему и превзойденный им способ производства уже повсеместно выполнил свою миссию преобразования общества. Вовсе нет, старый и новый, превосходящий его способ производства, а также соответствующие им общественные формы и классовое расслоение перекрещиваются и сталкиваются друг с другом в исторической действительности» (Лукач, 1990, 87).

Отчасти неясность относительно концепта способа производства проистекает из попыток соотнести разные способы производства с определенными историческими эпохами. Эти привело к ошибочным выводам о том, что способ производства — это «идеальный тип» в смысле Вебера, другими словами, — концепт, который имеет теоретическую ценность, но не имеет эмпирического подтверждения. Наоборот, совершенно ясно, что определенная историческая эпоха получает характерную окраску благодаря конфликту между разными способами производства. Или скажем так: отличительной чертой самого общества становится конфликт по поводу правильного определения способа производства, соответствующего обстоятельствам времени. Даже в стабильных обществах присутствуют противоречивые способы производства; но здесь они тщательно сдерживаются различными идеологическими, социальными, политическими и правовыми инструментами. Именно в этом отношении элементы надстройки играют определяющую роль, контролируя слаженную трансформацию и экономического базиса общества, и социальных отношений, встроенных в этот экономический базис. И именно поэтому в идеологической надстройке происходит «осознание конфликта и его разрешение». Следовательно, когда определенный исторический период описывается как «феодальный» или «капиталистический», это должно означать, что в этот исторический период доминировал тот способ производства, который мы определяем как «феодальный» или «капиталистический».

На этом этапе рассуждения мне кажется полезным привести некоторые предварительные наблюдения относительно взаимоотношений между урбанизмом как социальной формой, городом как запечатленной в застройке формой и господствующим способом производства. Город — это в некотором роде хранилище тех основных активов, что были накоплены в предыдущие эпохи производства. Он сконструирован в соответствии с определенной технологией и построен в контексте определенного способа производства (это не значит, что все элементы и характеристики застройки города являются функциональными по отношению к способу производства). Урбанизм — это социальная форма, образ жизни, основанный, среди прочего, на определенном разделении труда и определенном иерархическом упорядочивании деятельности, которая в целом соотносится с господствующим способом производства. Город и урбанизм, следовательно, могут сообща способствовать стабилизации определенного способа производства (они могут участвовать в создании условий для самосохранения этого способа). Но город может также быть местом сосредоточения противоречий и, соответственно, вероятным местом зарождения нового способа производства. Очевидно, что на протяжении истории города неоднократно становились тем стержнем, вокруг которого организовывался определенный способ производства, центром революции против утвердившегося порядка и сосредоточением власти и привилегий (которые и вызывали возмущение). На протяжении истории противостояние между городом и деревней было осью движения и конфликта, вокруг которого разворачивалась вся экономическая история общества. Маркс и Энгельс пишут в «Немецкой идеологии»: «Противоположность между городом и деревней начинается вместе с переходом от варварства к цивилизации, от племенного строя к государству, от местной ограниченности к нации и проходит через всю историю цивилизации вплоть до нашего времени… Вместе с городом появляется и необходимость администрации, полиции, налогов и т. д. — словом, общинного политического устройства [des Gemeindewesens], а тем самым и политики вообще. Здесь впервые обнаружилось разделение населения на два больших класса, непосредственно основанное на разделении труда и на орудиях производства» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 3. С. 35).

Исследование урбанизма, таким образом, может внести значительный вклад в наше понимание социальных отношений в экономическом базисе общества, а также в наше понимание политических и идеологических элементов надстройки. Но, как всякая социальная форма, урбанизм может проявлять себя в самых разных формах внутри господствующего способа производства. Например, некоторые средневековые города (особенно те, где господствовали религиозные институты) могут весьма походить на некоторые города капиталистического периода, но при этом мы можем наблюдать колоссальный контраст между городами в рамках самого капиталистического способа производства. Все же кажется здравым предположить, что господствующий способ производства будет характеризоваться господствующей формой урбанизма и, возможно, определенной узнаваемостью застройки города. В одном интересном пассаже в «Формах, предшествующих капиталистическому производству» Маркс предпринимает попытку предварительной классификации (заметно, что основанной на поверхностном знании): «История классической древности — это история городов, но городов, основанных на земельной собственности и на земледелии; история Азии — это своего рода нерасчлененное единство города и деревни (подлинно крупные города могут рассматриваться здесь просто как государевы станы, как нарост на экономическом строе в собственном смысле). В средние века (германская эпоха) деревня как таковая является отправной точкой истории, дальнейшее развитие которой протекает затем в форме противоположности города и деревни. Новейшая история есть проникновение городских отношений в деревню, тогда как в древнем мире, наоборот, имело место проникновение деревенских отношений в город» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 46 (ч. I). С. 272).

Общее предположение о том, что существует какая-то связь между формой и функционированием урбанизма (и в особенности между различными формами взаимоотношений между городом и деревней) и господствующим способом производства, представляется совершенно оправданным. Основной проблемой становится прояснение природы этой связи. Марксисты и немарксисты с одинаковым усердием пытались усовершенствовать марксистскую классификацию различных способов производства и описать разные общества на разных этапах их развития в терминах некоторой общепринятой типологии. Трудность этого предприятия состоит в том, что разнообразие форм как экономического базиса, так и надстройки господствующего способа производства не позволяет выделить уникальные для определенного способа производства характеристики. Поскольку многие из вещественных свидетельств, на которые мы опираемся, давая характеристику обществу, относятся к форме (например, планировка городов и т. п.), любые попытки выделить сущностные характеристики определенного способа производства оказываются неоднозначными и вызывают споры. Например, относительно способа производства, называемого «феодальным» (Маркс называет его «германским»), есть какой-то консенсус, но мнения расходятся относительно того, что же именно его характеризует и какие общества он адекватно описывает. Отчасти эти разногласия возникают из-за специфических характеристик феодализма, разработанных изначально европейскими историками в европейском контексте; эти черты были потом значительно модифицированы учеными по мере расширения их поля анализа за счет включения других территорий, таких как Япония (Hall, 1962) и Древний Китай (Wheatley, 1971).

Споры о сущности феодализма — образец вежливости и соблюдения этикета ведения дискуссии по сравнению с тем, что начинается при обсуждении капитализма. При капитализме сосуществует огромное число социальных форм. Комбинации институтов существенно разнятся от страны к стране, к тому же они претерпевают значительные изменения с течением времени. Некоторые считают, что современный капитализм качественно отличается от того способа производства, что господствовал в XIX столетии. Например, Баран и Суизи (Baran and Sweezy, 1966) утверждают, что монопольная форма капитализма качественно отличается от типичного для XIX века индивидуалистического капитализма. Другие полагают, что государства благосостояния в скандинавских странах и Британии настолько существенно изменили капитализм, что больше не имеет смысл описывать эти общества как «капиталистические». Эти споры, конечно, носят не просто теоретический характер, поскольку они представляют различные аналитические позиции, с которых критикуется современное общество, и предлагают различные платформы для дальнейших действий. По сути, нет такого способа производства, который можно было бы охарактеризовать так, чтобы удовлетворить всех заинтересованных. Поэтому имеет смысл применить вывод Уитли, сделанный им относительно феодализма, ко всем способам производства. Он пишет, «что феодальное общество не может быть охарактеризовано с помощью одной всеохватывающей концепции и что феодализм как идеальный тип не должен целиком совпадать со всеми проявлениями какого-либо конкретного общества, которое считается феодальным. Феодальное общество нужно рассматривать как способ социальной, политической и экономической интеграции, который включает в себя ряд значимых переменных. Давая определение такой системе, крайне необходимо обращать внимание на границы изменчивости этих элементов» (Wheatley, 1971, 121).

Концепция способа производства, используемая в характерной для Маркса релятивистской манере, не является «идеальным типом». Но она, возможно, слишком широка и всеохватна, чтобы дать нам необходимые инструменты для скрупулезного препарирования отношений между обществом и урбанизмом. Так что тут нужны какие-то другие концептуальные инструменты, и на один из них, уже готовый прийти на помощь, намекает нам Уитли во фразе «способ социальной, политической и экономической интеграции».

Способы экономической интеграции

Карл Поланьи различает три отдельных способа экономической интеграции, или координационных механизма, — реципрокность, перераспределение и рыночный обмен (Поланьи, 2010, 56). Они могут быть в целом соотнесены с тремя обособленными способами социальной организации, названными Мортоном Фридом (Fried, 1967) соответственно эгалитарным, сословным и стратифицированным. Связь между способами экономической интеграции и социальной организации не вполне четкая, и схемы, предлагаемые Поланьи и Фридом, расходятся в некоторых моментах. В целом похоже, что реципрокность ассоциируется исключительно с эгалитарными социальными структурами, рыночный обмен (в узком смысле, как его понимает Поланьи) — исключительно со стратифицированной структурой, но вот перераспределение может существовать как в сословной, так и в стратифицированной социальной структуре. Также очевидно, что все три способа экономической интеграции могут быть обнаружены одновременно при господстве определенного способа производства, хотя обычно один из них является доминирующим. Следовательно, они не являются взаимоисключающими. Но в определенный период истории один из способов экономической интеграции берет верх и становится базовым для функционирования общества. Таким образом, становится возможным характеризовать общества, описывая степень проникновения рынка в человеческую деятельность, значимость отношений реципрокности, масштаб перераспределения и то, как эти три способа сочетаются, создавая ту общую согласованность действий, на которой зиждется выживание общества как целостности. Мы также можем описывать социальную структуру общества, изучая институциональную систему поддержки и соответствующие социальные характеристики разных способов экономической интеграции. Поланьи пишет об этом следующее: «Следовательно, реципрокность предполагает наличие симметрично расположенных групп; перераспределение зависит от наличия некоторой степени центричности групп; обмен, чтобы производить интеграцию, требует системы ценообразующих рынков. Очевидно, что различные способы интеграции предполагают определенную институциональную поддержку» (Там же).

Концепты реципрокности, перераспределения и рыночного обмена, как представляется, могут стать простыми и работающими инструментами анализа связи между обществами и проявляющимися в них городскими формами. Поэтому было бы полезно заточить эти инструменты перед использованием.

1. Реципрокность

Реципрокность означает перемещение благ, обязательств и услуг от индивида к индивиду внутри данной группы в соответствии с четко определенными социальными обычаями. Фридом были описаны самые разные варианты взаимообмена (Fried, 1967). «Сбалансированная» реципрокность указывает на взаимный обмен между индивидами или производственными единицами (такими, как семьи), при котором величины обмениваемого участниками примерно одинаковы (в долгосрочной перспективе). Многие группы демонстрируют «несбалансированную» реципрокность, которая поддерживает постоянный поток благ от имущих к неимущим. Можно найти и примеры «негативной» реципрокности, которые мы могли бы назвать воровством. Реципрокность характерным образом увязывается с существованием симметричных групп в социальной структуре (Поланьи, 2010). Фрид называет эти сообщества эгалитарными и видит их смысл в том, что они имеют «столько престижных позиций в любой конкретной половозрастной категории, сколько людей, которые могли бы их занять. <…> Все, кто потенциально могут пользоваться властью — основанной на личных выдающихся качествах, влиянии, авторитете или чем-то еще, — могут использовать эту возможность, и нет необходимости собирать их воедино, чтобы создать некую структуру доминирования или верховенства» (Fried, 1967, 33).

Эгалитарные общества не имеют необходимых механизмов систематического социального принуждения (что не означает отсутствие индивидуальных случаев принуждения), и поэтому в них социальное принуждение осуществляется путем добровольной кооперации, мягко направляемой общественными обычаями. Примитивные группы часто являются эгалитарными и строятся на взаимном обмене. Эта форма социальной организации в общих чертах соответствует тому, что Маркс называл примитивным коммунизмом. Нужно отметить несколько характерных черт обществ, в которых доминирует такой способ социальной организации. Прежде всего, они имеют тенденцию сохранять свои социальные и ресурсные границы и не склонны к социальным изменениям. В марксистском смысле у них нет истории, они лишь существуют в безвременье. Они просто воспроизводят свое существование. Также эти общества демонстрируют одновременно очень слабо развитое чувство индивидуальности и при этом осознание связи между индивидом и природой, формируемое условиями непосредственно чувственно воспринимаемого окружения. Такое осознание природы Леви-Стросс назвал «наукой конкретного» (Lévi-Strauss, 1966), которое является способом научного познания, адаптированного к восприятию и воображению, но исключающее абстрактные концептуализации современной научной мысли. Наука конкретного никогда не идет дальше наивного реализма или феноменального абсолютизма (Segall et al., 1966) и пронизана тем, что Гуткинд (Gutkind, 1956, 11) называет отношением «Я-Ты» между человеком и природным миром, в отличие от отношения «Я-Это», при котором человек видит себя обособленным и отличным от природы в некоторых значимых аспектах. Эгалитарные общества с их господствующей формой экономической интеграции, следовательно, демонстрируют определенные характеристики в своей идеологической надстройке, которые отражают как способность, так и потребность задействовать «чувственный мир в чувственных понятиях». Поэтому Леви-Стросс полагает, что наука конкретного была заметно усовершенствована для того, чтобы стать основой неолитической революции в сельском хозяйстве. И все же она была еще недостаточно разработана, чтобы стать колыбелью науки, которую Чайлд (Childe, 1942) считал обязательным компонентом городской революции в Месопотамии.

В целом большинство ученых признают, что эгалитарные общества не способны стать базой урбанизма. Обычные симметричные группы не позволяют концентрироваться социальному продукту, необходимому для урбанизма. Реципрокность может сохраняться как атавистическая форма в городском обществе в таких весьма далеких друг от друга ситуациях, как практики сговора промышленных корпораций и практики дружеского обмена и взаимной поддержки между соседями в сообществах. Но экономика, основанная на реципрокности, не может быть опорой урбанизма.

2. Интеграция через перераспределение

Сословное общество определяется Фридом как «общество, в котором число позиций престижного статуса каким-то образом ограничено так, что не все, обладающие достаточным талантом, чтобы получить такой статус, действительно могут этого добиться. Такое общество может быть, а может и не быть стратифицировано. То есть общество может жестко ограничивать доступ к престижным позициям, не ущемляя при этом право доступа ко всему ряду основных ресурсов, от которых зависит жизнь…Накопление символов престижа не соотносится с привилегированными претензиями на стратегические ресурсы, которыми живет общество» (Fried, 1967, 109).

Сословные общества характеризуются способом интеграции через перераспределение как экономический способ интеграции. Перераспределение предполагает поток благ (или в некоторых случаях установление прав на производство), поддерживающий деятельность элиты. Характерно, что поток благ идет и в центр, и из центра. Фрид (Fried, 1967, 117) полагает, что этот центр обычно представляет собой «остроконечную вершину сословной иерархии или, как в сложных горных массивах, пик, состоящий из нескольких более мелких вершин внутри большей структуры». Таким образом, урбанизм возможен в сословном обществе. Уитли указывает, что городское развитие в Северном Китае сопровождалось, среди прочего, «перерождением реципрокности в перераспределение» (Wheatley, 1971, 341). В сложных сословных обществах социальная структура может быть физически представлена иерархией городских центров, вроде того, что описывается в локационных теориях Кристаллера и Лёша. Джонсон (Johnson, 1970) предоставляет разнообразные подтверждения этого. Совершенно очевидно, что не может быть урбанизма и иерархии городских центров там, где нет значимого иерархического упорядочивания в социальной структуре.

Экономика перераспределения с соответствующей ей социальной формой — сословным обществом может, по крайней мере в теории, поддерживаться с помощью добровольной кооперации. Большинство сословных обществ прошлого держались за счет религиозной идеологии, и в некоторых случаях это оказалось эффективным в качестве гарантии сохранения перераспределительной экономики. Духовенство и централизованная бюрократия могли находить широкую поддержку у крестьянского населения. Однако кажется более вероятным, что перераспределение поддерживалось путем передачи прав на произведенный продукт или средства производства (что предполагает стратификацию) — права, присвоенные небольшой группой элиты и отстаиваемые при необходимости силовыми методами. Доказательства этому находятся в возникновении политических институтов и других форм (таких, как владение собственностью того или иного рода) в надстройке. Фрид (Fried, 1967) провел глубокое исследование, но так и не нашел примеров общества перераспределения в чистом виде, которое не обладало бы политическими и правовыми институтами. В некоторых случаях перераспределительные общества (как феодальные общества в средневековой Европе) также были стратифицированы, при этом в некоторых теократических обществах, судя по всему, права, гарантирующие сохранение перераспределительной экономики, были моральными правами на произведенный продукт, а не правами собственности на сами средства производства.

3. Рыночный обмен

Важно отличать рыночный обмен как способ экономической интеграции от актов бартера и обмена, которые происходят на условиях реципрокности или при перераспределении. Поланьи различает:

1. Простое пространственное перемещение продукта между людьми.

2. Обмен продукта по цене, установленной с помощью некоего социального механизма.

3. Обмен, происходящий на ценообразующих рынках.

Он продолжает: «Для того чтобы обмен выступал как интегрирующий механизм, поведение партнеров должно быть ориентировано на установление цены, приемлемой для каждого из них. Такое поведение в корне отличается от обмена на основе фиксированных цен…Обмен при фиксированных ценах предполагает выгоду хотя бы для одной из задействованных в нем сторон; обмен на основе колеблющихся цен имеет целью выгоду, которую можно получить только на основе выражения антагонистических отношений между партнерами» (Поланьи, 2010, 62).

Рыночный обмен происходит при разнообразных обстоятельствах, но он выполняет свою функцию как способ экономической интеграции, только когда ценообразующие рынки координируют разные виды деятельности. Именно в этом последнем смысле понятие «рыночный обмен» используется в данной работе.

Упорядоченный обмен через ценообразующие рынки — это четко отрегулированный механизм координации и интеграции деятельности большого числа независимо действующих индивидов. Но для того чтобы быть эффективной, эта система требует, чтобы индивиды соответствующим образом отвечали на ценовые сигналы — иначе экономическая интеграция не состоится. Ответы должны ориентироваться на цены и потенциальную прибыль. Поэтому как раз меновая, а не потребительная стоимость (см. гл. 5) является сутью этого обмена. Вместо того чтобы товары продавались за деньги, чтобы на них покупались другие товары, деньги используются для покупки товаров, которые потом перепродаются (часто в преображенном виде) и приносят еще больше денег. Этот процесс денежного обращения и есть отличительная черта бизнес-поведения, и именно на этой модели денежного обращения сфокусирован анализ Маркса в «Капитале». Интеграция через ценообразующие рынки характеризует капиталистический способ производства: он поощряет разделение труда и географическую специализацию производства и с помощью конкуренции стимулирует интерес к внедрению новых технологий и организации достаточно эффективной пространственной экономики. Соответственно, он значительно повышает шансы достижения материального благосостояния в обществе в целом. Он всегда стремится к расширенному воспроизводству. Но рыночный обмен основывается на дефиците, ведь без оного ценообразующие рынки не могут работать. Таким образом, дефицит ведет к благосостоянию через систему рыночного обмена, в то время как сохранение рыночного обмена требует, чтобы сохранялся и дефицит. Поэтому многие социальные институты в надстройке задуманы для воспроизводства условий дефицита, необходимых для работы ценообразующих рынков. Это особенно справедливо в отношении тех институтов, которые регулируют владение средствами производства. В результате стратификация как социальная форма и рыночный обмен как способ экономической интеграции оказываются связаны весьма специфическим образом, так как дифференцированный доступ к тому, что Фрид (Fried, 1967, 186) называет «базовыми ресурсами жизнеобеспечения», предполагает социальную организацию дефицита в самом экономическом базисе. В стратифицированном обществе природные и социальные элементы могут быть в целом охарактеризованы как «ресурсы». И «дефицит», и «ресурсы», однако, являются относительными понятиями, которые должны использоваться осмотрительно (см. раздел «Социальные ценности и культурная динамика городской системы»). Но как только эти понятия получают социальное определение, становится возможной практическая экономика, занимающаяся размещением ограниченных ресурсов.

Отношения рыночного обмена оказывают разностороннее влияние на сознание индивидуальных участников. Индивид меняет личную зависимость (характеристика эгалитарного и сословного обществ) на вещную зависимость (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 46 (ч. I). С. 72–74). Индивид становится «свободным», но подпадает под контроль невидимой руки рыночной системы. Идеология обществ, пронизанных рыночными обменами, отражает это. Макс Вебер в «Протестантской этике и духе капитализма» и другие авторы (например: Tawney, 1937) распознали глубинную связь между изменениями в религиозной идеологии и подъемом европейского капитализма. Борьба за новую религиозную идеологию отражала борьбу за замещение социальных отношений феодального порядка социальными отношениями, соответствующими капиталистическому порядку. Важный, возможно центральный, аспект этой идеологической борьбы касался значения слова «ценность». Для древних греков, живших в сословном обществе в условиях иерархической личной зависимости, ценность соотносилась с моральным достоинством или «добродетелью» человека. Поэтому ценность обмениваемого не могла быть отделена от ценности лиц, вовлеченных в этот обмен (Polanyi, 1968, гл. 5). Эта базовая концепция ценности, характерная для всех сословных обществ (таких, как католическая церковь средневекового периода), отличается от понятия ценности в эгалитарных обществах: здесь ценность заключается в непосредственной пользе товара или услуги в той мере, в которой они удовлетворяют потребности (психические или психологические) индивида. На ценообразующих рынках, напротив, ценность становится производной от распоряжения ресурсами, полученными в акте обмена. Меновая стоимость, выраженная в ценах, — абстрактное число, сформировавшееся в процессе работы рыночной системы, основывающейся на деньгах как мере ценности. Наставления Мартина Лютера относительно вопросов «добродетели» и «прибыли», таким образом, могут быть истолкованы как попытка соединить в непрочном союзе концепт ценности в рыночном обмене с концептом ценности как морального достоинства. Гоббс предпринимает такую же попытку в «Левиафане» в 1651 году. С одной стороны, он однозначно утверждает, что «стоимость, или ценность, человека, подобно всем другим вещам, есть его цена, т. е. она составляет столько, сколько можно дать за пользование его силой… <…> И как в отношении других вещей, так и в отношении людей определяет цену не продавец, а покупатель». С другой стороны, Гоббс утверждает, что «общественная ценность человека, т. е. та цена, которая дается ему государством, есть то, что люди обычно называют ДОСТОИНСТВОМ. И эта цена выражается в пожаловании военных, судейских, государственных должностей или имен и титулов, введенных как отличительная особенность такой цены» (Гоббс, 1991, 66–67). Противоречие между этими концептами было мощной идеологической силой со времен Реформации: например, в этом свете можно истолковать конфликт между старым аристократическим укладом и зарождающимся промышленным и торговым классом в ранний период индустриальной революции в Англии.

Осознание связи между человеком и природой также принимает новую форму в условиях рыночного обмена. Ранние европейские сословные перераспределительные общества породили, говоря обобщенно, абстрактные формы искусства и науки, которые весьма отличались от тех, что были укоренены в «науке конкретного». Призванная выразить космологический символизм того, что почти всегда становилось теократическим обществом, наука сословного общества была абстрактной и дедуктивной (отсюда и расцвет математики в Греции) и видела свою задачу в распознавании структуры космоса, в котором формировались образы человека, природы и общества. Прикладная наука часто пыталась имитировать космический порядок, соответствующим образом оформлялись и ландшафты — форма застройки города в перераспределительной экономике может быть проинтерпретирована, что блестяще демонстрирует Уитли (Wheatley, 1969; 1971), как проекция космологического символизма в материальный мир. Однако проникновение рыночной экономики, по-видимому, принесло с собой и новый интерес науки к естественной философии — интерес, который был результатом того, что человек увидел себя в новой и совсем иной позиции по отношению к природе. Начиная с Ренессанса формировалось новое сознание, основывающееся на «разделение всей реальности на внутренний опыт и внешний мир, субъект и объект, личную реальность и публичную истину» (Лангер, 2000, 16). Это сознание, в котором отражается «век научного дуализма» (Whiteman, 1967, 370), сделало возможным провести границу между публичной истиной меновой стоимости и ценового отклика и личной реальностью потребительной стоимости и реального потребления. Маркс так описывает одно из последствий этого разделения: «Только при капитализме природа становится всего лишь предметом для человека, всего лишь полезной вещью; ее перестают признавать самодовлеющей силой, а теоретическое познание ее собственных законов само выступает лишь как хитрость, имеющая целью подчинить природу человеческим потребностям, будь то в качестве предмета потребления или в качестве средства производства» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 46. С. 228).

Это понимание природного мира, в котором природа мыслится как «ресурс» для деятельности человека, лежит в основе материалистической концепции природы в современной научной мысли (Whiteman, 1969). Так что упрочение современной естественной науки не стоит рассматривать как изменение в идеологии, никак не связанное с распространением экономики рыночного обмена. Огромное значение имеет то, что Леонардо да Винчи работал во время расцвета флорентийской торговли и что Исаак Ньютон стал директором Королевского монетного двора в период бурной технологической революции в английской торговле и банковском деле (Wilson, 1965, 227): нет сомнений, что прикладная математика, политическая арифметика и естественная философия в конце XVII века в Англии развивались в тесной связи друг с другом. Ученые не жили в изоляции от социальных обстоятельств, и мы должны поэтому ожидать, что наука будет отражать те социальные ценности, установки и конфликты, которые были характерны для определенного времени. Замечательная работа И-Фу Туана «Круговорот воды и божественная мудрость» (Yi-Fu Tuan, 1966), например, свидетельствует, как типичный космический символизм старого строя входил в противоречие с естественно-научным стилем новой для XVII–XVIII веков дискуссии о круговороте воды.

Рыночный обмен, чтобы успешно работать в качестве способа экономической интеграции, требует особых правовых и политических институтов. В Европе было введено множество мер правового и политического характера, призванных способствовать внедрению нового способа экономической интеграции. Эти меры по приспособлению системы вводились постепенно, начиная с XVII века шла постоянная эволюция в правовых и политических институтах (возникновение законов об ограниченной ответственности, акционерных обществах, корпорациях и т. п.). При формировании этих новых правовых форм и институтов широко использовался символизм, заимствованный у старого порядка: например, государство и другие политические формы присваивали себе ауру морального превосходства, характерную для моральных прав, защищаемых в теократических обществах. В практическом смысле эти институты служили поддержанию и упрочению нового способа экономической интеграции, легитимируя и в некоторых случаях освящая его. В конечном счете, однако, устойчивость всех этих институтов зависит от их способности использовать власть принуждения, поскольку, как пишет Фрид, «стратифицированные общества создают давление, незнакомое эгалитарным и сословным обществам, и это давление не может удерживаться только лишь интернализированным социальным контролем или идеологией» (Fried, 1968, 186). Рыночный способ экономической интеграции, следовательно, зависит от применения силы принуждения, потому что только с помощью этой силы могут выжить хрупкие институты, поддерживающие ценообразующие рынки. Поскольку стратифицированные общества, использующие рыночный обмен, динамичны по своей структуре и склонны к экспансии, мы должны ожидать появление противоречий, подталкивающих внутренним усовершенствованиям или новым формам экспансии. Так как принуждение является сущностной чертой рыночного способа экономической интеграции, маловероятно, что эти противоречия будут разрешаться без применения насилия.

Подведем итог: реципрокность, перераспределение и рыночный обмен — три отдельных способа экономической интеграции. Каждый способ указывает на определенные, соответствующие ему характеристики в идеологической надстройке общества: статус, класс, их проекция на модели политической власти, определенные поддерживающие институты и состояния социального сознания — вероятно, наиболее важные из этих характеристик. Как все максимально упрощенные, но грубые категоризации, эта схема должна быть в конце концов замещена более тщательно проработанной матрицей концептов, позволяющей уловить тонкие нюансы экономической и социальной организации. Но реципрокность, перераспределение и рыночный обмен обеспечивают нас схемами, с помощью которых мы можем описать социальные и экономические формации, и дают нам в руки прочную нить, следуя которой мы можем проследить переходы от одного господствующего способа производства к другому.

Города и прибавочный продукт

Города формируются путем географической концентрации общественного прибавочного продукта, производство и накопление которого, соответственно, должен обеспечивать способ экономической интеграции. В этом и заключается суть связи между урбанизмом и способом экономической интеграции. Однако понятие общественного прибавочного продукта кажется туманным. Если мы хотим его использовать, как я здесь предлагаю, в качестве концепта, с помощью которого могут быть связаны урбанизм и разные способы экономической интеграции, его смысл нужно тщательно прояснить.

Прибавочный продукт и истоки урбанизма

Концепт прибавочного продукта в его связи с урбанизмом подробно анализировался в литературе, посвященной истокам урбанизма. Общепринято считать, что городские формы обязаны своим возникновением сельскохозяйственным излишкам. Однако имеются существенные расхождения во мнениях относительно того, как нам стоит трактовать излишки, и того, как они появляются, присваиваются и используются. Не будет лишним рассмотреть эти противоречивые взгляды подробнее. Здесь есть два взаимосвязанных аспекта. Первый касается того, как определять прибавочный продукт: в абсолютном или относительном смысле. Второй связан с утверждением о том, что способность производить прибавочный продукт автоматически гарантирует его производство в максимальном размере и использование для дальнейшего социального развития, центральным элементом которого является урбанизм. В решении этих вопросов кроется глубокое расхождение между теми, кто придерживается материалистической интерпретации исторических свидетельств, и теми, кто находится в поиске альтернативных интерпретаций primumagens исторической эволюции. Наша способность понять основные линии разлома между протагонистами в этом споре, однако, снижается из-за тенденции противников материалистической интерпретации строить свою аргументацию на грубых версиях материалистического аргумента — версиях, которые слишком часто выдвигаются некоторыми «марксистами», но от которых Маркс и Энгельс точно бы отреклись.

Понятие «общественный прибавочный продукт» обычно используется, чтобы описать «то количество материальных ресурсов, которые остаются после удовлетворения базовых потребностей рассматриваемого общества» (Pearson, 1957, 321). Однако же определить эти «базовые потребности» не так просто. Они могут быть приравнены к минимальным условиям биологического выживания, но это не годится, поскольку, как пишет Оранс, «уровень жизнеобеспечения неразделимо связан с культурой и не основывается на стандартных потребностях биологического вида» (Orans, 1966, 25). Ограничивая наше внимание только потребностями биологического выживания, мы в общем виде определяем то, что Оранс называет «субминимальным излишком», который является разницей между валовым продуктом и «субминимальными потребностями», удовлетворение которых необходимо для поддержания исключительно биологической деятельности (метаболизм, деятельность по производству и воспроизводству). Культурные и социальные потребности дают нам понять, что ни одно общество не может выжить при производстве продукта на этом уровне (при этом разделение биологических функций и социальных само по себе очень сомнительная стратегия). В лучшем случае, следовательно, субминимальные потребности могут указать нам, что могло бы быть в остатке, если бы человек вел «в чистом виде животное существование». Но мы не можем таким образом вычислить наличие абсолютного прибавочного продукта.

Определение абсолютного прибавочного продукта требует, чтобы мы распознали, какие социальные и культурные функции «необходимы» для выживания общества и какие являются «излишествами» и поддерживаются производством прибавочного продукта. Это точно невозможная, если не сказать бессмысленная, задача, так как «потребность» (см. гл. 3) может быть определена только в терминах определенной технической, социальной, культурной и институциональной системы. Даже такой элемент, как голод, не может быть измерен независимо от некой социальной ситуации. Маркс, например, полагает, что «[г]олод есть голод, однако голод, который утоляется вареным мясом, поедаемым с помощью ножа и вилки, это иной голод, чем тот, при котором проглатывают сырое мясо с помощью рук, ногтей и зубов. Поэтому не только предмет потребления, но также и способ потребления создается производством, не только объективно, но и субъективно» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 46. С. 32).

Осознание потребности — это социальный продукт; это не что иное, как идеологическая надстройка, которая зиждется на функционировании экономического базиса. Уровень потребности меняется от общества к обществу и от одного периода времени к другому; он зависим от самого способа производства. В работе «К критике политической экономики» Маркс рассматривает сложные связи между производством, потреблением, распределением, потребностью, обменом и денежным обращением и приходит к следующему важному принципу: «Производство создает потребление: 1) предоставляя для него материал, 2) определяя способ потребления, 3) возбуждая в потребителе потребность, предметом которой является создаваемый им продукт» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 46. С. 33).

Большинство исследователей считают прибавочный продукт чем-то относительным, но только некоторые ученые-немарксисты признают, что природа прибавочного продукта, в свою очередь, производна от внутренних условий общества. Пирсон, например, просто принимает как данность следующее: «Относительные излишки — это просто материальные средства и предоставляемые людьми услуги, которые в некотором смысле откладываются или пускаются в обращение отдельно от сложившихся функциональных потребностей, на которых данная социальная единица — семья, фирма, общество — основывает свою экономику» (Pearson, 1957, 334).

Роза Люксембург соглашается, что излишки возникают в определенных социальных и экономических ситуациях. Она придерживается мнения, что «прибавочный труд существует во всяком обществе», потому что неработающие (в частности, дети и иногда больные и старики) содержатся за счет работающих и потому что часто бывает необходимо пополнять «страховой фонд общества против стихийных бедствий, которые отражаются неблагоприятно на количестве произведенных за год продуктов» (Люксембург, 1934, 41). Это может приводить, даже в эгалитарных обществах, к созданию централизованного общего хранилища и социальных механизмов распределения резервного продукта. Определенный резерв необходим для выживания общества в долгосрочной перспективе, поскольку ни одно общество не обладает такими провидческими способностями, чтобы предсказать, каковы будут будущие потребности и обстоятельства жизни. Большинство обществ поэтому откладывают в резерв то, что остается после удовлетворения текущих потребностей. С изменением обществ изменяется и количество накапливаемого материального продукта, как и цели, на которые он резервируется. Поэтому определение того, что является, а что не является прибавочным продуктом, зависит от социальных условий производства в обществе.

Из этого следует, что возможно увеличить количество излишков, проводя социальные изменения, которые переопределят понятие излишка (или, что в общем-то то же самое, переопределят понятие потребности), не повышая в реальности общее количество материального продукта. Религиозные функции, которые также требуют материальных затрат, могут, например, расцениваться некоторыми как «необходимые» для выживания общества. Но если все элементы общества решат, что организованная религиозная деятельность не является необходимой, тогда материальный продукт, идущий на эти цели, будет расценен как излишек. То же самое произойдет, если подобным же образом будет решено, что материальные ресурсы, затрачиваемые сейчас на военные расходы и оборону, не являются необходимыми для выживания. Каждый способ производства и каждый способ социальной организации содержит уже в себе самом определение прибавочного продукта. Поскольку общество неизбежно использует разные способы производства, конфликтующие друг с другом, оно обречено на постоянный конфликт по поводу определения излишков. По этой причине концепция прибавочного продукта имеет идеологическую подоплеку и политическое значение. Те, кто присваивает прибавочный продукт для собственного пользования, вынужден прилагать все усилия, чтобы убедить тех, кто вносит вклад в создание этого продукта, в том, что деятельность и функции экспроприаторов бесценны, необходимы и служат выживанию общества: идеологическое оправдание и древнего жречества, и расходов на военно-промышленный комплекс имеют вполне определенные общие черты. Это означает, что излишек должен быть определен как такое количество продукта сверх необходимого, чтобы гарантировать выживание общества в том виде, как его представляют себе индивиды. Излишек должен быть определен исходя из внутренней природы определенного способа производства. В обществе в целом то, что одними определяется как излишек, другими может считаться жизненно необходимым.

Этот взгляд на излишки приводит нас к аморфному релятивизму — позиции, которая, как мы скоро увидим, кажется вполне приемлемой многим западным ученым. Если концепция прибавочного продукта призвана играть важную роль, мы должны все же выработать некую более обобщенную точку зрения, с помощью которой сможем увидеть отношения между разными способами производства, способами экономической интеграции и разновидностями урбанизма. Для этого нам необходимо заменить множество узких определений прибавочного продукта концептом, который позволит установить связи между культурами, эпохами и классами. Марксистская версия делает это путем соотнесения концепции прибавочного продукта и взгляда на универсальные человеческие потребности, проистекающие из существования человечества как вида. Это взаимоотношение хорошо видно при одновременном рассмотрении работ Маркса «Экономико-философские рукописи 1844 года» и «Экономические рукописи 1857–1859 годов», с одной стороны, и «Капитала» — с другой. Из этого сопоставления мы можем заключить, что прибавочный продукт имеет две формы. Во-первых, он может быть приравнен к материальному продукту (превосходящему то, что необходимо для воспроизводства общества в его нынешнем состоянии), который откладывается, чтобы повысить благосостояние людей. Роза Люксембург также указывает, что цивилизация не могла бы развиваться, не будь в ней первоначального накопления излишков, которые могут быть использованы на цели всеобщего общественного прогресса (Люксембург, 1934). Во-вторых, прибавочный продукт может рассматриваться как отстраненная и отчужденная версия первого: тут он выступает как количество материальных ресурсов, которые присваиваются одним сегментом общества за счет другого. Во всех исторически наблюдаемых способах производства (без учета тех, что демонстрировали примитивные коммунистические формы социальной организации) прибавочный продукт находил выражение в своей отстраненной или отчужденной форме. В этих обществах излишек мог быть приравнен к продукту отчужденного труда.

Марксистская концепция прибавочного продукта (вместе со связанными с ней значениями) неверно трактуется в западной литературе (в том числе марксистами) отчасти из-за того, что марксистский взгляд на универсальные потребности человеческого вида вошел в противоречие с аргументами в поддержку концепции абсолютного прибавочного продукта. Но есть и еще более серьезная ошибка — в понимании той роли, какую играет концепция прибавочного продукта в общей структуре марксистской мысли. Западные мыслители, такие как Пирсон, Адамс и Уитли, настроены крайне критически к этому аргументу Маркса, особенно в том его виде, как он представлен в работе Гордона Чайлда о происхождении городов. Чайлд, надо признать, не всегда был предельно точен в своем изложении марксистских взглядов, но не все приписываемые ему взгляды действительно ему принадлежат. Мы остановимся на этом лишь кратко, но, тем не менее, рассмотреть, как разворачивается альтернативная перспектива, принятая многими западными учеными, может быть поучительно.

Предпочтение позиции аморфного релятивизма в отношении концепции прибавочного продукта, принятая такими исследователями, как Пирсон, Адамс и Уитли, имеет определенные последствия для их восприятия истоков урбанизма, как и для их базового понимания природы самого урбанизма. Поскольку прибавочный продукт рассматривается как уникальный и специфический для каждого отдельного общества, трудно или вовсе невозможно сказать что-либо осмысленное о его особой роли в возникновении городских форм или в функционировании урбанизма в целом. Прибавочный продукт должен производиться, это не подвергается сомнению, но он может производиться совершенно разными способами. Заметим, например, как Пирсон перескакивает от рассмотрения прибавочного продукта к другим аспектам социальной организации:

«Поскольку мы не задаемся целью установить уровни абсолютного потребления, выше которых излишек возникает автоматически, наш исследовательский интерес будет направлен на институциональные средства как позитивные факторы, которые изменяют направление текущего экономического процесса в сторону поддержки материальных потребностей, возникающих при появлении новых или расширении старых социетальных ролей» (Pearson et al., 1957, 334).

Если принять, что институциональные формы являются «позитивными факторами», тогда проблемы, связанные с производством излишка, хотя и имеющие весьма реальное существование, приобретают второстепенную важность. Социальные изменения, таким образом, связываются с движущей силой в головах людей, а не с необходимой эволюцией социальной практики, определяемой переходом от одного господствующего способа производства к другому, благодаря тому, что условия, поддерживающие первый способ производства, постепенно разрушаются в результате собственного внутреннего развития и экспансии. Утверждается, что прибавочный продукт всегда есть в наличии. Пирсон пишет: «Всегда и везде есть потенциальные излишки. Нужны лишь институциональные средства, позволяющие их извлечь. И эти средства, призывающие приложить особые усилия по откладыванию и генерированию излишков, настолько же многочисленны и разнообразны, как и варианты организации самого экономического процесса» (Pearson, 1957, 339).

Уитли вторит аргументам Пирсона: «„Общественный“ излишек, таким образом, определяется как таковой конкретным обществом, и его использование зависит от существования локуса власти, способного изымать продукты или услуги у членов общества. Ни один примитивный народ не тратил все время своего бодрствования на еду, скотоводство и растениеводство: даже наиболее истощенные, тратя некоторую часть своих ресурсов на неутилитарные цели, демонстрировали тем самым наличие излишков. Те, кто распоряжался ресурсами в перераспределительных экономиках, давным-давно обнаружили, что человеческие возможности можно испытывать почти бесконечно, а значит, практически всегда возможно выжать даже из самых жалких крестьян еще какие-то налоги на поддержку центральной бюрократии» (Wheatley, 1971, 268).

Адамс подобным же образом приходит к заключению, что «ключевая трансформация в процессе Городской революции происходит в социальной организации» (Adams, 1966, 12). Какой именно аспект социальной организации играет решающую роль в возникновении урбанизма — это дискуссионный вопрос. Пирсон полагает, что спектр возможных ответов широк, а Уитли четко выделяет в качестве такового переход от капища к централизованной обрядности и поэтому сосредотачивает внимание на религиозных институтах. На самом деле великое множество социальных и организационных характеристик, многие из которых Маркс охарактеризовал бы как элементы надстройки, годятся в кандидаты на роль тех самых «позитивных факторов» или предпосылок, которые привели к возникновению урбанизма. Мнения западных ученых на этот счет весьма разнообразны, но их взгляды заметно отличаются от мнения Маркса, который считал, и тут все просто, что любое и каждое общество содержит в себе внутренние противоречия, которые позволяют и в конечном счете вынуждают общество к трансформации, если оно хочет выжить. В процессе этих изнутри порожденных трансформаций может возникнуть новый способ производства. И каждый особый способ производства определяет и придает специфическую форму концепции прибавочного продукта, так же как и производит формы надстройки, необходимые для продления собственного существования.

Материалистический аргумент в том виде, который был отвергнут Пирсоном и его последователями, в корне отличается от аргумента Маркса. Пирсон описывает то, что он называет «теоремой излишка» в виде двухэтапного доказательства, где излишек сначала, как предполагается, возникает с развитием прогрессивных технологий и увеличением производительности, а за этим следуют «важнейшие социальные и экономические трансформации». Такие вещи, как «торговля и рынки, деньги, города, дифференциация по социальным классам, да и сама цивилизация, можно сказать, являются следствием появления излишков» (Pearson, 1957, 321). Пирсон последовательно отвергает это искаженно представленное доказательство, говоря, что, во-первых, города испытывают подъем не вследствие появления на определенной стадии экономического развития излишков; во-вторых, что «взаимоотношения между материальными и социальными аспектами существования таковы, что они не могут быть разделены на „первопричины“ и „следствия“», а в-третьих, что излишек не может рассматриваться даже в качестве необходимой, но недостаточной причины социальных и экономических изменений, которые подготавливают появление урбанизма. Адамс подобным же образом отвергает идею — которую и он, и Уитли (Wheatley, 1971, 278) приписывают Гордону Чайлду, — постулирующую наличие «внутренне присущей земледельцам склонности увеличивать производительность, наращивая ее до высшего потенциально возможного уровня в условиях определенной технологии, т. е. максимизировать свою производительность, превышая базовые потребности, и таким образом ускорять развитие новых моделей присвоения и потребления, включая освобождение элит от производства пропитания» (Adams, 1966, 45).

Забавная деталь относительно этого утверждения о связи между производством излишка и происхождением урбанизма состоит в том, что выстраивание аргументации против материалистических взглядов, ассоциируемых с Чайлдом (вроде как марксистом), привело к тому, что множество современных западных ученых встали на позиции близкие, в определенных аспектах по крайней мере, взглядам Маркса. Конечно, некоторые фундаментальные расхождения сохранились. Маркс не дал бы институциональным и социальным формам в надстройке такой автономии, которую им приписывают авторы типа Пирсона и Уитли. Хотя излишек понимается как относительный в обеих системах аргументации, у Маркса позиция относительно того, при каких обстоятельствах он может трактоваться как относительный, очень четко структурирована (Ollman, 1971, 12–42). Но ни Маркс, ни Чайлд не утверждают, что излишек был абсолютным или что он был первопричиной зарождения городских форм. Чайлд, например, пишет: «Самые острые противоречия неолитической экономики были успешно сняты, когда земледельцев удалось убедить или вынудить обрабатывать земли с производством излишка, превышающего потребности их домохозяйств, и когда эти излишки стали доступны для поддержания экономических классов, не вовлеченных напрямую в производство собственного пропитания. Возможность производства требуемого излишка содержалась в самой природе неолитической экономики. Но чтобы воспользоваться этой возможностью, однако, необходимо было предоставить всем варварам дополнительные знания в области прикладной науки, а также произвести изменения в социальных и экономических отношениях» (Childe, 1942, 77).

Способность производить излишек и способность использовать его в форме, поддерживающей развитие урбанизма, разделяются здесь совершенно четко. Первая зависела от возникновения формы социальной и экономической организации, способной убедить или принудить неолитических земледельцев производить больше, чем им было необходимо для поддержания собственного существования. Чайлд явно указывает на способность производить излишек как на необходимое, но недостаточное условие для возникновения урбанизма. Маркс, однако, предлагает более убедительную трактовку, которая дает представление, как излишек создавался и институционализировался, — как раз ту трактовку, которая часто неверно представляется и заслуживает дополнительного объяснения.

Прибавочная стоимость и концепция прибавочного продукта

Марксистская концепция излишка вырастает из его анализа отчужденной формы прибавочной стоимости, возникающей в капиталистическом обществе. Прибавочная стоимость — это та часть общей стоимости производства, которая остается после того, как учтены постоянный капитал (включающий средства производства, сырье и оборудование) и переменный капитал (рабочая сила). В условиях капитализма прибавочная стоимость частями реализуется в трех формах — ренты, процентов и прибыли. Если нужно поддерживать производство и гарантировать капиталистическому способу производства выживание, тогда весомая доля стоимости должна приходиться на рабочую силу, чтобы позволить ей выживать и воспроизводиться путем потребления товаров, которые эта стоимость может купить. Количество потребляемых товаров должно быть по крайней мере равным количеству, требующемуся для биологического выживания (и здесь Маркс, кажется, приходит к мысли, которая близка концепции уровня субминимальных потребностей, высказанной Орансом). Но ведь будут и определенные социальные потребности, зависящие от социальных условий и отношений, необходимых для поддержания производства. Изменения в обществе неизбежно ведут к изменениям в реальных и воспринимаемых потребностях, поскольку, как Маркс пишет в «Нищете философии», «вся история есть не что иное, как беспрерывное изменение человеческой природы» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 4. С. 162). Величина прибавочной стоимости, таким образом, зависит от количества продукта, необходимого для удовлетворения социальных и биологических потребностей рабочей силы. Одной из претензий Маркса к капиталистическому способу производства было то, что стремление максимизировать капиталистические формы прибавочной стоимости неизбежно вело капиталистов как класс (даже против их индивидуальной воли) к снижению уровня жизнеобеспечения трудящегося населения, все больше и больше приближая его к субминимальным потребностям. В этом процессе труд дегуманизируется и жизнь трудящихся сводится к «животному» существованию. Действия первых промышленников, в частности, не особенно отличаются от действий древних бюрократов династии Чжоу, которые, как считает Уитли, находили возможности «выжать даже из самых жалких крестьян еще какие-то налоги на поддержку центральной бюрократии».

В капиталистической экономике прибавочная стоимость количественно измеряется меновой стоимостью или в денежном эквиваленте. В перераспределительной экономике стоимость приравнивается к моральной ценности. Но поскольку стоимость возникает из приложения общественно необходимого труда, производство прибавочной стоимости в обоих типах обществ может быть приравнено к извлечению прибавочного труда. Часть рабочего дня трудящегося посвящена производству прибавочной стоимости, а часть — производству эквивалента чего бы то ни было, чего будет достаточно для поддержания и воспроизводства рабочей силы. Прибавочный труд, соответственно, — это тот труд, который трудящийся тратит на поддержание кого-то или чего-то. Тут мы приходим к связи между марксистской концепцией отчуждаемого прибавочного продукта и отчуждаемого труда. В «Капитале» Маркс пишет: «Капитал не изобрел прибавочного труда. Всюду, где часть общества обладает монополией на средства производства, работник, свободный или несвободный, должен присоединять к рабочему времени, необходимому для содержания его самого, излишнее рабочее время, чтобы произвести жизненные средства для собственника средств производства, будет ли этим собственником афинский χαλός χάγαδός [аристократ], этрусский теократ, civis romanus [римский гражданин], норманский барон, американский рабовладелец, валашский боярин, современный лендлорд или капиталист» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 23. C. 246–247).

Прибавочная стоимость в капиталистическом обществе должна, следовательно, рассматриваться как проявление прибавочного труда в условиях рыночного обмена. В эгалитарных обществах, как указывает Люксембург, этот прибавочный труд производится с целью поддержки слабых и страховки в случае стихийных бедствий. В перераспределительных обществах, однако, прибавочный труд принимает отчужденную форму. Переход от эгалитарных к перераспределительным обществам, следовательно, подразумевает социальное переопределение прибавочного труда, что, возможно, происходит не без сопротивления. Маркс утверждает, что неверно думать, будто «доставлять прибавочный продукт является врожденным качеством человеческого труда» и что для того, чтобы трудящийся затрачивал свой труд «в виде прибавочного труда на других лиц, требуется внешнее принуждение» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 23. C. 524). Способность производить прибавочный труд не гарантирует отчуждение излишка. Излишек не может восприниматься по-другому, кроме как в относительном смысле, зависящем от того, что социально определено как излишек. Концепция прибавочного продукта относительна, как и все остальные концепции у Маркса (Ollman, 1971; см. также гл. 7), и поэтому становится возможным различать общества по способам, которыми определяется и изымается прибавочный продукт. Маркс проводит наиболее значимое различие между понятиями отчужденного и неотчужденного прибавочного продукта. Но внутри отчужденной категории он также проводит границу между перераспределительными экономиками, в которых целью является получение потребительной стоимости и где наличествует естественное ограничение количества прибавочного продукта, который может быть усвоен, и экономиками рыночного обмена, в которых ставится цель получения меновой стоимости и в которых единственное ограничение, накладываемое на изъятие прибавочного труда, возникает из необходимости поддерживать и воспроизводить рабочую силу, необходимую для дальнейшего производства. Последний способ экономической интеграции, таким образом, ведет к гораздо более активному извлечению прибавочного труда, чем первый. Другими словами, рабский труд сам по себе имеет тенденцию быть не таким эксплуатирующим, как оплачиваемый.

Извлечение прибавочного труда не обязательно ведет к урбанизму: урбанизм основывается на концентрации значительного количества общественного прибавочного продукта в одном месте и в одно время, а весьма вероятно, что общественный прибавочный продукт может изыматься, но оставаться распыленным. Пирсон указывает, что «практика взаимообязательного обмена, типичного для реципрокности, — …не приводит к индивидуальному накоплению излишков, поскольку она служит подстраховкой от тех самых личных неопределенных обстоятельств, подталкивающих к накоплению» (Pearson, 1957, 336). Модели обмена при соблюдении реципрокности не являются стимулирующими ни для накопления общественных излишков в каких-либо значимых объемах, ни для концентрации излишка в руках одного сегмента общества. Отсутствие урбанизма при реципрокности может быть объяснено тем, как определяется прибавочный продукт, ограниченным доступом к потенциальному излишку и неспособностью накапливать излишки на постоянной основе. Перераспределительная модель экономической интеграции, с другой стороны, предполагает эту способность концентрировать продукт прибавочного труда, хотя остается вопрос, насколько обширна и стабильна должна быть основа для такого накопления, чтобы породить урбанизм. Однако именно рыночный обмен чаще всего ведет к постоянной концентрации прибавочной стоимости, которая затем пускается в обращение снова, чтобы произвести следующую прибавочную стоимость. С разными институциональными и организационными структурами ассоциируются три разных способа экономической интеграции, и мы можем заметить между делом, что современные западные ученые склонны делать акцент на этих институциональных и организационных структурах, выделяя их в качестве объясняющих возникновение и расширение урбанизма как социальной формы.

Однако здесь есть более глубокая, требующая разрешения экономическая проблема перехода от реципрокности к перераспределению и последующему возникновению рыночного обмена. Это проблема расширенного производства, которое ведет в свою очередь к проблеме первоначального накопления. Роза Люксембург пишет об этом так: «Простое воспроизводство, т. е. постоянное повторение процесса производства в прежнем масштабе, возможно, и мы можем его наблюдать на протяжении огромных периодов общественного развития. <…> Но… простое воспроизводство является основой и верным признаком всеобщего хозяйственного и культурного застоя. Все значительные успехи производства и памятники культуры… были бы невозможны без расширенного воспроизводства, ибо только постепенное расширение производства сверх непосредственных нужд и постоянный рост населения и его потребностей образуют в одно и то же время хозяйственную основу и социальное побуждение к решающим культурным успехам» (Люксембург, 1934, 13).

Переход от реципрокности к перераспределению содержит чисто экономическую проблему замещения простого воспроизводства расширенным. Маркс и Люксембург сходятся во мнении, что это предполагает «первоначальное накопление», которое Маркс в первом томе Капитала определил как «не что иное, как исторический процесс отделения производителя от средств производства» — процесс экспроприации, «вписанный в летописи человечества пламенеющим языком крови и огня» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 23. C. 727). Первоначальное накопление означает эксплуатацию определенной части населения — либо путем присвоения совокупных потребительных стоимостей в виде материальных активов, либо путем присвоения труда, — с целью получить прибавочный продукт для инвестиций в расширяющееся производство. Ключевым фактором в этом процессе, как считал Маркс, является возникновение новых производственных отношений (в экономическом базисе), при которых определенная часть населения оказывается лишенной контроля над средствами производства. Таким образом, первоначальное накопление основывается на возникновении стратифицированного общества, которое, хотя изначально в нем могло господствовать перераспределение, содержит зародыши рыночной экономики.

Развивающий эти идеи анализ первоначального накопления, представленный Розой Люксембург, идет еще дальше, хотя и ей не удается полностью решить проблему, которую обозначил Маркс. Она выдвигает три тезиса, которые могут быть интересны в контексте урбанизма. Во-первых, часть прибавочного продукта должна использоваться для создания новых средств производства. И если это инвестиции в основной капитал, то они могут быть расценены как вклад в формирование застройки города. Во-вторых, первоначальное накопление требует постоянного роста покупательского спроса на производимый прибавочный продукт. При капиталистическом способе производства это ведет к особым трудностям того рода, что класс капиталистов прямо заинтересован в увеличении меновой стоимости, а чтобы добиться этого, должен быть создан покупательский спрос — путем расширения старого или создания нового типа пользования. В перераспределительных экономиках — которые привязаны к потребительным стоимостям — эта проблема возникает в другом контексте. Но в обоих случаях мы видим, что город функционирует как место вложения прибавочного продукта. Монументальная архитектура, транжирство и демонстративное потребление, а также создание потребностей в современном городском обществе — это все разные виды проявлений одного и того же феномена. Город, стало быть, отчасти может быть проинтерпретирован как поле, генерирующее покупательский спрос. В-третьих, Люксембург считает, что присутствует абсолютная необходимость в экспансионистском способе производства, каким является капитализм, для того чтобы увеличивать соответствующие объемы первоначального накопления; самыми важными механизмами для этого роста первоначального накопления были, по ее мнению, экономический империализм и всевозрастающее проникновение рыночно-обменного способа экономической интеграции во все большее число измерений социальной жизни и на все новые территории. Хотя есть веские причины не принимать это как единственно верную историю первоначального накопления, нет сомнений в том, что современный урбанизм, который может быть назван «глобальным метрополитанизмом»[21], укоренен в глобальной форме экономического империализма. Из этих тезисов вытекает вопрос: как определяется прибавочный продукт и откуда он берется в условиях современного урбанизма?

Прибавочный труд, прибавочная стоимость и природа урбанизма

Когда Пирсон, Уитли и другие сосредотачиваются на рассмотрении институциональных и организационных трансформаций, предшествовавших появлению урбанизма, понятно, что они на самом деле привлекают внимание к определенным взаимосвязанным характеристикам того процесса, с помощью которого происходит первоначальное накопление. Очевидно, что прибавочный продукт, даже в его общественно определяемой форме, не является первопричиной, и думать так — это значит впадать в ту самую вульгарную материалистическую интерпретацию истории, которую Маркс и Энгельс с таким пылом отвергали. Важно, что фундаментальные изменения в экономическом базисе общества ведут к переопределению понятия излишка и к новым социальным отношениям в сфере производства, соответствующим этому новому определению. Изменения просто не могут, и никогда не могли, порождаться из идеологической надстройки общества: для возникновения новой формы экономической интеграции должны сложиться правильные экономические условия. Эти экономические условия включают в себя накопленные в процессе истории материальные ресурсы. Материальные условия возникновения перераспределения уже присутствовали или по крайней мере находились в процессе своего формирования (см. подраздел «Способы производства»).

«На начальных ступенях культуры производительные силы труда ничтожны, но таковы же и потребности, развивающиеся вместе со средствами их удовлетворения и в непосредственной зависимости от развития этих последних. Далее, на указанных первых ступенях относительная величина тех частей общества, которые живут чужим трудом, ничтожно мала по сравнению с массой непосредственных производителей. С ростом общественной производительной силы труда эти части возрастают абсолютно и относительно. Впрочем, капиталистические отношения возникают на экономической почве, представляющей собой продукт длительного процесса развития. Наличная производительность труда, из которой капитал исходит как из своей основы, есть не дар природы, а дар истории, охватывающей тысячи веков» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 23. C. 520–521).

Это именно тот аргумент, которому вторит Чайлд. Так что реальный вопрос, к которому нас подводит понятие прибавочного продукта, заключается в следующем: каковы были те подходящие условия в экономическом базисе общества, сделавшие возможным возникновение перераспределения и, далее, рыночного обмена, в качестве способов экономической интеграции?

Нужно выделить основные характеристики перехода от реципрокности к перераспределению. Во-первых, население (или по крайней мере часть его) должна быть отделена от результатов труда или от доступа к средствам производства. Во-вторых, совокупная производительность общества должна быть достаточной для поддержки непроизводительной части населения. Нет никакого сомнения в том, что доводы Маркса и Чайлда в отношении этих двух характеристик часто слишком упрощаются. Чайлд сосредотачивается на технологических изменениях, которые повысили производительность в сельском хозяйстве. Это, безусловно, имело значение, что подтверждает и Адамс (Adams, 1966, 45). Но рост общего населения может породить больше совокупного прибавочного продукта без существенных изменений в производительности. Например, Оранс (Orans, 1966) приводит хороший пример тесной взаимосвязи между общим количеством населения, стратификацией и деятельностью, в которой производится прибавочный продукт. Можно также утверждать, что имеет значение плотность населения. Поскольку в перераспределительных экономиках извлечение прибавочного труда предполагает пространственную интеграцию экономики вокруг городского центра, это означает, что более скученное население в сочетании с упростившейся коммуникацией делает возможным извлекать больше совокупного прибавочного труда с меньшими усилиями. Смотрим дальше. Население, жертвующее свой прибавочный труд, обычно делает это не особенно охотно. Рабы могут сбежать, а свободные люди могут просто переместиться подальше от центра эксплуатации. Поэтому важно, чтобы население, производящее прибавочный продукт, не было мобильным. Это отчасти указывает нам на способ производства, в котором недвижимые объекты — например, насыпи из камней, собранных при очистке полей, — затрудняют передвижения, а возможно, высокая плотность населения или физические границы усложняют нахождение мест для жизни, не попадающих под контроль эксплуатирующего городского центра. Поэтому рабочая сила, производящая прибавочный труд, должна быть прикреплена (и нет особых сомнений, что за этим стоят идеологические предпочтения) либо к городскому центру, либо к земле, подконтрольной городскому центру.

Совершенно очевидно, что ни одно из ряда условий не может быть выделено в качестве необходимого для гарантированного сохранения перераспределительных форм экономической интеграции. Тем не менее сочетание в том или ином виде условий, описанных выше, кажется необходимым. Определение того, какие именно условия, — задача исторического исследования. Но при одних условиях (таких, как оседлое земледелие, высокая плотность населения, удобная коммуникация, высокая естественная производительность при данной технологии и пр.) проще извлекать большие объемы продукта, обозначаемого как излишек (в форме отчужденного труда), чем при других условиях. Более того, эти условия являются результатом истории, «охватывающей тысячи веков». И это все, что стоит взять из версии зарождения городов, представленной Чайлдом. В свете этого тезиса трудно согласиться с Пирсоном и Уитли в том, что не было никаких необходимых условий для производства прибавочного продукта и что, как следствие, урбанизм мог возникнуть почти что где угодно при наличии соответствующих организационной и институциональной структур.

Условия, которые обеспечили переход от реципрокности к перераспределению, сыграли ключевую роль в возникновении урбанизма; они обеспечили концентрацию прибавочного продукта в руках немногих людей и в немногих местах. Возникновение урбанизма и присвоение общественного прибавочного продукта были тесно связаны. Если прибавочная стоимость расценивается как определенное проявление прибавочного труда в условиях капитализма (рыночного обмена), тогда из этого следует, что урбанизм в капиталистических обществах можно анализировать в терминах создания, присвоения и обращения прибавочной стоимости. Но недостаточно просто выдвинуть такой важный тезис a priori. Истинность этого утверждения может быть установлена только путем изучения урбанизма при капиталистическом способе производства.

В капиталистической экономике аккумулированная прибавочная стоимость в основном используется для создания еще большей прибавочной стоимости. Этот процесс происходит с неодинаковой интенсивностью во всех секторах или на всех территориях капиталистической экономики. Его интенсивность зависит, среди прочего, от степени проникновения рынка в определенный сектор или на определенную территорию. Поэтому важно внимательно изучить пространственные и секторальные модели обращения прибавочной стоимости, когда прибыль инвестируется с целью получения дальнейшей прибыли.

Самая простая форма пространственного обращения возникает, когда город извлекает прибавочный продукт из загородных сельскохозяйственных угодий. Внутренняя дифференциация в экономике города связана с обращением прибавочной стоимости внутри города, и город по мере развития индустриализма становится одновременно местом производства и местом извлечения прибавочной стоимости. Формирование торговых связей между городами расширяет набор моделей обращения таким образом, что прибавочная стоимость может извлекаться из коммерции и торговли. Современный глобальный метрополитанизм — это комбинация всех элементов, и пространственные и секторальные модели обращения прибавочной стоимости в нем чрезвычайно запутанны (глубокий анализ этого обращения см.: Frank, 1969). Глобальный метрополитанизм укоренен в циркуляции потоков в глобальной экономике, из которой извлекается прибавочная стоимость. В этой экономике можно найти разные городские формы. Кастельс (Castells, 1970), например, различает формы метрополисов в Северной Америке и Западной Европе и зависимые городские формы большей части остального мира. Зависимый урбанизм возникает в ситуациях, когда городская форма существует как канал для извлечения определенного прибавочного продукта из деятельности в районах, удаленных от города, где развито земледелие или ведется добыча природных ресурсов, и переправки его затем в основные городские центры. Такая колониальная форма урбанизма в настоящее время характерна, например, для большей части Латинской Америки (Frank, 1969), но в начале XIX века, как указывает Пред (Pred, 1966), доминировала и в США. В этих странах сложилась определенная иерархия типов городов, она обеспечивает каналы циркуляции и концентрации прибавочной стоимости, в то же время обеспечивая пространственную интеграцию экономики. Воронки в потоках прибавочной стоимости заметны также внутри больших метрополий (например, такие взаимоотношения между городом и пригородом в современных Соединенных Штатах); они, однако, едва ли могут быть сравнимы с мощной глобальной циркуляцией прибавочной стоимости, на которой держится современный метрополитанизм.

Во всех этих сложных моделях циркуляции может возникнуть и локальная концентрация, но специфичность городской формы, столь очевидная в географическом измерении, пропадает. Современный урбанизм все еще может рассматриваться, в манере Адамса и Уитли, как форма социальной и экономической организации, которая успешно мобилизует, создает, концентрирует и (возможно) управляет продуктом прибавочного труда в форме прибавочной стоимости; но больше не имеет смысла представлять город как материальную вещь, которая служит выражением процесса обращения в четко определенной и узнаваемой форме. Тем не менее простые модели обращения, как те, что основаны на модели обращения между городом и деревней, могут быть полезны при объяснении определенных основных черт современного урбанизма: в следующей секции я для наглядности буду пользоваться такими простыми моделями.

Капитализм основывается на обращении прибавочной стоимости. Роль, которую играет город в этом процессе, зависит от социальных, экономических, технологических и институциональных возможностей, которые создают предпосылки для концентрации в нем прибавочной стоимости. Хозелиц (Hoselitz, 1960, гл. 8) проводит полезное, хотя и несколько упрощенное разделение между «генерирующими» и «паразитирующими» городами. Генерирующий город вносит вклад в экономический рост своего региона, а паразитический — нет. Генерирующий город будет размещать значительную часть накопленной в нем прибавочной стоимости в инвестиции, способствующие расширению производства. Инвестиции могут быть в сам город или в прилегающие сельские территории (в последнем случае они в общем-то делаются с целью увеличения объема извлекаемого прибавочного продукта из данных сельских территорий). Стало быть, есть необходимая, но недостаточная связь между урбанизмом и экономическим ростом. В этой ситуации города все-таки возвращают часть прибыли сельским территориям, благодаря чему возникает представление, характерное для Адама Смита (Смит, 1962) и Джейн Джекобс (Джекобс, 2011), о том, что город полезен деревне тем, что является центром технологических инноваций и катализатором общего экономического роста и экономического прогресса. Из города деревня получает новые продукты, новые средства производства, технологические инновации и т. п. Таким образом, Адам Смит, к своему собственному удовлетворению, счастливо уходит от того, что кажется серьезной моральной дилеммой, а именно что «город получает, собственно говоря, все свое богатство и все средства пропитания из деревни». Его решение, конечно, состоит в том, что «выгоды их обоюдны и взаимно обусловлены, и разделение труда в данном случае, как и во всех других, выгодно всем лицам, представляющим различные профессии». Здесь хорошо видно, что Смит игнорирует проблему первоначального накопления и обходит таким образом простой, но неопровержимый факт, что исторически города основывались благодаря извлечению и концентрации общественного прибавочного продукта. Если общественный прибавочный продукт используется для расширения воспроизводства, совокупный общественный продукт, несомненно, возрастет, и поэтому увеличение совокупной величины произведенного общественного прибавочного продукта исторически связывалось с влиянием урбанизации — здесь и Джейн Джекобс, и Смит правы. Городские центры часто были «генераторами», но потребность производить первоначальное накопление противоречит процессу, который Адам Смит и Джейн Джекобс описывают как естественное и взаимовыгодное сотрудничество, поскольку процессы первоначального накопления, по словам Маркса, — «это всё, что угодно, но только не идиллия» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 23. C. 726).

Паразитирующие города, с другой стороны, характеризуются формой социальной и экономической организации, которая служит потреблению общественного прибавочного продукта через организационные структуры, явно разорительные с экономической точки зрения (каковы бы ни была их религиозная или военная значимость). Вульф (Wolf, 1959, 106–109) рассматривает теократические центры Древней Мексики как паразитические, а Смит (C. T. Smith, 1967, 329) указывает, что многие города Европы XI века также проявляли паразитические черты. Паразитирующий город нацелен на простое воспроизводство, а не на расширенное, на котором основывается прогресс цивилизации и экономики. Поскольку простое воспроизводство предполагает движение общественного прибавочного продукта к непроизводящей и погрязшей в потреблении элите, паразитическая форма урбанизма просто отражает паразитическую природу урбанизированной элиты. Паразитирующие города уязвимы, если только городская элита не имеет мощного идеологического, экономического или военного контроля над населением, производящим прибавочный продукт. Так, Джонсон (Jonson, 1970) высказывает мысль, что рыночная интеграция гораздо эффективнее для поддержания урбанизма и пространственной интеграции, чем идеологический или военный контроль. С другой стороны, общества, вовлеченные в простое воспроизводство, могут быть очень стабильными и достаточно свободными от внутренних экономических противоречий. Поэтому паразитирующие города обычно внутренне не так сильно уязвимы, как со стороны внешних сил. Это различие между генерирующими и паразитирующими городами может являться в разных обличьях. Грамши последовательно проводит различия между, например, паразитическим урбанизмом итальянского Юга в 1930-х годах, характеризующегося «буквальным порабощением городом деревни» (потому что город был домом класса рантье и бюрократии, которая жила на прибавочный продукт, извлекаемый из сельского хозяйства), и генерирующим урбанизмом итальянского Севера, где происходило постоянное расширение производства благодаря развитию промышленности и торговли сопутствующим ему образованием массового городского промышленного пролетариата. В обоих случаях прибавочный труд использовался для производства прибавочной стоимости, однако обстоятельства, будучи и там и там «городскими», были весьма различны (Грамши, 1959, 378–390).

Эта дискуссия подводит нас к возможной дилемме, с которой сталкивается политика урбанизма в социалистических странах. С одной стороны, принимается, что прибавочный труд необходим для прогресса общества, а с другой стороны, первичное накопление представляется как болезненный и разрушительный процесс. Это настоящая проблема для теории социалистического развития, но похоже, что без первичного накопления невозможно расширение производства; и как показывает далеко не идиллический опыт развития таких стран, как Россия, Китай и Куба, оно неизбежно возникает в определенных обстоятельствах (что не оправдывает тех форм, которые оно принимало и принимает). При рассмотрении этой ситуации, однако, необходимо учесть, что переход к социализму включает в себя и переопределение концепции прибавочного продукта. В этом новом определении нет места ренте, процентам и прибыли, а основное внимание направлено на общественно необходимый труд для производства общественно полезных ценностей (вместо меновых стоимостей) как для нынешних, так и для будущих членов общества. Другими словами, социалистический прибавочный продукт производится, по крайней мере в теории, неотчужденным трудом. Определенный таким образом прибавочный продукт теряет свой классовый характер: все члены общества, способные к прибавочному труду, жертвуют его часть на общественно значимые цели. Именно исходя из этой теоретической перспективы мы должны оценивать возникновение новых городских форм.

В социалистических обществах необходимо производить какой-то прибавочный продукт, но нет никаких априорных причин для его концентрации. И Маркс, и Энгельс считали, например, что социалистическое общество должно разрешить историческое противоречие между городом и деревней. Это слишком легко сказать, но трудно сделать, принимая во внимание сложнейшие формы обращения прибавочного продукта в современных капиталистических и социалистических странах. Но мы можем поразмышлять на этот счет. Часть прибавочного продукта, производимого в социалистическом обществе, будет, вероятно, идти на инвестиции в расширенное производство. Поскольку такие инвестиции будут более эффективны в концентрированной форме (благодаря эффектам масштаба и агломерации и т. п.), есть все причины, чтобы выступать за некую форму городской агломерации. Но огромная часть производимого при социализме прибавочного продукта будет, вероятно, распределяться для использования населением в целом, и вот здесь-то необходимо любой ценой избегать географической концентрации. Предпринимаемые на Кубе усердные попытки уйти от концентрации медицинских услуг в Гаване и поставить на ноги региональные системы здравоохранения в масштабе всей страны являются хорошим примером политики такого рода. Конечно, на Кубе ситуация относительно проста, но принцип остается тем же, когда речь идет о сложных схемах обращения прибавочного продукта в более развитых производительных обществах. И более того, городские формы в социалистических обществах, как предполагается, не играют роли, сравнимой с их значением для роста потребительского спроса в капиталистическом обществе. Степень изменения городских форм в «социалистических» обществах (в ситуациях, когда, как правило, изначально в городе доминировали капиталистические городские формы), если рассматривать процесс в рамках описанной выше теоретической перспективы, является мерой их успешности в достижении заявленных целей. На данный момент примеры Советского Союза и Восточной Европы нельзя назвать вдохновляющими, поскольку доминирование городских центров не трансформировалось в новую конфигурацию, как не произошло и радикальных изменений в городской структуре (Musil, 1968; Castells, 1970). Как пишет Лефевр, «одни и те же проблемы [урбанизма] преследуют нас и при социализме, и при капитализме, и ни там, ни там не найдено им решения» (Lefebvre, 1970, 220). В Китае ситуация, кажется, другая. Социалистическая революция здесь была сельской, и историческое противоречие между городом и деревней пришлось решать неотложно.

В маоистской идеологии противоречие между городом и деревней рассматривается как первичное противоречие в социальной организации человеческой жизни, которое заключается в «трех крупных различиях: между городскими и сельскими землями, промышленностью и сельским хозяйством, интеллектуальным и физическим трудом» (Committee of Concerned Asian Scholars, 1972, 104). Эти противоречия подробно анализируются в китайской революционной теории, и история Китая последнего времени может рассматриваться как попытка разрешить их (Mao Tse-tung, 1966). Основной задачей китайской политики с 1957 года, например, было изменение характера бюрократических промышленных центров, которые изначально были основаны (по русскому образцу) как центральные источники социальной и политической власти (а также концентрировали обращение социалистического прибавочного продукта), и интеграция городов с сельскими поселениями (с целью разрешения антагонизма города и деревни предлагаемым Марксом и Энгельсом способом). Культурная революция была частью этого процесса, в котором власть городских интеллектуалов была подорвана, а социальная и политическая организация приняла новую форму, соответствующую основной экономической цели освобождения страны от господства городов. В политических расхождениях между Россией и Китаем отразились весьма разные подходы к трем основным противоречиям, из которых различие города и деревни было симптоматичным. Российская политика, по-видимому, была направлена на сохранение исторического раскола между городом и деревней; китайская политика, похоже, стремилась избавиться от него. Это расхождение между «социалистическими» странами приобретает еще большую важность, если рассматривать его на фоне того естественно разворачивающегося процесса урбанизации в развитых капиталистических обществах, где различия между городом и деревней стремительно стираются мегалополисной[22] формой пространственной организации. В развитых капиталистических обществах конфликт между городом и деревней был сглажен, но при этом, с одной стороны, усугубилось разделение между развитыми и неразвитыми обществами, а с другой — обострился антагонизм, основанный на внутренней дифференциации между территориями вокруг отдельных метрополисов[23]. Из всех этих вариантов развития, социалистических и нет, только китайский кажется направленным на решение, а не на углубление конфликта между городом и деревней. Может ли такое решение быть успешным или хотя бы претендовать на правильность, принимая в расчет нынешний уровень развития китайской экономики, представляется сомнительным.

Урбанизм и пространственное обращение прибавочной стоимости

Урбанизм предполагает концентрацию прибавочного продукта (как бы мы его ни определили) в некоторой версии города (будь то окруженный крепостной стеной поселок или расползающийся современный метрополис). Поэтому урбанизм ведет к появлению достаточно выраженной экстенсивной пространственной экономики, необходимой для увеличения географической концентрации социального прибавочного продукта (как угодно определенного). Ценообразующие рынки не могут работать, например, на отдельных территориях и требуют эффективной экономической интеграции всего пространства, чтобы выполнять свою роль. Пространственная интеграция экономики, эволюция ценообразующих рынков и развитие урбанизма, следовательно, тесно взаимосвязаны необходимостью создавать, пускать в оборот и концентрировать общественный прибавочный продукт. Чтобы урбанизм выжил как социальная форма, должна сформироваться и поддерживаться пространственная экономика. Расширенное воспроизводство и изменение масштабов в урбанизме также требует расширения (географического) или интенсификации пространственной экономики. Потоки товаров и услуг, циркулирующие в пространственной экономике, являются материальным выражением того процесса циркуляции прибавочной стоимости, который ведет к ее концентрации. Такая концепция пространственной экономики более продуктивна, чем традиционная, принятая в географии и регионоведении, основывающаяся на представлениях Адама Смита о том, что все может быть объяснено ненасытным потребительским спросом и взаимными выгодами от торговли. Поэтому она более пригодна для разработки модели урбанизированной пространственной экономики как средства для производства, извлечения и концентрации прибавочного продукта. Предложения, выдвигаемые либеральными политиками типа Джона Фридмана (Friedmann, 1966; 1969), предусматривают в качестве условия экономического роста в малоразвитых странах создание «эффективного пространства», в котором продукты и люди могут быть организованы в иерархической форме урбанизма: определенно, эта политика породила бы форму пространственной организации, которая служила бы лишь для повышения уровня эксплуатации и создания необходимых условий для эффективного и неизбежного извлечения еще большего количества прибавочного продукта для максимальной выгоды империалистической власти (см.: Frank, 1969).

Политика более эффективной организации пространства не может принимать в качестве само собой разумеющегося результата получение взаимной выгоды для каждого. При капиталистической форме экономической и социальной организации, можно сказать с почти полной уверенностью, результат будет совершенно обратным.

Выводы

Взаимоотношения между городами и прибавочным продуктом могут быть в целом описаны следующим образом:

Определения

1. Общественный прибавочный продукт — это количество рабочей силы, затрачиваемой на создание продукта, предназначенного для определенных общественных нужд, сверх и помимо того, что биологически, социально и культурно необходимо для обеспечения поддержания и воспроизводства рабочей силы в контексте данного способа производства.

2. Прибавочная стоимость — это прибавочный труд, выраженный в понятиях капиталистического рыночного обмена.

Тезисы

1. Города — это рукотворные формы, созданные путем оборота, извлечения и географической концентрации значительных количеств прибавочного продукта, определенного как таковой данным обществом.

2. Урбанизм — это структурирование индивидуальной деятельности, которое, взятое в совокупности, формирует способ экономической и социальной интеграции, обладающий способностью запускать в оборот, извлекать и концентрировать значительные количества прибавочного продукта, определенного как таковой данным обществом.

3. Хоть какой-то общественный прибавочный продукт производится в любом обществе, и всегда есть возможность его увеличения. Концепция излишка сама по себе является предметом для переопределения, поскольку условия производства, потребления и перераспределения изменяются. Необходимо проводить различие между отчужденным прибавочным продуктом, извлеченным из отчужденного труда, и неотчужденной формой, которую может принимать прибавочный продукт в отдельных обществах.

4. Пускать в оборот, извлекать и концентрировать определенное количество социально обозначенного как таковой прибавочного продукта при некоторых условиях легче, чем при других. Эти условия являются результатом процесса исторической эволюции. Благоприятные условия на ранней стадии складываются при следующих обстоятельствах:

а) большая общая численность населения;

б) оседлое и относительно маломобильное население;

в) высокая плотность заселения;

г) высокая потенциальная продуктивность при наличных естественных и технических условиях;

д) хорошо налаженная коммуникация и физическая доступность.

5. Обращение и концентрация общественного прибавочного продукта на постоянной основе предполагает создание стабильной пространственной экономики и сохранение условий, перечисленных в п. 4.

6. Урбанизм может быть результатом перехода от способа экономической интеграции, основанного на реципрокности, к способу, основанному на перераспределении.

7. Урбанизм непременно возникает при появлении способа экономической интеграции, основанного на рыночном обмене, и сопутствующих ему обстоятельствах — социальной стратификации и дифференцированном доступе к средствам производства.

8. Урбанизм может принимать разнообразные формы в зависимости от конкретной функции городского центра в общей модели обращения социально определенного прибавочного продукта. В современном обществе эти модели отличаются большой сложностью как в географическом плане, так и в плане охвата разных экономических секторов.

9. Между урбанизмом и экономическим ростом есть необходимая, но недостаточная связь. Генерирующие города способствуют экономическому росту, а паразитирующие — нет.

10. Если географическая концентрация социально определенного прибавочного продукта отсутствует, то не может быть и урбанизма. Везде, где урбанизм сложился, единственное законное объяснение этому может быть найдено в анализе процесса производства, обращения, концентрации и манипуляции общественным прибавочным продуктом.

Способы экономической интеграции и пространственная экономика урбанизма

Нам осталось рассмотреть взаимоотношения между способами экономической интеграции, производством общественного прибавочного продукта и разными формами урбанизма. Чтобы преуспеть в этом, необходимо осознать, во-первых, что определенный способ экономической интеграции может принимать достаточно разнообразные формы и, во-вторых, преобладание одного способа экономической интеграции не исключает постоянного или временного присутствия других способов (см. выше подраздел «Способы производства»). Последнее утверждение подталкивает нас к концепции «соотношения влияний», которое оказывают разные способы экономической интеграции в определенный исторический период. Соответственно, мы можем интерпретировать исторические формы урбанизма, оценивая соотношение влияния разных способов экономической интеграции в определенное время и изучая формы, порождаемые этими способами в конкретный период. Здесь есть двоякое затруднение. Во-первых, термины «реципрокность», «перераспределение» и «рыночный обмен» не имеют четких формулировок, но, как и многие другие рассмотренные нами концепты, определяются в соотношении с другими понятиями; их смыслы не могут быть определены вне контекста, частью которого являются взаимоотношения между ними (например, мы можем говорить о реципрокности и в первобытном, и в капиталистическом обществах, но в последнем случае это будет лишь бледная копия оригинальной версии). Во-вторых, «урбанизм», если уж втягиваться в бесконечные препирательства по поводу этого термина, также не может похвастаться универсальным и устойчивым значением, которое сгодилось бы для любого общества и исторического периода. Поэтому мы здесь пытаемся соотнести две группы взаимоопределяемых терминов, что было бы неразрешимой задачей, если бы и урбанизм, и способ экономической интеграции не представляли собой разные аспекты одной и той же социальной и экономической организации. Другими словами, они сами помогают нам определить друг друга. Мы не можем объяснить урбанизм произвольным образом, выводя его из определенного способа экономической интеграции. Но мы можем анализировать характерные свойства определенного способа интеграции для того, чтобы высветить и лучше понять качественные характеристики урбанизма.

Различия внутри способа экономической интеграции

Давайте сначала рассмотрим, как определенный способ экономической интеграции проявляет себя в разнообразных вариантах. Реципрокность может принимать разные формы. Структура потоков при доминировании перераспределительной экономики также может значительно варьироваться. Определенные структурные характеристики сословного общества будут отражаться в характере запечатленной в застройке формы города. Уитли (Wheatley, 1969; 1971) приводит превосходные примеры этого в своем обсуждении символических характеристик разных городских форм. Но чтобы уловить основной смысл, мы очень кратко рассмотрим разнообразные формы, производимые рыночным обменом.

Рыночный обмен как явление существовал с давних времен, и самые древние города, среди прочего, были местами, где эта деятельность, вероятнее всего, и концентрировалась. Но рыночный обмен как способ экономической интеграции, основывающийся на ценообразующих рынках, — явление относительно недавнее. Отдельным способом экономической интеграции рыночный обмен становится благодаря саморегулируемости ценообразующих рынков. Рынки, обмен, торговля и коммерция, деньги, цены и т. д. могут существовать и существовали без саморегулирующегося рынка. Только тогда, когда индивиды приспосабливают размещение своих производительных ресурсов, объемы выработки и потребительские привычки к колебанию цен, рыночный обмен становится способом экономической интеграции.

Ценообразующие рынки нуждаются в участниках, которые находятся в антагонистических отношениях друг к другу и используют меновую стоимость в качестве посредника. Участники могут быть организованы в различные социальные конфигурации и действовать в различных институциональных условиях. Отдельные производители и потребители могут конкурировать друг с другом в сильно фрагментированной атомизированной рыночной системе. Могут формироваться группы, которые будут вступать в конкуренцию с другими группами. Могут возникать монополии в сфере потребления и производства. Возможны любые комбинации — монополистического производства, нацеленного на индивидуальных потребителей; олигополистических производителей, имеющих дело с монопольными потребителями, и т. п. Все это не должно разрушать саморегулируемость рыночной системы, хотя определенные кризисы и напряженные моменты неизбежны. Даже в случае монополии в какой-то отрасли производства производитель вынужден отстаивать определенный уровень прибыльности (иначе инвестиции уйдут из этой отрасли куда-то еще). Это означает, что монополист будет стремиться сократить расходы и подогнать количество производимого к рыночной цене или регулировать рыночную цену так, чтобы она соответствовала определенной производственной мощности. Институциональные структуры на самом деле обеспечивают некоторые правила игры, регулирующие антагонистическое поведение, а также организацию участников (например, антитрестовые законы). В некоторых случаях посреднические или вспомогательные механизмы для рыночной деятельности также создаются институциональными средствами.

Конкретная социальная конфигурация действующих лиц и институциональных условий, в которых они действуют, порождает некую вариацию рыночного обмена как способа экономической интеграции, а также, как мы увидим позже, определенные качественные характеристики урбанизма. Разные социальные конфигурации и институциональные формы не появляются случайным образом. Конечным результатом жесткой конкуренции в одном секторе экономики, например, становится уничтожение всех конкурентов и, следовательно, возникновение монополии. Этот переход от конкуренции к монополии ведет к тому, что ценообразующие рынки начинают расшатывать условия, необходимые для собственного сохранения. Чтобы рыночный обмен продолжал существовать, следовательно, необходимо постоянное изменение социальных конфигураций и институтов. Понятно, что нет единственно верного сочетания социальных конфигураций и институциональных форм, которое позволяло бы выполнять эту задачу. Но каковы бы ни были социальные конфигурации и институциональные формы, они должны совместными усилиями поддерживать рыночный обмен, иначе саморегуляция ценообразующего рынка перестанет действовать.

Саморегулирующиеся рынки не были широко распространенным явлением в Европе до начала XIX века, когда началось их активное распространение по всему миру. До того времени деятельность достаточно тщательно регулировалась социально признанными обычаями сословного общества. Однако множество признаков зарождения саморегулирующейся рыночной экономики можно найти и до 1800-х годов, хотя примеры эти относятся в основном к сфере торговли и коммерции, в которой саморегулирующаяся рыночная деятельность в некоторые периоды становилась значимой объединяющей силой. Поэтому торговля и коммерческая деятельность оказались первыми секторами экономики, в которые проник рыночный обмен. Удивительно то, что проникновение рыночного обмена в другие аспекты социальной жизни и деятельности заняло столь длительное время. Даже в Англии и земля, и труд оставались в целом вне саморегулирующейся рыночной экономики примерно до 1750-х годов, и, хотя там были давно уже возникшие рынки земли и рабочей силы, они не были саморегулирующимися. Включение в рыночный оборот земли (путем огораживания общинных земель[24]) означает вовлечение в него и всего сельского хозяйства. Это потребовало максимизации производства сельхозпродукции для извлечения прибыли. В то же самое время многие сельские жители (в результате сочетания огораживания и действия рыночных механизмов) лишились контроля над средствами производства и были вынуждены покинуть деревни и пойти в города. Одновременно система заработной платы утвердилась в качестве основного регулятора рынка рабочей силы. Труд стал таким же товаром, как и другие. Таким образом, и сельскохозяйственное, и промышленное производство стало возможно организовать на основе рыночного обмена как интегрирующего механизма. Поэтому медленное разворачивание индустриальной революции в Британии отражает постепенное проникновение рыночного обмена в производство (отдельное от торговли и коммерческой деятельности) путем вовлечения в рынок земли и рабочей силы. На пике промышленной революции все больше и больше сфер деятельности интегрировались через рыночный обмен, в него вовлекались и распределение, и сфера услуг. Обращение прибавочной стоимости в капиталистической форме наконец освободилось от остаточного влияния сословного общества и затем, пользуясь своим привилегированным положением уже во всех ключевых сферах общества, стало механизмом, с помощью которого рыночный способ экономической интеграции постепенно объединял общество в одну слаженную экономическую систему. Быстро растущие города Англии начала XIX столетия превратились в центры обращения прибавочной стоимости.

Затем рыночный обмен проник и интегрировал новые территории в пронизывающую все и вся глобальную капиталистическую экономику, в которой прибавочная стоимость перемещалась свободно и неутомимо в поисках расширенного воспроизводства и первоначального накопления. А рыночный обмен продолжал захватывать все новые и новые аспекты жизни, пока почти ничего не осталось вне его власти. Для такого прогрессивного освоения необходимо выполнение одного базового условия: чтобы сохранялась саморегуляция, реакции индивидов и групп (потребителей, конкурентов, трейдеров) на изменения цен должны быть почти всегда правильными. Те, кто просчитывается, наказываются экономически, но значительные ошибки в ценовых сигналах сами по себе затормаживают проникновение рыночного обмена. Такого рода ошибки могут быть до некоторой степени сглажены путем усовершенствования коммуникации: при наличии хороших транспортных условий возможно относительно быстро привести в соответствие спрос и предложение, а информация об объемах спроса и предложения может передаваться практически мгновенно. Пространственная интеграция большей части мира в капиталистическую систему с помощью рыночного обмена была и остается зависимой от наличия адекватных средств коммуникации. Чем больше налажена коммуникация, тем больше вероятность рыночной интеграции. На начальной стадии это относится только к частным товарам, которые могут быть обменяны по какой-то цене, потому что индивид имеет полный контроль над их использованием. Для того чтобы другие элементы деятельности превратились в товары, необходимы институциональные, законодательные и социальные изменения. Превращение рабочей силы в товар, покупаемый за плату, требует таких изменений. Сейчас возможна торговля такими товарами, как фьючерсы, общественные фонды, франшизы на предоставление общественных услуг, разного рода правами и обязательствами и т. п. В общем, мы можем смело утверждать, что едва ли сохранился какой-то значимый аспект городской жизни, не ставший еще предметом операций на саморегулирующемся рынке того или иного рода.

Есть, конечно, серьезные вопросы относительно эффективности ценового механизма в целом. Одна из проблем, преследующих капиталистическое производство, — это неспособность ценового механизма передавать правильные сигналы при определенных условиях. В этом случае большинство участников рыночного обмена принимают неправильные решения, и экономический коллапс становится неизбежным. Маркс утверждал, что это условие внутренне присуще капитализму и что такие ситуации будут повторяться все чаще, по мере накопления капитала, в то время как Кейнс считал это тяжким бременем, которое можно облегчить путем вмешательства государства (Mattick, 1969). Кейнсианская политика нацелена на исправление того, что видится как структурная слабость в ценовом механизме. Но для Маркса этот дефект в ценовом механизме — не что иное, как тяжелая структурная болезнь, являющаяся следствием оборота прибавочной стоимости в погоне за извлечением еще большей прибавочной стоимости. Если прав Маркс, тогда отдельные сбои в ценовом механизме (которые часто можно наблюдать, например, на рынке недвижимости) не могут быть списаны просто на недостаточность ценовой информации. Более вероятно, что они указывают на глубоко укорененные проблемы в процессе самого капиталистического обращения.

В итоге организация ценообразующих рынков может значительно различаться в зависимости от конкретной социальной конфигурации, институционального контекста и качества коммуникации. Также разные секторы экономики в данный момент могут быть в различной степени вовлечены в рыночные обмены. Качественные характеристики урбанизма изменяются в зависимости от этих вариаций. Но если взять процесс в целом, обнаруживается определенная стабильность поведения на ценообразующих рынках, которая гарантирует, что прибавочная стоимость продолжит свое круговое движение и по-прежнему будет стремиться произвести еще большую прибавочную стоимость таким образом, чтобы действия всех участников и групп в обществе работали на поддержание саморегулирующейся системы рыночного обмена.

Обращение прибавочного продукта и сбалансированное влияние способов экономической интеграции в городской пространственной экономике

Современный метрополис в капиталистических странах — это настоящий палимпсест социальных форм, сложенный из образов взаимообмена, перераспределения и рыночного обмена. Прибавочная стоимость, как она социально определена при капитализме, циркулирует в обществе, протекая бурным потоком по одним каналам и усыхая в других до тонкой струйки. В той мере, в которой это обращение выражается в физической форме, — в потоке товаров, услуг и информации, создании условий для перемещений и прочее, и в той мере, в которой целостность социальных формаций зависит от пространственной близости, мы обнаружим хитросплетенную, но реально существующую пространственную экономику. Основной тезис данного эссе состоит в том, что, совмещая концептуальные рамки, в которые встроены концепции 1) прибавочного продукта, 2) способа экономической интеграции, 3) пространственной организации, мы получим общую концептуальную рамку для интерпретации урбанизма и его материального воплощения — города.

Каждая эпоха придает каждой из этих концептуальных рамок особое значение. Если мы намереваемся написать общую теорию урбанизма в их терминологии, тогда нужно учитывать, что их значение меняется и каждый раз должно быть определено путем тщательного исследования временных обстоятельств. Каков, например, смысл перераспределения в Древнем Китае, теократической Мексике, феодальной Европе, современных США? И как мы определим его в тех социальных формациях, которые, возможно, уже зарождаются, но еще не сформировались? Поэтому построение революционной теории урбанизма не должно состоять в переписывании старых теорий, хотя, при определенных обстоятельствах, оно может включать переопределение терминов, содержащихся в них. Например, нам может понадобиться дать новое определение таким словам, как «прибавочный продукт» или «перераспределение». Чтобы наша теория была работающей, она должна быть способной выдержать проверку в самых разнообразных ситуациях. Проводя такого рода проверку, мы и можем рассмотреть, как представленные выше концепции могут использоваться для критического разбора отношений между урбанизмом и обществом во всем разнообразии контекстов.

1. Модели географической циркуляции прибавочной стоимости

Урбанизм предполагает географическую концентрацию прибавочного продукта (определенного как таковой данным обществом). Это означает географическую циркуляцию прибавочных товаров и услуг, перемещение людей и, в монетарной экономике, обращение инвестиций, денег и кредитов. Для организованной таким образом пространственной экономики характерны разного рода замещения, задержки, кризисы, смещения и подъемы. Репутация и значимость отдельных городов основываются во многом на их расположении в отношении к географической циркуляции прибавочного продукта. Количественные характеристики урбанизма также будут зависеть от подъемов и падений общего объема прибавочного продукта, а также от того, насколько концентрированно производится прибавочный продукт.

Разрыв в географической циркуляции прибавочного продукта может произойти по многим причинам — аварии, природные катаклизмы или естественные процессы. Упадок многих средневековых европейских портов, например, объясняют, иногда ошибочно, засорением каналов (Брюгге здесь самый обсуждаемый пример). Истощение основных ресурсов и открытие новых ресурсов (с помощью технологий или прокладывания новых торговых путей) может привести к быстрым изменениям в циркуляции прибавочного продукта и расцвету влиятельных и значимых городов, но также быстро может и разрушить их. Нюрнберг, Аугсбург и многие другие баварские города были центрами циркуляции прибавочного продукта в средневековой Европе, потому что они контролировали доступ к поставкам обладающего большой ценностью серебра. Но поставки больших объемов серебра и золота испанскими конкистадорами в XVI столетии отодвинули этот регион на задворки европейской экономики. Социальный конфликт, война, возникновение территориальных споров, препятствующих перемещению, возведение разного рода преград — все это мешает циркуляции прибавочного продукта. Пиренн (Pirenne, 1925) замечает, что города Южной Франции пришли в упадок во время правления Каролингов, когда средиземноморскую торговлю подчинили себе мусульмане: тогда города, лишенные торговли с дальними странами, взяли на себя функции местного перераспределения, сконцентрировавшись на обслуживании католической церкви и местной знати. Борьба за контроль над средиземноморской торговлей между исламскими, византийскими и западными городами-государствами оказала огромное влияние на циркуляцию прибавочного продукта в раннем Средневековье. Позднее конкуренция между испанцами, голландцами, французами и британцами за контроль над Атлантикой и балтийской торговлей изменила географию циркуляции прибавочного продукта, также на это повлияло колонизаторское движение XIX века. В послевоенном XX веке на маршруты циркуляции влияли политическое сближение и расхождение стран, подчиненность торговли политическим играм (раздел Германии, закрытие Суэцкого канала). Конкуренция между городами, между гильдиями городов (такими, как Ганзейский союз) или между странами за контроль над оборотом прибавочного продукта сама по себе способна менять географические модели циркуляции, поскольку победителем является тот, кто сконцентрирует больше экономической власти (источником которой могут быть прогрессивные методы организации и преимущества за счет большого масштаба, например), у кого есть сравнительные преимущества расположения или монополистические привилегии (добытые военной хитростью или дарованные какой-то внешней властью). Потоки прибавочного продукта постоянно находят новые каналы. В некоторых случаях географические изменения способствуют сохранению общего уровня урбанизации и общего объема циркуляции прибавочного продукта, при этом отдельные города могут умирать, стагнировать или расширяться: циркуляция прибавочного продукта приспосабливается к новым условиям и ищет замены, благодаря чему на смену старым приходят новые географические конфигурации. В других случаях объем прибавочного продукта в обращении увеличивается, и урбанизация совершает рывок, но при этом, опять же, отдельные города могут умирать, стагнировать или расцветать.

Однако неизбежная тенденция состоит в том, что циркуляция прибавочного продукта тормозится экономическими и социальными сбоями в механизмах, обеспечивающих создание прибавочной стоимости. Вольф приводит впечатляющий пример теократической Мексики (Wolf, 1959, 106): «Основной источник мощи находящегося во главе священных городов духовенства несомненно заключался во власти над умами и священными предметами, употребляемыми для общения с богами. Но у идеологической власти в чистом виде есть свои ограничения…Теократическое общество объединило священный город и сельскохозяйственные угодья, духовников, торговцев, ремесленников и крестьян, людей, говорящих на разных языках, пришлых чужаков и граждан. Перемешивая эти элементы, оно также неизбежно вбрасывало зерна внутреннего раздора и бунтарских настроений… Система теократического общества имела и еще один фатальный изъян: внутренний дисбаланс между священным городом и селом, между центром и провинцией. В конечном счете города цвели и богатели за счет труда и урожаев сел. Нельзя сказать, что богатства, концентрируемые в городах, совсем не возвращались в сельские районы. Кое-как подкармливать подданных нужно в любом обществе…Все возрастающий разрыв между центром и провинцией не означал полного расцвета центра при совершенном обеднении деревни. Они оба развивались во взаимодействии друг с другом; но центры росли быстрее, пышнее, демонстративнее…В сложных обществах такое столкновение надежды с безнадежностью толкает подданных против правителей, богатых против бедных, а провинцию и периферию — против столицы и центра. На фоне наливающегося мощью и богатством центра периферия выглядит бледно. К тому же на периферии обычно ослаблен правительственный и религиозный контроль; именно там недовольство может набрать силу и приобрести организованную форму. Здесь рычаги управления центра и его механизмы принуждения слабее всего. Теократическое общество стало свидетелем такого восстания периферии против центра. Клапаны открылись…»

Подобный структурный изъян присущ всем перераспределительным экономикам. В этом, например, состояла суть проблемы выживания Римской империи, а многие, менее урбанизированные общества в конце концов развалились из-за неспособности справиться с внутренними структурными недостатками способа их экономической интеграции (ср.: Johnson, 1970). Изъяны такого рода не характерны исключительно для перераспределительной экономики: в рыночном обмене как способе экономической интеграции они проявили себя многочисленными экономическими кризисами XIX века, ужасами Великой депрессии и постоянным и потенциально опасным чередованием платежных и денежно-кредитных кризисов в современном мире. Любой способ экономической интеграции содержит в себе потенциал разрушения условий собственного существования. Эта способность указывает на структурные изъяны и в перераспределительном, и в рыночном обмене, могущие привести к серьезным и, возможно, тотальным нарушениям в циркуляции прибавочного продукта, на которой зиждется урбанизм.

Этот структурный изъян, как представляется, проявляется наиболее очевидным образом в период экспансии. Перераспределительная структура Римской империи частично сохранялась благодаря расширению границ империи, тем самым сглаживая неудовлетворенность на периферии. Как только расширение прекратилось, кризис не заставил себя долго ждать. Другие перераспределительные общества пытались сохранить идеологический контроль в рамках достаточно стабильной пространственной экономики, используя комбинацию военных действий и идеологического пресса. Капитализм, однако, показал свою непреодолимую склонность к экспансии; поскольку само его существование зависит от того, будет ли оборот прибавочной стоимости создавать новую прибавочную стоимость, он должен расширяться, чтобы выжить. Поэтому мы наблюдаем процесс вызревания и последующего преодоления противоречий через экспансию (см. выше окончание раздела «Прибавочная стоимость и концепция прибавочного продукта»). Экспансия означает поступательное проникновение рыночного обмена, все больших объемов аккумулированного прибавочного продукта и изменения в циркуляции прибавочной стоимости по мере открытия новых возможностей, внедрения новых технологий и появления новых ресурсов и производственных мощностей. Урбанизм, как мы видели, играет важную роль в этом процессе. Город работает как генерирующий центр, вокруг которого создается оптимальное пространство, из которого извлекаются все возрастающие объемы прибавочного продукта. Общий экономический рост предполагает желание и способность жителей городского центра пускать прибавочную стоимость обратно в оборот таким образом, чтобы город функционировал как «полюс роста» для окружающей экономики. Происходящий в результате рост изменяет каналы, по которым течет прибавочный продукт, направление и объемы этих потоков. Раньше изменения в циркуляции прибавочного продукта, сопряженные с экономическим ростом, были масштабны и в объемах, и в смысле пространственной реорганизации. Географические модели циркуляции прибавочного продукта изменялись как под воздействием экономического роста, так и в результате природных катаклизмов, войн и т. п.

Географическая модель циркуляции прибавочного продукта может, следовательно, пониматься исключительно как существующая в определенный момент процесса. И если в этот момент времени какие-то города занимают определенные позиции в системе циркуляции прибавочного продукта, то уже в следующий момент их позиции могут измениться. Урбанизм как общее явление стоит рассматривать не как историю отдельных городов, а как историю системы городов, внутри, между и вокруг которых циркулирует прибавочный продукт. Когда Флоренция начала терять свою значимость, стали подниматься Нюрнберг и Аугсбург, когда ситуация ухудшилась для Антверпена, в гору пошел Амстердам, а когда кончился расцвет Амстердама, на место главного арбитра в обращении прибавочного продукта вышел Лондон. Поэтому история отдельных городов может быть понята только в контексте обращения прибавочной стоимости в определенный момент истории внутри системы городов.

2. Города средневековой Европы

Маркс утверждал, что «в средние века… деревня как таковая является отправной точкой истории, дальнейшее развитие которой протекает затем в форме противоположности города и деревни» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 46. С. 272). Это глубокая мысль. Феодальная экономика, доминировавшая в средневековой Северной Европе, состояла в основном из разбросанных в шахматном порядке самодостаточных и преимущественно аграрных экономик, в которых перераспределение происходило либо в самом поместье, либо на чуть более высоком уровне феодальных вотчин (Bloch, 1961). Немногочисленные высшие органы власти — главными из которых были церковь и Священная Римская империя — не особо внимательно контролировали эту крайне фрагментированную экономику. Прибавочный продукт на поддержку разных элементов сословного общества взимался как оброк (десятина), барщина или крепостной труд, а привилегиями наделялись обладатели земли (передаваемой по наследству) и статуса в церковной иерархии. Военный и идеологический контроль усиливали друг друга и служили единению общества. Городские центры, которые тогда уже появились, представляли собой в основном укрепления или религиозные центры; иногда церковь и крепость объединялись для усиления своего влияния. Но бо́льшая часть извлекаемого прибавочного продукта не концентрировалась в городах, а оставалась распыленной по поместьям.

Наряду с этими локальными перераспределительными феодальными экономиками существовала совсем другая географическая модель циркуляции прибавочного продукта. Эта модель была связана с торговлей с дальними странами и, вероятно, стояла особняком от местной перераспределительной системы бо́льшую часть Средневековья. Как пишет Поланьи, «рынки представляют собой институты, функционирующие главным образом не внутри данной экономики, а вне ее пределов» (Поланьи, 2002, 71). И при этом дальняя торговля трактуется большинством комментаторов как первичная функция средневекового города. Различие между циркуляцией прибавочного продукта в этой торговле и на локальном уровне четко отражало запутанные и неустоявшиеся отношения между представлениями сословного общества и нацеленной на получение прибыли торговой деятельностью. Если обратиться к доминирующим тогда представлениям о ценности в католическом и феодальном обществе, то торговля ради прибыли и извлечение преимуществ из дефицита предстанут аморальными и бесчеловечными. Господствующая этика сословного была антикапиталистической во многих отношениях (и лучшее доказательство тому — законодательное регулирование ростовщичества). Не то чтобы торговля презиралась сама по себе, но институты, деятельность и открыто проявляемые коммерческие инстинкты профессиональных торговцев определенно не встраивались в идеологические концепты феодального общества. Однако попытки организовать торговлю на непрофессиональной основе не увенчались успехом, и сословное общество было вынуждено сдаться профессиональному купечеству, которое в некоторых аспектах явно угрожало моральным устоям.

Таким образом, феодальное общество позволяло до некоторой степени развиваться торговле, а города, в которых процветала эта деятельность, попали под контроль и наблюдение. Этот контроль давал феодальному обществу возможность получать новые ценные источники доходов для своего поддержания (налоги, таможенные пошлины и т. п. были значимым источником процветания городов, а королевская казна и в Англии, и во Франции достаточно рано стала прочно зависеть от состояния дел в торговле и, следовательно, от процветания городов). Но по сути торговцы в средневековом обществе не были капиталистами. Большей частью они не пытались и не желали контролировать производство и труд, как не пытались и сменить социальную и экономическую систему, которая давала им неплохую прибыль на вложенный капитал и чьи социальные нормы они в целом поддерживали. Социальная и экономическая система феодального типа была крайне децентрализованной по своему характеру и поэтому создавала множественные местечковые экономики, что давало возможность с легкостью наживаться на разнице в спросе и предложении в разных местах. Невозможность создать интегрированную, объединяющую эти местные экономики, пространственную экономику более высокого уровня, что отчасти объясняется трудностями коммуникации, а отчасти — изъянами социальной организации, давала торговому капиталу прекрасную возможность эксплуатировать эту ситуацию и получать прибыль.

Торговый капитал, в противоположность промышленному капиталу, нуждается в разноуровневости экономического развития и на самом деле заинтересован в сохранении, а не в устранении этих различий. Маркс предполагает, что «…там, где преобладает купеческий капитал, господствуют устаревшие отношения. Это наблюдается даже в пределах одной и той же страны, где, например, чисто торговые города больше напоминают о прошлых отношениях, чем фабричные города… Тот закон, что самостоятельное развитие купеческого капитала стоит в обратном отношении к степени развития капиталистического производства, с особенной ясностью обнаруживается в истории посреднической торговли (carrying trade), например у венецианцев, генуэзцев и голландцев, следовательно, там, где главный барыш извлекается не из вывоза продуктов своей страны, а из посредничества при обмене продуктов таких обществ, которые еще не развились в торговом и вообще в экономическом отношении… Пока торговый капитал опосредствует обмен продуктов неразвитых стран, торговая прибыль не только представляется результатом обсчета и обмана, но по большей части и действительно из них происходит. Помимо того, что торговый капитал живет за счет разницы между ценами производства различных стран… купеческий капитал при прежних способах производства присваивает себе подавляющую долю прибавочного продукта, отчасти как посредник между обществами, производство которых в основном еще направлено на потребительную стоимость… отчасти потому, что при прежних способах производства главные владельцы прибавочного продукта, с которыми имеет дело купец, — рабовладелец, феодальный земельный собственник, государство… — представляют потребляющее богатство, которому расставляет сети купец…» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 25 (ч. II). С. 360–363).

Представленные в таком свете торговый капитал и урбанизм, которому он дает толчок развития, должны рассматриваться как консервативная, а не революционная сила. Важнейшими аспектами консерватизма торгового капитала были предотвращение пространственной интеграции в производстве, установление монополий, с помощью которых правила торговли могут диктоваться производителям, возникновение «городского колониализма» в отношении окрестных сельских поселений (Dobb, 1947, 95). Он также представлял собой определенную угрозу феодальному порядку, которая была гораздо серьезнее, чем просто идеологическое расхождение. Маркс продолжает: «Развитие торговли и торгового капитала повсюду развивает производство в направлении меновой стоимости, увеличивает его размеры, делает его более разнообразным, придает ему космополитический характер, развивает деньги в мировые деньги. Поэтому торговля повсюду влияет более или менее разлагающим образом на те организации производства, которые она застает… Но как далеко заходит это разложение старого способа производства, это зависит прежде всего от его прочности и его внутреннего строя. И к чему ведет этот процесс разложения, т. е. какой новый способ производства становится на месте старого, — это зависит не от торговли, а от характера самого старого способа производства» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 25 (ч. II). С. 364).

Антагонизм города и деревни, городского купца и сельского феодального порядка имел под собой реальные экономические основания. Кроме того, торговая деятельность стремилась ограничиваться удаленной торговлей, основанной на географическом принципе дополнительности, или торговлей предметами роскоши, доставляемыми из дальних стран (Postan, 1952). Очевидная в Северной Европе географическая фрагментация, соответственно, отчасти представляла собой ответ феодального порядка на возможные вторжения торговой деятельности, чем и было четкое географическое разграничение города и деревни. Поэтому кажется, что средневековые города будто бы были «нефеодальными островами в феодальном море» (Postan, 1952, 172; Pirenne, 1925), или, как предпочитает называть их Поланьи (Поланьи, 2002, 75), «застенками», внутри которых заключалась потенциально опасная деятельность торгового класса. Из этого, однако, не стоит делать вывода о том, что средневековые города были «совершенно чужеродными элементами» в феодальном обществе, поскольку весьма вероятно, что большинство городов «возникли по инициативе какого-либо феодального института или, в некотором роде, как элемент феодального общества» (Dobb, 1947, 78).

Взаимоотношение между сословным обществом и городской коммерцией и торговлей в Северной Европе часто было не вполне определенным. В некоторых случаях сословное общество горячо поддерживало коммерческую деятельность или позволяло торговле свободно процветать ради собственной выгоды. В других случаях сословное общество вступало в конфликт с коммерцией или делало вид, что совершенно игнорирует ее (а иногда так было на самом деле), истово вытесняя торговлю за городские стены и пытаясь сохранить внутри перераспределительное общество в почти что чистом виде. Феодальная вотчина часто соприкасалась с рынком. Каковы бы ни были конкретные взаимоотношения, тем не менее было понятно, что торговая деятельность городов должна регулироваться политическим сословным обществом. Изначально регулирование происходило на основе уставов, в которых фиксировалась правовая структура города, а жители наделялись правами и обязанностями, которые очевидным образом отличались от тех, что регулировали жизнь в феодальной экономике. Город, таким образом, воспринимался как форма территориальной корпорации. Эта корпорация была задумана с целью развития коммерции, но она также стремилась усилить монополистические преимущества по сравнению с другими городами, а также регулировать внутренние конфликты. Даже близко не давая торговцам свободы действий, территориальная корпорация регулировала, контролировала и направляла торговую деятельность таким образом, чтобы феодальный порядок мог продолжать свое существование. В целом купцы осознавали это и не шли на конфликт. Постан (Postan, 1952) и Трапп (Thrupp, 1948) отмечают, например, такую тенденцию: как только деятельные средневековые купцы накапливали достаточное количество богатств, они превращались в сельских помещиков или городских рантье, и Постан объясняет финансовый упадок наиболее богатых североевропейских городов XV века отчасти именно этим сценарием поведения купцов.

Ситуация с урбанизмом в Южной Европе существенно отличалась от ситуации на севере в некоторых важных аспектах. Перераспределительное общество подчиняло себе торговлю и коммерцию повсюду, но именно в Италии оно имело корпоративную структуру. Корпоративное государство здесь сочетало в себе элементы католицизма, феодализма и торгового капитализма и представляло собой весьма специфическую форму сословного общества. В итальянских городах-государствах сословное общество (структурированное в основном по критериям родства и наследуемых прав землевладения) поддерживало коммерцию и торговлю и даже пыталось выразить свои моральные и социальные нормы, а также присвоить прибавочный продукт, через торгово-коммерческую деятельность. Католическая церковь при случае принимала в ней прямое участие, и Ватикан неоднократно становился центром коммерческой активности. Власть и могущество, накопленные в институтах сословного общества (и здесь католическая церковь оказывала даже еще более значимую поддержку), использовались для легитимации торговли и коммерции, а также различных видов первоначального накопления путем пиратства и участия в войнах. Эта деятельность была направлена на перераспределение богатств, соответствовавшее социальной иерархии ориентированного на престиж сословного общества. И именно в этом обществе зародились некоторые капиталистические формы, хотя они и не привели к развитию капиталистического производства. Лопес пишет:

«Золотой век средневековой торговли (в Южной Европе) определенно демонстрирует многие характеристики, которые мы считаем типичными для капитализма. Когда мы просматриваем свидетельства с конца одиннадцатого до начала четырнадцатого века, мы не можем не заметить возрастающего сосредоточения капитала в денежном и товарном выражении; все более широкого использования кредита и тенденцию к постепенному отделению функций управления и от владения капиталом, и от ручного труда; постоянных попыток усовершенствовать методы ведения дел и конкуренции с другими предпринимателями в той же сфере; повышения важности торговых интересов до государственного уровня; и более всего — жажды наживы как ведущего мотива коммерческой деятельности» (Lopez, 1952, 320).

Для стимуляции торговли были созданы банковские институты и технические инструменты, такие как учет по принципу двойной записи. Эти капиталистические техники позже приобрели огромное значение, когда они были перенесены на север Европы итальянскими купцами (многие из которых изначально были сборщиками налогов в перераспределительной системе, поддерживающей институт папства). После упадка городов-государств и последующего затухания торговли в Средиземноморском регионе в XVI веке эти техники продолжали сохраняться в северных странах.

Спор о том, может ли Итальянское государство быть охарактеризовано как собственно капиталистическое или нет, никуда по сути не ведет. Перераспределение оставалось базовым способом экономической интеграции на всей территории, и капитализм не проник в производственные отношения в какой-либо значимой степени. Но с другой стороны, прибавочный продукт присваивался с помощью капиталистических техник в процессе циркуляции торгового капитала. Утверждение, что перераспределение оставалось доминирующим, предполагает, что саморегулирующаяся рыночная деятельность либо отсутствовала, либо играла вспомогательную роль. Ценовая система существовала, но и на севере, и на юге Европы цены отражали баланс условий спроса и предложения, а не являлись сигналами, на которые реагировали бы потребители и производители. Прибыль от коммерческой деятельности зависела полностью от умения купца свести спрос и предложение, но, поскольку сельскохозяйственное производство и большая часть промышленного производства не были организованы на коммерческой основе, купцы должны были максимально выгодно использовать постоянно меняющиеся условия — в этом, собственно, и состояло их мастерство. Сами по себе ценовые сигналы также были подвержены влиянию внешних условий (доступные объемы поставок золота и серебра, снижение стоимости валют и т. п.). Тенденция ограничения торговой деятельности дальней торговлей и регионально-дополняющей торговлей также делала ценовые сигналы несколько ненадежными ориентирами для поведения, поскольку конкуренция практически отсутствовала, а степень неопределенности была огромной. Однако в XIII–XIV веках относительная стабильность того, что Лопес называет «внутренней» дальней торговлей (в основном в приграничных районах Средиземноморья), придала другой характер этой торговле: «Это был высококонкурентный рынок, успех на котором зависел во многом от эффективности, быстроты и чуть ли не мелочного расчета транспортных расходов, таможенных пошлин и рыночных условий. Инвестиции были относительно надежны, а прибыль обычно была скромной, даже по современным меркам…Сокращение предельных прибылей и невероятное увеличение объемов перевозок ускорили развитие техник ведения коммерции и медленно подрывали превосходство путешествующего купца над оседлым дельцом».

Тем не менее «внутренняя» дальняя торговля все еще существовала независимо от местной торговли и местной продукции, которые ожидаемо могли бы стать основой настоящих ценообразующих рынков современного типа. Только уже в годы упадка Венеции, в начале XVI века, стали появляться контуры саморегулирующейся, регионально интегрированной экономики, но и эта экономика все еще не была объединена с городским промышленным производством или с дальней торговлей.

Переход к новому способу производства в Европе, последовавший за разложением старого способа, вызванного внедрением торгового капитализма, зависел от условий, находящихся вне контроля самих городских центров. В средневековой Европе Маркс усмотрел два возможных направления развития: первый — «действительно революционизирующий путь» — превращение производителя в купца или капиталиста. Второй, который не мог дать толчок смене способа производства, — расширение контроля торгового капитала над производством (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 3. С. 367). Зарождение промышленного капитализма не могло произойти без трансформации производителей в купцов и капиталистов. Именно этому перерождению всячески препятствовали все экономические и институциональные формы феодального общества. Так что, прежде чем производители превратились в торговцев и капиталистов, им пришлось преодолеть множество барьеров, расставленных на их пути феодальным порядком. И именно эту задачу торговый капитал решил самым успешным образом.

Торговый капитализм не отличался стабильностью. Он постоянно стремился, а в конце концов просто был вынужден расширять свой контроль над производством. Торговый капитализм благоволил расширенному производству, так как необходимо было постоянно увеличивать оборот прибавочной стоимости, чтобы поддерживать определенный уровень прибыли. Это расширение превращало экономику из производственной основы, из которой извлекались потребительные стоимости, в производственную основу для извлечения меновых стоимостей, и это отчасти было причиной «неразвитой интеграции» торгового капитала с производством. Другая, возможно, еще более серьезная причина состояла в том, что в условиях растущей конкуренции привилегии монопольной торговли, на которые опирался торговый капитал, чтобы поддерживать различия в экономическом развитии регионов, стало сложно сохранять и контролировать, и поэтому стало так важно получить контроль над производством. Контроль торгового капитала над производством — что мы видим в средневековой Фландрии, Венеции и Флоренции и во многих более мелких городских центрах и в сельских районах (пример — сельская суконная промышленность в Англии) — не революционизировал организацию производства по капиталистическому принципу. Он способствовал введению новых техник, но задачей по сути являлось лишь получить контроль над источником предложения, а не капитализировать его.

Наши возможности интерпретации средневекового урбанизма и последовавшего перехода к промышленному урбанизму зависят от нашей способности выделить ключевые точки перехода от феодализма, через торговый капитализм, к промышленному капитализму. Если наша интерпретация правильна, то нам необходимо разобраться с двумя стадиями этого процесса:

1. Создание региональной, национальной, в конечном счете наднациональной пространственной экономики, в которой ресурсы, люди и продукт могут вовлекаться в обращение с помощью ценообразующих рынков.

2. Внедрение рыночного обмена во все стадии производства, а не только в распределение, как при торговом капитализме.

Первая стадия в целом была завершена при торговом капитализме, а вторая потребовала последующей революции. Различие между перераспределительным урбанизмом феодального общества и урбанизмом торгового капитализма состоит почти целиком в том, что последний произвел пространственную интеграцию и преодолел локальную изолированность, характерную для феодализма. Внутри этого эффективно организованного пространства в центрах торговли могла успешно аккумулироваться прибавочная стоимость и развиваться все финансовые ловушки капиталистического предпринимательства (например, в сфере финансовой технической экспертизы). К концу XV века, например, голландцы выстроили хорошо интегрированную региональную пространственную экономику, что дало им достаточные конкурентные преимущества, чтобы вступить в борьбу за торговую монополию против Ганзейского союза и в результате одержать победу (Postan, 1952, 251–253). Нидерландская революция в конце XVI века символизировала собой окончательный и решительный разрыв торгового капитализма с системой старого сословного общества. Амстердам, куда внезапно потекли богатство, население и экспертные знания, причиной чего было бегство купцов из Южных Нидерландов под угрозой завоевания испанцами (которое особенно сильно ударило по торговле в Антверпене), стал совершенно независимым центром, где бал правил торговый капитализм. Пространственная интеграция экономики вокруг Лондона происходила подобным же образом. С начала XVI века хорошо организованная сельскохозяйственная экономика, действовавшая на основе ценообразующих рынков, начала расширяться, чтобы удовлетворить запросы Лондона в продовольствии (Fisher, 1935). Расцвет этого «острова сельскохозяйственной активности» сыграл важную роль, поскольку происходил в сфере, более всего подходящей для ценообразующих рынков. К началу XVII века Лондон в отношении развития торгового капитализма достиг уровня сравнимого с Амстердамом.

Однако не стоит забывать о фундаментальном различии между Англией и Голландией — разница, имеющая большое значение для понимания перехода к капитализму. Маркс предлагает емкое объяснение, которое в дальнейшем стало отправной точкой для многих глубоких исследований (см., например: Wilson, 1941; 1965): «[Н]е торговля революционизирует промышленность, а промышленность постоянно революционизирует торговлю. И торговое господство теперь связано уже с бо́льшим или меньшим преобладанием условий крупной промышленности. Стоит сравнить, например, Англию и Голландию. История упадка Голландии как господствующей торговой нации есть история подчинения торгового капитала промышленному капиталу» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 3. С. 366).

Когда феодализм окончательно разложился под действием торгового капитализма, сложились условия для возникновения нового способа производства. Торговый капитализм не мог продолжать распространяться, не повышая объемов производства, и поэтому он благоприятствовал в организации производства всему, что служило расширению оборота прибавочной стоимости. Торговый капитализм, соответственно, не оказывал сопротивление промышленному капитализму, в отличие от феодального порядка. При этом в городских центрах в общем и целом доминировало сословное общество, и мануфактурное производство, как и на протяжении всего феодального периода, регулировалось и контролировалось. История мануфактуры на протяжении Средних веков — это история строгого регулирования ее гильдиями, при котором деятельность подчинялась предписаниям престижа, статуса и морального кодекса, а не требованиям системы оплаты труда. Система оплаты труда, конечно, также была задействована, но оплата обычно регулировалась либо городскими властями, либо вмешательством государства. Вследствие этого предприниматели вынуждены были размещать промышленное производство в сельских районах, подальше от городского влияния и регулирования. Английская суконная промышленность, например, пережила несколько перемещений. Только в конце средневекового периода промышленное производство взяло на вооружение некоторые капиталистические формы организации (производство, ориентированное на прибыль, инвестиции, спекуляции, кредитование, торговля фьючерсами и т. п.). Эти нововведения, несомненно, были привнесены в промышленность торговым капитализмом, который смог в некоторых случаях даже сформировать существенную массу пролетариата (как во Флоренции и Нидерландах на пике их промышленной активности). Но это не было революционным путем. Индустриализация, которая в конце концов подчинила себе торговый капитал, не была городским феноменом, но сама привела к созданию новой формы урбанизма — процесс, благодаря которому Манчестер, Лидс или Бирмингем превратились из мелких деревень или захолустных торговых центров в индустриальные города с мощной производительностью. Этот же процесс, стоит добавить, привел к тому, что доминировавшие когда-то торговые центры, сложившиеся на базе этики торгового капитализма, а также экономической функции, которая по сути была паразитической, начали терять свое экономическое и политическое значение. Амстердам уступил место Лондону, а Бристоль — Бирмингему. Проникновение саморегулирующейся рыночной деятельности в промышленное и аграрное производство привело к созданию новых городских центров, а также новой формы урбанизма: классовая стратификация теперь стала наиболее важной характеристикой, заменив старые виды дифференциации, которые основывались частично на стратификации (при условии законодательного регулирования прав собственности и прав на осуществление производства в целом), а частично — на традиционных критериях сословного общества.

Застройка средневекового и торгового капиталистического города отражала существовавший на тот момент социальный порядок, весьма отличный от социального порядка нового индустриального города. В раннем Средневековье триединство крепости, религиозного института и рыночной площади очевидным образом просматривалось в любом городе. В более поздний период, когда стала доминировать торговая деятельность, более крупные города развили структуру городской среды, демонстрирующую значительную степень жилищной сегрегации, а также сегрегации сфер деятельности. Эти модели города были не столько результатом функциональной сегрегации рабочей силы, а больше территориальными и символическими репрезентациями относительной позиции на шкале престижа средневекового порядка (Sjoberg, 1960). Даже четко выделяющиеся ремесленные кварталы в крупных городах образовывались, принимая во внимание как соображения престижа, так и экономические потребности, проистекающие из возрастающего разделения труда. Некоторые виды деятельности, особенно те, в которых задействовано перемещение тяжелых грузов, требовали более тщательного выбора места размещения. Но индикатором престижа было богатство, и престижными были в основном места, близкие к символическим центрам средневекового перераспределяющего города. Цены на землю отражали конкуренцию за престижное местоположение. При этом меновую стоимость на рынке городской земли в сословном обществе диктовало пользование, в отличие от поздних периодов, когда землепользование полностью определялось прибыльностью инвестиций. На городском земельном рынке, конечно, дело не обходилось без разнообразных ухищрений, и профессия рантье была желанной и престижной (не говоря уже о том, что она давала прибыль и стабильность).

В целом пространственная структура средневекового города отражает типичные критерии сословного общества. Застройка отражает, таким образом, потребности тех, кто был наделен в обществе властью и престижем, достаточными для того, чтобы использовать пространство и архитектурные формы либо как символические репрезентации своей власти, либо как символические репрезентации тех космологических образов, к которым сословное общество продолжало апеллировать для поддержания морального порядка. Отличительные черты городской структуры должны были отражать характерные ценности того времени — ценности, которые были идеологическим выражением доминирующего способа производства, характерного для него способа экономической и социальной интеграции и, в ряде случаев, разложения, которое подготавливало появление совершенного нового способа производства.

3. Процесс рыночного обмена и метрополисный урбанизм в современном капиталистическом мире

Марксистская трактовка современной истории как процесса «урбанизации деревни» звучит простовато, но отражает истинную суть вещей. В «Манифесте Коммунистической партии» Маркс и Энгельс пишут: «Буржуазия подчинила деревню господству города. Она создала огромные города, в высокой степени увеличила численность городского населения по сравнению с сельским и вырвала таким образом значительную часть населения из идиотизма деревенской жизни. Так же как деревню она сделала зависимой от города, так варварские и полуварварские страны она поставила в зависимость от стран цивилизованных, крестьянские народы — от буржуазных народов, Восток — от Запада. Буржуазия все более и более уничтожает раздробленность средств производства, собственности и населения. Она сгустила население, централизовала средства производства, концентрировала собственность в руках немногих» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 4. С. 428).

Проникновение саморегулирующегося рыночного обмена во все аспекты социальной деятельности, и особенно в производство, позволило капиталистическим формам выйти за границы городов и интегрировать экономику в целом, сначала на национальном уровне, а потом и на международном. В конце концов рыночные отношения перестали подчиняться моральным принципам сословного общества. Практически все общество теперь регулировалось и формировалось саморегулирующимся рынком. В техническом и экономическом аспектах это вело к тому, что производство товаров проходило многочисленные стадии, развивались внутренние и внешние связи между разными сферами производства, невероятно выросло число трансакций, необходимых для производства конечного продукта, как значительно вырос и потенциал разделения труда. Открылись новые разнообразные возможности, благодаря которым мог производиться и присваиваться прибавочный продукт, выраженный теперь в своей универсальной форме меновой стоимости. В результате совокупный продукт, а также количество прибавочной стоимости в обращении многократно выросли, как выросли и городские центры с их населением.

Есть некоторые значимые различия между предыдущими формами урбанизма и его проявлением в развитых капиталистических странах. «Современный метрополизм» укоренен в глобальной экономике, крайне сложно организованной. Эта экономика представляет собой иерархически упорядоченную структуру, в которой местные центры подчиняют себе прилегающие сельские территории, более значимые столичные центры подчиняют себе более мелкие центры, а все центры вне стран с коммунистическим режимом в конце концов подчиняются центральным столичным территориям в Северной Америке и Западной Европе. Эта экономическая структура, наиболее полно описанная теоретически и эмпирически в работе Лёша (Лёш, 2007), должна рассматриваться в свете присваивания и извлечения добавочного продукта. Франк выдвигает в качестве гипотезы (и приводит в доказательство свидетельства из истории Латинской Америки) интерпретацию пространственной организации, похожей на представленную в анализе Лёша, но понимаемую в терминах modus operandi современного капитализма. В основе этой интерпретации лежит представление об «отношениях эксплуатации, передающих цепной реакцией капиталистический способ связи между капиталистическим миром и национальными метрополисами к региональным центрам (часть прибавочного продукта которых столицы присваивают), и от них — к местным центрам, а далее — к крупным землевладельцам или коммерсантам, которые присваивают прибавочный продукт мелких крестьянских хозяйств или подчиненных им фирм, и иногда даже еще дальше — вплоть до безземельных работников, эксплуатируемых последними. На каждом этапе этого пути относительно небольшое количество капиталистов наверху имеют монопольную власть над множеством подчиненных внизу, присваивая некоторую часть или полностью их экономический прибавочный продукт, и в той степени, в которой они сами не эксплуатируются еще более узким слоем над ними, присваивают его для собственных нужд. Таким образом, на каждом этапе международная, национальная и местная капиталистическая система создает условия для экономического процветания немногих и отсталости — для многих» (Frank, 1969, 31–32).

Тенденция богатых стран богатеть, а бедных — беднеть стала предметом детального исследования (Myrdal, 1957). В общей структуре обращения прибавочного продукта, связанной с этой тенденцией, меняется сам смысл антагонизма между городом и деревней. Фанон считает, например, что отношения города и деревни в колониальном мире реструктурируются из-за специфического положения колониальных стран в цепочке эксплуатации, о которой говорит Франк: «Специфика колониального контекста состоит в том, что экономическая реальность, неравенство и невероятные различия в образе жизни никогда не смогут замаскировать человеческой реальности. Когда мы рассматриваем колониальный контекст в максимальном приближении, становится очевидно, что то, что разделяет мир, начинается с факта принадлежности или непринадлежности к определенной расе, определенному виду. В колониях базис является также и надстройкой. Причина — это следствие; ты богат, потому что ты белый, ты белый, потому что ты богатый. Вот поэтому марксистский анализ нуждается в адаптации всякий раз, когда мы имеем дело с колониальной проблемой» (Frank, 1967, 31–32).

Складывающаяся в результате такого положения вещей городская структура резко дифференцирована: «Город колонизаторов — крепко построенный, весь из камня и стали. Он сверкает огнями; на улицах лежит асфальт, мусорные баки услужливо проглатывают все остатки жизнедеятельности, скрывают их от глаз, от сознания и от памяти…Город колонизаторов хорошо питается и беззаботно живет; его чрево всегда набито деликатесами. Город колонизаторов — это город белых, иностранцев. Город, принадлежащий колонизированным… — это место с дурной славой, населенный людьми с плохой репутацией. Они там родились, не имеет особого значения, когда или как; они там и умрут, и не имеет значения — когда и как. Это мир без простора; люди живут там на головах друг у друга, и их лачуги ютятся на крышах друг друга. Город местных — это голодный город, где нет вдосталь ни хлеба, ни обуви, ни мяса, ни угля, ни света. Город местных — это расползающаяся деревня, город на коленях, город, погрязший в нечистотах. Это город негров и грязных арабов» (Там же).

Экономический антагонизм между городом и деревней здесь замещается «антагонизмом между местным, исключенным из распределения благ колониализма, и его противоположностью, который смог обратить колониальную эксплуатацию себе на пользу» (Frank, 1967, 89). Историческая борьба между городом и деревней в Китае, Алжире и Вьетнаме должна пониматься в этом ключе, и наша концепция урбанизма должна претерпеть соответствующие изменения.

Хотя основной поток присвоения прибавочного продукта направляется из слаборазвитых стран в более развитые капиталистические державы, столичные центры последних сами внутренне дифференцируются в процессе, в котором прибавочный продукт присваивается в «системе максимизации трансакций», — в современном метрополисе. Прибавочная стоимость может извлекаться на любом этапе трансакции, будь то первичный, вторичный (производство), третичный (распределение и обслуживание) или четвертичный, как его можно назвать (финансовая деятельность и манипуляции с денежной массой), секторы экономики. В центре этого клубка трансакций не так-то просто отделить производительную деятельность от непроизводительной. Но по мере роста значимости и размеров столичных территорий, увеличивается и пропорция прибавочной стоимости, извлекаемая путем социально бесполезных и непродуктивных трансакций. Поэтому современный метрополис представляется уязвимым, ведь если объем присвоения прибавочной стоимости в центре (при сохраняющемся уровне прибыльности) превышает объем производства общественного продукта, тогда финансовый и экономический коллапс становится неизбежным. Финансовые спекуляции не являются продуктивной деятельностью (хотя некоторые сказали бы, что они помогают координировать производственную деятельность), и деньги имеют смысл, только если на них можно что-то купить. Вся деятельность должна в конечном итоге опираться на элементарное преобразование естественных материалов в полезные для человека объекты — присвоение должно соотноситься с производством общественно необходимых благ и услуг, а иначе прибыльность будет снижаться.

Уязвимость современного метрополиса в развитых капиталистических странах проистекает из того, что производство общественно необходимых благ и услуг (производство потребительных стоимостей) находится в основном в других частях мира, — только в сферах промышленного производства и предоставления тех услуг, которые Маркс называл «не продуктивными, но общественно необходимыми», современный метрополис вносит весомый вклад в производство благосостояния. Уязвимость может быть снижена с помощью увеличения эффективности ценового механизма в координирующей деятельности саморегулирующегося рынка таким способом, при котором «невидимая рука» обеспечит поток прибавочного продукта в столичный центр. При этом совершенная конкуренция того рода, что описана в аналитических работах западных экономистов, является деструктивной силой. На самом деле всем аспектам общества угрожает потенциально разрушительная сила системы рыночного обмена. Поланьи в «Великой трансформации» пишет следующее: «Позволить рыночному механизму быть единственным вершителем судеб людей и их природного окружения или хотя бы даже единственным судьей надлежащего объема и методов использования покупательной способности значило бы в конечном счете уничтожить человеческое общество. Ибо мнимый товар под названием „рабочая сила“ невозможно передвигать с места на место, использовать, как кому заблагорассудится, или даже просто оставить без употребления, не затронув тем самым конкретную человеческую личность, которая является носителем этого весьма своеобразного товара. Распоряжаясь „рабочей силой“ человека, рыночная система в то же самое время распоряжается неотделимым от этого ярлыка существом, именуемым „человек“, существом, которое обладает телом, душой и нравственным сознанием. Лишенные предохраняющего заслона в виде системы культурных институтов, люди будут погибать вследствие своей социальной незащищенности; они станут жертвами порока, разврата, преступности и голода, порожденных резкими и мучительными социальными сдвигами. Природа распадется на составляющие ее стихии; реки, поля и леса подвергнутся страшному загрязнению; военная безопасность государства окажется под угрозой; страна уже не сможет обеспечить себя продовольствием и сырьем. Наконец, рыночный механизм управления покупательной способностью приведет к тому, что предприятия будут периодически закрываться, поскольку излишек и недостаток денежных средств окажутся таким же бедствием для бизнеса, как и засуха и наводнения — для первобытного общества» (Поланьи, 2002, 87–88).

Эти разрушительные тенденции саморегулирующейся рыночной экономики явным образом прослеживаются в истории капитализма с начала XIX века, и последствия этого настолько же очевидны в современном метрополисе, как и в городах периода ранней индустриализации. Поэтому выживание капиталистического общества и порожденных им столичных центров зависит от некой противодействующей силы, которая уравновесит действие саморегулирующихся рынков. Отчасти этот контрбаланс создается путем использования реципрокности и перераспределения для сдерживания деструктивной мощи рыночного обмена. Но с другой стороны, сама система рыночного обмена организована таким образом, чтобы в ней работали предохранительные клапаны, сдерживающие (по крайней мере, в течение какого-то времени) ее наиболее разрушительные тенденции. Две наиболее важные в этом отношении характеристики — это разнообразные формы монопольного контроля (монополия, олигополия, картельные соглашения, неформальные внеконкурентные соглашения и т. п.) и интенсивность технологических инноваций.

Монопольные формы и технологические инновации тесно связаны друг с другом. Монополия должна в конечном итоге вести к краху саморегулирующегося рынка и таким образом к крушению капиталистической экономической системы. Инновационная активность открывает новые горизонты деятельности и новые типы производства, которые могут быть организованы на конкурентной основе, давая шанс саморегулирующемуся рынку начать новую деятельность, которая потом отодвинет на второй план старую (обычно организованную монополистически). Инновация, рост в условиях конкуренции, монополизация и затухание — так выглядит достаточно стандартная последовательность капиталистического цикла. Технологическая инновация может также помочь поддержанию олигополии, поскольку фирмы могут конкурировать в сфере инноваций, а не цен.

Монопольные формы экономической организации и технологические инновации имеют огромное значение для понимания современного столичного урбанизма, особенно если мы рассматриваем их во взаимосвязи. Метрополис предоставляет площадку для обкатки инноваций, а также является базой для больших корпораций. В то же самое время метрополис устроен так, чтобы отражать увеличивающуюся мощь монополистических форм организации в определенных сферах деятельности.

Рост монополий сам по себе является проблемой, которую надо решать. С одной стороны, теоретики капитализма видят монополию как угрозу традиционному порядку и дальнейшему существованию ценообразующих рынков. Некоторые марксисты (Baran and Sweezy, 1968) считают это причиной столь длительной отсрочки краха капитализма. Правда состоит в том, что конкуренция никогда не упразднялась монополией, а монополия — это неизбежный конечный результат конкуренции (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 4. С. 166). Монополия всегда играла важную роль в капитализме, а отношения собственности гарантируют ограниченный доступ к средствам производства и, следовательно, индивидуальный монополистический контроль по крайней мере над частью производственных ресурсов общества. Конкуренция никогда не бывает свободной и открытой, а принимает форму конкуренции среди многих местных монополий, которые со временем могут слиться в одну крупную монополию. Исторические городские центры были местами монополистической власти, и даже при капитализме этот городской меркантилизм никуда не исчез. Веблен (Veblen, 1923) показывает, что мелкие городки в Америке XIX века функционировали в основном как центры монополистического контроля над оптовой, розничной торговлей и поставками сельхозпродукции. Вэйнс (Vance, 1970) также приводит примеры монопольной власти и роли городов в условиях капиталистического рыночного обмена. Связь между городскими центрами и монопольной властью, таким образом, кажется общим феноменом. Но что действительно претерпело изменения в последние полвека, так это, конечно, масштаб монополистического бизнеса, и тут не может быть никаких сомнений, что это изменение в масштабе привело к определенным качественным изменениям в социальной форме современного метрополизма. Саморегулирующийся рынок всегда действовал в условиях законодательных и институциональных ограничений; но сейчас зачастую кажется, что рыночные цены определяются и управляются несколькими влиятельными заинтересованными группами, которые используют свою власть во многом ровно таким же способом, как это делали патрицианские кланы в старой доброй Венеции, выражавшие свои моральные и общественные нормы с помощью рыночных обменов.

Все же современная форма монополии имеет выраженную специфику. Контроль, который осуществляют крупные корпорации на рынке, по большей части иллюзорен. В саморегулирующейся рыночной экономике прибавочный продукт должен быть пущен в обращение с целью производства еще большего количества прибавочного продукта. Скорость циркуляции прибавочного продукта в наше время такова, что богатство измеряется по скорости обращения, а не по абсолютному количеству запасенного продукта. Богатство больше не является материальной вещью, а становится заявлением об интенсивности потока текущих операций (которые будут капитализированы в будущем), подкрепленным правами на будущие операции или кредитами и облигациями, унаследованными от прошлых операций. Метрополис как система максимизации трансакций демонстрирует это во многих аспектах, наиболее наглядный из которых — увеличение физической нестабильности имеющихся в нем структур, так как экономика требует все более активной циркуляции прибавочной стоимости для поддержания нормы прибыли. Крупная корпорация оказывается заложником этого процесса, хочется ей того или нет: она должна работать на поддержание и повышение уровня обращения прибавочной стоимости — по-другому нельзя. Эта цель может быть реализована только тогда, когда возможно расширение циркуляции прибавочной стоимости в рамках данной отрасли (автомобильной отрасли удавалось делать это в течение 50 лет). Но как только перспективы роста бледнеют, норма прибыли падает и богатство (измеряемое как капитализированная скорость обращения) начинает таять. Крупная корпорация может казаться значимой и всемогущей, но это продолжается только до тех пор, пока она может соответствовать критериям, предъявляемым саморегулирующимся рынком. «Пенсильванская железная дорога» обанкротилась не из-за недостатка активов, а потому, что ее уровень оборота прибавочной стоимости упал ниже уровня выживания, а стоимость ее активов основного капитала на бумаге не соответствовала ожиданиям будущих доходов. Та же проблема была у «Роллс-Ройса».

Недавняя институциональная попытка решить эту проблему повышения объема циркуляции прибавочной стоимости — создание финансовых концернов. Более мелкие концерны обычно работают в качестве «скупщиков активов», но крупные — представляют собой всепроникающие и гибкие финансовые институты, которые перекидывают активы из одной отрасли в другую — так они могут держаться на плаву, проводя множество операций во многих странах, инвестируя в прибыльные производства и освобождаясь от неприбыльных (Report on Conglomerates, 1971). Концерны не связаны ни с определенной отраслью производства, ни с конкретным местом, ни даже с определенной страной (они представляют собой международные институты «без определенного места жительства»). Они являются способом институционального приспособления к необходимости увеличивать объемы обращающегося прибавочного продукта, а также повышать интенсивность обращения — необходимость, проистекающая из тенденции уменьшения нормы прибыли.

Эти новые институциональные и законодательные формы и специфическая форма, предполагаемая теперь саморегулирующимся рынком, оказали значительное влияние на структуру современной метрополисной экономики. Урбанизм разросся, как расширяется корпорация. Сложность трансакций в городской пространственной экономике возросла вслед за многократным усложнением разделения труда. Географическая концентрация людей и производственной деятельности в крупных метрополисных центрах развитых капиталистических стран была бы невозможна без неимоверной концентрации прибавочного продукта в институтах, находящихся на вершине иерархии, таких как крупные корпорации и национальные государства. Невозможно представить себе такую концентрацию и без тщательно разработанной системы для защиты иерархической структуры глобальной пространственной экономики, поддерживающей потоки от окрестностей к городским центрам, от небольших центров — к более крупным центрам, и от всех региональных центров — к центрам капиталистической активности.

Увеличение масштаба монопольного капитализма имеет и кое-какие специфические последствия для городской структуры, которые необходимо принять во внимание. Чиниц (Chinitz, 1958) подробно рассматривает некоторые из них. Он полагает, что олигополистически организованная метрополисная экономика, как, например, в Питтсбурге, скорее всего, будет мало способствовать развитию предпринимательских навыков и менее способна адаптировать приезжих предпринимателей. Отсюда следует, что такой город с меньшей вероятностью станет колыбелью развития новых отраслей промышленности, а будет поощрять и продвигать только те инновации, которые будут идти в ногу с неукротимым порывом урезать расходы, повышать эффективность и видоизменять продукт в уже существующих отраслях. Совершенно правомерно сетует Джейн Джекобс (Джекобс, 2011) на то, что крупное и эффективное корпоративное предприятие (и правительственная деятельность) создают городскую среду, препятствующую развитию мощного порождающего урбанизма, который и создает новые рабочие места и технологические инновации. Наиболее плодотворной является такая среда, в которой комбинация структуры занятости, таланта, предпринимательских и финансовых умений может стать плодотворной основой для расцвета капиталистической креативности и изобретательства. История Питтсбурга в этом отношении в корне отличается от истории Нью-Йорка, а история Бирмингема (Англия) — от истории Манчестера. Поскольку монопольный контроль блокирует инновационную деятельность в определенном месте, можно ожидать, что обновление будет происходить путем географических перемещений в центрах активного роста и трансформаций в географических моделях обращения прибавочного продукта.

Крупные промышленные корпорации также нацелены (и обычно этого достигают) на «финансовую независимость через внутреннее изыскание резервов»: в результате этого «прибавочный капитал, который аккумулируется внутри крупных разнопрофильных компаний, может легче перетекать из региона в регион внутри одной компании, чем если бы он находился вне ее» (Chinitz, 1958, 285–286). Кроме того, банки и другие финансовые институты увеличили масштабы своей деятельности, так что им проще вести дела с крупными промышленными корпорациями, а не с мелкими предпринимателями, которым обычно нужны небольшие суммы в качестве рискового капитала, чтобы открыть новую линию производства. Природа такой концентрации важна сама по себе для перенаправления прибавочной стоимости между разными предприятиями и видами деятельности в пространстве метрополиса. Например, отчет Рата Патмана (1968) «Трастовые банки в США» показал, что трастовые банки выделяли четверть из триллиона долларов своих активов институциональным инвесторам. Исследование охватило 221 городскую территорию, в 210 из которых 75 % и более их активов, находящихся в доверительном управлении, размещались максимум в трех банках. Относительно Балтимора, например, делается вывод, «что банковское дело Балтимора, финансы Балтимора и большая часть балтиморской торговли и промышленности находятся под сильным влиянием, если не сказать давлением и контролем, оказываемыми „Торговой депозитарной и трастовой компанией“ (Mercantile Safe Deposit and Trust Company) и тесно связанными с ней корпорациями» (Wright Patman Report, 1969, 545).

Несколько банков контролируют большую часть инвестиционного капитала, доступного на территории отдельного метрополиса. Обращение прибавочной стоимости между крупными финансовыми институтами и крупными промышленными корпорациями — часто представленная переплетением директоратов в достаточно закрытой экономической властной структуре — предполагает направление сравнительно небольшой доли фондов в новые формы производства или в секторы экономики, которые по техническим причинам не могут достичь крупных размеров. Атомизированные секторы, или секторы, опирающиеся на мелкий и средний бизнес, обычно обслуживаются через посредников (корпорации по управлению недвижимостью, ипотечные агентства, крупные владельцы недвижимости, корпорации, выдающие займы для малого бизнеса, и пр.). В жилищной сфере, например, политика крупных финансовых институтов и правительственных агентств по отношению к различным посредникам на жилищном рынке оказывает значимое влияние на новое строительство, восстановление и поддержание жилого фонда, приобретение нового жилья и также на перспективы строительства и продаж. Физическая структура метрополиса во многом является материальным результатом этой политики.

Влияние монополистических форм распространяется далеко за пределы непосредственных результатов организации инвестиций, производства и распределения. Защищенные от прямой антагонистической конкуренции и обладая мощными запасами прибавочной стоимости, крупные корпорации сталкиваются с острой проблемой нахождения рынка для все возрастающих объемов продукции, а также с необходимостью увеличения скорости обращения прибавочной стоимости. Поэтому корпорация должна создавать, поддерживать и увеличивать покупательский спрос на свою продукцию. Тут существуют разные стратегии. Возможно, наиболее успешной является создание потребности при одновременной минимизации шансов удовлетворения этой потребности с помощью замещения продукта. Покупательский спрос на автомобили (а также на продукты нефтепереработки, дороги, пригородное жилье и пр.) был создан и расширен за счет полной реорганизации застройки метрополиса, которая привела к тому, что жить «нормальной» социальной жизнью без машины попросту стало невозможно (за исключением тех территорий, где дороги настолько загружены, что передвижение на автомобиле становится слишком дорогим и проблематичным). Потребность должна возникать из излишества. И очень важно, чтобы этот потребительский спрос на машины — стержень современной капиталистической экономики — постоянно поддерживался и расширялся. Иначе всей экономике грозят суровые экономические и финансовые испытания. На этом основании мы можем предсказать, что, например, системы общественного транспорта будут развиваться только настолько, насколько они не будут уменьшать (или не будут мешать увеличивать) потребительский спрос на индивидуальные транспортные средства. Если в США вдруг внезапно наладится система общественного транспорта, это приведет к массовой безработице в Детройте и экономической депрессии почище 1930-х. Не вызывает сомнений, что современный метрополис (среди прочего) представляет собой рынок сбыта прибавочного продукта и источник манипуляции покупательским спросом. В прошлом прибавочный продукт часто расходовался на застройку города (в форме монументальной архитектуры и прочего). Но теперь урбанизму нужно создавать расширяющееся потребление, чтобы поддерживать капиталистическую экономику. Рост ВВП в капиталистических странах во многом является результатом общего процесса субурбанизации.

Плановое моральное устаревание представляет собой еще один способ поддержания покупательского спроса, и оно особенно важно, когда речь идет об увеличении скорости обращения прибавочной стоимости. В перераспределяющем городе значение имела физическая продолжительность жизни строений, и многие здания строились на века. В современном капиталистическом городе важна экономическая жизнь, и этот срок экономической жизни сокращается, потому что нужно повышать скорость обращения прибавочной стоимости. Добротные здания рушатся, чтобы уступить место новым, которым отведен еще более короткий срок жизни. Это не просто культурная жажда новизны, толкающая к разрушению старого и возведению нового в метрополисной экономике (что особенно бросается в глаза в США). Это экономическая необходимость. Укорачивание экономической и физической жизни продуктов является типичной стратегией наращивания циркуляции прибавочной стоимости во всех секторах экономики. Наиболее успешно эта стратегия работает на жилищном рынке, где потребность получать прибыль на спекулятивные инвестиции в пригородную землю и строительство, а также в процесс изменения форм землепользования стимулирует спрос на жилье и коммерческую недвижимость в определенных местах, лишая другие секторы шансов получить финансирование (см. гл. 5).

Покупательский спрос напрямую зависит от потребления. Если мы отбрасываем идею, что человечество обладает естественной и неутолимой жаждой потребления (в пользу идеи о культурно навязанном товарном фетишизме), тогда мы будем вынуждены рассмотреть истоки этого потребительского спроса. На глобальном уровне экономики ответ очевиден — куда ни посмотри, везде неудовлетворенные и острые потребности. В городской экономике также содержится большой потенциал потребительского спроса в виде неудовлетворенных нужд бедного населения. В США доля этого населения значительна — около 5 миллионов семей в 1968 году были официально зарегистрированы как живущие в бедности, и половина из них проживают в городах (количество тех, кто живет на грани бедности или приближается к ней, — еще больше). Этому бедному населению отведена двойная функция. Они могут рассматриваться как промышленная резервная армия труда (используя выражение Маркса), которая либо может использоваться как угроза организованными работниками при возникновении споров об уровне заработной платы, либо как дополнительная рабочая сила, привлекаемая в периоды бурного роста и сокращаемая в периоды уменьшения производства (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 23. Гл. 24. Ч. 4), дает анализ механизма, который связывает капиталистическое накопление с производством относительно избыточного населения. Созданная капитализмом промышленная резервная армия состоит из трех частей. Две первые, которые Маркс называет текучей и скрытой, — это группы частично занятых или тех, которые могут быть привлечены в производство при необходимости (например, женщины). Но большинство бедняков в развитых метрополисных экономиках составляет население, неспособное быть полноценной рабочей силой, — пожилые, одинокие женщины с детьми и т. п. Эта часть, которую Маркс называет застойной группой промышленной резервной армии, чье выживание обычно зависит от пособий, может рассматриваться как инструмент манипулирования покупательским спросом, осуществляемым через государственную политику.

Бедное население здесь выступает в качестве стабилизирующего инструмента капиталистической экономики — стабилизирующего инструмента, работающего за счет человеческих страданий и деградации. Это население можно расценивать как продукт институциональной организации дефицита коммодифицированной рабочей силы, когда одни ее элементы задействуются, а другие — отбрасываются. Кажется неизбежным, что попытки побороть бедность внутри капиталистической системы автоматически гасятся изменениями саморегулирующегося рынка. Распределение дохода в капиталистическом обществе, в определенных пределах, структурно детерминировано. Поскольку саморегулирующийся рынок ведет к тому, что разные доходные группы расселяются в разных местах, мы можем рассматривать географические схемы городского расселения как непосредственно наблюдаемое географическое выражение структурных условий капиталистической экономики. Жилищная сегрегация в современном метрополисе, таким образом, по самой своей сути отличается от жилищной сегрегации, наблюдаемой в типичных перераспределительных городах, где она носит по большей части символический характер.

Увеличивающийся масштаб капиталистического предпринимательства и вследствие этого нарастание объемов продукции, возникновение крупных национальных монополий, в корне отличных от локальных монополий, создание новых потребностей с целью поддержания потребительского спроса на продукт, заранее спланированное устаревание продукта с целью повышения скорости обращения прибавочной стоимости, тщательно разработанные механизмы структурной поддержки дефицита — это только некоторые реакции капитализма на трудности, которые им самим же и порождены. Но эти способы приспособления не изменяют его базового характера. Саморегулирующийся рынок работает в новом институциональном контексте. Но работает он по сути так же. Следствия работы этого способа экономической интеграции проявляются во всех современных метрополисах, будь то на периферии доведенных до нищеты стран или в районах гетто капиталистических метрополий. Эти последствия не могут быть сглажены с помощью возврата к некоторой идеализированной системе индивидуалистического капитализма, поскольку такая система никогда не существовала: капитализм всегда был пропитан монополизмом. Более того, подобная система и не могла сформироваться, так как это было бы равносильно освобождению неконтролируемой разрушительной силы, которая, как метко указал Поланьи, подорвала бы саму основу урбанизированного общества. Защищать этот более открытый и индивидуалистический капитализм — что, кажется, делают Джейн Джекобс и прочие демократы-джефферсонианцы — значит не только предлагать систему, которая противоречит историческим свидетельствам о том, что же в действительности представляет собой капитализм, но также систему, которая, если будет создана, почти наверняка разрушит все цивилизованное общество.

Внутренние приспособления, которые вырабатывает социальная организация, чтобы преодолеть проблемы, порожденные саморегулирующейся рыночной экономикой, тянут за собой ряд других мер — в частности, переопределение реципрокности и перераспределения сил, противодействующих потенциально разрушительной власти антагонистического рыночного обмена.

4. Перераспределение и реципрокность — силы, противодействующие рыночному обмену в современном метрополисе

Где бы и когда бы саморегулирующийся рынок не накладывал своего заклятия на организацию городской пространственной экономики, правительственные организации старались поддержать и одновременно сдержать его. Эйза Бриггс (Briggs, 1963) описывает, например, как городские управы во время первой волны индустриализации в Британии приняли на себя перераспределительные функции, чтобы обеспечить предоставление тех общественных благ и услуг (таких, как водопровод и канализация), которые не казались прибыльными частным предпринимателям, а также облегчить до некоторой степени самые тяжелые последствия введения системы заработной платы для беднейших групп общества (путем регулирования условий труда, жилищных условий и т. п.). Эти вмешательства правительств, сначала скромные, становились со временем все более и более активными. Общественное обеспечение общественных (а иногда и частных) благ, вместе с частным и государственным планированием городской среды «в общественных интересах», теперь стали играть наиважнейшую роль в формировании географии современного города. Общественные или квазиобщественные проекты, как, например, модели городского обновления или возведение новых городов, также послужили перерождению хаотичного индивидуализма раннего индустриального города и «приватизма», как его называет Сэм Басс Уорнер (Warner, 1968), американского города в городской плюрализм, в котором общественный сектор действует как противовес потенциально разрушающему рыночному обмену, при этом поддерживая структурные условия, необходимые для выживания капиталистических форм. Политическая и бюрократическая система отчасти функционируют как перераспределяющие агенты в рамках саморегулирующейся рыночной экономики (см. гл. 2).

Скрытые последствия этой перераспределительной деятельности требуют некоторого прояснения. Правительственное вмешательство в капиталистических странах преследует две широкие цели. Первая — обеспечить надлежащее функционирование рыночного обмена. Вторая — смягчить разрушительные последствия, которые несет с собой саморегулирующийся рынок. Политика в первом направлении может включать в себя широкий спектр действий — от создания инструментов принуждения для сохранения институционализированного дефицита (используя военную силу за границей и полицию внутри страны), прямой поддержки финансовых институтов и заканчивая выработкой разнообразных механизмов для поддержания саморегулируемости рыночной системы. В последнем случае правительство может вмешиваться либо с целью сокращения рисков в экономике, которая все более и более полагается на долгосрочные и крупные инвестиции, чтобы сохранить свою структуру либо чтобы предотвратить (а в некоторых случаях — чтобы стимулировать) возникновение монополии в определенном секторе экономики. Эти направления политики имеют разные последствия и в действительности вырабатываются для претворения в жизнь различных целей в зависимости от обстоятельств. Возрастающая роль государства в урбанизированном обществе должна рассматриваться на фоне возрастающего накопления капитала, расширения влияния производства, увеличения влияния рыночного обмена и «урбанизации деревни» в глобальном масштабе. Государство вместе с наднациональными организациями (к которым мы можем также отнести содружества государств) должны вмешиваться всякий раз, когда разражаются кризисы, большинство из которых порождены внутренней динамикой капитализма. Государственное вмешательство происходит на международном уровне, когда для потоков капитала, рабочей силы, ресурсов, товаров и услуг создаются искусственные барьеры, а в рамках международной монетарной системы предпринимаются технические манипуляции для сохранения сетей эксплуатации, описываемых Франком (Frank, 1969), в основном путем навязывания моделей неравноценного обмена (Emmanuel, 1972). Усиление влияния и важности государственного вмешательства в XX веке нужно расценивать как ответ на «постоянно революционизирующую силу» капитализма.

В рамках отдельных государств на застройку современных метрополисов значительное влияние оказывает государственная политика. Например, в США в 1930-х годах законодательно было утверждено Федеральное жилищное управление (ФЖУ, Federal Housing Administration — FHA), которое должно было страховать ипотеку и таким образом способствовать ипотечному кредитованию, но основным результатом его деятельности стала поддержка финансовых институтов, затягиваемых в воронку депрессии. Результатом при этом стала стимуляция субурбанизации, так как кредиты, обеспеченные страховкой ФЖУ, выдавались в основном на приобретение нового, а не старого жилого фонда (Douglas Commission, 1968). Эта политика привела к ускоренному экономическому устареванию жилищного сектора и тем самым увеличила потенциал обращения прибавочной стоимости на более высоком уровне. Такого рода государственное вмешательство представляется все более необходимым, и сейчас оно уже распространяется на создание рабочих мест и занятости, на производство и перемещение экономических ресурсов в зоны «национальных интересов» (под чем обычно понимают оборону, но сюда же также могут попасть здравоохранение, контроль за загрязнениями, образование и пр.).

Пытаясь сгладить наихудшие последствия рыночного обмена, правительственная политика также может породить существенные изменения в городской структуре. Конечный результат конкуренции — весьма неравномерное распределение доходов в обществе, которое, как уже признается, не является выгодным для тех, кто осуществляет контроль над средствами производства, поскольку уменьшает потребительский спрос, сокращая при этом качество рабочей силы. Поэтому необходимо постоянно перераспределять некоторую часть дохода и благосостояния. Это перераспределение может происходить путем организации труда. В ином случае необходимо облагать налогом определенную долю обращаемого прибавочного продукта. Постольку этот прибавочный продукт принадлежит одной части общества, а предлагается к использованию для другой группы, система налогообложения будет прогрессивной или регрессивной в зависимости от того, какая группа подлежит налогообложению, а какая — является реципиентом. Налогообложение и общественное обеспечение благ, услуг и финансовых ресурсов представляют собой крайне сложную систему, и деньги тут текут в обоих направлениях. В целом общество кажется гораздо более прогрессивно перераспределительным, чем оно есть на самом деле, поскольку не учитываются разные скрытые потоки и хитрые схемы налогообложения (особенно в сфере налогообложения покупок и продаж), которые проводят распределение в обратном направлении. Тем не менее государственная политика в этих сферах переопределила понятия «безработица», «неполная занятость» (которая, по оценкам, достигает во многих американских городах уже 30 %, а то и больше, от числа занятых) и «нетрудоспособность». Капитализм в сочетании с политикой государства благосостояния произвел коренную трансформацию в городских формах.

Изменения в распределении наличного дохода среди различных групп общества нашли отражения в облике современного урбанизма. Это влияние наиболее очевидно в тех странах, таких как Британия и скандинавские страны, которые более-менее настойчиво проводили в жизнь политику государства благосостояния. В этих странах общество имеет двойственную структуру, в которой частный сектор четко отделен от государственного. Этот дуализм выражается и в пространственном дизайне. В британских городах социальное жилье на фоне частного можно узнать безошибочно, и блага и услуги, предоставляемые через государственный сектор, также значительно отличаются от тех, что предлагает частный сектор в таких областях, как здравоохранение и образование. Городской дуализм Британии и Скандинавии находит выражение и в городском ландшафте, придавая там урбанизму особенный характер, отличный от урбанизма США, где дуализма по большей части стремятся избегать ввиду очевидного идеологического предпочтения приватизма, за исключением тех случаев, когда речь идет об обеспечении самых богатых людей общества. Социализм для богатых, что, по-видимому, и является способом правительственного вмешательства в США, создает совершенно другой тип городской структуры, в отличие от государства благосостояния для бедных.

Тем не менее политика благосостояния, если она заходит слишком далеко, создает своего рода угрозу для капиталистического рыночного обмена. Промышленная резервная армия должна где-то существовать, как должно быть место и для первоначального накопления. Тут показателен случай Швеции, часто приводимой в пример как образец государства благосостояния. Швеция избавилась от самых вопиющих проявлений материальной депривации, сохранив при этом капиталистический экономический базис. Ей это удалось, потому что она полагалась на промышленную резервную армию Южной Европы и создавала первоначальное накопление косвенно через свои связи с глобальной капиталистической экономикой (например, торговлю с США и Великобританией). Швеция на самом деле представляет собой зажиточный пригород мировой капиталистической экономики (она даже обладает многими социальными и психологическими характеристиками типичной пригородной экономики). Мораль этого примера в том, что конкретная территория может преуспеть в реализации своей политики благосостояния только тогда, когда она может передвинуть часть ключевых проблем, связанных с капиталистическим рыночным обменом, за границы своей территории. На одной ограниченной территории политика государства благосостояния может бесконечно добиваться все лучших результатов, но в рамках мировой экономики капитализма в целом прогрессивное перераспределение имеет вполне определенный предел.

Некоторые обозреватели, как, например, Жувеналь (Jouvenal, 1951), предложили гораздо более глубокий по содержанию анализ этой ситуации, чем те социалисты, которые слепо и одержимо верят, что для социализма достаточно перераспределительной политики без фундаментального изменения капиталистического производства. Предел перераспределения достигается в тот момент, когда оно начинает серьезно тормозить операции саморегулирующегося рынка и обращение прибавочной стоимости. В крупномасштабной экономике, такой как в США, сложно переложить все тяжести на соседа, и перераспределение, возможно, в этом случае не достигнет того уровня, как в Скандинавии. В экономике среднего масштаба, как в Великобритании, попытки перераспределения, скорее всего, будут остановлены естественными механизмами приспособления саморегулирующегося рынка. Титмус (Titmuss, 1962) и другие показали, что это именно так и что активные попытки перераспределить доход и благосостояние в Британии закончились малозначимыми изменениями в структуре распределения дохода в экономике. Правительство может проводить, и часто проводит, совершенно разного толка политику, но корректирующие звенья доминирующего саморегулирующегося рыночного механизма всегда будут стремиться к «естественному» балансу между рыночным обменом и перераспределением. Этот баланс и будет примерно тем состоянием, которое необходимо для воспроизводства экономического базиса капиталистического общества.

Эти рассуждения могут стать основой сравнительных городских исследований. Поверхностные, хотя и впечатляющие различия между урбанизмом в Швеции, Великобритании и США, например, становятся незначимыми при такого рода анализе. Шведский урбанизм может рассматриваться как нечто достижимое на каком-то участке огромной капиталистической экономической системы, и в этом смысле мы можем сравнивать его с урбанизмом в штате Коннектикут (США) или графстве Сассекс (Великобритания). Наболевшие проблемы капиталистического общества были перенесены из всех этих мест куда-то еще. Удивительно не то, что урбанизм так многолик, а то, что он так похож во всех метрополисных центрах мира, несмотря на значительные различия в социальной политике, культурных традициях, административном и политическом устройстве, институтах и законах и т. д. Условия экономического базиса капиталистического общества вкупе с соответствующей технологией накладывают легко узнаваемый отпечаток на качественные характеристики урбанизма во всех экономически развитых капиталистических странах.

Хотя перераспределительная деятельность обычно отводится государству, было бы неверным игнорировать некоторые другие аспекты, в которых в обновленном виде проявляются социальные характеристики сословного общества в контексте современного капитализма. Рыночный обмен сводит любого человека к статусу товара. Мало кто считает это адекватным мерилом своей ценности или адекватным критерием, под который нужно подгонять свою индивидуальность. Не много и таких, которые полностью готовы окунуться с головой в товарный фетишизм, провозглашающий «Я — то, что я покупаю» или «Я — то, что я имею». Поэтому не менее важны и другие критерии ценности. И здесь критерий моральной ценности, укорененный в древнем сословном обществе, с большим облегчением может быть противопоставлен безличному и дегуманизирующему критерию рынка. Статус, позиция, престиж и привилегии предлагают более привлекательные способы самоидентификации, чем те, что дают товарные отношения на рынке. Поэтому организации выстраивают иерархию, правительственные и корпоративные бюрократические органы внутренне структурированы, профессиональные группы демонстрируют официальные и неофициальные лестницы престижа, каждая выделенная по принципу разделения труда ячейка организована как сословное мини-общество, при этом определенные профессии считаются «высокостатусными» в разных этнических, расовых и религиозных группах.

Эти проявления сословного общества оказывают влияние на то, как люди воспринимают себя, и, следовательно, на то, какие ситуации они воспринимают как конфликтные и как они их разрешают. Проблемы экономического базиса общества часто переводятся в политическую и идеологическую плоскость и проговариваются в терминологии статусного общества. Например, вопросы безработицы могут быть переведены в плоскость расовой или этнической дискриминации на рынке труда. Городские чиновники и правительство в целом очень склонны к такого рода переводам, и, поскольку меры предпринимаются в отношении к «переведенному» в другую плоскость вопросу, а не в отношении изначальной экономической проблемы, ожидаемо, что и конфликты решаются так, чтобы сместить фокус проблемы (иногда географически), не затрагивая ее суть, — велик соблазн предположить, что этому посвящена большая часть современной политики в капиталистических странах.

Ожесточенное и искреннее сопротивление вызывает даже сама попытка проинтерпретировать проблему в терминах рыночного обмена, поскольку это означало бы, что именно рыночный обмен является главным мерилом ценности в обществе — представление, против которого нас заставляет бунтовать сама принадлежность к человеческому роду. Но только когда мы видим условия нашего существования в их истинном свете, мы можем вступить с ними в непосредственную борьбу. Именно этот аспект был лучше всего раскрыт в марксистской теории отчуждения (см.: Mészáros, 1970). Представление проблем рыночного обмена в качестве проблем статуса и престижа просто связывает нам руки и тем самым помогает сохранять status quo. К сожалению, как заметил Томас Элиот в «Четырех квартетах»: «Человекам невмочь, когда жизнь реальна сверх меры»[25]. Или, другими словами, большинство из нас большую часть жизни проводят в ложном сознании.

Озабоченность атрибутами статусного общества имеет под собой основания и ведет к осязаемым результатам в городской пространственной экономике. Доминирующие организации и институты используют пространство иерархически и символически. Происходит разделение пространств на сакральные и профанные, координационные центры выделяются из общей массы застройки и в целом пространством манипулируют для того, чтобы показать статус и престиж. Поэтому современный город демонстрирует множество характеристик, схожих с теми, что наблюдаются в перераспределительных городах, которые Уитли (Wheatley, 1969; 1971) рассматривает как символические конструкты, отражающие устои статусного общества. Обычно считается, например, что для западных городов характерна сконцентрированная в центре активность, так как именно там обеспечивается максимальная доступность к любой рыночной деятельности. В современных городах это едва ли так (в центрах постоянные пробки). Но центры все еще остаются престижным местоположением, и компании бьются за место в центре, ориентируясь на престиж и статусность. Может показаться странным думать, что то, за что в бесстрастной и строгой аналитической модели фон Тюнена — Алонсо — Мута[26] компании готовы предлагать возрастающие ставки, — это престиж, статус, может, даже сакральность, которые окружают axis mundi[27] капиталистического города, но, возможно, это ближе к истине, чем идея, что они конкурируют за относительные преимущества местоположения.

Современный метрополис достаточно сознательно и целенаправленно формируется таким образом, чтобы воспроизводить атрибуты статусного общества, существующего лишь на поверхности. Проекты городского обновления в США имеют очевидный символический смысл, помимо экономической функции. Они разрабатывались (и продолжают разрабатываться) для поддержания доминирующих институтов капиталистического общества, и при этом в них сознательно используется избитая техника проецирования «образов космического порядка на матрицу человеческого опыта, где они могут стать основой действий» (Wheatley, 1971, 478). Посмотрите на проект обновления Чарльз-центра в Балтиморе, в центре которого находится огромное здание Хопкинс-плаза, используемое исключительно в часы обеденного перерыва и предназначенное для случающихся время от времени ритуальных собраний (Городская ярмарка, ежегодные антивоенные демонстрации). С южной стороны плаза соединена мощным перекрытием со зданием, где располагаются офисы Федерального управления; к северу от нее стоит более стройное и более элегантное здание, где размещается Торговая депозитарная и доверительная компания (Mercantile Safe Deposit and Trust Company — главное коммерческое учреждение в Балтиморе). На западе от плазы — не пользующийся спросом ресторан (да и кто захочет есть в церкви?), а на востоке — очень модный, но маленький театрик. В центре — впечатляющий фонтан. Городская администрация спрятана где-то в четырех кварталах восточнее этого места. Огромные коммерческие здания и некоторые престижные жилые районы жадно лепятся к центру. И насколько это все отличается от данного Уитли описания древнего китайского города?

«В высшей степени сакральный центральный участок, axis mundi, обычно предназначался для ритуальных целей. В этой зоне можно было строить только жилища богов или тех представителей элиты, кто в обществах, организованных по подобию иерархического космического порядка, считался либо приближенным к божеству, либо экспертом в техниках церемониальных и ритуальных обрядов» (Wheatley, 1971).

Хотя основные характеристики структуры расселения в современном метрополисе определяются конкуренцией арендных ставок, многие менее заметные черты можно истолковать исключительно как результат того, что люди используют критерии статусного общества для самоопределения на фоне обезличивающего процесса рыночного обмена. «Городская мозаика», описанная Тиммсом (Timms, 1971), является результатом наложения моделей перераспределения и сословных иерархий на рыночный обмен и стратификацию. Люди всеми возможными способами стараются провести различия, которые рынок на самом деле стремится нивелировать. Поэтому в городской пространственной экономике мы находим массу всякого рода псевдоиерархических классификаций, подчеркивающих престиж и статус места размещения. Эти классификации важны для ощущения себя значимым, но не имеют никакого отношения к базовой экономической структуре общества.

Как перераспределительное и статусное общества преобразуются в капиталистическом обществе, так и реципрокность приобрела здесь новую форму, пригодную для того, чтобы служить противовесом дегуманизирующего рыночного процесса. Взаимообмен в его максимально приближенной к традиционной форме мы находим в соседском и местном сообществах. Особенно значим он был, например, в первые годы индустриальной революции, когда люди из рабочего класса часто выживали благодаря душевной отзывчивости соседей и близких, которая значительно смягчала наиболее жестокие последствия бездушной системы заработной платы. Начиная с тех времен чувство сообщества стало важным защитным средством в индустриальном городе. На ранних стадиях промышленной урбанизации реципрокность обычно основывалась на отношениях расширенного родства, этнических и религиозных идентичностях или на объединении какой-то группы населения при общей угрозе (так, чувство сообщества чрезвычайно сильно в горнодобывающих районах). Возрастающая мобильность и быстрые изменения в социальной структуре сильно расшатали эти связи. Эти же процессы внесли свой вклад в ослабление привязанности к определенному месту. Пространственная близость, отсутствие географической мобильности и отношения реципрокности в сообществе, несомненно, тесно связаны между собой.

Упадок этой традиционной формы реципрокности в городских сообществах (горько оплакиваемой такими авторами, как Джейн Джекобс) внес изменения в бытование городского сообщества. В прошлом этнические связи и структура тесно сплоченного сообщества в американских городах активно препятствовали внедрению рыночного обмена в повседневную жизнь и, соответственно, в человеческие отношения в сообществе. Наличие реципрокности общепринято считается благоприятным для сообщества: основанное на этом способе экономической интеграции поведение ведет к созданию более надежных механизмов обеспечения общественных благ и услуг, чем в случае реализации логики коллективного действия, основанной на индивидуальном частном интересе (см.: Olson, 1965). В основе реципрокности лежит взаимное уважение и поддержка отдельных членов сообщества, и поэтому она может стать потенциальным источником сопротивления превращению человеческих отношений в товарные, что подразумевается в системе рыночного обмена. Упадок этой формы экономической интеграции открыл дорогу дальнейшему проникновению рыночного обмена в человеческие отношения.

Однако отмирание реципрокности зашло не так далеко, как предполагают многие наблюдатели. Она приобрела новые формы. Произошло переопределение «соседского поведения» в сообществах (Keller, 1969); оно приобрело особую важность в качестве модуса поведения, востребованного в случаях угрозы для сообщества. Политическая реакция городских сообществ на угрозу прокладывания скоростных дорог, размещения в районе вредных объектов, расширения хищнических спекуляций с недвижимостью и т. п. может быть истолкована как всплеск реципрокности в ситуациях, когда всем становится очевидно, что основанные на индивидуальном частном интересе действия неизбежно обречены на провал.

Реципрокность может с успехом работать во множестве местных институтов. Местные политические клубы, Торговая палата, профсоюзы и т. п. — внутри всех этих организаций можно увидеть поведение, основанное на взаимности. Это поведение может быть неявным и лишь подразумеваться, это философия «ты — мне, я — тебе» на уровне повседневности. Здесь нет нужды ни в сговорах, ни в точных правилах игры, так как работает неписаный кодекс поведения между людьми и организациями, которые считают себя равными по идеологическим или прагматическим причинам. Этот кодекс работает в политике, и в бизнесе, и в сфере общественных действий. Большинство парламентов приобретают «клубную» атмосферу, да и бизнесмены могут с симпатией относиться друг к другу, несмотря на то что формально они являются конкурентами. В этих условиях реципрокность становится способом экономической интеграции в экономическом базисе общества. Она задействуется в редких, но весьма критических обстоятельствах — когда конкурентам становится очевидно, что антагонистическая конкуренция приведет к убыткам для всех заинтересованных лиц. Баран и Суизи (Baran and Sweezy, 1968, 50) описывают, как три крупные автомобильные компании в США ведут себя по отношению к друг другу, основываясь на принципе реципрокности, поскольку каждая из них осознает силу ответных действий других. Поэтому они добровольно выбирают просчитанную политику избегания антагонистических столкновений и провокаций и следуют молчаливо принятому принципу взаимности. Похожие взаимоотношения можно проследить и между другими крупными корпорациями, особенно это заметно в случае международных конгломератов (типа ITT — международной телекоммуникационной корпорации) и национальных правительств. Всякий раз, когда конкурентное поведение становится опасным для выживания капиталистической экономической системы, реципрокность может возникать как альтернативный способ экономической интеграции.

Реципрокность и перераспределение — древние и хорошо проверенные способы экономической интеграции. Они никуда не делись с приходом рыночного обмена во все сферы жизни, и эти старые способы экономической интеграции и связанные с ними социальные формы адаптировались к своим новым и весьма важным ролям. Способы экономической интеграции нельзя понять в отдельности друг от друга. Каждый определяется по отношению к роли, которую играет другой. Урбанизм как форма жизни охватывает все три способа экономической интеграции, а также социетальные формы, с которыми они ассоциируются. Классовая и статусная дифференциация и модели взаимного уважения и поддержки тесно переплетены в жизни современного метрополиса. Поэтому и физическая структура города отражает особую комбинацию этих форм. Символический центр города с его озабоченностью престижем и статусом, модные места, типовая застройка с социальным жильем, уютная архитектура жилищ рабочего класса или этнические районы, в которых процветает реципрокность, жилые или торговые зоны, пришедшие в упадок в результате того, что меновая стоимость становится определяющей для их использования спекулянтами и коммерческими компаниями, — все это вещественные репрезентации разных способов экономической и социальной интеграции, присутствующих в современном обществе. Взаимодействия их сложны и отягощены многими нюансами. Но кажется, даже в современном мегаполисе, со всей его очевидной сложностью, эти интерпретативные инструменты помогают нам создать теорию урбанизма, которая действительно будет объяснять необходимость концентрации и обращения прибавочной стоимости, а также необходимость конструирования пространственной экономики, в которой эффективно будут работать разные способы экономической интеграции.

Часть III

Синтез

Глава 7

Выводы и размышления

Предыдущие шесть глав этой книги представляют собой анализ. Осталось сделать последний шаг и перейти к синтезу — попытаться извлечь из этого выводы. Это не такая уж сложная задача, если мы готовы к тому, чтобы переосмыслить методы, переопределить смысл, в котором мы можем адекватно рассуждать о «теории» урбанизма, и провести переоценку природы урбанизма в историческом и географическом контекстах. Но вот вопрос — готовы ли мы? Поскольку представленные здесь эссе раскрывают эволюцию мысли и опыта, стоит попробовать сделать такие выводы, которые можно использовать как зеркало, в котором отразится сказанное. Эти выводы не могут быть произвольными. Они должны уже содержаться, хотя и в скрытой и замаскированной форме, в представленном материале. В заключение непозволительно давать новый материал, но стоит переосмыслить уже написанное.

О методах и теориях

Стержневой темой книги является поиск подходящих методов и подходящей теории, с помощью которых мы сможем эффективно исследовать феномен чрезвычайной сложности, коим является урбанизм. Поэтому кажется оправданным начать с прояснения некоторых выводов относительно метода и теории.

Я думаю, справедливо будет сказать, что самое ценное, что стоит взять из изучения работ Маркса, — это его понимание метода. Именно из его концепции метода естественным образом вытекает теория. Некоторые составляющие марксистского метода можно найти в работах его предшественников. Лейбниц и Спиноза предложили реляционные модели мышления и идею целостности, которые были полностью приняты Марксом. Гегель разработал версию диалектики, Кант предложил для решения массу дуализмов, английские политэкономисты предоставили практические методы исследования материальной деятельности в процессе производства. Маркс соединил вместе все эти отдельные элементы (и кое-что добавил) и создал метод, который, благодаря сочетанию абстрактной теории и конкретной практики, позволил создать теоретическую практику, в процессе которой человек мог сам творить историю, а не быть лишь слепком обстоятельств. Маркс видел то, чего до него никто не видел: бесчисленные дуализмы, которыми озабочена западная мысль — человек/природа, факт/ценность, субъект/объект, свобода/необходимость, разум/тело, мысль/действие — могут быть разрешены только путем изучения и, когда необходимо, созидания человеческой практики. К несчастью, множество так называемых марксистов не поняли его метода, из-за чего они потеряли наиболее ценный инструмент, которым их мог снабдить Маркс. Но, к счастью, сами эти работы сохранились в качестве доказательств его метода, и ограниченный догматизм не может долго скрывать содержащуюся в нем силу. К счастью также, что современное осмысление его работ ведет к переоткрытию этого метода теми, кто иначе никогда не посчитал бы себя марксистом. Возможно, наиболее яркий пример последнего времени — это Пиаже. В его обобщающей работе «Принципы генетической эпистемологии» (Piaget, 1972a) и в его философских работах «Структурализм» (Piaget, 1970) и «Озарения и иллюзии философии» (Piaget, 1972b) Пиаже приходит к концепции метода, который в общем-то очень близок к тому, что использовал Маркс, и при этом он настаивает на том, что это было «конвергенцией взглядов, а не влиянием» (Piaget, 1972b, 204). Это как раз тот вид сближения, которое становится все очевиднее от главы к главе в этой книге. На этом стоит остановиться подробнее.

Что составляет суть метода Маркса и как он может быть описан? Это вопросы, на которые сложно отвечать абстрактно, поскольку метод можно полноценно понять только через практику. И все же мы кое-что можем сказать о нем, обозначить вехи, если хотите. Оллман (Ollman, 1971; 1972) попытался создать для нас руководство по методу и, я думаю, вполне в этом преуспел. Поэтому я пройду пару шагов по обозначенной им дороге и рассмотрю онтологию и эпистемологию Маркса, останавливаясь подробнее на том, как эти аспекты марксистского метода повлияли на анализ в этой книге.

1. Онтология

Онтология — это теория сущего. Поэтому сказать, что что-то имеет онтологический статус, — означает сказать, что что-то существует. Маркс в своих работах выдвигает некоторые фундаментальные тезисы относительно того, как структурирована и организована реальность. Оллман пишет об этом так: «Два основания марксистской онтологии — это его концепция реальности как целостности соотнесенных друг с другом частей и его концепция этих частей как совокупности развивающихся отношений, так что одна часть во всей своей полноте может представлять всю тотальность» (Ollman, 1972, 8). Давайте рассмотрим это утверждение. Многие авторы полагают, что общество необходимо рассматривать как целостность. Но мы можем понимать «целостность» по-разному. В одном случае мы можем понимать под этим совокупность элементов — простую сумму частей, которые оказались в случайной комбинации, не следуя какой-либо изначально существующей структуре в целостности. Если в целостности возникает структура (например, классовая структура), ее можно считать результатом того, как случайным образом расположились элементы. В другом случае целостность видится как нечто «порождающее», что существует независимо от своих частей, определяя характер содержащихся в ней элементов. Здесь объяснение должно сосредоточиться на законах, управляющих поведением целостности, и можно обойтись без изучения отдельных частей. Но есть и еще один случай: «Над и вне схем атомистического соединения, с одной стороны, и порождающих целостностей, с другой, есть и третья схема — операционального структурализма. Он с самого начала принимает реляционную перспективу, согласно которой важны ни элементы и ни целое, о котором никто не знает, как оно возникает, но отношения между элементами. Другими словами, первичны логические процедуры или естественные процессы, в ходе которых формируется целое, но не само целое, которое является следствием действия системных законов структурирования или комбинации элементов» (Piaget, 1970, 9).

Маркс удивился бы, узнав, что он «операциональный структуралист», но концепция целостности, к которой обращается Маркс, полностью совпадает с описанием третьего случая, как отмечает Оллман (Ollman, 1971). Эта концепция целостности (которая не очень отличается от предложенной Лейбницем) подводит нас к вопросу, как целостности структурируются и как эти структуры меняются. Чтобы ответить на вопрос об изменениях, Пиаже вводит концепт структуры в процессе трансформации, доказывая, что «без идеи трансформации структуры потеряли бы всякую объясняющую силу, застыв в статичной форме» (Piaget, 1970, 12). Взаимоотношения между элементами внутри структуры, таким образом, рассматриваются как выражающие определенные правила трансформации, по которым изменяется сама целостность. Другими словами, целостность постоянно структурируется развитием взаимоотношений внутри нее.

Этот последний смысл целостности достаточно разительно отличается от двух предыдущих, и именно эта концепция разделяется и Марксом, и Пиаже. Оллман (Ollman, 1972) показывает, как этот взгляд на вещи влияет на наше представление о взаимоотношениях между элементами и между элементами и целостностью. Целостность стремится формировать свои части таким образом, чтобы каждая часть работала на сохранение жизни и общей структуры целого. Капитализм, например, стремится формировать элементы и отношения внутри таким образом, чтобы воспроизводиться. Следствием этого является то, что каждый элемент (подобно монаде Лейбница) отражает все характеристики целостности, потому что является локусом сети отношений внутри целостности. Концепции вроде рабочей силы и прибавочного продукта необходимо рассматривать, например, как отражения всех социальных отношений, сложившихся внутри данного способа производства. Но эти отношения необязательно будут находиться в гармонии друг с другом. Часто они противоречат друг другу, и из этого противоречия вырастает конфликт. Трансформации происходят путем разрешения этих конфликтов, и при каждой трансформации целостность реструктурируется, а эта реструктурация, в свою очередь, меняет обозначение, смысл и функции элементов и отношений внутри целого. Вместо старых конфликтов и противоречий возникают новые.

Как следует из марксистской онтологии, исследование должно быть направлено на выявление правил трансформации, согласно которым общество постоянно реструктурируется, а не нахождение «причин» в узком смысле, которое вытекает из допущения атомистической связи, или определение «стадий» или «описательных законов», управляющих эволюцией целостности, независимо от ее частей. Маркс, таким образом, направляет наше внимание на процесс внутренней трансформации в обществе. Он не говорит о причинах в их общепринятом смысле слова и не предлагает историцистскую эволюционную схему, как некоторым может показаться. Переход от феодализма к капитализму, например, — это не шаг к произвольно выбранной эволюционной схеме, которая пригрезилась Марксу, этот переход должен пониматься как трансформация внутри общества, необходимая для преодоления напряжения и противоречий, скопившихся в феодальном обществе. Диалектический материализм, опять же, — не доктрина, произвольным образом приложимая к феноменам с целью интерпретации их смыслов, а метод, с помощью которого можно выявить правила трансформации, по котором общество реструктурируется. Марксистская диалектика, как отмечают и Альтюссер (Althusser, 1969), и Годелье (Godelier, 1972), в корне отличается от диалектики Гегеля, так как Гегелю, среди прочего, не хватало адекватной концепции целостности, которая могла бы превратить диалектику из произвольно применяемого и выхолощенного в действительно ценный инструмент.

Пока мы обращались с целостностями и структурами так, как если бы они были синонимами, и не уделили внимание выделению различий между ними. Было бы слишком легкомысленно утверждать, что целостность — это просто все сущее, и внимательное изучение работ Маркса указывает, что он никогда не придерживался такого видения. Скорее он предполагает, что отдельные структуры существуют внутри целостности и эти структуры могут быть четко отделены друг от друга. Структуры — это не «вещи» или «действия», и мы не можем, следовательно, судить об их существовании по наблюдению. Определить элементы реляционно (в системе отношений) — означает описать их без обращения к прямому наблюдению. Смысл наблюдаемых действий, таких как распил бревна, утверждается в соотнесении его с более широкой структурой, частью которой это действие является. Его интерпретация будет зависеть от того, помещаем ли мы это действие в систему капитализма или социализма, соотносим ли мы его с другими структурами (экологической системой, например). Структура должна определяться, следовательно, как система внутренних отношений, которая в процессе бытия структурируется по собственным правилам трансформации. Из этого следует, что структура должна быть определена через понимание правил трансформации, которые ее формируют. Из этого мы можем вывести два различных способа взаимосвязи между структурами.

Структура высшего порядка может получиться из структуры низшего порядка путем трансформации. При этих условиях иерархия структур может возникнуть в процессе внешней дифференциации. Структуры высшего и низшего порядка, следовательно, могут сосуществовать. Это кажется вполне разумной трактовкой взаимоотношений между, скажем, ньютоновской механикой и теорией относительности или между системой местного управления и системой общенационального управления. Но такой иерархический взгляд, кажется, не годится для интерпретации взаимоотношений, скажем, между способом производства и экологической структурой. В последнем случае мы не можем получить одну структуру из другой путем трансформации. Это приводит нас к правилу: структуры могут рассматриваться как отдельные и различающиеся сущности в случае, если не существует способа трансформации одной структуры в другую. На самом деле история идей полна примеров обнаружения трансформаций, объединивших структуры, казавшиеся до этого независимыми (таких примеров много в математике). Но в целом представляется более благоразумным рассматривать структуры как отдельные друг от друга до тех пор, пока не будет распознана трансформация.

Одним из следствий этого правила является то, что мы должны проводить четкое различие между противоречиями внутри структуры и противоречиями между структурами. Мао Цзэдун (Mao Tse-tung, 1966), например, различает противоречия между людьми (между представителя интеллектуального и физического труда, например) и противоречия между людьми и их врагами (разные подходы к собственности, например). Два разных вида противоречий демонстрируют разные виды проблем и требуют разных мер для их разрешения. Годелье недавно усилил эту точку зрения подробным рассмотрением противоречия в работах Маркса (Godelier, 1972). Он полагает, что многие противоречия, описанные Марксом, были противоречиями внутреннего характера, но некоторые из наиболее фундаментальных противоречий должны рассматриваться как противоречия между структурами. Например, структура производительных сил приходит в противоречие со структурой производственных отношений — конфликт, который выражается во все более общественном характере капиталистического производства и неизменно частном характере капиталистического контроля и потребления. Подобным же образом, надстройка, о которой часто пишет Маркс, должна рассматриваться как состоящая из отдельных структур (политической, идеологической, законодательной и т. п.), ни одна из которых не может быть выведена из другой или из структур экономического базиса общества путем трансформации. Но говорить, что структуры могут быть четко отделены друг от друга, — не значит утверждать, что они действуют автономно, не взаимодействуя друг с другом. Самостоятельно протекающие эволюции в надстройке, таким образом, тоже являются источником противоречий, при этом часто встречается фундаментальный конфликт между экономическим базисом и структурами надстройки. Настаивая на первичности экономического базиса, Маркс имел в виду две вещи. Во-первых, он полагал, что отношения между структурами и сами структурированы внутри целостности. При конфликте между эволюцией экономического базиса общества и элементов надстройки именно последняя должна подчиниться, адаптироваться или погибнуть. Некоторые структуры поэтому могут расцениваться как более базовые, чем другие внутри целостности. Следовательно, структуры могут быть проранжированы в зависимости от их значимости. Маркс явно пришел к выводу, что условия производства и воспроизводства материальной жизни являются основополагающими — он убежденно отстаивает эту точку зрения наиболее последовательным образом. И это привело его к его второму тезису. Когда мы пытаемся рассматривать общество как целостность, тогда практически все должно быть связано со структурами экономического базиса общества. Другими словами, именно производство и воспроизводство материальной жизни являлось исходной и конечной точками при рассмотрении взаимоотношений между структурами внутри целостности. Занимая такую позицию, можно было вычислить правила трансформации, по которым, казалось бы, самые разные структуры участвуют в процессе структурирования и реструктурирования общества как целого.

Так что очевидно, что Маркс различает целостность и содержащиеся в ней структуры. Выбор экономического базиса в качество основания всего анализа, конечно, можно оспаривать. Современные экологи сказали бы, что в основе всего лежит экосистема. Крах капитализма поэтому можно объяснить теми же причинами, что приводит Годелье в своем «несерьезном» примере про динозавров, которые не выжили не потому, что «их вдруг переполнили внутренние противоречия, а из-за противоречия между внутренней психологической структурой и структурой внешних условий существования» (Godelier, 1972, 362). Сосредотачиваясь на экономическом базисе общества, Маркс не отбрасывал аргументы такого рода и не предполагал, что экономический базис неизбежно подчинял себе все остальные структуры, с которыми он мог приходить в конфликт. На самом деле Маркс отдельно оговаривает, что капиталистический способ производства будет систематически ослаблять свою собственную ресурсную базу и разрушать тем самым условия, необходимые для его существования. Эволюция общества как целостности, следовательно, должна пониматься как результат противоречий, возникших внутри и между структурами. Это тема проходит красной нитью через все работы Маркса и логически вытекает из его онтологического подхода.

Эти вопросы онтологии сложно прояснить, рассуждая абстрактно. Но они, тем не менее, являются ключевыми для понимания многих вопросов, поднимаемых в этой книге. Должны ли мы рассматривать урбанизм как структуру, возникающую из экономического базиса общества (или из элементов надстройки) путем трансформации? Или нам стоит подходить к урбанизму как к отдельной структуре, взаимодействующей с другими структурами? Я отложу эти вопросы на какое-то время, поскольку они будут разбираться во второй части заключения. Сейчас же я продолжу изложение того, как марксистская концепция целостности, структуры, взаимосвязанности и трансформации соотносится с материалами, представленными в данной работе.

Совершенно очевидно, например, что противоречие между марксистской и немарксистской интерпретациями происхождения городов и споры относительно прибавочного продукта, в частности, могут быть отнесены на счет онтологических разногласий. По Марксу, единственный надежный способ прояснить происхождение городов — это найти внутренние и внешние противоречия, присутствовавшие в догородской период, и показать, как эти противоречия разрешались через переход к городским формам социальной организации. Этот переход включал реструктурирование и переопределение элементов и отношений, господствовавших в догородском обществе, в некую новую конфигурацию. Внутри этой новой конфигурации могли сформироваться новые элементы и взаимосвязи. Поэтому трансформировались и сущность, и понимание прибавочного продукта, как это произошло и с понятиями труда, ценности, природы, общества и т. д. Такая трансформация породила новые противоречия и напряжения (в частности, антагонизм между городом и деревней), которые также должны были в конце концов разрешиться. Поэтому марксистский анализ нацелен на противоречия внутри и между структурами и последующую трансформацию целостности. Это совершенно иная концепция по сравнению с теми, что предлагают немарксисты (и некоторые «марксисты»), которые обычно основываются на идее атомистической ассоциации, — и тут мы видим этот парад «факторов», которые якобы породили города (включая экономические факторы, продвигаемые некоторыми «марксистами» или приверженцами холистических идей, таких как концепции механической и органической солидарности, предложенной Дюркгеймом, и активно пропагандируемой такими авторами, как Уитли). Поэтому спор о происхождении городов может быть представлен как спор о методе и, в частности, об онтологических предпосылках. Как только будут разрешены эти фундаментальные вопросы метода, большая часть разногласий по поводу интерпретации данных будет снята.

Такое же очевидное различие видно между методом, использованным в части I, и методом, использованным в части II этой работы. Для демонстрации лучше использовать наглядный пример. Перераспределение реального дохода в городской системе является предметом рассмотрения в главе 2. Внимание сразу привлекает определение и смысл «дохода». Политика, направленная на перераспределение дохода, может компенсироваться изменениями в общественном определении и понимании дохода, что может вернуть распределение к его исходной точке, — это пример целостности, формирующей взаимоотношения внутри себя с целью сохранения своей структуры. Чтобы разобраться с этой проблемой, нам надо ввести расширенное определение дохода. Определение, которое дано в главе 2, — «распоряжение ограниченными ресурсами общества». Можно расширить это определение еще больше, как, например, сделали Миллер и Роуби в своей работе «Будущее неравенства» (Miller and Roby, 1971). И все же все эти расширительные определения будут сталкиваться с одной и той же сложностью. И «ресурсы», и «дефицит» общественно определяемы, а «разнообразие социальных и культурных ценностей путает карты любой упрощенной теории перераспределения реального дохода» (см. раздел «Социальные ценности и культурная динамика городской системы»). Расширение определения дохода не разрешает проблему, оно просто отодвигает ее. Кроме того, нет никакого очевидного ограничения для расширения этого концепта. Эти расширения и сдвиги в значении концепта время от времени происходят у нас на глазах. Как становится очевидно в главе 2, например, социальные и культурные условия, придающие смысл концепту дохода, не определяются произвольным образом, они сами являются продуктами определенных условий и совершенно точно каким-то образом структурированы. Тем не менее все возможные последствия этого не могут быть нами поняты, потому что нет еще такого метода, который позволил бы нам сделать это. Общество представляется в главе 1 как целостность с несколькими взаимодействующими частями, но части при этом видятся как взаимодействующие друг с другом сопряженно, как будто объединенные вместе. Соответственно, попытки избежать бесформенного релятивизма и придать более глубокое значение концепту дохода никогда не будут успешными.

Подход меняется в главе 2, так как здесь начинает оформляться методология, подходящая для решения таких задач. Общество начинает рассматриваться как набор структур в процессе постоянной трансформации. Концепция способа производства, охватывающая структуры, находящиеся в конфликте друг с другом, представлена в главе 6 как ключ к пониманию вопросов распределения. Внутри способа производства определенные состояния сознания складываются не произвольным образом и не вдруг, а под влиянием трансформаций и давления, оказываемого на глубоко укорененные способы мышления и изменяющего их таким образом, что они начинают всецело поддерживать существующую структуру производства в обществе. В результате состояния сознания, сопутствующие реципрокности и перераспределению как способам экономической интеграции, изменяются, чтобы соответствовать потребностям общества, основанного теперь на рыночном обмене. Определение дохода изменяется вместе с изменением сознания. Смысл и определение дохода, таким образом, может рассматриваться как что-то «производимое» при данном способе производства, что отражает социальные отношения в определенный исторический период. Стремясь переопределить концепт дохода, Титмус, как и Миллер и Роуби, просто-напросто старается поспеть за изменениями социальных отношений в обществе. Более того, пропадает разделение между производством и распределением. Я не мог придумать ничего лучше, чем дать прямую цитату из Маркса на этот счет: «…производство, распределение, обмен и потребление… образуют собой части целого, различия внутри единства. Производство господствует как над самим собой во всей противоположности своих определений, так и над другими моментами…Что обмен и потребление не могут иметь господствующего значения — это ясно само собой. То же самое относится к распределению как к распределению продуктов. В качестве же распределения факторов производства оно само есть момент производства. Определенное производство обусловливает, таким образом, определенное потребление, распределение, обмен и определенные отношения этих различных моментов друг к другу. Конечно, и производство в его односторонней форме определяется, со своей стороны, другими моментами. Например, когда расширяется рынок, т. е. сфера обмена, возрастают размеры производства и становится глубже его дифференциация. С изменением распределения изменяется производство, например, с концентрацией капитала, с различным распределением населения между городом и деревней и т. д. Наконец, нужды потребления определяют производство. Между различными моментами имеет место взаимодействие. Это бывает во всяком органическом целом» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 12. С. 725–726).

Именно через такого рода формулировку можно избежать бесформенного релятивизма, от которого глава 2 так и не может избавиться, не прибегая к тем абстрактным принципам, говоря словами Энгельса, «вечной морали и справедливости», которые пронизывают большую часть главы 2, становятся объектом тщательного исследования в главе 3 и, наконец, окончательно отвергаются вместе с введением различения факта и ценности в главе 4. Процесс, обозначенный в главе 2, может быть, соответственно, переинтерпретирован в свете другой методологической позиции, заявленной в части II.

Концепция общества как целостности внутренне взаимосвязанных частей с ее собственными законами трансформации не может априорно считаться главной концепцией всего. Маркс обращался к истории за доказательствами и подтверждениями своей онтологии и старался показать превосходство этой концепции, применяя на практике соответствующий ей метод. В этой практике использовалась особая эпистемология, и тут мы должны сделать второй шаг на пути к пониманию марксистского метода.

2. Эпистемология

Эпистемология нацелена на раскрытие процедур и условий, которые делают возможным получение знания. В работах Маркса онтология и эпистемология взаимосвязаны. Он считает знание частью человеческого опыта, получаемого из человеческой практики, что и демонстрирует взаимосвязь внутри общества, понимаемого как целостность. Сознание и знание — продукты социальной ситуации. Но познание является продуктивной деятельностью и поэтому представляется как часть более общего процесса трансформации общества. Маркс пишет:

«Поскольку сам мыслительный процесс порождается ситуацией, сам является естественным процессом, то и в чистом виде умозрительная мысль обладает теми же характеристиками и может формироваться лишь поэтапно, в соответствии с уровнем развития, включая уровень развития органа мышления» (цит. по: Schmidt, 1970, 31).

Во Введении «К критике политической экономии» Маркс продвигается дальше в своем исследовании процесса познания:

«Поэтому для сознания… движение категорий выступает как действительный… акт производства, результатом которого является мир; и это… постольку правильно, поскольку конкретная целостность, в качестве мысленной целостности, мысленной конкретности, действительно есть продукт мышления, понимания; однако это [мысленная целостность] ни в коем случае не продукт понятия, размышляющего и саморазвивающегося вне созерцания и представления, а переработка созерцания и представлений в понятия» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 12. С. 727).

Сформировавшиеся понятия и идеи, таким образом, могут затем стать материальной силой производства. Для этого, однако, необходимо, чтобы понятия, которые существуют только лишь как абстракции, были переведены на язык человеческой практики. Многие понятия остаются пустыми в этом отношении. Но многие — нет, так как «в конце процесса труда получается результат, который уже в начале этого процесса имелся в представлении человека» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 23. С. 189).

За марксистской эпистемологической позицией стоит определенное видение отношений между субъектом и объектом. Это видение выражается в своеобразии тех онтологических категорий, которые мы уже рассмотрели. Субъект и объект рассматриваются не как самодостаточные целостности, а как взаимоотношение. Эта трактовка весьма отличается от того, что предлагал традиционный эмпиризм, полагающий, что «источником всей когнитивной информации являются объекты, а субъект направляется чем-то внешним по отношению к нему», и от того, что предлагалось во многих вариантах априоризма и иннатизма[28], которые обычно предполагали, что субъект «обладает с самого начала внутренне присущими ему структурами, которые навязываются объекту» (Piaget, 1972a, 19). Обе эти трактовки отвергаются Марксом и Пиаже в пользу того, что последний называет «конструктивистской позицией», понимаемой так: «В то время как другие животные не могут измениться, не изменяя принадлежности к своему виду, человек может измениться, изменяя мир, и может структурировать себя, конструируя структуры; и эти структуры являются его собственным творением, поскольку их появление не было полностью предопределено извне или изнутри» (Piaget, 1970, 118–119).

Поэтому субъект рассматривается и как структурирующий, и как структурируемый объектом. Как разъясняет это Маркс в «Капитале», «воздействуя посредством этого движения на внешнюю природу и изменяя ее, он в то же время изменяет свою собственную природу» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 23. С. 188).

Из базовой марксистской онтологии и эпистемологии можно вывести ряд основных принципов. Эти принципы могут помочь нам прийти к конкретному пониманию того, о чем вся эта теория и как она может быть сконструирована. «Переработка созерцания и представлений в понятия», о которых пишет Маркс, происходит путем рефлексирующего абстрагирования у наблюдающего субъекта. Результат этого процесса должен быть истолкован в свете марксистской онтологии. Понятия и категории не могут рассматриваться как имеющие независимое существование, как неизменно истинные универсальные абстракции. Структура знания может меняться, правда, по своим внутренним законам трансформации (включая социальное давление, которое существует внутри самой науки, рассмотренное в главе 4). Но результаты этого процесса должны быть описаны в терминах отношений, внутри целостности, частью которой они являются. Понятия «производятся» в определенных обстоятельствах (в том числе и сложившиеся уже понятия), но при этом они также должны пониматься и как производящие агенты в социальной ситуации. Вопрос об «истинности» или «ложности» понятий, категорий и отношений не имеет к делу никакого отношения. Но мы должны задаться вопросом, что их производит и для чего. Здесь мы возвращаемся к различению, введенному в главе 4, революционных теорий, которые ведут к продуктивным изменениям, status quo теорий, которые исходят из текущего положения дел и работают на его сохранение, и контрреволюционных теорий, которые не производят ничего, кроме путаницы, затемнения смыслов и разочарования. Как следствие, возникает мысль, что эти теории, в свою очередь, не могут использоваться в отрыве от существующей ситуации, но должны применяться с учетом того, как теории становятся «материальной силой» в обществе, оказывая влияние на социальное действие.

Полностью осознавая роль, которую понятия и категории играют в обществе, Маркс пытается использовать их, а не быть их инструментом. Он критикует категории английских политэкономистов и показывает, что все они являлись «заложниками доступных им категорий». Он предпринимает попытки выработать новые категории — такие, как категория «прибавочной стоимости», с помощью которых мы могли бы реструктурировать наше понимание общества. И в этом процессе он использует одну основополагающую технику, которая, как указывает Пиаже, стала стандартным методом в логике и математике (Piaget, 1970, 124), а именно познание через отрицание. Маркс, таким образом, готов превратить проблемы в решения и решения в проблемы. Эта стратегия лежит в основе исследования в главе 4 настоящей книги.

Поскольку «истинно умозрительная мысль может формироваться лишь поэтапно», на каждой стадии важно понимать, как категории связаны друг с другом внутри общего тела знания, доступного нам. Поэтому «Капитал» одновременно является исследованием капиталистического общества и категорий, используемых для описания и анализа этого общества. Этот подход к исследованию сулит нам некоторые открытия, когда речь заходит об интерпретации социальной истории и истории мысли. Развитие теории рассматривается как постепенная дифференциация и реорганизация знания, из которого может возникнуть иерархия концепций, связанных друг с другом определенным образом. Пиаже указывает, что «между двумя структурами разных уровней не может быть односторонней редукции, но только взаимная ассимиляция, при которой структура более высокого порядка может быть выведена из структуры низшего порядка посредством трансформаций, в то время как структура более высокого порядка обогащает структуру более низкого порядка, интегрируя ее» (Piaget, 1972a, 93).

Речь, конечно, идет о той трансформации, которую Маркс старался уловить и частично достиг этого в «Капитале» и «Теории прибавочной стоимости». И именно подобными трансформациями богата история науки, что так подробно описал Кун (Кун, 1977).

Реструктурирование знания в процессе трансформации отражает процесс трансформации, происходящий в обществе в целом. Знание поэтому можно рассматривать как структурированную совокупность информации, подчиняющуюся своим собственным законам трансформации. Внутренние противоречия (аномалии) лежат в основе новых теорий. Поскольку знание становится материальной силой, реструктурирование, которое происходит на концептуальном уровне, может распространиться на всю целостность общества и в конце концов проникнуть в экономический базис. Изменения в экономическом базисе также могут сказываться на концептуальном уровне. Но так или иначе, чтобы понять последний, необходимо соотнести его с первым.

Эпистемологическая позиция Маркса постепенно внедряется в анализ, представленный в этой книге. Понятия и категории подвергаются критическому рассмотрению в свете взаимоотношений с реальностью, частью которой они являются. В главе 5, например, критическому разбору подвергаются основные понятия, укорененные в теории городского землепользования. Рента, как показывается, заняла главенствующее положение в этой теории и стала рассматриваться в неоклассических моделях как универсальное понятие с четко определенным значением. Возвращаясь к анализу Маркса, мы можем увидеть, что рента — это вовсе не универсальная категория, а понятие, которое приобретает определенное значение только в специфических социальных обстоятельствах. Рента не имеет никакого смыла вне особой системы отношений производства и может возникать по-разному, в зависимости от того, как эти отношения структурированы. Отталкиваясь от этой позиции, можно разработать критику современной теории городского землепользования. В процессе рассмотрения концепции ренты мы кратко коснулись разногласий относительно смысла и определения капитала. Эти разногласия имеют значимые последствия для теории размещения, как и для экономического анализа в целом. Это происходит, конечно, из-за того, что капитал не имеет значения независимо от социальной структуры, частью которой он является и внутри которой он выполняет определенную функцию. Подобным же образом категория пространства, которая в главе 1 представляет большие философские затруднения (и которая, как следствие, тонет в бесформенном релятивизме), возрождается к жизни в главе 5, когда выясняется, что порождаемые ею философские проблемы могут быть разрешены только путем изучения и созидания человеческой практики. Концепты социальной справедливости также должны рассматриваться и как производные от и как производящие социальные условия. Умозрительный анализ социальной справедливости в главе 3 негласно переходит в главе 6 в рассмотрение того, как представление о ценности, лежащее в основе представления о социальной справедливости, возникает в условиях эгалитарного, сословного и стратифицированного обществ и как эти концепции могут, трансформировавшись в доминирующую идеологию, поддерживать и способствовать социальным отношениям внутри определенного способа производства.

Вторжение нового эпистемологического подхода, а именно марксистского, наиболее явным образом происходит в главе 6. Концепции реципрокности, перераспределения и рыночного обмена рассматриваются здесь реляционно. По мере изменения социальных отношений происходит адаптация смысла каждой из этих категорий. Основой этой техники является убежденность в том, что категории и концепты соотнесены друг с другом (или по крайней мере могут быть соотнесены), что отражает условия в самом обществе. Опять же, я не могу придумать ничего лучше, как процитировать Маркса: «Так как, далее, буржуазное общество само есть только антагонистическая форма развития, то отношения предшествующих формаций встречаются в нем часто лишь в совершенно захиревшем или даже шаржированном виде, как, например, общинная собственность. Поэтому если правильно, что категории буржуазной экономики заключают в себе какую-то истину для всех других общественных форм, то это надо принимать лишь cum grano salis (буквально: со щепоткой соли; в переносном смысле: с известной оговоркой. — Ред.). Они могут содержать в себе эти последние в развитом, в искаженном, в карикатурном и т. д., во всяком случае в существенно измененном виде» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 12. С. 732).

При господстве рыночного обмена перераспределение (особенно в государственной форме) становится развитой формой своей предшествующей стадии, в то время как реципрокный обмен скатывается до жалкой пародии. Подобным образом и концепции, прошедшие соответствующие изменения, могут использоваться как отражения пройденных обществом трансформаций.

О методе Маркса и о концепции теории, из него вытекающей, уже было сказано достаточно, чтобы прийти к некоторым общим заключениям. Я уже сказал, что радикальная трансформация метода происходит между главой 1 и главой 2 этой книги. Эта трансформация метода вовсе не отрицает формулировок главы 1. Она обогащает их, включая в концепции более высокого порядка. Она также ведет к слиянию разных онтологических и эпистемологических позиций, близких к марксистской. Эта конвергенция с марксизмом продиктована не чувством морального возмущения, которое часто настигает англичан, переехавших в США, и не является следствием изменения политического климата, который сделал возможным (и даже модным в определенных кругах) демонстрировать свое поверхностное знакомство с марксизмом. Эти факторы являются простым совпадением. Они просто способствуют и сопутствуют чему-то более фундаментальному. А более фундаментальное объяснение лежит в обосновании необходимости трансформации и последующего сближения, если мы хотим решить дилеммы, выдвинутые в части 1. Эти дилеммы, конечно же, возникли не на пустом месте. Они порождены социальной ситуацией, в которой мысли и интеллектуальные усилия множества людей были направлены на решение проблем, воспринимаемых как острые и серьезные. Проблемы, которые были важны в конце 1960-х годов, — урбанизация, окружающая среда и экономическое развитие. Эти проблемы просто не могут рассматриваться как отдельные друг от друга, и каждая из них требует «междисциплинарного» подхода, если мы хотим ее эффективного решения.

Пиаже в его книге «Структурализм» приходит к выводу, что «поиск структур не может не привести к междисциплинарному сотрудничеству» (Piaget, 1970, 137). Я предпочитаю, основываясь на том опыте, который изложен в этой книге, перевернуть этот вывод. Любая попытка создать междисциплинарную теорию такого феномена, как урбанизм, волей-неволей должна обратиться к методу операционального структурализма, который использовал Маркс и который описали Оллман и Пиаже. Другими словами, и этот вывод будет многим неприятен, единственный метод, способный объединить дисциплины таким образом, чтобы они могли работать с такими темами, как урбанизация, экономическое развитие и окружающая среда, — это метод, основанный на правильно выстроенной версии диалектического материализма, разворачивающегося внутри структурированной целостности, как ее понимал Маркс.

О природе урбанизма

Целый ряд исследований, задуманных с целью что-то рассказать о городских проблемах, дают нам возможность сделать основополагающий вывод относительно метода. Основания для такого вывода лежат в предполагаемой способности этого метода дать нам глубокое осмысление городских проблем. Если метод не может привести нас к такому осмыслению, значит, вывод очевидно не работает. Потому мы должны задаться вопросом: какие идеи и открытия сулит нам использование марксистского метода в исследовании городских феноменов?

Предварительный ответ на этот вопрос я попытался дать в главе 6. Я хотел бы подчеркнуть здесь «предварительный», поскольку на данной стадии я не готов обосновывать валидность этого вывода о методе на материале этой работы. Единственная работа, к которой я здесь могу апеллировать, — это работа Анри Лефевра. К сожалению, главы этой книги были закончены до того, как я имел возможность прочитать работы Лефевра «Марксистское мышление и город» (La marxiste et la ville, 1972) и «Городская революция» (La révolution urbaine, 1970). В первой из этих работ Лефевр исследует подход к урбанизму в работах Маркса, а во второй — предпринимает попытку исследования современного урбанизма, используя инструментарий марксизма. Можно провести параллели между его подходом и моим, есть и содержательные совпадения (что меня вдохновляет) и некоторые различия в интерпретации и акцентах (что бросает мне вызов). Работа Лефевра более общего характера, чем моя, но ей также не хватает законченности в некоторых аспектах. Тем не менее обе книги Лефевра в дополнение к материалу, представленному здесь, придают мне большей уверенности в попытках сделать некоторые общие выводы, касающиеся природы урбанизма.

Какого рода объект или целостность мы рассматриваем, когда пытаемся исследовать урбанизм? Мы не можем сказать, что урбанизм — это «вещь» в обычном смысле слова. Город как запечатленная в застройке форма может, это правда, рассматриваться как набор объектов, расположенных в пространстве в соответствии с определенным образцом. Но мало кто согласится с тем, что это и есть город. Большинство авторов, кажется, сходятся в том, что город должен рассматриваться как функциональная целостность, внутри которой все связано со всем. Для работы с этой целостностью были найдены разные стратегии. Они в целом образуют две категории — атомистическая ассоциация и эмерджентная эволюция, и обе их мы решительно отвергли. Пример первого — концепция энтропии Уилсона (Wilson, 1970), а завораживающий дизайн-мистицизм Доксиадиса (Doxiadis, 1968) — несомненно, прекрасный пример второго. Системное моделирование предпринимает попытки проследить взаимодействия и обратную реакцию внутри целостности, но, нуждаясь в определении фиксированных категорий и видов деятельности, оно теряет гибкость, требуемую для работы с текучими структурами социальных отношений, которые существуют в реальности. Оно может быть полезным для работы с определенными четко очерченными проблемами (оптимальный дизайн транспортной системы, например), но оно не может использоваться для более широких целей: «оптимизация города» — это бессмысленная фраза. Когда системное моделирование пытается что-то обобщить, оно быстро превращается, как в работе Джея Форрестера (разработчика теории системной динамики. — Прим. пер.), в «мистику черного ящика». Идея рассмотрения города как целостности часто сопровождается некоторым разочарованием при столкновении с трудностями такого рода. Поэтому есть тенденция ухода в анализ частностей, обычно уютно устроившихся внутри материнского лона какой-то дисциплины. Многие исследователи после ритуальных поклонов в сторону концепции целостности, которая утверждает, что города — не просто статистические совокупности объектов и деятельностей, быстро сводят свои проблемы (под видом углубления в предмет или для удобства манипулирования) к анализу именно объектов и видов деятельности. Это не уменьшает значимости этих исследований, на самом деле они являются бесценным источником материала, из которого мы можем скомпоновать концепцию урбанизма. Но их обобщенный вклад состоит в том, что мы учимся работать, как было указано в главе 1, с «проблемами в городе, а не проблемами города».

Урбанизм необходимо рассматривать как совокупность социальных отношений, отражающих отношения, сложившиеся в обществе в целом. Более того, в этих взаимоотношениях должны находить выражение те законы, согласно которым структурируются, регулируются и создаются городские феномены. Следовательно, нам надо решить, является ли урбанизм (1) отдельной структурой со своими собственными законами возникновения и внутренней трансформации или (2) выражением совокупности отношений, укорененных в некоей более общей структуре (такой, как социальные отношения производства). Если мы придерживаемся первой точки зрения, то должны распознать внутренне присущие урбанизму законы трансформации и полуавтономные процессы, их структурирующие, а также отношения, связывающие урбанизм с другими структурами внутри целостности. Если мы принимаем второй тезис, то должны проследить процесс возникновения урбанизма из других структур.

Эти вопросы могут быть разрешены путем изучения истории, а также кропотливого анализа урбанизма в современном мире. Первая городская революция привела к выделению автономной структуры, которую мы можем назвать «городской», из однородной массы социальных отношений. Переход от реципрокных обменов к перераспределению (рассмотренный в гл. 6) включал создание иерархической устойчивой совокупности социальных отношений. Маркс считал это кристаллизацией первой значимой классовой борьбы в форме антагонизма города и деревни. Не может быть никаких сомнений в том, что новая структура возникла там, где до этого не было никакой другой структуры. Эта структура не обладала большим потенциалом к внутренней трансформации и саморегуляции. С этой точки зрения город надо рассматривать как отдельное образование по отношению к другим структурам. Но что это за образование и как оно работало? Оно сложилось в результате противоречия между общественными производственными отношениями и производительными силами. Изначально оно выступало в качестве политической, идеологической и военной силы, поддерживающей определенный тип общественных производственных отношений (особенно в сфере прав собственности). Город не имел ничего общего с производством как таковым. Многие его функции в этот период могут быть охарактеризованы как функции надстройки. Определяющие характеристики западного города, данные Максом Вебером (фортификационные укрепления; наличие рынка; место расположения дворов знати и частично автономное законодательство; определенная форма связей между людьми и частичная автономия и автокефалия), указывают на эту «надстроечность» раннего урбанизма. Если мы говорим, что функцией урбанизма было оформление надстройки, поддерживающей определенный тип общественных производственных отношений, это не означает, что мы считаем, что урбанизм был просто результатом действия сил экономического базиса общества. Если мы рассмотрим надстройку как содержащую определенные самостоятельные и частично автономные структуры, как предлагает Годелье, тогда, я думаю, мы выработаем разумную концепцию урбанизма на данной стадии истории.

Лефевр сравнивает эту первую стадию урбанизма — политический город — с двумя другими, более поздними стадиями — торговый город и промышленный город. Переход от политического города к торговому может пониматься как внутренняя трансформация урбанизма. Город все еще функционировал как политическая, идеологическая и военная сила, но отчасти в результате растущих потребностей городского населения город также вынужден был расширять свои торговые функции. Таким образом, город принял на себя роль посредника между сферами спроса и предложения внутри расширяющегося пространства торговли. Эта роль сохранялась за ним всегда, но в эру расцвета торговли она стала преобладать над остальными. Городская трансформация в период промышленной революции не может рассматриваться как трансформация, вызванная изнутри. Новая форма урбанизма в общем-то выросла вне старых городов и впоследствии впитала в себя старые и более традиционные функции политического и торгового города. Принципиальной для этой формы урбанизма была реорганизация производственных сил, которая давала преимущества от механизации, технологического усовершенствования и экономию от роста масштабов производства. Урбанизм стал важен для организации производственных сил настолько же, насколько раньше он был важен для общественных производственных отношений.

Именно в толковании современного урбанизма Лефевр пытается проложить новые пути. Он замечает, что объектом исследования Маркса было индустриальное общество, его способы организации и соответствующие общественные отношения. Маркс интерпретировал историю через призму прошлых отношений, которые сыграли основополагающую роль в возникновении промышленного капитализма. Урбанизм как фокус интереса теряет свою значимость, поскольку Маркс все больше и больше сосредотачивается на своем объекте исследования (сравните раннюю работу «Немецкая идеология» с более поздним «Капиталом»), где урбанизм рассматривается в контексте его вклада в подготовку прихода промышленного капитализма. Лефевр использует традиционный марксистский метод познания через отрицание и преобразование — он старается интерпретировать индустриальное общество как предтечу того, что он называет «городской революцией»: «Когда мы используем слова „городская революция“, мы обозначаем всю совокупность трансформаций, происходящих в современном обществе и способствующих переходу от периода, в котором преобладали вопросы экономического роста и индустриализации, к периоду, в котором более значимую роль стала играть городская проблематика, когда более важным стало исследование решений и форм, пригодных для городского общества…Городская проблематика требует внимания к себе во всех уголках мира. Может ли урбанизм быть определен как что-то надстроенное над экономическим базисом, будь он капиталистический или социалистический? Или как простой результат экономического роста и увеличивающейся мощи производительных сил, как скромный побочный продукт общественных производственных отношений? Нет. Существование урбанизма видоизменяет производственные отношения, не будучи способным трансформировать их полностью. Урбанизм становится одной из составляющих производства, такой же, как наука. Пространство и политическая организация пространства выражают общественные отношения, но также оказывают на последние и обратное влияние» (Lefebvre, 1970, 13, 25).

Из этого следует основной тезис Лефевра: индустриальное общество рассматривается им не как цель в себе, но только лишь как подготовительная стадия для урбанизма. Индустриализация, как он полагает, может быть реализована только в урбанизированном обществе, а урбанизация в настоящее время начинает доминировать над индустриальными производством и организацией. Индустриализация, произведя когда-то урбанизм, теперь производится им. Это подчинение индустриального общества городскому обществу ведет к некоторым дальнейшим нововведениям, которые, в свою очередь, содержат зародыш будущего конфликта. Лефевр считает, что, раз весь мир становится урбанизированным, начинается и противоположное движение внутри процесса урбанизации, которое ведет к большей внутренней дифференциации, путем создания отчетливо различающихся местных сред (1970, 1935). Именно на этом местном уровне начинают формироваться новые и своеобразные качества урбанизма для компенсации однообразия, царящего теперь на глобальном уровне.

Некоторые материалы, представленные в этой книге, могут быть использованы для подкрепления тезиса Лефевра, в то время как другие ему противоречат. Мы оба принимаем концепцию целостности как внутренней взаимосвязанности. Мы также оба считаем, что урбанизм нужно понимать как самостоятельную целостность, которая выражает и формирует отношения с другими структурами в целостности. Ни он, ни я не видят урбанизм как просто производную других структур. Лефевр также пытается встроить в свой анализ адекватные концепции пространства. Он указывает на конфликт между диалектикой социального процесса и статической геометрией пространственной формы и приходит к размышлениям на тему «социальный процесс — пространственная форма», которые не так уже отличаются от концептуальной основы этой книги. Урбанизм, поскольку он обладает собственными законами трансформации, складывается, по крайней мере частично, на основе базовых принципов пространственной организации. Особая роль, которую играет пространство и в организации производства, и в формировании моделей социальных отношений, последовательно выражается в городской структуре. Но урбанизм — это не просто структура, сформировавшаяся, следуя пространственной логике. Он добавляет к ней собственную идеологию (например, противопоставление образов города и деревни) и поэтому приобретает некоторую автономную функцию в формировании образа жизни людей. А сложившаяся когда-то городская структура оказывает воздействие на развитие социальных отношений и организацию производства. Поэтому мне так нравится найденная Лефевром аналогия между урбанизмом и научным знанием. Оба они обладают самостоятельными структурами с собственной внутренней динамикой. Оба при определенных обстоятельствах могут изменять весьма значительно структуры экономического базиса. И при этом оба направляются и ограничиваются силами и влиянием, исходящими от экономического базиса, и в конце концов, чтобы быть понятыми, они должны быть увязаны с производством и воспроизводством материального существования.

Город как запечатленная в застройке форма и урбанизм как образ жизни должны рассматриваться отдельно друг от друга, поскольку они разделились в реальности. Когда-то они были синонимами, но те времена прошли. Мы можем проследить первые признаки этого разделения в прошлых эпохах, но только с индустриализацией и внедрением рыночного обмена во все секторы и сферы антагонизм между городом и деревней был наконец преодолен. Город, пригород и сельская местность теперь вовлечены в городской процесс. Урбанизация сельской местности, конечно, не завершена, и наш ответ на тезис Лефевра будет зависеть отчасти от того, идет ли речь о Колумбии, Китае, Франции, США или каком-то другом государстве. Но по мере того как давнишнее противоречие между городом и деревней начинает играть все более скромную роль, в самом сердце процесса урбанизации возникает новый антагонизм. На глобальном уровне мы видим конфликт между метрополисными центрами мира и отстающими странами (см. гл. 6). На местном уровне мы видим наплыв сельских проблем в города: в США центры городов наводняются черными из деревень и белыми из Аппалачей, в большинстве стран третьего мира исход из сельских районов приводит к формированию нестабильного «люмпен-пролетариата» (как называет их Фанон), который обычно селится в трущобах вокруг крупных городов. Городская бедность — это в большинстве случаев изначально сельская бедность, принявшая в городской системе другую форму. И тут нам приходится согласиться с мыслью Лефевра о том, что урбанизация сельской местности отзывается рурализацией города.

Новые антагонизмы возникают также вследствие изменения масштабов и плотности городской организации. Становится все труднее поддерживать границу между общественным и частным, особенно когда в действие вступают те внешние эффекты, которые мы обсуждали в главе 2. Традиционные концепции прав собственности кажутся больше не работающими и должны дополняться выделением прав коллективной собственности путем политической организации пространства. Антагонизм между центром города и пригородами становится основной темой в американской политике (см., опять же, гл. 2). Трудность различения общественного и частного (являющаяся следствием городской организации) ведет к необходимости более активного правительственного вмешательства. Древний способ экономической интеграции — перераспределение — приобретает новую форму, соответствующую новым обстоятельствам. Поскольку правительство в принципе подлежит демократическому контролю, социальные отношения, управляющие производством и перераспределением, должны быть основательно реорганизованы (как это происходит, например, в государствах всеобщего благосостояния). И поскольку эти новые отношения вступают в конфликт с организационными требованиями производства, усиливается давно существующее противоречие. Все эти антагонизмы (и многие другие) отчасти приобретают структурированный характер благодаря процессу урбанизации.

Это предполагает также, что урбанизм становится менее однородным. Структуры растут и развиваются внутри городского процесса. Меновая стоимость свела все к общему знаменателю (см. гл. 5), но возникли другие, более гибкие критерии для структурирования различий в городском пространстве. Как пишет Лефевр, индустриальное общество гомогенизирует, а городское общество дифференцирует (Lefebvre, 1970, 169). Мощные силы, производящие культурное разнообразие и территориальную дифференциацию в городской системе, подробно анализировались нами в главе 2. Понятие «одномерного человека» (Маркузе), живущего в «городском пространстве не-мест» (Мелвин Уэббер), однозначно отметается в этой главе, и здесь я полностью на стороне Лефевра.

Важным моментом в этом общем процессе дифференциации является то, что основным принципом географической организации становится замена эффективного пространства созданным пространством. В доиндустриальную эпоху естественные различия в доступности ресурсов и природной среде формировали основу географической дифференциации. Эффективное пространство возникало из экологической дифференциации путем организации потока товаров и услуг с территорий, где было предложение, на территории, где был спрос — потоки, которые позволяли накапливать прибавочный продукт в городских поселениях. В регионах и отдельных местечках развивались своеобразные жизненные уклады, а ландшафт формировался под влиянием тщательно выстроенных симбиотических взаимоотношений между социальной деятельностью и органической природой. Индустриализация обладала достаточной мощью, чтобы изменить это положение вещей. Урбанизация деревни, открыв двери мировому рынку, привела к разрушению местных укладов. Продукты и вещи, доступные для потребления и использования, становятся все более стандартизированными, многочисленными и менее связанными с местной почвой. И существовавшие когда-то образы жизни определенных географических регионов, вместе с теми ландшафтами, которые они создавали, трансформируются в какой-то замшелый фольклор, предназначенный для туристического потребления. В этом измерении мы являемся свидетелями все большего однообразия. И все же городская система тоже должна рассматриваться, что мы делали в главе 2, как гигантская рукотворная ресурсная система «огромного экономического, социального, психологического и символического значения». Рост этой рукотворной ресурсной системы включает в себя структурирование и дифференциацию пространства, которая является следствием распределения инвестиций в основной капитал. Возникает новая пространственная структура, и некоторые старые линии разделения регионов возрождаются, чтобы упрочить эту структуру (недавний пример этого — возрождение этнической политики в городах США с целью урегулирования проблем городского роста и городских изменений). Структурирование пространства становится все более и более важным, поскольку инвестиции в основной капитал все более и более важны для жизни. Говоря в марксистской терминологии, созданное пространство начинает доминировать над эффективным пространством вследствие изменения органического строения капитала.

Но чье представление воплощает пространство? Мы уже признали, что организация пространства может отражать и воздействовать на социальные отношения. Но созданное пространство имеет еще более глубокий смысл. В древнем городе организация пространства была символическим воссозданием предполагаемого космического порядка. Она выполняла идеологическую задачу. Созданное пространство в современном городе имеет такую же идеологическую функцию. Отчасти оно отражает господствующую идеологию правящих групп и институтов в обществе. Отчасти оно формируется динамикой рыночных сил, игра которых может легко приводить к не желанным ни для кого результатам (см. гл. 5). Созданное пространство — это «этническое пространство» только в очень ограниченном смысле (см. гл. 1). И все же созданное пространство является интегральной частью внутреннего процесса означения, который придает направленность и смысл повседневной жизни внутри городской культуры. Знаки, символы и сигналы, которые окружают нас в городской среде, оказывают на нас (особенно на молодежь) мощное влияние. Мы выстраиваем свои чувства, формируем свои потребности и нужды и осознаем свои желания с учетом географической среды, которая по большей части рукотворна. Возможно, наша культура, зародившись как этническое пространство, сама является в большей степени производной от созданного пространства, чем производителем пространства. Часто встречающееся отчуждение от городской культуры и неприятие образа города в некоторой степени являются следствием более глубокого отстранения. Ни деятельность по созданию пространства, ни финальный продукт в виде созданного пространства, как кажется, не поддаются нашему индивидуальному или коллективному контролю, но формируются отчужденными от нас силами. Мы едва ли знаем, как ухватить, в реальности или в нашем сознании, смыслы созданного пространства. Например, мы все еще пытаемся анализировать городские феномены так, как если бы эффективное пространство (под чем в основном понимается эффективность передвижения) было единственным годящимся для этого концептом.

Практически все, что утверждалось до сих пор, совпадало с тезисом Лефевра. В чем же расхождения? Лефевр настаивает, что урбанизм сейчас подчинил себе индустриальное общество. Он приходит к этому выводу путем познания через отрицание. Использование такого диалектического инструмента приводит нас к гипотезе. Но не дает подтверждений. И я не верю в то, что на данном этапе истории эта гипотеза является обоснованной.

Урбанизм обладает собственной структурой — он может пониматься как обособленная целостность — со своей собственной динамикой. Но эта динамика опосредована взаимодействиями и противоречиями с другими структурами. Говорить, что сейчас урбанизм взял верх над индустриальным обществом, — значит говорить, что противоречия между урбанизмом как структурой в процессе трансформации и внутренней динамикой старого индустриального общества просто разрешились в пользу первого. Мне это утверждение не кажется реалистичным. В некоторых важных и решающих аспектах индустриальное общество и структуры, которые его составляют, продолжают подчинять себе урбанизм. Приведу три примера для иллюстрации.

(1) Изменение органического строения капитала и, как следствие этого, возрастающий объем инвестиций в основной капитал являются результатом внутренней динамики индустриального капитализма, и это не может быть проинтерпретировано как ответ на процесс урбанизации. Созданное пространство оформляется в процессе размещения инвестиций в основной капитал. Именно промышленный капитализм создает пространство для нас, и как раз поэтому мы так часто испытываем чувство отчуждения по отношению к созданному пространству. Правда, процесс урбанизации оказывает определенное давление на промышленный капитализм — один пакет инвестиций требует в дополнение другой. Но динамика процесса контролируется и ограничивается процессом, управляющим промышленным капитализмом, а не процессом, управляющим эволюцией урбанизма как отдельной структуры.

(2) Потребность в создании и поддержании потребительского спроса производится в процессе, управляющем эволюцией промышленного капитализма. Урбанизация дает возможность промышленному капиталу реализовывать созданные им продукты. В этом смысле процесс урбанизации все еще стимулируется требованиями промышленного капитализма. Урбанизация создает новые желания и потребности, новые предпочтения и мотивы, и в той степени, в которой они получают собственное развитие, урбанизм оказывает давление на промышленный капитализм. Но границы ответной реакции и прогресс эволюции зависят от условий, связанных с промышленным капитализмом, а не с урбанизмом.

(3) Производство, присвоение и обращение прибавочной стоимости не попали под контроль внутренней динамики урбанизма, а продолжают регулироваться условиями индустриального общества. В главе 6 исследовалось отношение между урбанизмом и обращением прибавочной стоимости. Это решающий и наиважнейший вопрос, и он, возможно, является самым значимым источником наших разногласий с Лефевром. Я рассматриваю каналы, по которым циркулирует прибавочная стоимость, как артерии, от которых зависят все отношения и взаимодействия, определяющие общество как целостность. По большому счету, поняв обращение прибавочной стоимости, мы поймем, как работает общество. К сожалению, у нас нет такого глубокого понимания структур этого обращения, чтобы сделать о нем окончательные выводы. И в этом отношении глава 6 является наиболее слабой и грешит размытыми формулировками. Чтобы разобраться со всеми сложными моментами, потребовалась бы работа, сравнимая по крайней мере с мощью и глубиной Марксова «Капитала». Лефевр предлагает нам упрощенное, но достаточно полезное различие между двумя кругами обращения прибавочной стоимости. Первый круг возникает в индустриальном обществе и включает в себя ту самую простую переработку природных материалов и энергий в используемые человеком объекты и мощности. Второй круг обращения образуется путем создания и извлечения прибавочной стоимости из спекуляций с правами собственности (разного рода) и из доходов, полученных в качестве прибыли от инвестиций в основной капитал. Лефевр пишет: «В то время как пропорция общемировой прибавочной стоимости, производимая и получаемая в промышленности, падает, пропорция, получаемая в сфере спекуляций, строительства и недвижимости, растет. Вторичное обращение начинает вытеснять первичное» (Lefebvre, 1970, 212). Эта точка зрения требует пояснений. Вторичный круг наделен некоторыми труднообъяснимыми характеристиками. Растущие объемы инвестиций в основной капитал (что является результатом изменения в органическом строении капитала) являются, говоря словами Маркса, «мертвым трудом». Чтобы оживить этот основной капитал, нужно, чтобы его приводила в движение живая рабочая сила и чтобы производимые с его помощью продукты или услуги обладали потребительной стоимостью (в настоящий момент и в будущем). Последнее условие трудно гарантировать. Поэтому все более обостряющаяся и усложняющаяся проблема оценки стоимости капитала начинает тормозить развитие индустриального общества. Спекулятивная деятельность порождается неясностью в оценке стоимости капитала и расцветает за счет этого. Спекулятивная деятельность растет пропорционально инвестициям в основной капитал, и, поскольку урбанизм частично является продуктом последнего, неудивительно, что урбанизм и обращение спекулятивного капитала оказываются тесно связанными друг с другом. Правомочность этой идеи демонстрируется в главах 2 и 5. Но было бы преждевременно утверждать, что второй круг обращения заместил первый. Оба круга обращения нуждаются друг в друге, но тот, что основывается на промышленном капитализме, все еще является основным. Давление, оказываемое вторым кругом, угрожает стабильности первого, поскольку, как сейчас представляется, второй круг гораздо более устойчив к кризисам, чем первый, хотя при этом противоречия между двумя кругами обращения являются постоянным источником напряжения.

Обращение прибавочной стоимости в обществе — это сложная тема, требующая гораздо более глубокого понимания, если мы хотим, чтобы она помогла нам разобраться с динамикой урбанизации. Не менее важна эта тема для социалистических обществ, поскольку, как мы показали в главе 6, концепция прибавочного продукта никуда там не девается, она просто меняет форму.

Куда же приводят нас эти размышления о тезисе Лефевра? Говоря, что его тезис неверен в данный момент истории, я не говорю, что он не может находиться в процессе приближения к истинности или что он не может стать таковым в будущем. Доказательства свидетельствуют, что силы урбанизации крепнут и стремятся к доминированию на центральной сцене мировой истории. Урбанизация становится глобальной. Урбанизация сельской местности идет все активнее. Созданное пространство вытесняет эффективное пространство. Внутренняя дифференциация в урбанизационном процессе очевидна, как и изменения в политической организации пространства, которые происходят параллельно с этой дифференциацией. Во всех этих аспектах Лефевр ухватил основные тенденции. Можно сказать, что Лефевр представляет нам гипотезу о возможностях, заложенных в настоящем. За долгую историю города чего только о нем не написали — и оптимистичного, и утопичного. Теперь у нас есть шанс прожить многое из предсказанного, при условии, что мы воспользуемся нынешними возможностями. У нас есть возможность создавать пространство, творчески обуздав силы, производящие городскую дифференциацию. Но чтобы воспользоваться этими возможностями, нам приходится бороться с силами, которые создают города как отчужденные пространства и подталкивают урбанизацию в направлении чуждом нашим индивидуальным и коллективным целям.

Чтобы противостоять этим силам, нам нужно для начала понять их. Старая структура промышленного капитализма, породившая когда-то революционные изменения в обществе, теперь превратилась в тормоз. Растущая концентрация инвестиций в основной капитал, создание прибавочной стоимости, которая зиждется на присвоении и эксплуатации, — все это следствие внутренней динамики промышленного капитализма. Модели обращения прибавочной стоимости меняются, но они не меняют того, что города — эти «мастерские цивилизации» — основаны на эксплуатации многих немногими. Урбанизм, выросший на эксплуатации, — таково наше историческое наследие. По-настоящему гуманистический урбанизм еще предстоит создать. Задача революционной теории стоит в прокладывании дороги от урбанизма, основанного на эксплуатации, к урбанизму, достойному человеческих существ. А революционная практика должна осуществить этот переход.

Право на город (2008)

Мы живем в эпоху, когда идеи прав человека заняли центральное место как в политическом, так и в этическом поле. Огромные усилия тратятся на доказательство их значимости для созидания лучшего мира. Но большая часть используемых концепций не представляют собой серьезного вызова доминирующей либеральной и неолиберальной рыночной логике или господствующим моделям легитимности и государственного вмешательства. Как ни крути, мы живем в мире, где права частной собственности и норма прибыли попирают все остальные представления о правах. Здесь мне хотелось бы обратиться к другому типу человеческих прав, а именно к праву на город.

Способствовали ли грандиозные темпы и масштабы урбанизации последних ста лет росту благополучия человечества? Город, по словам городского социолога Роберта Парка, — это «наиболее успешная попытка человека преобразовать мир, в котором он живет, в нечто, более отвечающее его душевному миру. Но, если город — это мир, созданный человеком, это тот мир, на жизнь в котором он отныне обречен. Таким образом, не вполне напрямую и без особо четкого представления о том, что он творит, создавая город, человек преобразовывал себя» (Park R., 1967, 3).

Вопрос о том, какой город нам нужен, не может быть отделен от вопроса, какие социальные связи, отношения с природой, стили жизни, технологии и эстетические ценности кажутся нам привлекательными. Право на город — это больше, чем индивидуальная свобода доступа к городским ресурсам: это право изменять себя, изменяя город. Более того, это общественное, а не индивидуальное право, поскольку такая трансформация неизбежно зависит от приложения коллективной силы к формированию процесса урбанизации. Свобода создавать и изменять наши города и самих себя — и в этом заключается мой аргумент — является наиболее ценным, но при этом самым игнорируемым из наших человеческих прав.

С самого начала города возникали благодаря концентрации прибавочного продукта в географическом и социальном смысле. Урбанизация, следовательно, всегда была классовым феноменом, так как излишки изымаются откуда-то и у кого-то, в то время как контроль над их перераспределением обычно сосредотачивается в руках немногих. Это общее правило продолжает, конечно, существовать и при капитализме, но, поскольку урбанизация зависит от оборота прибавочного продукта, возникает тесная связь между развитием капитализма и урбанизацией. Капиталистам приходится производить прибавочный продукт, чтобы получать прибавочную стоимость; она, в свою очередь, должна быть реинвестирована, чтобы произвести еще большую прибавочную стоимость. Результат постоянных реинвестиций — рост производства прибавочного продукта в среднегеометрическом темпе, поэтому логистические кривые (деньги, продукция и население), отражающие историю капиталистического накопления, идут параллельно графику урбанизации при капитализме.

Постоянная потребность поиска прибыльных сфер для производства и инвестиций излишков капитала формирует политику капитализма. Это также создает капиталисту ряд препятствий для постоянной и беспроблемной экспансии. При недостатке рабочей силы и высоких зарплатах ему приходится либо подвергать жесткому дисциплинированию имеющуюся рабочую силу (два основных метода — стимулирование безработицы с помощью внедрения новых технологий и нападки на организованную массу рабочего класса), либо находить свежую рабочую силу, используя иммигрантов, вывозить капитал в другие страны или пролетаризировать прежде независимых членов общества. Капиталисты должны также искать новые средства производства в целом и новое сырье в частности, что оказывает возрастающее давление на природную среду, которая вынуждена предоставлять необходимые природные ресурсы и поглощать неизбежные отходы. Им нужно искать новые места добычи природных ископаемых, и часто это становится целью империалистических и неоколониальных захватов.

Понуждающие законы конкуренции также требуют постоянного внедрения новых технологий и организационных форм, потому что они дают капиталистам возможность обойти в конкурентной борьбе тех, кто использует старые методы. Инновации определяют новые потребности и нужды, сокращают время обращения капитала и уменьшают негативные последствия расстояний, задающих географическую зону, внутри которой капиталист может вести поиск дополнительной рабочей силы, сырья и т. д. Если покупательная способность на рынке недостаточна, возникает необходимость выхода на новые рынки путем расширения внешней торговли, продвижения новых продуктов и стилей жизни, создания новых кредитных инструментов и долгового финансирования государственных и частных расходов. Если, наконец, уровень прибыльности слишком низкий, тогда выходом становится государственное регулирование «конкурентной борьбы на уничтожение», монополизация (путем слияний и поглощений) и экспорт капитала.

Если же какой-то из вышеназванных барьеров не удается обойти, капиталисты оказываются не способны выгодно реинвестировать прибавочный продукт. Капиталистическое накопление тормозится, вызывая кризис, обесценивающий капитал, а в некоторых случаях уничтожающий его даже физически. Предметы роскоши могут терять свою ценность или уничтожаться, при этом производственные мощности и ресурсы могут быть списаны или находиться в бездействии; деньги как таковые могут обесцениваться из-за инфляции, а труд — из-за массовой безработицы. Как же тогда потребность преодолевать эти барьеры и увеличивать масштабы высокодоходной деятельности стимулируют капиталистическую урбанизацию? Я утверждаю, что урбанизация сыграла особенно активную роль, наравне с таким явлением, как военные походы, в размещении прибавочного продукта, который капиталисты постоянно производят в своем стремлении к прибыли.

Городские революции

Обратимся сначала к Парижу времен Второй империи. 1848 год принес первый очевидный, и общеевропейский, кризис, выразившийся как в наличии незадействованных излишков капитала, так и в излишках рабочей силы. По Парижу он ударил особенно сильно и вылился в бесплодную революцию безработных рабочих и тех буржуазных утопистов, которые считали социальную республику спасением от жажды наживы и неравенства, поглотивших Июльскую монархию. Республиканистски настроенная буржуазия жестоко подавила революционеров, но оказалась не способна разрешить кризис. Результатом стало возвышение Луи Наполеона Бонапарта, который в 1851 году организовал переворот и на следующий год провозгласил себя императором. Чтобы удержать политическую власть, он развернул масштабные репрессии альтернативных политических движений. С экономической ситуацией решено было разобраться путем широкой программы инфраструктурных инвестиций как внутри страны, так и за границей. Последнее включало в себя строительство железных дорог по всей Европе и в восточном направлении, а также поддержку крупномасштабных проектов, таких как сооружение Суэцкого канала. Внутри страны проводились работы по объединению железнодорожной сети, строительство портов и гаваней, осушение болот. Кроме того, производилась реорганизация городской инфраструктуры Парижа. В 1853 году Бонапарт назначил Жоржа-Эжена Османа ответственным за проведение работ по городской реконструкции.

Осман четко осознавал, что его миссия заключалась в том, чтобы через урбанизацию помочь решить проблемы избыточного капитала и безработицы. Реконструкция Парижа потребовала огромных человеческих и финансовых ресурсов по стандартам того времени и, в сочетании с подавлением бунтарских настроений парижских рабочих, стала основным средством социальной стабилизации. Осман основывался на утопических планах перестройки Парижа, обсуждавшихся фурьеристами и сенсимонистами в 1840-х годах, но с одной значимой поправкой: он изменил масштаб, в котором представлялся городской процесс. Когда архитектор Жак-Игнас Иторф показал Наполеону свои планы нового бульвара, Осман бросил их ему обратно со словами: «Недостаточно широкий… у вас он 40 метров в ширину, а мне нужно, чтобы было 120». Он присоединил к Парижу предместья и перестроил целые кварталы, такие как Les Halles. Для этого ему были необходимы новые финансовые институты и долговые инструменты — Crédit Mobilier и Crédit Immobilier, которые были разработаны под влиянием идей Сен-Симона. По сути, он помог разрешить проблему размещения избыточного капитала, создав протокейнсианскую систему долгового финансирования инфраструктурных городских изменений.

Система прекрасно работала около 15 лет и включала в себя не только трансформацию городской инфраструктуры, но и создание нового образа жизни и типа горожанина. Париж стал «городом огней», роскошным центром потребления, туризма и удовольствий; кафе, огромные магазины, модная индустрия и великолепные выставки — все это изменило городскую жизнь настолько, что она смогла освоить все излишки капитала через потребление. Но в 1868 году разбухшая и спекулятивная финансовая система рухнула вместе с кредитными структурами. Осман был отстранен от дел; Наполеон III в отчаянии бросился воевать с Германией Бисмарка и проиграл. В образовавшемся вакууме возникла Парижская коммуна, один из величайших революционных эпизодов в капиталистической городской истории, подпитываемая частично ностальгией по разрушенному Османом миру и желанием обездоленных реконструкцией Османа отвоевать город обратно[29].

Перенесемся теперь в США 1940-х. Масштабная мобилизация сил для военных действий временно разрешила проблему с размещением прибавочного капитала (вместе с сопутствующей ей безработицей), которая казалась такой неподатливой в 1930-х годах. Но все были озабочены вопросом, что же будет после войны. Политически ситуация была опасной: федеральное правительство, по сути, управляло национализированной экономикой и находилось в союзе с коммунистическим Советским Союзом, при этом в 1930-х годах возникли мощные общественные движения с социалистическим уклоном. Как и во времена Луи Бонапарта, правящий класс и здесь прибег к мощным дозам политических репрессий, последующая история маккартизма и холодной войны, многочисленные признаки которой были заметны уже в ранних 1940-х годах, тоже вполне узнаваема. На экономическом фронте главным по-прежнему был вопрос, куда девать избыточный капитал.

В 1942 году «Архитектурный форум» подробно осветил проекты Османа. Было описано в деталях, что он сделал, и предпринят анализ его ошибок, но при этом делалась попытка создать ему репутацию одного из величайших урбанистов всех времен. Статья была написана не кем иным, как Робертом Мозесом, который после Второй мировой войны сделал с Нью-Йорком то же, что и Осман с Парижем (Moses, 1942, 57–66). То есть Мозес изменил масштаб, в котором мыслился процесс городского развития. Путем сооружения скоростных магистралей и инфраструктурных изменений, субурбанизации и полной смены инженерной системы не только города, но всей пригородной территории он помог разрешить проблемы размещения прибавочного капитала. Для этого он воспользовался новыми финансовыми институтами и налоговым регулированием, которые снимали ограничения по кредитам на долговое финансирование городского роста. Охватив все основные городские центры США — еще одно изменение масштаба, — этот процесс сыграл ключевую роль в стабилизации мирового капитализма после 1945 года, в период, когда США, испытывая торговый дефицит, смогли позволить себе господствовать в мировой некоммунистической экономике.

Субурбанизация в США была не просто вопросом новой инфраструктуры. Как и в Париже времен Второй империи, она включала в себя радикальную трансформацию жизненного стиля, внедряя новые продукты, начиная от жилья и заканчивая холодильниками и кондиционерами, а также двумя машинами в гараже и огромным ростом потребления бензина. Она изменила и политический ландшафт, поскольку субсидируемое домовладение для среднего класса сместило фокус общественных действий на защиту ценностей собственности и на индивидуальные идентичности, подтолкнув избирателей в пригородах к консервативному республиканизму. Обложенные кредитами домовладельцы, как считалось, менее склонны выходить на демонстрации. Этот проект удачно помог освоить излишки капитала и усилил социальную стабильность, хотя и за счет выхолащивания центров городов и роста городских волнений среди тех, в основном афроамериканцев, кто не был допущен к новому проекту процветания.

К концу 1960-х годов начал разворачиваться кризис другого рода; Мозес, как и Осман, впал в немилость, и его решения стали рассматривать как неправильные и неприемлемые. Традиционалисты объединились вокруг Джейн Джекобс и пытались противопоставить жесткому модернизму проектов Мозеса эстетику местных соседских сообществ. Но пригороды были уже построены, и вызванные этим радикальные изменения в стиле жизни имели множество социальных последствий, например подведя феминисток к выводу о том, что пригороды являются основным источником зла. Если османизация сыграла свою роль в формировании Парижской коммуны, то в США бездушность пригородной жизни внесла свой вклад в драматические события 1968 года. Исполненные возмущения студенты, выходцы из белых семей среднего класса, дошли до фазы открытого протеста, стали искать союзников в среде маргинализированных групп борцов за гражданские права и объединились с ними в борьбе против американского империализма в порыве создать движения за созидание мира другого типа, в котором будет и другой городской опыт.

В Париже кампания за приостановление строительства скоростной дороги на левом берегу Сены и разрушение традиционных соседских сообществ в результате вторжения «высотных гигантов», таких как площадь Италии и башня Монпарнас, способствовали активизации общей динамики волнений 1968 года. Именно в этом контексте Анри Лефевр написал «Городскую революцию», в которой предсказал не только то, что урбанизация является основополагающей для выживания капитализма и поэтому обречена стать главным фокусом политической и классовой борьбы, но и то, что она постепенно стирает границы между городом и деревней, путем производства интегрированных пространств по всей территории страны, а то и за ее пределами (Lefebvre, 1996; Lefebvre, 2003). Право на город должно было означать право управлять всем городским процессом, который разными путями все больше и больше подчинял себе и деревню, начиная от агробизнеса и заканчивая покупкой сельских домов горожанами в качестве второго жилья, и агротуризмом.

Вместе с бунтами 1968 года пришел и финансовый кризис в кредитной сфере, которая через заемное финансирование обеспечила бум на рынке недвижимости в предыдущие десятилетия. Кризис набирал обороты в конце 1960-х годов, пока наконец вся капиталистическая система не рухнула, начавшись с лопнувшего пузыря мирового рынка недвижимости в 1973 году, за которым последовало финансовое банкротство города Нью-Йорка в 1975-м. Как полагает Уильям Таб, реакция на результаты последнего, по сути, положила начало формированию неолиберального ответа на проблемы сохранности классовой власти и возрождения способности поглощать излишки, которые капитализм должен производить, чтобы выживать (Tabb, 1982).

Опоясывая земной шар

Совершим опять стремительный скачок к нынешним временам. Международный капитализм с ветерком прокатился на «американских горках» региональных кризисов и обвалов — в Юго-Восточной Азии 1997–1998 годов, в России — в 1998-м, в Аргентине — в 2001-м, но до недавнего времени избегал глобальной катастрофы даже при хронической неспособности разместить излишки капитала. Какова была роль урбанизации в стабилизации ситуации? В США принято думать, что жилищный сектор был важным стабилизирующим элементом экономики, особенно после краха рынка высоких технологий в конце 1990-х годов, хотя он был активной составляющей экономического подъема в более ранние годы этого десятилетия. Рынок недвижимости напрямую поглощал большую часть излишков капитала путем строительства жилья и офисных пространств в центрах и пригородах, в то время как стремительная инфляция цен на жилищные активы, поддержанная излишне щедрым потоком ипотечного рефинансирования в исторически сложившихся условиях низкой процентной ставки, привела к взрыву на внутреннем американском рынке потребительских товаров и услуг. Американский городской бум частично помог укрепить мировую экономику, поскольку США испытывали огромный торговый дефицит и скупали товары у остального мира, одалживая ежедневно около 2 биллионов долларов для утоления неуемной жажды потребления и ведения войн в Афганистане и Ираке.

Но урбанизация претерпела еще одну трансформацию масштаба. Она стала, коротко говоря, глобальной. Подъемы на рынках недвижимости в Британии и Испании, как и во многих других странах, способствовали ускорению капиталистической динамики в общих чертах таким же образом, как это происходило в США. Урбанизация в Китае последних 20 лет имеет другой характер, делая основной упор на развитие инфраструктуры, но она даже важнее, чем урбанизация в США. Ее темпы значительно ускорились после непродолжительной рецессии 1997 года и достигли таких высот, что с 2000 года Китай стал потребителем половины всего производимого в мире цемента. Более сотни городов преодолели отметку в миллион жителей в этот период, а недавние мелкие деревушки типа Шэньчжэня превратились в крупные метрополии с населением в 6–10 миллионов жителей. Масштабные инфраструктурные проекты, включая сооружение дамб и автомагистралей — опять же за счет долгового финансирования, — изменили ландшафт. Это имело значимые последствия для глобальной экономики и поглощения излишков капитала: в Китае — бум, и благодаря высокой цене на медь процветает Австралия, и даже Бразилия и Аргентина частично восстали из пепла, удовлетворяя высокий спрос китайцев на сырье.

Можно ли сказать, что урбанизация Китая сейчас является основным стабилизатором глобального капитализма? Ответ тут определенно утвердительный. Поскольку Китай — это только эпицентр процесса урбанизации, который в настоящий момент стал подлинно глобальным, частично вследствие невиданной интеграции финансовых рынков, которые использовали свою гибкость для предоставления кредитов под городское развитие по всему миру. Китайский центральный банк, например, широко раздавал кредиты на покупки на вторичном рынке жилья в США, при этом «Голдман Сакс» активно влиял на колебания рынка недвижимости в Мумбае, а гонконгский капитал инвестируется в Балтиморе. На фоне потоков обездоленных мигрантов строительство процветает в Йоханнесбурге, Тайбэе и Москве, а также в городах стран капиталистического ядра, таких как Лондон и Лос-Анджелес. Ошеломительные, а то и преступно расточительные проекты мегаурбанизации возникли на Ближнем Востоке в таких местах, как Дубаи и Абу-Даби, материализующие излишки нефтяной роскоши наиболее показательным, социально несправедливым и экологически безответственным способом из всех возможных.

Глобальный масштаб затрудняет понимание того, что происходящее весьма напоминает перекраивание Османом Парижа. Ведь нынешний глобальный бум урбанизации зависит, как и все предыдущие волны урбанизации, от создания новых финансовых институтов и схем, позволяющих получать кредиты на инвестиции в урбанизацию. Здесь ключевую роль сыграли финансовые инновации, появившиеся в 1980-х годах: гарантийное обеспечение и пакетное предложение местных ипотечных кредитов для продажи международным инвесторам, а также создание новых механизмов привлечения обеспеченных долговых обязательств. Среди их преимуществ были распределение рисков и упрощение доступа излишков капитала к предложению излишков жилья; они также привели к снижению совокупной ставки процента, предлагая отличные возможности для обогащения разным финансовым посредникам, работающим с этими продуктами. Но распределение риска не означает его отсутствия. Более того, то, что он может быть распределен настолько широко, поощряло еще более рискованное поведение на местном уровне, потому что ответственность могла быть перенесена куда-то в другое место. Без адекватного контроля оценки рисков эта волна финансирования превратилась теперь в так называемый ипотечный кризис и обесценивание жилищных активов. Последствия этого заметны прежде всего в городах и пригородах США, при этом особенно серьезный удар пришелся на афроамериканские семьи с низким доходом, проживающие в центрах городов, и на домохозяйства, возглавляемые одинокими женщинами. Он также затронул тех, кто, не имея возможности покупать дико подорожавшее жилье в городских центрах, особенно на Юго-Западе, был вынужден поселиться на окраинах метрополий; они покупали здесь строящееся жилье по сначала спекулятивно заниженным ценам, но теперь, при росте цен на нефть, столкнулись с удорожанием расходов на поездки из дома в метрополии и стремительным ростом ипотечных выплат при переходе к рыночно определяемым ставкам.

Нынешний кризис с его пагубными последствиями для местной городской жизни и инфраструктуры также угрожает всей архитектуре глобальной финансовой системы и может вызвать новую волну затяжной рецессии. Параллели с 1970-ми годами просто поразительны — включая спешный ответ в виде «легких денег» Федерального резерва в 2007–2008 годах, который практически без сомнения породит мощные потоки неконтролируемой инфляции, если и не стагнации, в не очень отдаленном будущем. Однако сейчас ситуация еще более сложная, и тут остается открытым вопрос, сможет ли Китай компенсировать серьезный кризис в США; процесс урбанизации, кажется, замедлился даже в КНР. Финансовая система сейчас интегрирована гораздо больше, чем когда-либо до этого (Bookstaber, 2007). Сверхбыстрые автоматизированные операции всегда угрожают созданием больших колебаний на рынке, что уже привело к небывалой волатильности в биржевой торговле, способной спровоцировать массовый кризис, требующий тотального переосмысления функционирования финансового капитала и денежных рынков, включая их вовлеченность в урбанизацию.

Собственность и умиротворение

Как и во всех предыдущих фазах, это последнее и наиболее радикальное распространение процесса урбанизации сопровождается удивительными изменениями в стиле жизни. Качество городской жизни, как и сам город, превратилось в товар в мире, где потребление, туризм, культурные и наукоемкие индустрии стали важнейшими аспектами городской политэкономии. Постмодернистская склонность поощрять формирование рыночных ниш — как в отношении потребительских привычек, так и в отношении культурных форм — окружает современный городской опыт аурой свободы выбора при условии наличия денег. Процветают торгово-развлекательные центры и сетевые магазины, а также фастфуд и ремесленно-сувенирные лавки. У нас идет процесс, как назвала его Шарон Зукин, «умиротворения с помощью капучино». Даже не особо продуманное, ничем не примечательное и скучное развитие пригородов, которое продолжает оставаться основным трендом во многих местах, обзавелось своим антиподом в виде движения «нового урбанизма», считающего, что воплощением городской мечты является формирование в новых районах местного сообщества и эксклюзивного стиля жизни. Это мир, в котором неолиберальная этика выраженного собственнического индивидуализма и сознательного политического ухода от коллективных форм действия становится основной для человеческой социализации (Nafstad et al., 2007, 313–327). Защита ценностей собственности настолько превалирует, что, как отмечает Майк Дэвис, ассоциации собственников жилья в штате Калифорния превратились в бастионы политической реакции, если не сказать в фашиствующие соседские общины (Davis, 1990).

Мы живем во все более разделенных и конфликтогенных городских районах. Неолиберальный поворот в последние три десятилетия позаботился о восстановлении классовой власти состоятельных элит. С тех пор в Мехико появилось 14 биллионеров, а в 2006 году эта страна могла похвастаться самым богатым человеком на Земле — Карлосом Слимом, и при этом доходы бедных слоев населения либо оставались на прежнем уровне, либо уменьшались. Результаты этого развития будут запечатлены в формах наших городов, которые все в большей степени складываются из отдельных хорошо защищенных районов, огороженных сообществ и приватизированных общественных мест, находящихся под постоянным наблюдением. В развивающихся странах особенно заметно, что город разделяется на отдельные, весьма отличные составные части, в которых формируются свои особые «микрогосударства». Богатые сообщества, которые могут позволить себе разного рода услуги, например эксклюзивные школы, поля для гольфа, теннисные корты и частное круглосуточное патрулирование полицией, будут перемежаться с нелегальными поселениями, где единственным источником воды будет общественный фонтан, отсутствует система канализации, электричество незаконно крадется теми немногими, кто имеет к нему доступ, дороги превращаются в потоки грязи во время дождя и проживание нескольких семей в одном доме является нормой. Кажется, каждый такой фрагмент городской мозаики живет и функционирует автономно, крепко держась за то, что он может добыть в ежедневной борьбе за выживание (Balbo, 1993).

В этих условиях продвигать идеи городской идентичности, гражданства и принадлежности к сообществу — уже и так находящиеся под угрозой в связи с распространением вируса неолиберальной этики — становится совсем тяжело. Приватизированное перераспределение ресурсов с участием преступных группировок угрожает индивидуальной безопасности на каждом шагу, провоцируя требования народа усилить полицейский надзор. Даже идея о том, что город может функционировать как коллективный политический орган, место, в котором порождаются прогрессивные социальные движения, кажется далекой от реальности. Тем не менее есть городские социальные движения, стремящиеся преодолеть изоляцию и придать городу облик, отличный от того, который продвигается девелоперами, за которыми стоят финансисты, корпоративный капитал и все более предпринимательски мыслящий местный госаппарат.

Лишение собственности

Освоение излишков капитала через инвестиции в городскую реновацию имеет еще более темную сторону. Оно вызывает повторяющиеся волны перестройки городов под видом «креативного разрушения», которое практически всегда имеет классовое измерение, поскольку бедные, менее привилегированные и лишенные политической власти страдают от этого процесса в первую очередь. Для созидания нового городского мира на обломках старого приходится применять насилие. Осман продирался сквозь старые парижские трущобы, используя власть экспроприировать во имя улучшения жизни граждан и реновации. Он сознательно спланировал снос большей части жилья рабочего класса и прочих, не вполне управляемых элементов в центре города, где они представляли собой опасность для общественного порядка и политической власти. Он создал такую городскую форму, в которой, как считалось (ошибочно, что стало понятно в 1871 году), достаточная степень наблюдения и военного контроля сможет обеспечить своевременное купирование революционных движений. Тем не менее Энгельс в 1872 году отмечал: «В действительности у буржуазии есть только один метод решения жилищного вопроса на свой лад, а именно — решать его так, что решение каждый раз выдвигает вопрос заново. Этот метод носит имя „Осман“ …Результат везде один и тот же, как бы ни были различны поводы: безобразнейшие переулки и закоулки исчезают при огромном самохвальстве буржуазии по поводу этого чрезвычайного успеха, но… они тотчас же возникают где-либо в другом месте… Та же экономическая необходимость, которая создала их в одном месте, создает их и в другом» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 18. С. 256–257).

Обуржуазивание центрального Парижа заняло более ста лет, и последствия этого мы наблюдаем в последние годы в виде волнений и погромов в тех изолированных пригородах, в которые загнаны маргинализированные иммигранты, безработные рабочие и молодежь. Печальнее всего тут, конечно, то, что описанные Энгельсом процессы повторяются в ходе истории. Роберт Мозес «занес топор мясника над Бронксом», как он сам неудачно выразился, тем самым вызвав долгие и громкие причитания в соседских общинах и среди активистов. В случаях Парижа и Нью-Йорка как только государственной экспроприации оказывалось успешное сопротивление и ставились преграды, в ход шли более коварные и гнусные методы, включая муниципальную налоговую дисциплину, спекуляцию собственностью и упорядочивание землепользования по норме доходности, соответствующей ее «наиболее полному и оптимальному использованию». Энгельс это прекрасно понимал: «Рост современных больших городов приводит к искусственному, часто колоссальному повышению стоимости земельных участков в некоторых районах, в особенности в центре города; возведенные на этих участках строения, вместо того чтобы повышать эту стоимость, наоборот, снижают ее, так как уже не соответствуют изменившимся условиям; их сносят и заменяют другими. В первую очередь такая участь постигает расположенные в центре рабочие жилища, наемная плата со сдачи которых, даже при величайшей скученности, никогда не может или, во всяком случае, крайне медленно может превысить известный максимум. Их сносят и строят на их месте магазины, склады, общественные здания» (Там же. С. 209).

Хотя это описание дано в 1872 году, оно может быть напрямую отнесено к современному состоянию городов в большей части Азии — Дели, Сеул, Мумбай, — а также к джентрификации Нью-Йорка. Процесс переселения и то, что я называю «накопление за счет разорения», лежат в основе урбанизации при капитализме (Harvey, 2003). Это зеркальное отражение освоения капитала путем городского редевелопмента, порождающим многочисленные конфликты, связанные с отъемом дорогостоящей земли у низкодоходных групп, которые могли жить на этой земле долгие годы.

Посмотрим на пример Сеула в 1990-х годах: строительные компании и девелоперы нанимали головорезов, по типу бойцов сумо с квадратными плечами, для захватов территорий на городских холмах. Они разрушили не только жилища, но и всю собственность людей, построивших свои дома в 1950-х годах на земле, ставшей позже лакомым кусочком. Высотные башни, которые не несут на себе и следа той жестокости, которая применялась во имя их строительства, покрывают теперь те самые холмы. В Мумбае тем временем 6 миллионов людей, которые официально считаются жителями трущоб, поселены на земле, не имеющей никакого юридического статуса; на всех картах города этот кусок представлен пустым местом. Попытки превратить Мумбай в глобальный финансовый центр, который составил бы конкуренцию Шанхаю, раскачали рынок недвижимости, и земля сквоттеров существенно выросла в цене. Дхарави, одна из наиболее выдающихся трущоб Мумбая, оценивается в 2 биллиона долларов. Ежедневно усиливаются призывы снести ее, прикрывающие захват земли экологическими и социальными соображениями. Финансовые воротилы при поддержке государства настаивают на насильственной зачистке трущоб, в некоторых случаях силой занимая территории, на которых выросло уже целое поколение. Процветает накопление капитала с помощью операций на рынке недвижимости, поскольку земля достается таким предпринимателям практически задаром.

Получат ли выселенные какую-то компенсацию? Счастливчикам что-то достанется. Но хотя Конституция Индии предусматривает защиту жизни и благосостояния всего населения, независимо от касты или класса, и гарантию прав на жилище и кров, Верховный суд выпустил постановления, которые по-иному толкуют статьи конституции. Поскольку жители трущоб являются нелегальными жильцами и многие из них не могут доказать длительность своего проживания на этой земле, они не имеют права на компенсацию. Признать это право, по мнению Верховного суда, было бы равносильно вознаграждению карманных воров за их преступления. Так что сквоттеры могут либо сопротивляться и вступать в физическую борьбу, либо просто собрать свой немногочисленный скарб и разбить палатку на обочине скоростной дороги, или где там еще они найдут клочок земли (Ramanathan, 2006). Примеры лишения собственности можно найти и в США, хотя они и кажутся менее жестокими и более законно оформленными. Право правительства на принудительное отчуждение частной собственности часто используется для перемещения нынешних жильцов в относительно неплохое жилье с целью использования их земли под более острые нужды, например строительство кондоминиумов или сетевых магазинов. Когда подобный случай рассматривался в Верховном суде США, правосудие постановило, что местные власти действовали конституционно, потому что тем самым увеличивали налогооблагаемую базу[30].

В Китае происходит насильственное перемещение миллионов людей, проживавших на своих местах десятками лет, — только в Пекине таких 3 миллиона. Поскольку у них нет прав частной собственности, государство может просто выкинуть их одним приказом, предложив им в виде помощи в поиске нового жилья небольшую денежную компенсацию, а потом передать землю девелоперам в ожидании крупной прибыли. В некоторых случаях люди переезжают добровольно, но есть и многочисленные примеры сопротивления, ответом на которое являются жестокие репрессии со стороны коммунистической партии. В КНР от принудительных переселений часто страдают жители сельских окраин, и это подтверждает выдвинутый еще в 1960-х годах аргумент Лефевра о том, что четкое различие между городом и деревней постепенно трансформируется под гегемонным командованием капитала и государства в географическое лоскутное одеяло районов с разным уровнем развития. То же самое происходит в Индии, где центральное правительство и местные главы штатов находятся в плену идеи образования специальных экономических зон — в первую очередь для промышленного развития, хотя большая часть земли предназначена под урбанизацию. Эта политика привела к ожесточенным схваткам с сельхозпроизводителями, самой крупной из которых была резня в Нандиграме в Западной Бенгалии в марте 2007 года, организованная марксистским правительством штата. Намереваясь открыть территории для индонезийского конгломерата «Салим Групп», правящая Коммунистическая партия Индии CPI(М) послала вооруженных полицейских для усмирения протестующих сельчан; по крайней мере 14 было убито и десятки ранено. Права частной собственности в этом случае не могли послужить защитой.

А что же насчет, казалось бы, прогрессивного предложения даровать права частной собственности сквоттерам, обеспечив их активами, которые позволили бы им покончить с бедностью?[31] Такая схема сейчас выдвигается для фавел[32] в Рио, например. Проблема состоит в том, что бедные, отягощенные нестабильным доходом и часто финансовыми трудностями, могут с легкостью обменять эти активы на относительно небольшую сумму денег. Состоятельные граждане обычно отказываются продавать свои ценные активы за любые деньги, и именно поэтому Мозес мог занести топор мясника над бедным Бронксом, а не над состоятельной Парк-авеню. Долгосрочный эффект приватизации социального жилья при Маргарет Тэтчер в Британии заключался в том, чтобы создать такую рентную и ценовую структуру по всей лондонской метрополии, которая лишила бы низкодоходные и даже среднедоходные группы доступа к жилью где бы то ни было поблизости от центра. Я готов поспорить, что при сохранении нынешних тенденций на протяжении 15 лет все эти окрестные холмы в Рио, где сейчас располагаются фавелы, будут покрыты высотными кондоминиумами с прекрасными видами на идиллический залив, а бывшие жители фавел будут вытеснены на какую-то далекую периферию.

Формулировка требований

Урбанизация, как мы можем заключить, сыграла ключевую роль в освоении излишков каптала, все больше увеличивая свой географический масштаб, и ценой этого разворачивающегося процесса творческого разрушения стало лишение масс людей каких-либо прав на город. Планета как строительная площадка столкнулась с «планетой трущоб» (Davis, 2006). Время от времени это выливается в протесты, как это было в Париже в 1871 году или в США после убийства Мартина Лютера Кинга в 1968-м. Если, что представляется вероятным, налоговое бремя продолжит расти и до сего времени успешно развивающаяся неолиберальная, постмодернистская и потребительская фаза капиталистического освоения излишков капитала через урбанизацию подойдет к концу, вызвав обширный кризис, тогда возникает вопрос: где наш 1968 год или, еще более решительно, где наша Коммуна? Как и в случае с финансовой системой, ответить на этот вопрос будет неизбежно сложнее, именно потому что урбанизация сейчас идет в глобальном масштабе. Признаки протеста видны повсюду: в Китае и Индонезии постоянно возникают волнения, в Африке не прекращаются гражданские войны, Латинская Америка — в брожении. Любой из этих протестов может стать началом цепной реакции. Однако, в отличие от финансовой системы, городские и пригородные оппозиционные социальные движения, которых немало по всему миру, не очень-то связаны между собой; в действительности большинство просто не имеют контактов друг с другом. Но если бы они как-то объединились, то какие бы требования выдвинули?

Ответ на последний вопрос в принципе достаточно прост: больше демократического контроля над производством и размещением излишков капитала. Поскольку процесс урбанизации является основным каналом вложения излишков, установление демократического управления над городским развитием восстановит право на город. На протяжении всей капиталистической истории некоторая часть прибавочной стоимости облагалась налогами, и в социально-демократических фазах развития значительно увеличивалась часть излишков, находящихся в распоряжении государства. Неолиберальный проект последних тридцати лет был ориентирован на приватизацию этого контроля. Данные по всем странам, входящим в Организацию экономического сотрудничества и развития, показывают, что доля валовой продукции, принадлежащая государству, остается почти стабильной с 1970-х годов (OECD Factbook, 2008, 225). Основным достижением неолиберальной атаки, следовательно, было предотвращение увеличения государственной доли, как это происходило в 1960-х годах. Неолиберализм также создал новые системы управления, которые интегрировали государственные и корпоративные интересы, а применение власти денег обеспечило распределение излишков через государственный аппарат, отдав оформление процесса урбанизации на откуп корпоративному капиталу и высшим классам. Увеличение доли излишков в руках государства будет иметь позитивный эффект только в случае, если само государство будет поставлено обратно под демократический контроль.

Все чаще и чаще мы видим, что право на город служит частным или квазичастным интересам. В Нью-Йорк-сити, например, мэр-миллионер Майкл Блумберг перестраивает город в соответствии с пожеланиями девелоперов, людей с Уолл-стрит и транснационального класса капиталистов и рекламирует город как оптимальное место для дорогостоящего бизнеса и фантастическое направление для туризма. Он, по сути, превращает Манхэттен в одно огромное закрытое сообщество для богатых. В Мехико-сити Карлос Слим выложил улицы в центре брусчаткой, чтобы порадовать взгляд туриста. Но не только влиятельные персоны имеют такую непосредственную власть. В городе Нью-Хейвен с ограниченными ресурсами для городских реинвестиций есть Йель — один из богатейших университетов в мире, который перекраивает ткань города так, как ему удобно. Университет Джона Хопкинса делает то же самое с восточным Балтимором, а Колумбийский университет вынашивает планы перекроить часть Нью-Йорка, что породило движение сопротивления местных сообществ в обоих случаях. Право на город, как оно понимается сейчас, слишком эксклюзивно, даровано в большинстве случаев лишь немногочисленной политической и экономической элите, которая получает все больше и больше власти формировать города по своему желанию.

Каждый январь офис финансового инспектора по штату Нью-Йорк публикует оценку общего объема дивидендов, полученных на Уолл-стрит, за предыдущие 12 месяцев. В 2007 году, катастрофическом для финансовых рынков по всем пунктам, они составили 33,2 биллиона долларов — только на 2 % меньше, чем в предыдущем году. В середине лета 2007 года Федеральный резервный банк и Европейский центральный банк выделили краткосрочных кредитов на биллионы долларов на поддержку финансовой системы, а затем Федеральный банк резко снижал проценты по вкладам или вбрасывал огромные суммы для подержания ликвидности всякий раз, когда индекс Доу — Джонса грозил драматическим падением. В то же время около 2 миллионов человек стали или были под угрозой остаться бездомными из-за потери права выкупа залога. Многие районы или даже целые пригороды в США были покинуты, разграблены и заброшены благодаря хищническим практикам кредитования финансовых институтов. Этим людям бонусы были не положены. Действительно, поскольку потеря права выкупа означает прощение долга, что в США трактуется как доход, многие из выброшенных на улицу еще и оказались обязаны уплатить весомый подоходный налог на те средства, которыми они никогда не владели. Такая асимметрия не может быть истолкована иначе как масштабная форма классовой конфронтации. «Финансовая Катрина» (по аналогии с ураганом «Катрина». — Прим. пер.) продолжает охватывать все новые территории, угрожая (к радости девелоперов) опустошить все бедные кварталы на высокодоходных землях во многих центрах городов гораздо эффективнее и быстрее, чем можно было бы достичь, применяя право на отчуждение частной собственности.

Однако мы должны увидеть сплоченное противостояние этому процессу в XXI веке. Конечно, уже сейчас можно наблюдать возникновение огромного числа разного рода общественных движений, сосредоточенных на городских вопросах, — от Индии и Бразилии до Китая, Испании, Аргентины и США. В 2001 году под давлением общественных движений в Конституцию Бразилии было внесено положение о городе, закрепляющее коллективное право на город (Fernandes, 2007, 201–219). В США раздавались требования перевести большую часть из 700 биллионов долларов государственных дотаций на спасение финансовых институтов в Банк реконструкции, что предотвратило бы потерю права выкупа и помогло с финансированием проектов возрождения соседских сообществ и инфраструктурного обновления на муниципальном уровне. В этом случае городской кризис, затрагивающий миллионы людей, приобрел бы приоритет перед потребностями крупных инвесторов и финансистов. К сожалению, общественные движения еще не настолько сильны или достаточно мобилизованы, чтобы добиться такого решения. Не пришли они еще и к формулировке единой цели — получению большего контроля над использованием излишков, не говоря уже о контроле над их производством.

В данный момент истории разворачивается мировая битва, в основном с финансовым капиталом, потому что теперь процесс урбанизации идет в глобальном масштабе. Безусловно, политическая задача организовать такое сопротивление сулит множество трудностей, если не сказать способна внушить оторопь. Однако возможностей множество, потому что, как показывает краткий экскурс в историю, локальные и глобальные кризисы постоянно сопровождают процесс урбанизации и потому что метрополис сейчас становится местом ожесточенного противостояния (достанет ли нам смелости назвать это классовой борьбой?), причинами которого являются накопления, полученные за счет лишений наименее благополучных членов общества, и тренд колонизации пространства влиятельными и состоятельными.

Еще один шаг вперед к объединению этих очагов борьбы — сделать право на город рабочим девизом и принять в качестве политического идеала, именно потому что оно поднимает вопрос о том, кто использует неотвратимую связь между урбанизацией, производством и использованием излишков. Демократизация такого рода и создание широкого общественного движения в поддержку этой идеи неизбежна, если обездоленные хотят вернуть себе контроль, которого их так долго лишали, и если они хотят создать новые модели урбанизации. Лефевр был прав, когда настаивал, что если уж и делать революцию, то она должна быть городской в самом широком смысле этого слова.

Библиография

ВЕБЕР М. Хозяйство и общество / Пер. под ред. Л. Г. Ионина. М.: Изд-во ГУ ВШЭ, 2007.

ВИРТ Л. Урбанизм как образ жизни // Вирт Л. Избранные работы по социологии. Сборник переводов / РАН ИНИОН. Центр социальных научно-информационных исследований. Отдел социологии и социальной психологии. Пер. с англ. Николаев В. Г.; отв. ред. Гирко Л. В. М.: ИНИОН, 2005. С. 93–118.

ГОББС Т. Левиафан, или Материя, форма и власть государства церковного и гражданского. Источник: Гоббс Т. Сочинения: В 2 т. Т. 2. М.: Мысль, 1991.

ГРАМШИ А. Избранные произведения в трех томах. Т. 3. Тюремные тетради / Пер. с итал. В. С. Бондарчука, Э. Я. Егермана, И. Б. Левина. М.: Издательство иностранной литературы, 1959.

ДЖЕКОБС ДЖ. Смерть и жизнь больших американских городов. М.: Новое издательство, 2011.

КУН Т. Структура научных революций / Пер. с англ. И. З. Налетова. М.: Прогресс, 1977.

ЛАНГЕР С. Философия в новом ключе: Исследование символики разума, ритуала и искусства: Пер. с англ. С. П. Евтушенко / Общ. ред. и послесл. В. П. Шестакова. М.: Республика, 2000.

ЛЕВИ-СТРОСС К. Структурная антропология / Пер. с фр. Вяч. Вс. Иванова. М.: ЭКСМО-Пресс. 512 с. (Серия: Психология без границ).

ЛЁШ А. Пространственная организация хозяйства. М.: Наука, 2007.

ЛУКАЧ Г. Ленин. Исследовательский очерк о взаимосвязи его идей / Авт. вступ. статей С. Н. Земляной. М.: Международные отношения, 1990.

ЛЮКСЕМБУРГ Р. Накопление капитала. Перевод под редакцией Ш. Дволайцкого с предисловием В. Мотылева. Изд. 5. Л.: Государственное социально-экономическое издательство, 1934.

МАРКС К. Введение. К критике политической экономии / Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. Т. 12. Изд. 2. М.: Издательство политической литературы, 1958. С. 709–738.

МАРКС К. Критика политической экономии. (Черновой набросок 1857–1858 гг.) / Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. Т. 46. Изд. 2. М.: Издательство политической литературы, 1968–1969.

МАРКС К. К критике политической экономии / Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. Т. 13. Изд. 2. М.: Издательство политической литературы. С. 1–167.

МАРКС К. Капитал. Т. 1–4 / Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. Т. 23–26. Изд. 2. М.: Издательство политической литературы, 1960–1963.

МАРКС К. Нищета философии / Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. Т. 4. Изд. 2. М.: Издательство политической литературы, 1955. С. 65–185.

МАРКС К. Экономико-философские рукописи 1844 г. / Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. Т. 42. Изд. 2. М.: Издательство политической литературы, 1974. С. 41–174.

МАРКС К., ЭНГЕЛЬС Ф. Манифест Коммунистической партии / Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. Т. 4. Изд. 2. М.: Издательство политической литературы. С. 419–459.

МАРКС К., ЭНГЕЛЬС Ф. Немецкая идеология / Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. Т. 3. Изд. 2. М.: Издательство политической литературы, 1955. С. 7–544.

МАРКУЗЕ Г. Одномерный человек. М.: REFL-book, 1994.

МИЛЛС Ч. Р. Социологическое воображение / Пер. с англ. О. А. Оберемко; под общ. ред. и с предисл. Г. С. Батыгина. М.: Издательский дом NOTABENE, 2001.

ОЛСОН М. Логика коллективных действий: Общественные блага и теория групп / Пер. с англ. М.: Фонд экономической инициативы, 1995.

ПАРК Р. Городское сообщество как пространственная конфигурация и моральный порядок // Социологическое обозрение. 2006. Т. 5. № 1. С. 11–18.

ПОЛАНЬИ К. Экономика как институционально оформленный процесс / Поланьи К. Избранные работы. 2010. С. 47–81.

ПОЛАНЬИ К. Великая трансформация. СПб.: Алетейя, 2002.

РОЛЗ ДЖ. Теория справедливости. Новосибирск: Издательство Новосибирского университета, 1995.

СМИТ А. Исследование о природе и причинах богатства народов. М.: Соцэкгиз, 1962.

де СОТО Э. Загадка капитала. Почему капитализм торжествует на Западе и терпит поражение во всем остальном мире. М.: Олимп-Бизнес, 2004.

ХИКС ДЖ. Р. Реабилитация потребительского излишка // Вехи экономической мысли. Т. 1. Теория потребления и спроса / Под ред. В. М. Гальперина. СПб.: Экономическая школа, 2000.

ЭНГЕЛЬС Ф. Письма Энгельса к разным лицам / Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. Т. 37. Изд. 2. М.: Издательство политической литературы, 1965.

ЭНГЕЛЬС Ф. Положение рабочего класса в Англии / Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. Т. 2. Изд. 2. М.: Издательство политической литературы, 1955. С. 231–517.

ЭНГЕЛЬС Ф. К жилищному вопросу / Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. Т. 18. Изд. 2. М.: Издательство политической литературы, 1961. С. 203–284.

ADAMS, R. McC. 1966: The Evolution of Urban Society (Chicago).

ALKER, H. 1969: A Typology of ecological fallacies. In Dogan, M. and Rokan, S., editors, Quantitative Ecological Analysis in the Social Sciences (Cambridge, Massachusetts).

ALONSO, W. 1964: Location and Land Use (Cambridge, Massachusetts).

ALONSO, W. 1967: A Reformulation of classical location theory and its relation to rent theory. Papers of the Regional Science Association. 19, 23–44.

ALTHUSSER, L. 1969: For Marx (London).

ALTHUSSER, L. and BALIBAR, E. 1970: Reading Capital (London).

ARISTOTLE: Ethics (Harmondsworth, Middlesex: Penguin edition, 1955, translated by J. A. K. Thompson).

ARROW, K. 1963: Social Choice and Individual Values (New York).

BACHRACH, P. 1969: A power analysis: the shaping of antipoverty policy in Baltimore. Public Policy 18, 155–186.

BALBO, M. 1993: Urban Planning and the Fragmented City of Developing Countries // Third World Planning Review 15, no. 1, 23–35.

BARAN, P. and SWEEZY, P. 1968: Monopoly Capital (New York).

BARBOUR, V. 1950: Studies in the development of capitalism in Amsterdam in the seventeenth century. Johns Hopkins Studies in Historical and Political Science 67.

BECHMANN, M. J. 1969: On the distribution of urban rent and residential density. Journal of Economic Theory I, 60–67.

BERGMANN, G. 1964: Logic and Reality (Madison, Wisconsin).

BERNAL, J. D.: Science in History (four volumes, Cambridge, Massachusetts, 1971 edition).

BERRY, B. J. L. 1967: The Geography of Market Centres and Retail Distribution (Englewood Cliffs, New Jersey).

BERRY, B. J. L. and HORTON, F. 1970: Geographic Perspectives on Urban Systems (Englewood Cliffs, New Jersey).

BLOCH, M. 1961: Feudal Society (translated by L. Manyon, London).

BOOKSTABER, R. 2007: A Demon of Our Own Design: Markets, Hedge Funds and the Perils of Financial Innovation (Hoboken, New Jersey).

BORTS, G. H. and STEIN, J. L. 1964: Economic Growth in a Free Market (New York).

BOUDEVILLE, J. R. 1966: Problems of Regional Economic Planning (Edinburgh).

BRIGGS, A. 1963: Victorian Cities (London).

BUCHANAN, J. M. 1968a: The Demand and Supply of Public Goods (New York).

BUCHANAN, J. M. 1968b: What kind of redistribution do we want? Economica 35, 185–190.

BUCHANAN, J. M. and TULLOCK, G. 1965: The Calculus of Consent (Ann Arbor. Michigan).

BURGESS, E. W. 1926: The Urban Community (Chicago).

BUTTIMER, A. 1969: Social space in interdisciplinary perspective. Geographical Review 59, 414–426.

BYE, C. R. 1940: Development and Issues in the Theory of Rent (New York).

CARNAP, R. 1958: An Introduction to Symbolic Logic (New York).

CASSIRER, E. 1944: An Essay on Man (New Haven, Connecticut).

CASSIRER, E. 1955–1957: The Philosophy of Symbolic Forms (three volumes, New Haven, Connecticut).

CASTELLS, M. 1970: Structures sociales et processus d’urbanization. Annales, Economies, Societes, Civilization 25, 1155–1199.

CHAMBERLIN, E. H. 1933: The Theory of Monopolistic Competition (Cambridge, Massachusetts).

CHILDE, V. G. 1942: What Happened in History (Harmondsworth, Middlesex).

CHINITZ, B. 1958: Contracts in agglomeration; New York and Pittsburgh. American Economic Review 51, 279–289.

CLAWSON, M. 1969: Open (uncovered) space as a new urban resource. In Perloff, H., editor, The Quality of Urban Environment (Baltimore).

CLIFF, A. and ORD, K. 1969: The problem of autocorrelation. In Scott, A., editor, Studies in Regional Science (London).

Committee of Concerned Asian Scholars, 1972, China! Inside the People’s Republic (New York).

COOMBS, C. H. 1964: A Theory of Data (New York).

DACEY, M. F. 1965: Some observations on a two-dimensional language. Technical Report № 7, ONR Task № 389–142 (Department of Geography, North-western University, Evanston, Illinois).

DART, F. E. and PRADHAN, L. 1967: Cross-cultural teaching of science. Science 155, 649–656.

DARWENT, D. 1969: Growth poles and growth centres in regional planning — a review. Environment and Planning I, 5–32.

DAVIES, B. 1968: Social Needs and Resources in Local Services (London).

DAVIS, M. 1990: City of Quartz: Excavating the Future in Los Angeles (London, New York).

DAVIS, M. 2006: Planet of Slums (London, New York).

DAVIS, O. A. and WHINSTON, A. 1962: Externalities, welfare, and the theory of games. Journal of Political Economy 70, 241–262.

DAVIS, O. A. and WHINSTON, A. 1964: The economics of complex systems: the case of municipal zoning. Kyklos 27, 419–446.

DENIKE, K. G. and PARR, J. B. 1970: Production in space, spatial competition, and restricted entry. Journal of Regional Science 10–49–64.

DOBB, M. 1963: Studies in the Development of Capitalism (New York).

DOXIADIS, K. 1968: Ekistics (New York).

DOWNS, A. 1970: Urban problems and Prospects (Chicago).

DUHL, L. J. 1963: The human measure: man and family in megapolis. In Wingo, L., editor, Cities and Space: the Future Use of Urban Land (Baltimore).

EMMANUEL, A. 1972: Unequal Exchange (New York).

FANON, F. 1967: The Wretched of the Earth (Harmondsworth, Middlesex).

FERNANDES, E. 2007: Constructing the ‘Right to the City’ in Brazil // Social and Legal Studies 16, no. 2.

FISHBURN, P. C. 1964: Decision and Value Theory (New York).

FISHER, F. J. 1935: The development of the London food market. Economic History Review 5, 46–64.

FRANK, A. G. 1969: Capitalism and Underdevelopment in Latin America (New York).

FRIED, M. 1967: The Evolution of Political Society (New York).

FRIEDMANN, J. 1966: Regional Development Policy: a Case Study of Venezuela (Cambridge, Massachusetts).

FRIEDMANN, J. 1969a: A general theory of polarized development. School of Architecture and Urban Planning, University College of Los Angeles. (Mimeo).

FRIEDMANN, J. 1969b: The role of cities in national development. American Behavioral Scientist 22 (5), 13–21.

GAFFNEY, M. 1961: Land and rent in welfare economics. In Ackerman, J., Clawson, M. and Harris, M., editors, Symposium on Land Economics Research (Washington D. C.).

GAFFNEY, M. 1969: Land rent, taxation and public policy. Papers of the Regional Science, Association 23, 141–153.

GAFFNEY, M. forthcoming: Releasing land to serve demand via fiscal desegregation. In Clawson, M., editor, Modernizing Urban Land Policy (Washington D. C.).

GANS, H. J. 1969: Planning for people nor buildings. Environment and Planning. I. 33–46.

GANS, H. J. 1970: People and Plans (New York).

GODELIER, M. 1972: Structure and contradictions in Capital. In Blackburn, R., editor, Idealogy in Social Science (London).

GRANGER, C. W. 1969: Spatial data and time-series analysis. In Scott, A., editor, Studies in Regional Science (London).

GRIGSBY, W. C., ROSENBERG, L., STEGMAN, M. and TAYLOR, J. 1971: Housing and Poverty. Philadelphia: Institute for Environmental Studies, University of Pennsylvania.

GUTKIND, E. A. 1956: Our world from the air: conflict and adaptation. In Thomas, W. L., editor, Ma’s Role in Changing the Face of the Earth (Chicago).

HALL, E. T. 1966: The Hidden Dimension (Garden City, New York).

HALL, J. W. 1962: Feudalism in Japan: Comparative Studies in Society and History 5 I, 1–30.

HALLOWELL, A. I. 1955: Culture and Experience (Philadelphia).

HARCOURT, G. C. 1972: Some Cambridge Controversies in the Theory of Capital (Cambridge).

HARCOURT, G. C. and LAING, N. F. 1971: Capital and Growth (Harmondsworth, Middlesex).

HARRIS, B. 1968: Quantitative models of urban development: their role in metropolitan policy making. In Perloff, H. and Wingo, L., editors, Issues in Urban Economics (Baltimore).

HARVEY, D. 1969: Explanation in Geography (London).

HARVEY, D. 2003: Capital of Modernity (New York).

HARVEY, D. 2003: The New Imperialism (Oxford).

HAWLEY, A. 1950: Human Ecology (New York).

HEGEL, G. W. 1967: edition: The Phenomenology of Mind (New York).

HERBERT, J. and STEVENS, B. 1960: A model for the distribution of residential activities in urban areas. Journal of Regional Science 2, 21–36.

HICKS, J. R. 1944: The four consumer’s surplus. Review of Economic Studies II, 31–41.

HOCH, I. 1969: The three-dimensional city: contained urban space. In Perloff, H., editor, the Quality of Urban Environment (Baltimore).

HOOVER, E. M. 1968: The evolving form and organization of the metropolis. In Perloff, H. and Wingo, L., editors, Issues in Urban Economics (Baltimore).

HOSELITZ, B. F. 1960: Sociological Aspects of Economic Growth (New York).

HUBERMAN, L. and SWEEZY, P. 1969: Socialism in Cuba (New York).

HUNT, E. K. and SCHWARTZ, J. G. editors, 1972: A Cгitique of Economic Theory (Harmondsworth, Middlesex).

HURD, R. M. 1903: Principles of City Land Values (The Record and Guide; New York).

ISARD, W. 1956: Location and Space Economy (New York).

ISARD, W., SMITH, T. E. et al. 1969: General Theory: Social, Political Economic and Regional (Cambridge, Massachusetts).

JEVONS, W. S. 1871: The Theory of Political Economy (Penguin edition, Harmondsworth, Middlesex, 1970).

JOHNSON, E. A. J. 1970: The Organization of Space in Developing Countries (Cambridge, Massachusetts).

JOHNSON, H. G. 1971: The Keynesian revolution and monetarist counterrevolution. American Economic Review 16 (2), 1–14.

DE JOUVENAL, B. 1951: The Ethics of Redistribution (Cambridge).

KAIN, J. F. 1968: The distribution and movement of jobs and industry. In Wilson, J. Q., editor, The Metropolitan Enigma (Cambridge, Massachusetts).

KEENE, J. C. and STRONG, A. L. 1970: The Brandywine plan. Journal of the American Institute of Planners 36, 50–64.

KEIPER, J. S. and KURNOW, E., CLARK, C. D. and SEGAL, H. H. 1961: Theory and Measurement od Rent (Philadelphia).

KELLER, S. 1969: The Urban Neighborhood: a Sociological Perspective (New York).

Kerner Commission, 1968: Report of the National Advisory Commission on Civil Disorders (Washington: Government Printing Office).

KEYES, L. C. 1969: The Rehabilitation Planning Game (Cambridge, Massachusetts).

KIRWAN, R. M. and MARTIN, D. B. 1971: Some notes on housing market models for urban planning. Environment and Planning 3, 243–252.

KLUCKHOHN, C. 1954: Culture and behavior. In Lindzey, G. editor, Handbook of Social Psychology, vol. 2 (New York).

KOTLER, M. 1969: Neighborhood Government: the Local Foundations of Political Life (Indianapolis).

LANGER, S. 1953: Feeling and Form: a Theory of Art (New York).

LAVE, L. 1970: Congestion and Urban location. Papers of the Regional Science Association 25, 133–152.

LEE, T. R. 1968: Urban neighborhood as a socio-spatial schema. Human Relations, 21, 241–267.

LEFEBVRE, H. 1970: La Revolution Urbaine (Paris).

LEFEBVRE, H. 1972: La Pensee Marxiste et la Ville (Paris).

LEFEBVRE H., 2003: The Urban Revolution (Minneapolis).

LEFEBVRE H., 1996: Writings on Cities (Oxford).

LEIBNIZ, G. W. 1934: edition: Philosophical Writings (Dent: London).

LEVEN, C. 1968: Towards a theory of the city. In G. Hemmens, editor, Urban Development Models (National Academy of Sciences, Highway Research Board, Special Report 97, Washington D. C.).

LEVI-STRAUSS, C. 1966: The Savage Mind (Chicago).

LEIBENSTEIN, H. 1966: Allocative efficiency versus x-efficiency. American Economic Review, 61, 392–415.

LOPEZ, R. S. 1952: The trade of medieval Europe: the South. In Postan, M. and Rich, E. E., editors, The Cambridge Economic History of Europe, vol. 2 (Cambridge).

LORENZ, K. 1966: On Aggression (New York).

LOWENTHAL, D. and PRINCE, H. 1964: The English Landscape. Geographical Review, 54, 304–346.

LOWRY, I. 1960: Filtering and housing standards. Land Economics 36, 362–370.

LOWRY, I. 1965: A short course in model design. Journal of the American Institute of Planners, 31, 158–166.

LUCE, R. D. and Raiffa, H. 1957: Games and Decisions (New York).

LYNCH, K. 1960: The Image of the City (Cambridge, Massachusetts).

MCFARLANE SMITH, I. D. 1964: Spatial Ability (New York).

MAKIELSKI, S. J. 1966: The Politics of Zoning (New York).

MAO TSE-TUNG 1966: Four Essays on Philosophy (Peking).

MARGOLIS, J. 1965: The Public Economy of Urban Communities (Washington).

MARGOLIS, J. 1968: The demand for urban public services. In Perloff, H. and Wingo, L., editors, Issues in Urban Economics (Baltimore).

MARX, K. and Engels, F.: The German Ideology (New York: International Publishers Edition, 1970).

MATTICK, P. 1969: Marx and Keynes (London).

MESJAROS, P. 1969: Marx’s Theory of Alienation (London).

MEYER, J. R. 1968: Urban transportation. In Wilson, J. Q., editor, The metropolitan Enigma (Cambridge, Massachusetts).

MILLER, S. M. and ROBY, P. 1970: The Future of Inequality (New York).

MILLS, E. S. 1967: An aggregative model of resource allocation in a metropolitan area. American Economic Review 57, 197–210.

MILLS, E. S. 1969: The value of urban land. In Perloff, H., editor, The Quality of Urban Environment (Washington).

MILLS, E. S. 1972: Studies in the Structure of the Urban Economy (Baltimore).

Milner-Holland Report, 1965: Report of the Committee on Housing on Greater London (London: HMSO, Cmnd, 2605).

MINAS, J. S. and ACKOFF, R. L. 1964: individual and collective value judgments. In Shelly, M. W. and Bryan, G. L., editors, Human Judgments and Optimality (New York).

MISHAN, E. J. 1967: The Costs of Economic Growth (New York).

MISHAN, E. J. 1968: What is producers› surplus? American Economic Review 58, 1268–1282.

MISHAN, E. J. 1969: Welfare Economics: Ten Introductory Essays (New York).

MISHAN, E. J. 1971: Cost-Benefit Analysis (London).

MOSES, R. 1942: «What Happened to Haussmann?» Architectural Forum 77 (July 1942): 57–66.

MUSIL, J. 1968: The development of Prague’s ecological structure. In Pahl, R. E., editor, Readings in Urban Sociology (London).

MUTH, R. 1969: Cities and Housing (Chicago).

MYRDAL, G. 1957: Economic Theory and Under-Developed Regions (London).

NAFSTAD H. et al., 2007: Ideology and Power: The Influence of Current Neoliberalism in Society // Journal of Community and Applied Social Psychology 17, no. 4.

NAGEL, E. 1961: The Structure of Science (New York).

NETZER, D. 1968: Federal, state and local finance in a metropolitan context. In Perloff, H. and Wingo, L., editors, Issues in Urban Economics (Baltimore).

NUNNALLY, J. C. 1967: Psychometric Theory (New York).

OECD Factbook 2008: Economic, Environmental and Social Statistics (Paris).

OLLMAN, B. 1971: Alienation: Marx’s Conception of Man in Capitalist Society (Cambridge).

OLLMAN, B. 1972: Marxism and political science: prologomenon to a debate on Marx’s method (Unpublished Ms. Department of Political Science, New York University, New York).

ORANS, M. 1966: Surplus. Human Organization 25, 24–32.

PAHL, R. 1965: Urbs in Rure (London: London School of Economics, Geographical Paper 2).

PARK, R. 1967: On Social Control and Collective Behavior (Chicago).

PARK, R. E., 1952, The City and Civilization // Human Communities: The City and Human Ecology. Free Press. P. 128–141 (New York).

PARK, R. E., BURGESS, E. W. and MCKENZIE, R. D. 1925: The City (Chicago).

PEARSON, H. 1957: The economy has no surplus: a critique of a theory of development. In Polanyi, K., Arensberg, C. M. and Pearson, H. W., editors, Trade and Market in Early Empires (New York).

PIAGET, J. 1970: Structuralism (New York).

PIAGET, J. 1972a: The Principles of Genetic Epistemology (London).

PIAGET, J. 1972b: Insights and Illusions of Philosophy (London).

PIAGET, J. and INHELDER, B. 1956: The Child’s Conception of Space (London).

PIRENNE, H. 1925: Medieval Cities (Princeton, New Jersey).

POSTAN, M. 1952: The Trade of medieval Europe: The North. In Postan, M. and Rich, E. E., editors, The Cambridge Economic History of Europe, vol. 2 (Cambridge).

PRED, A. 1966, The Spatial Dynamics of US Urban-Industrial Growth (Cambridge, Massachusetts).

PROSHANSKY, H. M., ITTLESON, W. H. and RIVLIN, L. G. 1970: Environmental Psychology (New York).

QUIRK, J. and SAPOSNIK, R. 1968, Introduction to General Equilibrium Theory and Welfare Economics (New York).

RAMANATHAN, U. 2006: Illegality and the Urban Poor // Economic and Political Weekly, Rakesh Shukla, Rights of the Poor: An Overview of Supreme Court // Economic and Political Weekly.

RATCLIFFE, R. U. 1949: Urban Land Economics (New York).

RAWLS, J. 1969: Distributive justice. In Laslett, R. and Runciman, W. G., editors, Philosophy, Politics and Society (Third Series) (Oxford).

REICHENBACH, H. 1958: The Philosophy of Space and Time (New York).

Report on Conglomerates 1971: House Judiciary Committee (staff Report) (Washington: Government Printing Office).

RESCHER, N. 1966: Distribution Justice (Indianapolis).

RICARDO, D. 1817: Principles of Political Economy and Taxation (Harmondsworth, Middlesex: Penguin Edition, 1971).

RIDKER, R. G. 1967: Economic Costs of Air Pollution-Studies in Measurement (New York).

RIESSMAN, F., COHEN, J. and PEARL, A. editors 1964: The Mental Health of the Poor (New York).

ROSE, H. and ROSE, S. 1969: Science and Society (Harmondsworth, Middlesex).

ROTHENBERG, J. 1967: Economic Evaluation of Urban Renewal (Washington).

RUNCIMAN, W. G. 1966: Relative Deprivation and Social Justice (London).

SCHMIDT, A. 1971: The Concept of Nature in Marx (London).

SCHEIDER, J. B. 1967: Measuring, evaluating, and redesigning hospital-physician-patient spatial relationships in metropolitan areas. Inquiry 5, 24–43.

SCHULTZ, G. P. 1969: Facility patterns for a regional health care system. Regional Science Research Institute, Discussion Paper 34, Philadelphia.

SEGALL, M. H., CAMPBELL, D. T. and HERSKOVITS, M. J. 1966: The Influence of Culture on Visual Perception (Indianapolis).

SEIDEL, M. R. 1969: The margins of spatial monopoly. Journal of Regional Science 9, 353–368.

SHEPARD, R. N. 1966: Metric structures in ordinal data. Journal of mathematical Psychology 3, 287–315.

SHERRARD, I. D. editor 968: Social Welfare and Urban Problems (New York).

SJOBERG, G. 1960: The Preindustrial City (New York).

SMITH, C. T. 1967: An Historical Geography of Western Europe before 1800 (London).

SMITH, M. B., BRUNER, J. S. and WHITE, R. W. 1965: Opinions and Personality (New York).

SMITH, W. F. 1966: The income level of new housing demand. In Essays in Urban Land Economics (Los Angeles: Real Estate Research Program, University of California).

SMITH, W. F. 1970: Housing: the Social and Economic Elements (Berkley).

SOMMER, R. 1969: Personal Space: the Behavioral Basis of Design (Englewood Cliffs, New Jersey).

SPOEHR, A. 1956: Cultural differences in the interpretation of natural resources. In Thomas, W. L., editor, Man’s Role in Changing the Face of the Earth (Chicago).

STEINITZ, C. 1968: Meaning and congruence of urban form and activity. Journal American Institute of Planners 34, 233–248.

STERNLIEB, G. 1966: The Tenement Landlord (New Brunswick, New Jersey).

STEVENS, B. H. and RYDELL, G. P. 1966: Spatial demand theory and monopoly price policy. Papers of the Regional Science Association 17, 195–204.

SUTTLES, G. D. 1968: The Social Order of the Slum (Chicago).

TABB, W., 1982: The Long Default: New York City and the Urban Fiscal Crisis (New York).

TAWNEY, R. H. 1931: Equality (London).

TAWNEY, R. H. 1937: Religion and the Rise of Capitalism Geographical Analysis, I, 181–195.

TEITZ, M. 1968: Toward a theory of urban public facility location. Papers of the Regional Sciences Association 21, 22–52.

THOMPSON, W. R. 1965: A Preface to Urban Economics (Baltimore).

THRUPP, S. 1948: The merchant Class of Medieval London, 1300–1500 (Chicago).

TIEBOUT, C. M. 1956: A pure theory of local expenditures. Journal of Political Economy 64, 416–424.

TIEBOUT, C. M. 1961: An economic theory of fiscal decentralization. In Universities National Bureau Committee for Economic Research, Public Finances; Needs, Sources and Utilization (Princeton).

TIMMS, D. 1971: The Urban Mosaic (Cambridge).

TINBERGEN, N. 1953: Social Behavior in Animals (London).

TOBLER, W. 1963: Geographic area and map projection. Geographical Review, 53, 59–78.

TUAN, YI-FU 1966: The Hydrological Cycle and the Wisdom of God (University of Toronto Press: Department of Geography Research Publications).

VALDES, N. P. 1971: Health and revolution in Cuba. Science and Society 35, 311–335.

VANCE, J. E. 1970: The Merchant’s World: the Geography of Wholesaling (Englewood Cliffs, New Jersey).

VEBLEN, T. 1923: Absentee Ownership (Beacon Press-edition: Boston, 1967).

WARNER, S. B. 1968: The Private City (Philadelphia).

WEBBER, M. 1963: Order in diversity: community without propinquity. In Wingo, L., editor, Cities and Space: the Future Use of Urban Land (Baltimore).

WEBBER, M. 1964: Culture, territorially and the elastic mile. Papers of the Regional Science Association II, 59–69.

WEBER, M. 1947: The Theory of Economic and Social Organization (New York: Oxford University Press Edition).

WEBER, M. 1958: The City (New York: Free Press Edition).

WEISBROD, B. A. 1965: Geographic spillover effects and the allocation of resources to education. In Margolis, J., editor, the Public Economy of Urban Communities (Washington).

WHEATLEY, P. 1969: The City as Symbol (London: Inaugural Lecture, University College of London).

WHEATLEY, P. 1971: The Pivot of the Four Quarters (Chicago).

WHITEMAN, M. 1967: Philosophy of Space and Time (London).

WILLIAMS, A. 1966: The optimal provision of public goods in a system of local government. Journal of Political Modelling 74, 18–33.

WILSON, A. G. 1970: Entropy in Urban and Regional Modelling (London).

WILSON, C. 1941: Anglo-Dutch Commerce and Finance in the 18-th Century (Cambridge).

WILSON, C. 1965: England’s Apprenticeship (London).

WILSON, N. L. 1955: Space, time and individuals. Journal of Philosophy 52, 589–598.

WOLF, E. 1959: Sons of the Shaking Earth (Chicago).

WOOD, R. C. 1963: The contributions of political science to urban form. In Hirsch, W. Z., editor, Urban Life and Form (New York).

YOCOM, J. E. and MCCALDIN, R. O. 1968: Effects of air pollution on materials and economy. In Stern, A. C., editor, Air Pollution, vol. 2 (second edition) (New York).

Примечания

1

Видимо, речь идет о Либби Титус — певице, популярной в 1970-х годах. — Прим. пер.

2

Экистика — теория формирования и эволюции человеческих поселений, разработанная греческим архитектором-градостроителем К. Доксиадисом в 1950–1960-х. Экистика изучает способы создания поселений, оптимально обустроенных в смысле планировочной архитектуры. Предлагая комплексный подход к градостроительству, экистика, однако, не принимает во внимание общественно-экономические факторы (например, географию производства), влияющие на расселение людей. — Прим. ред.

3

Харви рассматривает понятие «индивидуация» не в юнговском смысле, как процесс формирования уникальной личности, а в логико-философском аспекте, как процесс выделения объекта/единицы из множества на различных (субстантивных или пространственно-временных) основаниях. — Прим. ред.

4

Неучтенные переменные — переменные, связанные с исследуемым фактором и определенным образом влияющие на результат. Например, известно, что мужчины чаще, чем женщины, болеют ИБС. Однако это может быть связано не с исследуемым фактором (пол), а с тем, что мужчины чаще курят, больше подвергаются стрессам. Влияние неучтенных переменных может приводить к возникновению ложных корреляций и систематических ошибок. — Прим. ред.

5

Речь идет об одном из методов анализа пространственного распределения объектов — анализе распределения точечных объектов (PPA: Point Pattern Analysis). Этот метод часто применяется для исследования распределения численности и плотности населения на конкретных территориях. — Прим. ред.

6

Уровень значимости — это такое (достаточно малое) значение вероятности события, при котором событие уже можно считать неслучайным. В данном примере: 0,05×0,05=0,0025≡0,25 %. — Прим. ред.

7

Август Лёш (1906–1945) — немецкий географ и экономист, создатель тео-рии пространственного экономического равновесия. — Прим. ред.

8

Речь идет о классическом примере американского экономиста Гарольда Хотеллинга «Продавцы мороженого на пляже», используемом для иллюстрации конкуренции на рынке с горизонтально дифференцированным товаром в модели линейного города, где принцип максимизации прибыли заставляет конкурентов располагаться близко друг к другу.

9

Модель Алонсо — пространственная модель города, разработанная американским экономистом Уильямом Алонсо в 1964 году на основе модели немецкого экономиста Иогана фон Тюнена, адаптированная к рынку городской земли по аналогии с сельской, где город рассматривается как центральный деловой район, вокруг которого расселяются рабочие, и в нем идет конкуренция за землю между различными видами ее применения: офисы, магазины и жилье. У фирм и домохозяйств есть своя функция ставки аренды — готовность платить за расположение относительно центра города.

Модель Тюнена — схема размещения сельскохозяйственного производства в зависимости от места сбыта продукции, предложенная немецким экономистом Иоганном фон Тюненом. Хозяйства опоясывают город (центр) со всех сторон и удаляются от него на равные расстояния, находясь в равновесии производства со спросом. — Прим. ред.

10

Эзра (Эдвард) Мишан (1917–2014) — английский экономист, известный критик теорий экономического роста. Утверждал, что общепринятая система измерения ВНП и совокупного потребления не учитывает высоких издержек для граждан, производимых быстро растущим производством материальных товаров и услуг. Поэтому экономический рост приводит к снижению социального благосостояния. — Прим. ред.

11

Национальная консультативная комиссия по гражданским беспорядкам. — Прим. пер.

12

План Брендиуайна — план защиты водных ресурсов и городского развития в Филадельфии, разработанный в 1960-х годах. План был предложен местным сообществам для реализации, но они его отвергли. — Прим. пер.

13

Комиссия, работавшая в Великобритании в конце 1950-х годов над проектом нового административно-территориального деления, чьи предложения так и не были приняты парламентом. — Прим. ред.

14

Здесь описывается принцип максимина (максимизация минимума), который в фундаментальном труде Дж. Ролза «Теория справедливости» (1971) будет представлен как один из трех универсальных принципов справедливого распределения. — Прим. ред.

15

Gerrymandering (англ.) — перекраивание избирательных округов таким образом, чтобы получить желаемый политический результат на выборах. — Прим. пер.

16

Д. Харви перечисляет базовые понятия так называемой теории центральных мест немецкого географа Вальтера Кристаллера, в которой он сформулировал закономерности расположения, числа и размеров населенных пунктов в городской иерархии (см., например: How I discovered the Theory of Central Places: A Report about the Origin of Central Places in: P. W. English, R. C. Mayfield (Hrsg.): Man Space and Environment. Oxford Univ. Press, 1972. S. 601–610). — Прим. ред.

17

Здесь и далее перевод цитат К. Маркса и Ф. Энгельса сделан по второму изданию сочинений Маркса К. и Энгельса Ф.: Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. Т. 1–39. Изд. 2. М.: Издательство политической литературы, 1955–1974; Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. Т. 40–50. Изд. 2. М.: Издательство политической литературы, 1975–1981. — Прим. ред.

18

Эдуард Кристи Банфилд (1916–1999) — американский политолог консервативного направления. — Прим. ред.

19

Национальная консультационная комиссия по гражданским беспорядкам (известна по имени своего председателя Отто Кернера) была учреждена президентом США Л. Джонсоном для расследования причин расовых бунтов 1967 года и выработки плана их предотвращения в будущем. — Прим. ред.

20

Последняя степень полезности (в современной терминологии — предельная степень полезности) в соответствии с законом Джевонса имеет тенденцию убывать с ростом количества блага, то есть, например, если у субъекта есть 5 холодильников, то их полезность для него убывает с ростом их числа. — Прим. ред.

21

Метрополитанизм — доминирующее значение крупных городов в эпоху глобализации. — Прим. ред.

22

Мегалополис — наиболее крупная форма расселения, образующаяся при срастании ряда городских агломераций. — Прим. ред.

23

Метрополис — городская агломерация, сложившаяся в результате слияния нескольких городов или слияния города с окрестными поселениями. — Прим. ред.

24

Огораживание — насильственная ликвидация общинных земель в пользу частных владений, в частности в Англии XVI–XVII веков, с 1760-х годов определялось в основном актами парламента. Лишенные наделов крестьяне превращались в наемных сельскохозяйственных рабочих. — Прим. ред.

25

Перевод дается по изданию: Элиот Т. С. Полые люди / Пер. В. Степанова. СПб.: Кристалл, 2000.

26

См. сноску 9 на с. 69.

27

Ось мира (лат. Axis mundi) — в мифологии и религии ось, связывающая небо и землю. — Прим. ред.

28

Иннатизм — вера во врожденные идеи. — Прим. пер.

29

Подробнее см.: Harvey D. Paris, Capital of Modernity. New York, 2003.

30

Судебное дело: Kelo vs New London, Conn., decided on 23 June 2005 in case 545 us 469 (2005). — Прим. пер.

31

Многими идеями я обязан работе Эрнандо де Сото «Загадка капитала. Почему капитализм торжествует на Западе и терпит поражение во всем остальном мире» (М.: Олимп-Бизнес, 2004); см. критический разбор в работе: Mitchell T. The Work of Economics: How a Discipline Makes Its World // Archives Européennes de Sociologie 46, no. 2 (August 2005): 297–320. — Прим. авт.

32

Фавелы — трущобы в городах Бразилии. — Прим. ред.

Content

Дэвид Харви
Социальная справедливость и город

Введение

Часть I Либеральные формулировки

Глава 1 Социальные процессы и пространственная форма

(1) Концептуальные проблемы городского планирования

Географическое воображение vs социологическое воображение

К философии социального пространства

Некоторые методологические проблемы в зоне взаимодействия дисциплин

1. Индивидуация

2. Смешение

3. Статистический анализ

Стратегия работы в зоне взаимодействия дисциплин

Глава 2 Социальные проблемы и пространственная форма

(2) Перераспределение реального дохода в городской системе

Распределение дохода и социальные цели городской системы

Некоторые характеристики, управляющие распределением дохода

1. Скорость изменений и регулирование дохода в городской системе

2. Цена доступности и издержки близостив городской системе

3. Внешние эффекты

Перераспределительные эффекты применения расположения мест занятости и жилья

Перераспределение и изменение стоимости прав собственности

Доступность и стоимость ресурсов

Политический процесс и перераспределение реального дохода

Социальные ценности и культурная динамика городской системы

Пространственная организация и политические, социальные и экономические процессы

1. Обеспечение и контроль над смешанными общественными благами в городской системе

2. Региональная и территориальная организация в городской системе

Заключительный комментарий

Глава 3 Социальная справедливость и пространственные системы

«Справедливое распределение»

Территориальная дистрибутивная справедливость

1. Потребность

2. Вклад в общее благо

3. Заслуги

Как достичь справедливого распределения

Справедливое распределение справедливым способом: территориальная социальная справедливость

Часть II Социалистические формулировки

Глава 4 Революционная и контрреволюционная теории в географии и проблема формирования гетто

Еще о революционных и контрреволюционных теориях

Глава 5 Потребительная стоимость, меновая стоимость и теория городского землепользования

Потребительная и меновая стоимость земли и ее благоустройства

Теория городского землепользования

Микроэкономическая теория городского землепользования

Рента и распределение городской земли под разные типы пользования

Заключение

Глава 6 Урбанизм и город: интерпретативное эссе

Способы производства и способы экономической интеграции

Способы производства

Способы экономической интеграции

1. Реципрокность

2. Интеграция через перераспределение

3. Рыночный обмен

Города и прибавочный продукт

Прибавочный продукт и истоки урбанизма

Прибавочная стоимость и концепция прибавочного продукта

Прибавочный труд, прибавочная стоимость и природа урбанизма

Урбанизм и пространственное обращение прибавочной стоимости

Выводы

Способы экономической интеграции и пространственная экономика урбанизма

Различия внутри способа экономической интеграции

Обращение прибавочного продукта и сбалансированное влияние способов экономической интеграции в городской пространственной экономике

1. Модели географической циркуляции прибавочной стоимости

2. Города средневековой Европы

3. Процесс рыночного обмена и метрополисный урбанизм в современном капиталистическом мире

4. Перераспределение и реципрокность — силы, противодействующие рыночному обмену в современном метрополисе

Часть III Синтез

Глава 7 Выводы и размышления

О методах и теориях

1. Онтология

2. Эпистемология

О природе урбанизма

Право на город (2008)

Библиография

Примечания