Сигурд

Быстрый меч

Алексей Пишенин

© Алексей Пишенин, 2016

© Вадим Брыксин, дизайн обложки, 2016

Редактор Ольга Мотовилова

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Пролог

Звезды хорошо видны и сквозь решетку. Смотреть на них со дна ямы гораздо веселее, чем на пустое небо, даже если по нему время от времени проплывают облака. Когда-то отец учил меня по звездам определять путь корабля. Но это было давно, и звезды здесь не те. Путеводную звезду видно только, если встать во весь рост и прижаться спиной к южной стене ямы. Зато Пятиугольник[1] кружится прямо над головой, и по нему легко понять, когда близится утро.

Ночью надо спать, если хочешь сохранить силы. Но сон не идет. К тому же, каким бы сильным ты ни был, удержать четырех коней, которые тянут твои руки и ноги в разные стороны, вряд ли удастся. Особенно если рядом стоят конюхи с кнутами. Так что оставшиеся две ночи можно следить за звездами. А днем уворачиваться от камней, которые время от времени кидают сверху, чтобы заставить тебя встать и дать рассмотреть получше.

Я думаю, мои сторожа неплохо зарабатывают на том, чтобы дать всем желающим посмотреть на Сигурда Грозу Саксов, прежде чем четверка коней разорвет его на части. О таком можно рассказывать детям и внукам. «Ростом он был с медведя, а ручищи – толстые, как стволы деревьев»! Хотелось бы и мне, чтобы все было так. Тогда бы я наверняка смог дотянуться до решетки, которой накрыта моя яма, повиснуть на ней, упереться ногами в стену и сдвинуть ee в сторону. Видно, кому-то из сторожей такая мысль не давала покоя, поэтому меня и посадили на цепь. А, может, так приказал сам тан[2] Годред. Что ж, в предусмотрительности ему не откажешь.

А еще в набожности… Почему нельзя казнить пленника в день рождения Белого Христа? Разве Белый бог не порадовался бы смерти того, кто убил стольких его почитателей? По мне, это было бы ему отличным подарком на праздник. Но как бы там ни было, мне подарили еще один день и еще одну ночь в яме. Годред так и сказал, что я должен быть благодарен Белому Христу за эту милость. Еще один день и еще одна ночь ожидания смерти. Годред знает, как надо мстить.

Еще один день и еще одна ночь, чтобы думать о том, какой же я глупец! Как просто я попался в ловушку! Похоже, мои враги знают меня лучше, чем я себя сам. Ну, насколько надо поглупеть, чтобы не заметить, будто меня, как волка, обкладывают загонщики! Как надо ослепнуть, чтобы не догадаться о приближающейся западне! А я, видя опасности, только смеялся, чтобы показать, что не принимаю их всерьез.

А чего стоил суд тана Годреда? Это была простая месть, которую седобородый тан выдал за освященное веками правосудие. С другой стороны, ему и впрямь было, за что отплатить мне. Только четвертование – это все же слишком даже для мстительного старика. Но я смеялся ему в лицо, выслушивая приговор – ведь я хёвдинг[3] и сын хёвдинга, и мне пристало идти на смерть с улыбкой. Возможно, когда-нибудь, кто-то из наших скальдов[4] услышит о моей участи, сложит песню, и мое имя прославится. Я вспоминал о ярле Рагнаре, которого восточные англы умертвили в яме с гадюками. Плач о нем облетел весь Север, и немало воинов пришло под стяг с вороном, что подняли сыновья Рагнара, поклявшись отомстить.

Годреду мой смех не понравился. И приговор, что он мне вынес, мало кто назвал бы справедливым.

Я знаю, что заслуживаю смерти, как всякий викинг, от которого в походе отвернулась удача. Но даже Годред не смог найти свидетелей того, что я убивал безоружных или священников. Поэтому смерть моя должна быть быстрой и чистой. Сам бы я выбрал удар меча. Но согласился бы и на топор. Однако я видел, что Годреду это не кажется слишком зрелищным. Вырезать мне на спине кровавого орла – вот, что выбрал бы он, если бы за его спиной не стояли священники, нашептывающие, что христиане не должны уподобляться разбойникам, приходящим из-за моря. Что ж, и за это стоит поблагодарить Белого Христа. Теперь я умру быстро. Мучительно, но быстро. А Годред сможет показать саксам, как он мстит за их страдания. Как будто смерть одного воина защитит их от новых набегов!

А ведь было время, когда я готов был поселиться среди саксов и мирно сеять хлеб на этих тучных полях. Но только это было давно. Так давно, что если начать рассказывать, то можно проговорить день и ночь. Ровно столько, сколько мне осталось жить. Но лучше вспоминать, чем думать о четверке коней, рвущихся в стороны. Когда же все началось? Неужели прошло уже три года?

Глава 1

Осенний ветер трепал мой плащ, но солнце припекало еще совсем по-летнему. На небе не было ни облачка, и морская пена светилась серебром. Мы ехали вдоль берега, и то была шестнадцатая осень моей жизни.

Нас было трое: я, Асгрим Законник, мой одногодок, и Токе, который был на два года старше нас, и поэтому считался нашим вождем. Токе был бы нашим вождем, даже если бы был младше, ведь он был сыном ярла[5] Паллига, правителя всего острова Фюн, и в его в жилах текла королевская кровь. А мы с Асгримом – были сыновьями простых бондов[6]. Ярл Паллиг приходился внуком старому конунгу[7] Горму, племянником конунгу Харальду Синезубому, тому, что объединил всю Данию, и двоюродным братом конунгу Свейну, прозванному Вилобородым за длинную бороду, что перед боем он заплетал в две косицы.

Асгрим, прозванный Законником за унаследованную от отца, жреца и законоговорителя[8] на нашем острове, привычку рассуждать с умным видом, приходился Токе двоюродным братом, но по материнской линии. Поэтому королевской крови в нем не было. А значит, он был таким же свободным бондом, как и я. И нам полагалось во всем повиноваться Токе. И тот, важничая, ехал впереди нас, показывая дорогу. Это было бы не так смешно, если бы мы ехали куда-либо еще, но наш путь лежал в усадьбу моего отца, и я знал все повороты берега наизусть еще с той поры, когда отец впервые отвез меня в усадьбу ярла Паллига.

Тогда я думал, что это будет очень почетно жить в усадьбе у ярла. Но Токе быстро объяснил мне, что никакого почета здесь нет, ведь я не буду фостри – приемным сыном ярла. Да это и невозможно, потому что приемный отец не может быть выше по положению, чем отец настоящий. А буду я просто заложником на случай, если мой отец откажется платить дань ярлу, как он уже не раз делал. И место мое за столом будет между самым младшим дружинником и ценным домашним рабом.

Конечно, все было не так плохо. Ярл Паллиг хотел, чтобы мы с Токе подружились, потому что даже ярл не может править без поддержки свободных бондов. А мой отец был самым зажиточным бондом на всем восточном побережье острова Фюн. Да только Токе не хотел дружить – он хотел повелевать, даже когда ему было только пятнадцать. И вместо золота, которое по обычаю вождь раздает своим людям, Токе раздавал нам подзатыльники, ведь он был сильнее и старше любого нас. Всего нас было четверо: я и еще трое таких же заложников, а пятым в команде Токе был Асгрим Законник. И так продолжалось бы и по сей день, если бы мы не объединились с Асгримом и не накинулись на сына ярла за дровяным сараем. С тех пор он держал свои руки при себе, но по-прежнему ожидал, что мы будем ему подчиняться.

Теперь Токе вез меня домой, потому что мой отец ходил в поход с ярлом Паллигом и конунгом Свейном, и они убедились в его верности. На прощанье ярл подарил мне меч и сказал, что Токе с Асгримом проводят меня. Увидев меч, я так обрадовался, что даже путешествие вместе с Токе не показалось мне совсем ужасным. Я долго разглядывал разводы на лезвии и узоры на крестовине и яблоке и пробовал сбривать волоски на своей левой руке, чтобы оценить остроту лезвия. Мечу я дал имя: Драконий Клык. И теперь, ощущая его тяжесть у себя за спиной, я чувствовал себя могучим воином.

– Долго нам еще ехать? – спросил Асгрим, обращаясь ко мне. – Я уже хотел бы чего-нибудь съесть.

– Маленький Асгрим проголодался? – Токе обернулся к нам. – Время приложиться к мамочкиной груди?

– Вот к чьей бы груди я охотно приложился, – тут же ответил Асгрим, – так это к груди твоей мачехи. И никто бы меня от нее не оторвал. – Асгрим подмигнул мне.

Сначала лицо Токе стало гневным, но затем он рассмеялся:

– Что же, попробуй, и отец скормит тебя собакам. Простому бонду, такому, как ты, даже мечтать о дочери конунга не стоит… Если он хочет жить.

Конечно, они говорили о Гунхильд, молодой жене ярла Паллига, дочери Харальда Синезубого и сестре конунга Свейна. Свадьба состоялась весной, перед тем как ярл отправился в поход в земли англов и саксов. Гунхильд было столько же лет, сколько и нам с Асгримом, и она была красива, а Паллиг был старше ее лет на тридцать и казался нам стариком. Мы радовались, когда она проходила мимо, и всегда пытались завязать с ней разговор. Но Токе, мне казалось, ее ненавидел, считая недостойной занять место его умершей недавно матери.

– Если мне о ней даже мечтать нельзя, – Асгрим подъехал к Токе поближе, – может ты попробуешь ее очаровать? В тебе-то королевской крови много, ты нам сам об этом каждый день по три раза напоминаешь.

– Гунхильд – жена моего отца, и если ты об этом забыл, то сейчас я выбью тебе зубы, чтобы напомнить! – Токе делал вид, что сильно разгневан.

– Может, она и жена ярла Паллига, но я вижу, какими глазами ты на нее смотришь, когда думаешь, что тебя никто не видит. – Асгрим не испугался, потому что хорошо знал цену угрозам сына ярла.

Вот это была новость! Я как-то не замечал, что ненависть Токе напускная. Но сейчас Токе покраснел, и я понял, что Асгрим угадал.

– Я не знаю, что ты там видишь, – Токе справился с собой, – но я сейчас забью твои слова тебе в глотку!

– Да брось ты, Токе, браниться попусту, – Асгрим решил пойти на мировую. – Всем нам нравится Гунхильд. Но мы помним, что она жена твоего отца. И самое большое, на что кто-то из нас может рассчитывать, это просто скромный поцелуй. Но в губы, а не в темечко, не так, как мачеха целует своего пасынка. – Асгрим подмигнул мне. – Один поцелуй в знак того, что ей кто-то понравился. Я, думаю, мог бы этого добиться.

– Ты? – Токе скривился. – Да от тебя слишком воняет протухшей селедкой, чтобы она просто смогла к тебе приблизиться.

– Кое-кому нравится и протухшая селедка, если она лежит в бочке достаточно долго. Но, может, ты покажешь нам, как надо очаровывать дочерей конунга? – ехидно спросил Асгрим. – А то мы видим только, как ты увиваешься за толстухой Сив на поварне.

И Токе снова покраснел. Он любил похвастаться своими похождениями. Правда, обычно это были сказки о том, как он соблазнил дочь знатного бонда, имя которого он не может назвать, и было это где-то далеко, где нас не было. А в усадьбе отца в Оденсе Токе только увивался за служанками, впрочем, без особого успеха. Спеси ему было не занимать, а вот щедрым его даже близкий друг не назвал бы. Впрочем, друзей у него тогда не было.

– Если бы я захотел, – ответил Токе, – то Гунхильд забыла бы все и…

Асгрим не дал ему договорить:

– Мы все знаем твою похвальбу, Токе. Давай биться об заклад, что у нас с Сигурдом быстрее получится заработать поцелуй Гунхильд? Готов поставить свой серебряный браслет против твоего кольца, что не ты будешь первым.

Асгрим толкнул меня в бок, и я закивал. Потом он показал на браслет и кольцо на пальце Токе. Браслет на ярмарке в Оденсе оценили бы раза в два дороже кольца. Поэтому Токе не удержался:

– Я принимаю твой заклад. И вот увидишь, не пройдет и двух недель после нашего возвращения, как браслет станет моим.

Асгрим Законник кивнул и сказал:

– Только если я его потеряю, а ты найдешь. Готовься расстаться с кольцом, ведь мы заключили ряд.

И Асгрим первым стукнул пятками бока своего коня и унесся вперед. А мы поскакали за ним.

В усадьбе моего отца Харальда Бьёрнсона жизнь кипела. Не прошло еще и нескольких дней, как он вернулся из похода со своим кораблем и привез большую добычу. Вместе с ним из похода вернулись мои старшие братья: Бьёрн и Рагнар. Сейчас Бьёрн, который был старше меня всего на три года, гордо расхаживал по берегу и с видом хозяина отдавал приказания работникам, разгружавшим корабль.

Бьёрн был первым, кого я увидел из своей семьи. И он обрадовался, когда заметил меня. Улыбка у него оставалась такой же, как и полгода назад, хотя на щеках уже пробивалась светло-русая щетина. Брат обнял меня, как только я спрыгнул с коня. Потом он поприветствовал Асгрима и Токе.

– Это был славный поход, – сказал Бьёрн, показывая рукой на бочонки и сундуки, которые переносили с корабля в амбары. – Конунг англов и саксов Эдальрод был очень щедр к бедным мореходам и согласился выплатить нам шестнадцать тысяч марок серебра. Ты бы представить себе не мог такую кучу серебра в одном месте! Только чтобы пересчитать долю конунга Свейна, понадобилось три дня. А потом мы еще три дня делили нашу долю между собой. И это не считая того, что мы взяли в его стране до того, как Эдальрод запросил мира.

– Мой отец сказал, что саксы не приняли боя, испугавшись нашего войска. Эти трусы так боятся за свои жизни, что платят нам серебром вместо того, чтобы встретить железом, – влез в разговор Токе.

– Жалко, что тебя не было с нами, Токе Паллигсон, – ответил Бьёрн, – не то бы саксы не отделались так легко.

Мы с Асгримом улыбнулись, но лицо Бьёрна оставалось невозмутимым, и Токе решил, что ему льстят.

– Отец обязательно возьмет меня в следующий поход и даст корабль с командой, – сказал он.

– Тогда тебе уже сейчас стоит начать подбирать себе людей, – ответил Бьёрн. – Негоже идти в поход с людьми, с которыми не хлебал из одного котла и не спал у одного костра.

Все-таки Бьёрн за эти полгода сильно изменился. Стал рассудительным, как наш отец. И даже Токе нечего было ему возразить, ведь он-то ни в один поход пока не ходил. Мне казалось, что Паллиг слишком бережет своего наследника, однако сам ярл говорил, что с походами незачем спешить, их и так будет немало, а Токе лучше еще подучиться драться на мечах и копьях.

Тут меня кто-то хлопнул по плечу. Я обернулся и попал в объятия к своему второму брату Рагнару. По нему я скучал особенно сильно. Ведь он был всего на год старше меня, и до моего отъезда в усадьбу ярла мы почти не разлучались.

– Ты вырос, Сигурд, – сказал Рагнар. – И в следующий поход ты пойдешь с нами.

Сам Рагнар тоже подрос, и у него появилась полоска усов над верхней губой. Да и глядел он теперь как-то по-другому: увереннее и слегка снисходительно.

– В следующем походе Сигурд будет в моей команде, – снова вмешался в разговор Токе.

– Если так решит ярл Паллиг, – ответил Бьёрн. – Наш отец хотел бы, чтобы мы все трое были на одном корабле.

– Значит, идите ко мне в команду все трое, – сразу же нашелся Токе.

– И меня не забудьте взять, – в разговор вступил Асгрим, – когда у тебя будет корабль, Токе, – добавил он чуть погодя.

Бьёрн улыбнулся Асгриму, и, обняв меня за плечи, повел в нашу усадьбу.

Мои родители были рады, что все их дети наконец собрались под родной крышей. И в этот вечер в нашем доме никому не было отказа в пиве и мясе. Сначала всем за столом раздали ржаные лепешки, затем внесли блюда с жареной свининой, и я положил на свою лепешку здоровый кусок задней ноги. Я никогда не мог есть мало, когда на поварне хозяйничала моя мать. Асгрим тоже налегал на свинину и только Токе морщил нос, тихо бормоча, что ему больше по нраву селедка с овсянкой, чем подгорелое мясо.

За столом по левую руку от отца сидела вся наша семья: мать, двое моих братьев и две младших сестры – Гюда и Аса. А справа от отца сидели его люди – те, кто ходил с ним на одном корабле, его команда. Корабль у отца был не очень большим – с восемнадцатью парами весел, и в команде у него было сорок четыре человека, не считая моих братьев. По правую руку от отца сидел его кормщик, суровый старик Кетиль Борода, прозванный так за достававшую до пояса белую бороду. Кетиль раньше учил меня ходить под парусом. За ним сидел Маленький Аке, здоровущий, заросший бородой по самые глаза воин, обычно охранявший моего отца в бою. Следующим был Толстый Карк, такой высокий и широкий в плечах, что когда его ставили во главе клина воинов, ни одна стена щитов не могла перед ним устоять. Еще дальше сидел Эстейн Синий Змей, прозванный так за рисунок дракона на спине и шее, – я тогда считал его лучшим воином моего отца, ведь это он учил меня биться на мечах и копьях, стрелять из лука и скакать на коне. Эстейн был нашим оружейником и, наверное, самым хитрым в дружине. За ним сидели остальные дружинники, и я радовался, глядя, как они едят и пьют в нашем доме, в доме их вождя – моего отца.

С нашей стороны дальше за столом сидели наши соседи – те, что не ходили в поход, но кому не терпелось узнать о том, что произошло в стране англов и саксов. Как только первые куски мяса были проглочены, а первые рога пива выпиты, встал Гудмунд из Бовенсе, чья усадьба лежала к югу от нашей.

– Приятно видеть, когда славные воины возвращаются домой с богатой добычей, – начал он. – Но пока молодежь еще не выпила много пива и не начала хвастать своими подвигами, хотелось бы и нам услышать рассказ обо всем, что случилось в земле саксов. Расскажи нам об этом, Харальд, без пустой похвальбы, как пристало мудрому мужу.

Мой отец встал, поклонился, снова сел и начал свой рассказ:

– Я расскажу вам о том, что видел, и как мы бились с англами, саксами, ютами и даже осевшими там сто лет назад данами. И я буду звать их саксами, как в старину, хотя даже западные саксы с тех пор, как их конунг Адальстейн подчинил себе север с Йорвиком[9], теперь все чаще называют себя англами, а свой остров – Англией.

Отец отхлебнул пива в тишине и продолжил:

– Знаете вы, что наш конунг Свейн и Олаф сын Трюггви, вождь из Норвегии, уже второй год были в походе в земле саксов. Прошлым летом, слышали вы, наверное, прошли Свейн с Олафом вдоль всего севера Англии, и не было ни одной крепости, которая бы перед ними устояла. А войско саксов, что собралось против них, разбежалось, едва заслышало их боевой клич. Взяли они и Йорвик и там зазимовали. И Свейн задумал на следующий год идти на юг и послал в наши земли за людьми, потому как на юге больше крепких городов, и с малой силой их не взять. Тогда нас собрал ярл Паллиг и весной повел за собой.

Отец сидел, широкоплечий, с густой расчесанной частым гребнем бородой, со светло-русыми волосами, в которых еще не пробивалась седина, и хотя говорил он о том, что всякому здесь было известно, никто не осмеливался его перебить. Но вот он стал рассказывать о том, что случилось этим летом, как бились они под стенами самого большого города англов Лунденбурга[10], как два раза приступали к стенам и два раза отступали и как бились за мосты на реке Темзе. Тут все уже совсем затаили дыхание – никто не хотел пропустить ни одного слова. Только иногда тишина прерывалась одобрительными возгласами, когда в рассказе кто-то из наших воинов сражал какого-нибудь особенно опасного противника. Потом отец рассказал, как вожди совещались и как решили уйти от Лунденбурга на юг и начать разорять тамошнее побережье.

– И вот как-то утром сидим мы в нашем стане, осаждая небольшой городок саксов, и тут видим: к нам идет множество людей в странных одеждах, – продолжал отец. – Мы поначалу подумали, что король Эдальрод решил напустить на нас колдунов, раз уж войско его разбегается, как только увидит нашу стену щитов. Но затем наши конные окружили колдунов, и те оказались священниками Белого Христа, которых конунг Эдальрод послал к нам говорить о мире. Тут уж мы обрадовались, потому как решили, что о серебре говорить со священниками намного легче, чем с бывалыми воинами. Но не тут-то было! Священники оказались жадными, как гномы. Дни шли за днями, а мы все никак не могли прийти к согласию – ведь торговаться приходилось за каждую марку. Под конец конунг Свейн сказал, что его воины готовы в тот же день снова уйти в набег на земли конунга Эдальрода и велел седлать коней. Он сказал, что, по слухам, в землях западных саксов остались еще монастыри, в которых давно не молились северные мореходы. Только тогда священники согласились заплатить дань, приличную для таких бывалых воинов, как мы. И всего вышло шестнадцать тысяч марок чистейшего серебра!

Тут раздались довольные крики, а иные завистливо цокали языками. Но отец продолжил:

– Но и тут священники взяли свое. Конунг Свейн, едва получив нашу долю, сразу отправился домой, а Олаф сын Трюггви попал под их чары и согласился принять веру в Белого Христа. Он остался зимовать в Англии, и его люди говорили, что до весны немало серебра, что им заплатили, перекочует обратно в руки саксов.

Тут опять встал Гудмунд из Бовенсе:

– Скажи, Харальд, верно ли говорят, что земли в Англии плодородны, а зима намного мягче, чем у нас?

– Это правда, Гудмунд, каждый из нас охотно поменял бы свой надел здесь на такой же надел в Англии, – ответил отец.

– Тогда скажи, Харальд, не было бы мудрее брать с англов не серебро, а землю, как делали наши прадеды при сыновьях Рагнара?

Гудмунд вспомнил о том, что происходило больше ста лет назад, когда далекие предки нашего конунга Свейна, сыновья Рагнара Кожаные Штаны, захватили три из четырех королевств в Англии. Многие бонды из наших мест переселились тогда в Йорвик и в земли восточных англов. Да только потом все их владения снова попали под руку конунга саксов.

– Твоя правда, Гумунд, – согласился отец. – Лучше бы нам было взять с саксов дань землей. Как ты, возможно, слышал, лет десять назад на пиру у своего отца наш конунг Свейн поклялся, что подчинит себе всю Англию. Однако не все, что хочешь, сразу получаешь. Олаф сын Трюггви разбил восточных англов три года назад, и все думали, что теперь некому будет встречать нас с оружием на их берегах. Но куда бы мы ни приходили, мы видели и пеших, и конных в броне. И не сказал бы я, что кто-то из них готов был бы поделиться своей землей. А сказал бы, что у конунга Эдальрода воинов побольше, чем у нас. Да только вожди их не ладят промеж собой.

Тут в разговор вступил Эстейн Синий Змей:

– Пока еще саксы слишком сильны, чтобы отдать нам самое дорогое, что у них есть – свою землю. Но их конунг – никудышный воин, а его советников никто не назовет мудрыми. Пройдет время, саксы устанут платить нам дань и отвернутся от своего конунга. И тогда конунг Свейн примет их под свою руку и даст им мир.

– А все воины Свейна получат землю, – добавил отец.

Тут все радостно заревели, и Гудмунд провозгласил здравицу за конунга Свейна. Мои братья пошли и сели среди воинов. И только мне было не совсем радостно. Лицо у меня, видно, было таким мрачным, что Асгрим подошел, уселся рядом и спросил меня:

– Кое-кто бы сказал, что ты только что проглотил живую лягушку и теперь боишься открыть рот, чтобы она не выпрыгнула наружу. Неужели тебе не весело на празднике в честь возвращения твоего отца и братьев?

Мне пришлось ответить:

– Я – младший сын своего отца. Усадьба, где мы пируем, достанется моему старшему брату Бьёрну. Приданое матери будет разделено между моими сестрами. Мне и моему брату Рагнару нужна своя земля, а где ее взять, коли нет серебра? А как добыть серебра, если все время сидеть дома, а не ходить в походы?

Асгрим кивнул в сторону Токе, что налегал на свинину, хотя и назвал ее подгорелой.

– Токе старше нас, но еще ни в один поход не ходил. Так что всему свое время.

– Ха, – усмехнулся я, – все знают, что два года назад ярл Паллиг дал своей умирающей жене клятву не брать его в походы три года. Но на следующий год Токе пойдет в поход, и у него будет свой корабль. А кого из нас возьмет с собой отец?

– Ты говорил, что Бьёрн собирается жениться, – ответил Асгрим. – Возможно, с молодой женой он захочет остаться дома?

Я показал Асгриму на Труду, дочь Гудмунда из Бовенсе, которую сватали за моего брата. У нее были близко посаженные глаза, крючковатый нос и вечное недовольство на лице.

– Тебя бы удержала дома жена, если бы она была похожа на Труду?

Асгрим задумался:

– Кое-кто сказал бы, что она похожа на гусыню, но, возможно, я просто не могу разглядеть ее достоинств.

– Да, – я рассмеялся и зашептал ему на ухо, – ее достоинств ты тут не разглядишь, но они есть. Во-первых, это ее приданое…

Асгрим хлопнул меня по плечу:

– Можешь не продолжать. Этого хватит.

Но я продолжил:

– Во-вторых, как говорит сам Бьёрн, у нее сильные руки, выносливые ноги и здоровые зубы. А в-третьих, она знает толк в хозяйстве и будет доброй помощницей моей матери.

– Разве это плохо? – спросил Асгрим.

– Может, это и неплохо, но я бы предпочел отправиться в землю саксов и добыть там себе серебра, а если повезет, то и земли. А Бьёрн пусть остается дома, раз он все равно получит землю в наследство.

– Не стоит завидовать брату, Сигурд, – сказал на это Асгрим. – Люди говорят, что нити наших судеб – в руках норн, божественных прях. И никто не знает, как им вздумается вертеть твою нить и когда они решат обрезать ее.

Отец Асгрима был законоговорителем и жрецом в святилище Одина[11] в Оденсе, и от него он нахватался мудрых слов. Но меня он не мог убедить: я завидовал своим братьям в том, что они стали воинами, а я в своей жизни ни разу не сражался острым мечом. И я сказал:

– А если отец не возьмет меня с собой, то мне остается только одно – пойти за первым вождем, который пообещает мне серебра или землю, будь он хоть саксом, хоть даном, хоть Олафом сыном Трюггви.

Асгрим рассмеялся:

– Не торопи норн. И будь осторожен в своих желаниях, как всегда говорит отец, когда я прошу купить мне лошадь или новый шлем. Боги плохо слышат, и, когда твои слова попадают им в уши, то смысл их часто меняется. Так что желания сбываются не так, как ты думаешь.

Как он был прав тогда!

На следующий день Асгрим и Токе собирались в обратный путь, и я спросил их, помнят ли они про наш спор. На это Асгрим ответил, что раз я не смогу в нем участвовать, то его надо отложить до тех пор, пока я снова не приеду в Оденсе. Токе посмотрел на браслет Асгрима, хотел было возразить, но сказал:

– Асгрим сказал верно. Как только ты снова приедешь к нам в усадьбу, мы начнем считать две недели, о которых условились. Посмотрим тогда, кто у нас больше по нраву женщинам.

Он взобрался на коня и продолжил:

– И помни, о чем мы говорили здесь. У меня будет свой корабль, и твое место – в моей команде.

Мы с Асгримом обнялись, и он шепнул мне:

– Токе боится подкатывать к Гунхильд, пока его отец дома.

Я улыбнулся, Асгрим тоже сел на коня, и они уехали. А я решил, не таясь, поговорить с отцом.

Я выбрал время, когда он был один, проверяя в сарае утварь перед наступлением холодов. Я вошел и с вызовом спросил, пойду ли я с ним в его следующий поход. Отец посмотрел на меня и рассмеялся.

– Вижу, Сигурд взрослеет, – сказал он, вдоволь насмеявшись. – Он начинает разговаривать, как мужчина.

– Я три года был заложником, а мои братья жили дома и ходили с тобой в походы. Теперь они вернулись с большой добычей, пока я терпел выходки Токе. – Я говорил, опустив глаза.

Отец не стал спорить.

– У тебя за спиной висит неплохой меч. Не покажешь ли ты, чему тебя научили в усадьбе ярла?

Я с радостью вынул из ножен за спиной Драконий Клык, с которым не расставался, и ждал, когда отец сходит за своим Кормильцем Воронов – дома он носил на поясе только нож. Но он взял в руки простые вилы и приказал мне нападать. Я не был готов к такому унижению и почувствовал страшную злость. Не помня себя, я бросился вперед, нанося удар слева сверху вниз. Но отец ожидал этого и легко уклонился от удара, вскользь коснувшись древком вил моего лезвия и подтолкнув меня вперед. Я не успел остановиться, как он оказался у меня за спиной и легко коснулся концом древка моего затылка.

– Даже если бы у меня были не вилы, а просто палка, то ты бы все равно проиграл. – Отец воткнул вилы в землю и оперся на них. – Видно, воины ярла совсем разленились, пока его не было дома. Теперь ты снова будешь каждый день упражняться с Эстейном. Если ты будешь прилежен, то весной я найду тебе место на гребной скамье.

Потом он подошел ближе и продолжал:

– Но запомни еще кое-что. Не стоит верить всему тому, что воины рассказывают, вернувшись из похода. Как ты думаешь, почему мы год за годом ходим к чужим берегам и берем все, что нам приглянулось?

Я задумался, но потом вспомнил слова ярла Паллига, что он не раз повторял Токе:

– Легенда говорит, что есть разные люди. Одним суждено быть рабами, другим бондами, а третьим – воинами и вождями. Мы – воины! Когда мы идем в поход, мы просто берем у рабов и бондов то, что наше по праву. Мы – сильные, и мы побеждаем врагов на их земле. А все, кто слабее, должны платить нам дань за то, что мы сохраняем их жизни. Разве не так?

Отец долго смотрел мне в глаза:

– Ты думаешь, что мы взяли добычу в битве, гордо побеждая врагов? Нет, мы добились дани, разоряя деревни и сжигая церкви. Кроме Лунденбурга, войско саксов мы видели только один раз за все лето. Да и то доброй битвы не вышло. Мы победили потому, что каждый раз, когда саксы собирали войско, мы садились на корабли и плыли грабить в другое место. В конце концов конунг Эдальрод устал смотреть, как бедствуют его крестьяне, и заплатил за них дань. Не думай, что в твоем походе будет по-другому. Когда ты сможешь, ворвавшись в дом, убить хозяина и увести в неволю его жену и детей, тогда ты сможешь участвовать в походах Свейна.

Помолчав, он добавил:

– Сам бы я уже давно перестал ходить в походы, да ярл требует дани железом. И в походах мне сопутствует удача. Однако над тобой ярл пока не властен. Потому не жалуйся на свою судьбу. Следующим летом ты узнаешь, годишься ли для войска конунга Свейна.

Я промолчал, и отец вышел. А сам я думал, что мои походы будут совсем другими, и я покрою себя славой, подобно героям из песен. Как наивен я был в шестнадцать лет…

Глава 2

Прошли осень и зима. Потом снег на полях начал таять, и ручьи устремились к морю. Из-под снега показалась черная вязкая земля, которая липла к башмакам и копытам коней. Потом земля высохла, и наружу пробилась первая трава. Мать всегда говорила мне, что в такую пору я и родился. Чему удивляться? Половина всех детей в наших краях рождалась поздней весной, зачатые в конце предыдущего лета, когда их отцы возвращались из походов. Я часто спрашивал мать, из какой страны вернулся мой отец перед моим появлением на свет. Но она отвечала, что не помнит точно и что он тогда ходил куда-то на юг, в земли франков. Как-то раз я спросил о том же у отца, и он рассказал, что в тот год вернулся из похода в Ирландию и привез Хельге, моей матери, большой золотой крест, который взял в каком-то святилище Белого Христа. А она встретила его с двумя детьми на руках, и Рагнар с Бьёрном громко орали, но затихли, когда он покачал крестом на цепочке у них над головами.

Конечно, с приходом весны никто в усадьбе не сидел без дела. Мы заново конопатили и смолили корабль, лодки и чинили паруса и канаты. А наши работники в усадьбе готовились к севу: чинили упряжь, точили лемехи плугов и разбрасывали по полям скопившийся за зиму навоз.

Изо всей дружины, которая ходила с отцом за море, в нашей усадьбе на зиму остались только семь человек. И главным над ними был Эстейн Синий Змей. Он же учил меня и братьев биться. Мы упражнялись каждый день с рассвета до полудня, а потом еще перед ужином. Часто Эстейн ставил нас против бывалых воинов и потом объяснял наши ошибки или наоборот хвалил в тех редких случаях, когда нам удавалось коснуться наших противников копьем или мечом.

Сам Эстейн вставал против нас редко, говоря, что если часто биться в неполную силу, то руки становятся не такими проворными. Но каждый день он выходил против Маленького Аке, телохранителя отца, и они лупили друг друга в полную силу, правда, тупым оружием. И после таких поединков чаще оказывалось, что на теле Аке больше синяков, чем у Эстейна. Иногда против Эстейна становился отец, и тогда никто из нас не брался угадать, кто победит.

По вечерам отец или Эстейн садились среди нас к очагу и рассказывали о походах и битвах. Отец говорил о том, как он ходил в земли франков, англов и диких иров. А Эстейн любил поведать о походах на Восток и о том, как он служил в дружине у конунга Гардарики[12] Вальдемара и там повидал воинов многих далеких народов. Часто Маленький Аке с Эстейном начинали спорить о том, кто из воинов разных земель выстоял бы против другого в схватке, но редко могли прийти к согласию. По словам Эстейна выходило, что патцинаки, далекие кочевые воины из степей на юг от Гардарики с их луками гораздо страшнее, чем все войско конунга Свейна с их шлемами, кольчугами, щитами, копьями и мечами. Аке же всегда доказывал, что против конного воина с длинным копьем, в броне и с лошадью, закованной в латы, как он видел в Руане, ни одно кочевое войско не устоит. Тут Эстейн распалялся и говорил, что конник с копьем хорош только тогда, когда его враг стоит на месте. Спор обычно прекращал отец, говоря, что в своей дружине хотел бы иметь и конников, и лучников.

У Эстейна был большой изогнутый лук, который он привез из Киева, где служил у Вальдемара. Он говорил, что взял его в бою с патцинаками[13] где-то возле больших перекатов на реке, что течет на юг к Ромейскому[14] морю. Тогда Эстейн вместе с командами пяти других кораблей спускался по реке. И на перекатах их ждала засада. Но их тогдашний вождь Олаф сын Трюггви заранее спрятал конников в ложбинке у самого первого переката, и едва патцинаки начали кружить вокруг кораблей и пускать в них стрелы, конники напали на них сзади. Патцинаки оказались между молотом и наковальней, и не менее двух дюжин из них так и остались лежать в зарослях камышей. Эстейн сам убил коня под одним из всадников, а потом и самому всаднику отрубил голову топором. У него он и взял свой лук. Нам он иногда давал пустить из него стрелу-другую, чтобы мы почувствовали, к чему надо стремиться. Но обычно мы стреляли из наших простых ясеневых луков, потому как Эстейн считал, что мы должны упражняться с тем оружием, которое у нас будет в бою.

Я часто вспоминал слова отца про сожженные деревни и грабежи и как-то спросил Эстейна, приходилось ли ему убивать безоружных. На это Эстейн ответил, что долгие походы научили его мудрости, которой он готов поделиться с нами. Мы подсели к нему поближе, чтобы не упустить ни слова. Помолчав немного, Эстейн заговорил. Мудрость эта в том, сказал он, что безоружного убить легче, потому как у него нет оружия и ему сложнее защититься. Все рассмеялись, а потом Эстейн, уже став серьезным, объяснил:

– Не много чести убивать безоружных, но таковы обычаи войны. Ты приходишь в чужой дом и берешь все, что хочешь: еду, одежду, ценности, женщин. За этим ты и приходишь, разве нет? Если хозяин дома пытается защитить свою семью, его надо убить, иначе он будет тебе мстить. Если же он смотрит на все, скованный страхом, то такого можно пощадить. Его дети вырастут трусами, и ты еще не один раз сможешь их ограбить. Так мы и поступаем в чужих землях, и они склоняются перед нами. Конунг Свейн уже два года ходит в походы на саксов. Еще несколько лет, и они не смогут ему сопротивляться, когда все их смелые люди падут поодиночке во время наших набегов. Тогда мы заберем себе их земли.

Я посмотрел на отца и братьев. Отец еле заметно кивнул, потом помолчал и, наконец, добавил:

– Земля на нашем острове хороша. Мы выращиваем рожь и ячмень и получаем столько зерна, что хватает отложить на будущий сев и есть хлеб и пить пиво весь год. Но земли на юге намного лучше. Там мы могли бы собирать столько зерна, что еще оставалось бы на продажу. И в наших сундуках копилось бы серебро без того, чтобы ходить в походы. Но на землях тех уже живут франки или саксы. И чтобы там поселиться, нам надо их подчинить или закопать в землю по их обычаю.

Тут Бьёрн сказал:

– Мы смотрим на земли на юге, но земли на север от нас не так хороши, как наши. И к тому же зима там продолжается по полгода. Получается, что люди на севере так же смотрят на наши земли, как мы на земли саксов?

– Да, ты прав, Бьёрн, – ответил отец. – Потому мы никогда не уходим на юг, не оставив крепкого войска на своих берегах. И потому оставаться дома для нас не менее почетно, чем уходить в поход. – Тут он посмотрел на меня.

Я понял, что он тоже помнит наш разговор и снова предлагает мне выбор. Если я такой мягкотелый, что не могу убивать, как другие, не лучше ли мне остаться дома? Я сделал вид, что не понял его предложения и промолчал.

Но норны прядут наши судьбы, как им вздумается. И часто мы думаем, что нам предстоит сделать выбор, когда его уже сделали за нас.

Солнце согрело землю, и мы засеяли наши поля. По утрам Эстейн учил нас биться на перепаханной земле, стараясь не оступиться и не упасть. А днем мы бросали зерна в эту землю, идя в ряд: отец, братья, я и наши работники. Отец говорил, что добрый хозяин всегда сам сеет свой хлеб. Только тогда он родится сильным. Это жатва – время, когда работают женщины, собирая колосок к колоску, чтобы не потерять ни зернышка.

Потом пришли вести о том, что ярл Паллиг снова собирает корабли в поход. А затем прискакал и гонец от ярла к отцу с приказом быть через три дня в Оденсе с кораблем и командой. В один день отец собрал свою дружину. Был пир, а мы, трое братьев, гадали, кто из нас пойдет в поход, а кто останется дома. Но до конца пира об этом не было сказано ни слова. И только на следующее утро отец позвал нас.

Он сидел в своем кресле в почетном углу дома, а мать сидела в кресле поменьше рядом с ним. Мы стояли от них в двух шагах, и каждый из нас понимал, что в эти мгновения, может быть, решается наша судьба. Отец посмотрел каждому из нас в глаза и сказал:

– Мы с матерью решили, что в этот поход пойдут Рагнар и Сигурд.

У меня захватило дух от радости, а Бьёрн пытался возразить:

– Отец, Сигурд еще молод, а мой меч не успел затупиться в битвах… – начал он, но отец взмахом руки прервал его.

– Ты ходил со мной в поход, и я знаю, что могу положиться на тебя. Ты – мой старший сын и наследник. Пора тебе учиться самому управляться в усадьбе, когда меня нет рядом. Если ты выдержишь и это испытание, то сможешь сам решать, когда тебе ходить в походы, а когда оставаться дома. Но сейчас мы это решили за тебя. В последний раз. К тому же тебе пора думать о женитьбе. А в поход пойдешь, когда твоя жена принесет тебе наследника следующей весной.

Бьёрн не стал больше спорить. С тех пор, как он стал таким рассудительным, он слишком часто соглашался с отцом. Я гадал, стану ли я таким же, когда повзрослею, или просто он всегда будет мудрее меня. Но сейчас я был рад его сговорчивости и даже благодарен ему, хотя решение принимал не он, а отец.

И вот мне нашли место на весле по левому борту в самой середине корабля. Рядом со мной на весло сел Рагнар, Кетиль Борода стал у кормила, а Эстейн Синий Змей на носу. Отец еще на два дня задержался в усадьбе, чтобы посмотреть, как Бьёрн начинает там распоряжаться. А мы вышли в море и пошли на север по проливу Ромсё. Ветер дул с севера, и до полудня пришлось ворочать веслами. Потом мы повернули на юго-запад и поставили парус.

Я сидел и смотрел то на берег, то на Рагнара и меня переполнял восторг: я был на корабле, идущем в далекие земли, среди воинов, о чьих подвигах не раз слышал на пирах в нашем доме. И они принимали меня как равного, они готовы были поставить меня в стену щитов, чтобы я защищал их, а они меня!

Мой первый переход продолжался почти до вечера. Мы вошли в залив Оденсе и вскоре подошли к усадьбе ярла Паллига. И первым, кого я увидел на берегу, был Токе. Он стоял, съежившись под ветром на пристани, к которой были причалены восемь кораблей. Пристань была длинной, и сразу было видно, что здесь живет знатный человек, ведь к ней могли причалить сразу две дюжины кораблей, и еще осталось бы место для рыбачьих лодок.

Токе помог нам пришвартоваться и поприветствовал Эстейна от имени своего отца, ярла Паллига. Затем он спросил, хотим ли мы, чтобы нам дали место для ночлега на берегу или мы будем ночевать на корабле. Эстейн ответил, что последние ночи перед походом предпочел бы спать на твердой земле, и Токе повел нас к длинному дому, где жили дружинники ярла, которым на время велел потесниться. Не успел я положить на лавку свой плащ, как Токе сказал:

– Ты будешь ночевать не здесь. Ты должен быть с твоей новой командой.

Я уже понял, что он имеет в виду, но притворился недоумком, что, впрочем, у меня тогда легко получалось:

– Но, Токе, это и есть моя команда…

Он не дал мне закончить:

– Ты разве забыл!? Ты будешь в моей команде! На моем корабле!

– У тебя есть корабль? – Я всегда в глубине души считал его слова пустой похвальбой. И теперь, когда корабль был наяву, меня снова начинала грызть зависть. Ведь из Токе вышел бы плохой вождь, надменный и себялюбивый. Видно, не зря ярл Паллиг послал его встречать все приходящие корабли. Решил, что сыну пора преподать урок учтивости. Но сейчас мне только и оставалось, что сказать:

– Прости, Токе, я не знал, что у тебя уже есть корабль. И я буду рад его увидеть, но чтобы идти к тебе в команду, мне нужно спросить разрешение у отца, а он остался дома до послезавтра.

– Сигурд, как ты мог забыть об этом? У тебя что, совсем ума нет? – Токе начал злиться. – Мой отец прикажет, и ты сможешь сразу идти к нам.

Но тут за меня вступился Эстейн:

– Прости, Токе, но Сигурд дал клятву хёвдингу Харальду Бьёрнсону, своему отцу. И только хёвдинг Харальд Бьёрнсон может разрешить его от нее. Так что пусть он еще два дня проведет с нами, а потом его отец и ярл решат, на чьем корабле он в первый раз обагрит свой меч кровью врагов.

Токе скрепя сердце согласился, но все равно забрал меня с собой, сказав, что к вечеру я вернусь. Он повел меня показывать свой корабль, и там я увидел Асгрима, который принес на пристань свернутый в бухту канат для крепления мачты. Мы обнялись, и я принялся разглядывать «Сына бури» – Токе с гордостью назвал мне имя своего корабля. «Сын бури» был небольшим – на пятнадцать пар весел – но, судя по обводам, ходким кораблем. Многие говорят, что если у тебя небольшой корабль, то лучше, чтобы это был кнарр: с широким корпусом, в который помещаются запасы на долгий переход в открытом море или товары для торговли. Но у Токе был настоящий маленький драккар: узкий боевой корабль, способный быстро идти и под парусом, и легко скользить по волнам на веслах. Конечно, на драккаре сложно пересечь море, отправляясь в Исландию, на нем мало места, чтобы большая команда жила на палубе день за днем. Но если плавать вдоль берега и приставать на ночь, то можно за день проходить раза в полтора больше, чем на медлительном кнарре. И этот корабль принадлежал Токе!

Асгрим увидел, как завистливо я рассматриваю «Сына бури», и спросил Токе:

– Ты слышал, что тебя ищет Серый Коготь?

Токе как-то встревожился и покачал головой.

– Тогда поспеши в усадьбу, потому что Серый Коготь может разозлиться. – Асгрим кивнул в сторону усадьбы.

Токе ответил с вызовом:

– Это тебе нужно бояться гнева Когтя, а мне на него наплевать. Если я захочу, то его не будет на моем корабле.

– Многие бы поостереглись ссориться с Когтем, но раз ты так говоришь, то я скажу ему, что у тебя есть дела поважнее, чем приходить, когда он зовет. – Асгрим сложил бухту каната на палубу и перепрыгнул с планширя на пристань. – Не уверен, что Когтю это понравится, но я постараюсь держаться со стороны его левой руки. Так ему будет сложнее выбить мне зубы, когда я передам твои слова.

Асгрим повернулся ко мне:

– Ты знаешь Серого Когтя?

Я покачал головой:

– Даже не слыхал о таком. Откуда он взялся?

Асгрим объяснил:

– Асбьёрн Серый Коготь служил в дружине у Олафа сына Трюггви. Но когда Олаф решил принять веру в Белого Христа, то Коготь ушел от него. У него на то есть причины: лет пять назад он служил в Миклагарде в охране тамошнего конунга. И как-то во время какого-то праздника жрецы несли перед своим конунгом большую доску, на которой разными красками был нарисован один из хёвдингов Белого Христа. А Коготь шел впереди и расталкивал толпу перед жрецами вместе с еще тремя людьми. Вдруг в толпе Коготь увидал лучников. Он бросился назад к конунгу и принял две стрелы на свой щит. Лучников схватили, долго пытали, а потом отрубили им руки и ослепили. А Когтя просто выпороли жестким кнутом.

– Но за что? Он же спас конунга? – Я ничего не понимал.

– Да, он спас конунга, но когда Коготь рванул назад, он повалил жрецов с размалеванной доской, да еще наступил кованым сапогом на лицо христова хёвдинга. Вот за это он и получил десять ударов кнутом. И хотя потом конунг пожаловал ему не только серебро, но и золото за спасение своей жизни, с тех пор Коготь ненавидит священников Белого Христа и убивает их, где может.

Асгрим вздохнул:

– О Когте говорят, что он часто бушевал, как берсерк[15], еще до того, как его выпороли. Но теперь такое случается чаще. И иногда достаточно просто сказать, что кто-то из его воинов не слишком торопится выполнять его приказ, чтобы он схватил топор и пошел рубить всех, кто бы ни попался под руку. Иногда я завидую тем, кто его не боится. – Асгрим посмотрел на Токе.

– Ну, отец сказал ему за мной присматривать, – скороговоркой произнес Токе. – Может быть, у него есть для меня важные новости, и неблагоразумно было бы их пропустить. А потом показать себя полным недоумком на военном совете у отца…

Токе быстро пошел в сторону усадьбы. Асгрим улыбнулся мне так, как часто улыбался раньше во время наших ссор с Токе.

– Ярл Паллиг, конечно, дал своему сыну корабль, но вместе с ним он дал Токе Асбьёрна Серого Когтя. Чтобы ненароком не случилось какой беды. Токе думает, что это его корабль, но когда он отдает приказание, то все вначале смотрят на Когтя и только потом бросаются выполнять.

Я вздохнул:

– И мне придется быть в его команде?

– Никто не может заставить вольного бонда идти служить ярлу или хёвдингу. – Асгрим повторил слова Закона, по которому мы жили. Его отец жрец был также и годи, законоговорителем, и помнил все старые законы наизусть. А когда не мог вспомнить ничего похожего на то, что было нужно, то ловко переставлял части других законов так, что они подходили к новому положению.

– Да, только все, кто владеет землей, обязаны платить дань конунгу. А ярл Паллиг ее собирает в наших местах. И он решает, брать ли дань серебром или железом, то есть службой в его дружине. – Я тоже неплохо разбирался в законах, потому что меня учил отец.

Отец несколько лет назад отказался давать дань, сказав, что ярл Паллиг слишком жаден: требует все больше людей в свою дружину каждую весну, а при разделе добычи забирает себе даже не треть, а половину. И вместе с ним отказались служить Паллигу бонды со всего восточного побережья Фюна. Но люди ярла с горящими факелами окружили нашу усадьбу как-то ночью, и отцу пришлось согласиться с тем, что нельзя назвать жадным человека, который готов подарить тебе жизнь. Так я поехал жить к ярлу Паллигу, а со мной вместе – сыновья еще трех богатых бондов из нашей округи.

– У тебя нет земли. И нескоро будет, – прервал мои воспоминания Асгрим. – Так что ты можешь отказаться идти в дружину ярла и за скромную плату и стол пасти овец в какой-нибудь усадьбе целое лето.

Мысль об овцах показалась мне не слишком привлекательной. Я представил, как гоняюсь за ними с мечом и чуть не расхохотался. Поэтому я перевел разговор на другое:

– Ну как вы тут? Я вижу у тебя твой браслет. Что, за всю зиму Токе не добился поцелуя от Гунхильд?

– Мы же договорились, что пока тебя нет, то наш спор откладывается. – Асгрим повел меня в сторону усадьбы.

– Почему? Разве я тоже участвую? – Мысль о споре всю зиму не давала мне покоя. Мне даже несколько раз снилось, как я целую Гунхильд, а потом на моем месте оказывается Асгрим. В конце всегда раздавался смех Токе, и я просыпался. Однако я не хотел показывать даже Асгриму, как меня эти мысли волнуют.

– Конечно, – ответил Асгрим. – Я поставил браслет против кольца. Но Токе испугался того, что ему нельзя будет даже близко подойти с поцелуем к мачехе, пока его отец зимует тут же в усадьбе. Вот летом, когда ярл в походе, – другое дело. Но мы и сами идем в этот поход. Потому мы договорились, что откладываем наш спор до весны, когда все будут собираться, будет суматоха и ярлу будет не до Гунхильд. А браслет по-прежнему идет как наша с тобой ставка.

– Но что мы успеем сделать за три дня, прежде чем отплывем на юг? – спросил я. – Я вообще не понимаю, зачем нам нужен этот спор. Забыли бы его давно.

– Спор нам нужен, чтобы позлить Токе. Посмотри на себя: за зиму ты вырос, стал заплетать волосы в косы, у тебя пробивается борода. Почему бы Гунхильд не поцеловать тебя?

– Да зачем ей вообще кого-то из нас целовать? – я чувствовал, что краснею, и оттого начинал злиться.

– С того, что она нравится и мне, и тебе. А ярл на нее даже не смотрит. У него есть три наложницы на окрестных хуторах, а к Гунхильд он заходит раз в месяц. Он и женился на ней только потому, что конунг сам предложжил ему любую из своих сестер в жены в награду за добрые советы, а от такой чести отказываться не принято. Самому же ему больше по нраву женщины в теле и постарше. Так чего же такой красоте пропадать?

– Тогда, если ты решил соблазнить жену ярла, причем здесь мы с Токе? – теперь я говорил тихо, боясь, что нас кто-нибудь услышит.

– С того, что это хороший спор. Если мы проиграем, то всегда сможем грозить Токе тем, что расскажем о том, что он водит шашни с мачехой. А если выиграем, то здорово позлим его, и он, возможно, не захочет нас видеть на «своем» корабле.

Тут я рассмеялся. Быть сыном жреца и законоговорителя – это все равно, что выпить из источника мудрости, как когда-то сделал сам Один. Только про Одина рассказывают, что за это ему пришлось отдать один глаз, а в Асгрима мудрость вливалась с детства без всякой платы.

Я хлопнул друга по плечу и сказал, что и Локи[16] позавидовал бы его хитрости. Асгрим рассмеялся в ответ и сказал:

– Ты еще не знаешь, что я придумал. Завтра, когда начнется пир и все будут заняты только пивом и жареным мясом, мы устроим состязание на мечах и позовем Гунхильд посмотреть. И дальше пусть Токе уговорит ее поцеловать победителя. Он-то уверен, что его никто не побьет и так он выиграет спор и получит браслет.

– А кто сможет побить Токе? Он здоровее нас, и руки у него длиннее. – Я не понимал, что у Асгрима на уме.

– Не знаю, как ты, а я всю зиму учился биться вместе с лучшими воинами ярла. Так что Токе будет нелегко справиться со мной. – Асгрим прямо раздулся от гордости и затем осмотрел меня понимающим взглядом. – Да и ты, я вижу, зря времени не терял. Но помни, в любом случае мы выигрываем.

Я кивнул, и мы зашагали к усадьбе мимо воинов, которые что-то обсуждали. Видно было, что все припасы на корабли уже погружены, оружие наточено и смазано жиром, чтобы лучше переносить соленые брызги. И теперь все ждали, когда начнется пир, который ярл Паллиг устраивал всякий раз перед походом. Мне же до пира теперь не было особого дела – я думал о том, как мне победить Токе в битве на мечах. И, главное, хочу ли я это сделать.

Пир начался долгой здравицей, которую отец Асгрима Торгейр Годи сказал ярлу Паллигу. Он долго говорил о том, как ярл мудр и многоопытен в походах, желал ему взять большую добычу и привести всех своих воинов домой. Все выпили пива, которое в этот раз было не таким крепким, как на осенних пирах, потому что ярл опасался ссор, когда столько воинов собиралось под его крышей. Слуги внесли несколько больших котлов с похлебкой, – видно, мой отец не зря обвинял ярла в скаредности: ждать, пока все набьют животы жидким гороховым варевом, перед тем, как вынести мясо! Однако никто не жаловался, все накинулись и на такое угощенье, ведь пиво наливали всем сколько влезет. Слуги черпали пиво из бочек ковшами и разносили каждому, кто клал свой рог на стол, показывая, что он пуст. Разговоры пока не начинались, потому как все были голодны, ведь ярл не выдавал на корабли припасы из своих кладовых, а вожди кораблей не готовы были раскрывать свои бочки и мешки еще до того, как выступят в поход.

Ярл беседовал с Асбьёрном Серым Когтем, что сидел по правую руку от него. А я смотрел на Гунхильд, которая сидела по левую руку от ярла, и видел, что она пьет мёд из красивого стеклянного кубка. Ее волосы соломенного цвета, которые по обычаю полагалось бы заплести в две косы, были распущены. Их скреплял золотой обруч, унизанный самоцветами. Большие голубые глаза в полумраке пиршественной палаты казались темно-синими. Временами она обводила рассеянным взглядом гостей, и тогда мне казалось, что эти глаза задерживаются на мне. Слева от Гунхильд сидел Токе и что-то ей рассказывал. Видно, за зиму он стал по-другому с ней обращаться, и она больше не смотрела на него с испугом. Все-таки спор сделал свое дело. А, может, просто Токе решил перестать скрывать, что она ему тоже нравится, раз Асгрим это все равно заметил. Однако мне показалось, что, несмотря на то, что Токе рассказывал мачехе что-то веселое, ее взгляд иногда в тревоге перебегал от сына на отца и обратно.

Наконец, ярл подал знак, и слуги вынесли подносы с жареной свининой. Тут все одобрительно закричали, а Токе спросил что-то у своего отца. Тот кивнул, и Токе с Гунхильд вышли из-за стола. Я пошел следом, хлопнув по плечу своего брата Рагнара и шепнув пару слов Эстейну Синему Змею. У дверей я увидел, что следом идут Асгрим и еще трое парней, Кнут, Кай и Бранд – сыновья бондов, что, как и я, жили в заложниках у ярла.

Следуя за Токе, мы зашли в кладовую, где он выдал нам каждому по затупленному мечу, по стеганой рубахе и по щиту. Гунхильд стояла тут же и поздоровалась, когда мы подошли. Ее глаза блестели, и было видно, что она выпила свой кубок мёда почти до дна. Взяв оружие, мы пошли подальше от усадьбы по дороге, ведущей на восток. Я ездил по этой дороге домой, и хорошо знал, что за поворотом будет большая ровная поляна. Видно, туда нас и вел Токе.

По дороге он рассказывал, что перед походом мы все должны показать, на что способны, а самому смелому Гунхильд согласилась подарить поцелуй на удачу. Кнут, Кай и Бранд переглянулись, а Гунхильд засмеялась:

– Если простой поцелуй принесет вам удачу в бою, я готова расцеловать вас всех, но только Токе будет возражать.

Мы с Асгримом посмотрели друг на друга. Похоже, Токе решил схитрить и подливал Гунхильд мёд не жалея.

Мы вышли на поляну, и оказалось, что Токе велел заранее вбить четыре ивовых прута и натянуть между ними веревку, чтобы получилось поле для поединка. Токе остановился и объяснил нам правила: мы должны драться по двое. Для этого нужно было тянуть жребий. Тот, кто получал три удара мечом, считался проигравшим. Затем трем оставшимся надо было биться друг с другом по очереди. Для победы надо было выиграть два поединка. Или чтобы противник отказался драться.

Мы бросили жребий, и мне выпало биться с Брандом. Мы были первыми. После того, как Токе стукнул мечом об обод шлема, надетого на кол, Бранд бросился на меня и начал наносить сильные удары справа и слева. Так нас учил драться Трехпалый Кьяртан – оружейник в усадьбе ярла Паллига. Однако в искусстве боя не ему было тягаться с Синим Змеем: я легко уклонялся от ударов Бранда и кружил по полю, пока тот не устал. Тогда я сам пошел вперед, сделал два обманных выпада влево и вправо, так что Бранд широко расставил ноги. После этого я быстро присел и со всей силы рубанул его по левой ноге, так что он не успел прикрыть ее щитом. После этого Бранд как-то сразу сдался, и я еще два раза уколол его после обманных выпадов.

Зрители разразились одобрительными криками, и я хорошо различал голос Гунхильд, которая кричала:

– Сигурд! Сигурд!

Настала очередь Кая и Асгрима. Тут смотреть было особо не на что. Кай был довольно неуклюж и весил на пару стоунов больше, чем полагалось при его росте. Асгрим быстро загонял его, все время держась с левой руки и заходя за спину. Наконец, он ударил Кая в спину, и тот сразу сдался. Гунхильд захлопала в ладоши. Токе снисходительно улыбнулся.

Сам Токе дрался с Кнутом. И Кнут был, пожалуй, самым серьезным соперником из нас пятерых. Он хорошо обращался с мечом, и делал много обманных движений. Мне всегда было непросто его победить. Однако Токе был на полголовы выше и шире в плечах. Он не стал ждать, пока Кнут начнет уклоняться в стороны и изображать удары в разные точки, а быстро сблизился с ним, отбил меч и ударил щит в щит. Кнут отлетел почти на два шага, Токе не отставал и ударил сверху. Кнут поднял свой щит над головой, но стоял слишком близко к Токе, и тот ткнул его ободом своего щита в лицо. Кнут упал, бросил меч и попросил пощады. Видно, он не ожидал, что Токе будет биться так жестоко, как бьются только в настоящем бою. В этот раз Гунхильд не радовалась, потому что у Кнута пошла кровь носом, и он забрызгал ею всю свою рубаху.

Следующими бились мы с Асгримом. До начала боя я посмотрел на Гунхильд и решил, что мне не пристало играть в эти игры. Она была женой ярла, а мы втянули ее в свой спор, да еще Токе напоил ее мёдом. Конечно, мне хотелось, чтобы она меня поцеловала, но не ценой обмана. Поэтому я не особо усердствовал, пару раз промедлил и дал ему меня слегка коснуться. Зрители разделились: Бранд и Токе криками поддерживали Асгрима, а Гунхильд и Кнут – меня. Тут я для порядка сделал несколько выпадов и ткнул Асгрима в плечо – он слишком расслабился, почувствовав, что близок к победе, и слегка опустил щит.

Но затем я уже не сопротивлялся и дал себя уколоть в левую ногу, выставив ее слишком далеко за щитом. Раздались крики, и Токе хлопнул по плечу Асгрима:

– Ты сегодня силен, однако я все-таки сильнее. Мы дадим тебе немного времени отдышаться, а потом я покажу, что такое настоящий бой.

Мне Токе кивнул:

– Я не ждал от тебя подвигов, но сегодня ты сражался еще хуже, чем раньше. Не знаю, можно ли будет тебя поставить в стену щитов вместе с моими людьми. У тебя такой вид, что ты устал и не можешь больше сражаться.

Я стоял, опершись на меч, и делал вид, что у меня нет сил. Ничего не отвечая, я кивнул.

Гунхильд подошла ко мне и спросила, не сильно ли меня ударил Асгрим. Я улыбнулся ей и ответил, что все хорошо. Она спросила меня про моих родных, и до поединка мы разговаривали о наших семьях. Я сказал, что отец в первый раз берет меня в поход, а Гунхильд ответила, что надеялась, что ее брат, конунг Свейн, зайдет в Оденсе повидаться, но, похоже, этому не суждено сбыться.

Нас прервал Токе. Он уже стоял посреди поля и криками торопил Асгрима. Тот вышел навстречу, и было видно, что поединок со мной его нисколько не утомил. Они сошлись, и Токе сразу начал действовать так же, как и в бою с Кнутом: он не давал Асгриму отойти от себя, все время толкал его щитом и грудью. Асгрим достаточно уверенно отступал, но один раз оступился, и Токе нанес ему удар в правый бок.

Асгрим, однако, раскусил задумку Токе и стал теперь отступать не назад, а влево, отбивая удары меча Токе, и каждый раз угрожая оказаться у того за спиной. Теперь обмен ударами пошел медленнее, и Асгриму удалось обманными выпадами пару раз вывести Токе из равновесия. Затем Асгрим принял меч Токе на щит, присел и изобразил удар в левую ногу. Токе убрал ногу назад опустил щит, но Асгрим обратным движением задел его правую голень. Мы с Гунхильд и Кнутом радостно заорали. Теперь им полагалось снова разойтись и начать сначала, однако Токе так не думал. Он просто ударил присевшего Асгрима щитом в лицо.

Асгрим упал навзничь, и было видно, что у него сломан нос. Я сказал было, что удар Токе был против правил, однако Токе ответил, что в бою бы они не расходились, а удар Асгрима был всего лишь царапиной, которой тот надеялся отделаться от его удара щитом. Я оглянулся, ища поддержки, и увидел, Бранд и Кай не хотят спорить, а Кнут не решается возразить Токе. Асгрим прижимал руку к своему окровавленному носу и, когда Токе спросил, хочет ли он продолжить, то отрицательно покачал головой. Гунхильд смотрела на все это, слегка побледнев, но тоже не вымолвила ни слова.

Токе вложил меч в ножны и шагнул к ней.

– Ну а теперь самого храброго воина ждет награда, правда, Гунхильд, – непривычно сладким голосом произнес он.

– Не думаю, что это был честный удар! – с вызовом сказала ему его молодая мачеха.

– О честных ударах предоставь судить мужчинам, – ответил Токе и обвел нас всех взглядом. Я был единственным, кто не отвел глаза.

– Видишь, все согласны, что поединок прошел по правилам. – Токе взял Гунхильд за левое плечо и притянул к себе. – Теперь поцелуй меня, милая Гунхильд, и пойдем пировать дальше. Надеюсь, нам еще достанется свинина.

Гунхильд отшатнулась и попыталась вырваться, однако Токе держал ее теперь двумя руками и тянулся своими губами к ее лицу.

– Разве ты победил всех Токе? – Я сам не понял, как это у меня вырвалось. – Нам остался еще один поединок. Не торопись за наградой до того, как заслужил ее.

Токе отпустил Гунхильд и удивленный обернулся ко мне.

– Разве ты не сказал, что не хочешь драться, Сигурд? – зло спросил он.

– Да, сказал. – Мой голос был тверд, и я чувствовал нарастающую ярость. – Но ты не оставил мне другого выхода, поступая бесчестно.

– Ты ответишь за свои слова прямо сейчас. – Токе тоже разозлился. – Выходи на поле. Сейчас мы увидим, о ком из нас скажут, что он бежал от тупого меча.

Я одним прыжком перемахнул через веревку и уже ждал его с мечом и щитом в руках. Токе последовал за мной и напал без предупреждения. Однако я был готов. Как учил меня Синий Змей, я превратил свою ярость в силу, не давая ей подчинить меня. Ум мой стал холодным, как лед, а руки сами отбивали удары. Тут Токе решил применить свой любимый прием: он бросился на меня, сильно ударив своим щитом в мой. Я был готов и, спружинив на ногах, отскочил вправо, ударив его в левый бок. Здесь пригодилась моя ярость, потому как мне показалось, что я сломал ему ребро.

Токе взревел и принялся махать мечом направо и налево, как это делал Бранд в первом поединке. Я уклонялся и снова оказался у него сбоку, ударив в этот раз в правый бок. Ребер я не сломал, но Токе разом успокоился, и стал биться осторожнее. Теперь мне пришлось тяжело: его руки были длиннее, а сам он был сильнее меня. Я отходил, а Токе зажимал меня в углы, держась на расстоянии и не давая мне уходить в сторону. Так он коснулся моего правого предплечья, когда я не успел отдернуть руку после удара. А потом он резко присел, и почти достал меня в левую икру. Касания не было, но Токе закричал, что он дотронулся до меня, и что теперь мы с ним сквитались по ударам. Никто не стал спорить, и я тоже решил поберечь дыхание.

Теперь нам обоим оставалось нанести или пропустить только по одному удару, и мне приходилось быть вдвойне осторожным, потому что от Токе можно было ждать еще какого-нибудь подвоха. На мгновение мы остановились и он крикнул:

– Ты сломал мне ребро, ублюдок!

– Это тебе за нос Асгрима, который ты разбил против правил. – Я пользовался остановкой, чтобы отдышаться, и мне хотелось поговорить подольше.

– Все было по правилам! – крикнул Токе. – Мы ударили одновременно, но мой удар был сильнее!

– Да? – спросил я, – смог бы ты ударить щитом, стоя на одной ноге?

– Сейчас ты поймешь, что разбитый нос – ничто, по сравнению с тем, что ждет тебя.

Токе медленно шагнул вперед, замахиваясь справа над головой. Я отступил на шаг влево и Токе перенес вес на правую ногу, чтобы достать меня. Когда его меч с силой пошел вниз, я быстро шагнул назад вправо, уворачиваясь от удара. Его меч прошел мимо, а я потом сделал так, как когда-то учил меня отец: широким движением я ударил Токе щитом по руке, опускающей меч, и толкнул его в сторону. Токе потерял равновесие и повернулся левым боком ко мне. Я вложил всю оставшуюся ярость в удар плоской стороной меча ему по затылку. Токе упал и не поднимался. Раздались крики, а я перелез через веревку и подошел к Асгриму. И тут случилось невероятное: ко мне подошла Гунхильд и поцеловала в губы. А потом, улыбнувшись, сказала:

– Ты достоин быть победителем, Сигурд. Я не забуду, как ты бился за меня.

Она развернулась и пошла в сторону усадьбы. Я смотрел ей вслед, пока Бранд и Кай лезли через веревку, чтобы посмотреть, сильно ли ранен Токе.

Асгрим встал и, зажимая разбитый нос, сказал, гнусавя:

– Я даже не знаю, что теперь будет. Но знаю одно: ты нажил себе смертельного врага на всю жизнь. И из шутки превратил все в ссору, за которой наступает кровная месть. Но я благодарен тебе, что ты так поступил. И виню себя, что втянул тебя во все это.

Я отмахнулся:

– Токе и раньше меня не особо любил, так что я ничего не потерял. Зато теперь я наверняка останусь на корабле отца.

В это время Бранд и Кай подняли Токе. Тот еще не совсем пришел в себя после удара по затылку, но уже двинулся ко мне. Наткнувшись на веревку, он крикнул:

– Ты заплатишь виру за это! Или получишь десять ударов кнутом за то, что ударил сына ярла!

Странно, но я был совершенно спокоен. И у меня нашлись слова для ответа даже без помощи Асгрима:

– У нас был честный поединок, и ты сам произнес его правила. Я не отошел от них ни на волосок. Если теперь ты меня в чем-то обвинишь, то твое обвинение обратится против тебя самого. Нужно уметь проигрывать, Токе сын Паллига.

Но Токе делал так, как привык. Он сквозь зубы сказал:

– Ты ударил меня, когда поединок остановился. Это все докажут!

Токе посмотрел на Бранда, Кая и Кнута, и первые двое опустили глаза, а Кнут ответил:

– Я видел, что Сигурд бился честно.

Токе посмотрел на Асгрима, тот улыбнулся и сказал:

– В отличие от тебя, Токе, Сигурд бился честно. И если ты его обвинишь, у тебя будут два свидетеля. И нас с Кнутом – тоже двое. При равном количестве свидетелей Сигурда провозгласят невиновным.

Токе оскалился и шагнул к Кнуту, однако с востока послышался стук копыт, и скоро на дороге мы увидели всадника. Я не мог не узнать его – это был мой старший брат Бьёрн.

Глава 3

Бьёрн скакал во весь опор, прижимаясь к шее пегой кобылы, на которой обычно ездил отец. Заметив нас рядом с дорогой, он еще издалека крикнул:

– Где ярл Паллиг?!

– Он пирует в своих палатах с воинами, – ответил я и вышел вперед, чтобы Бьёрн мог увидеть меня из-за спин Асгрима и Кнута.

– Синий Змей тоже там? – Заметив меня, Бьёрн резко остановил коня.

– Да, он там вместе с Рагнаром и всеми нашими. Что…

Бьёрн снова ударил коня пятками и крикнул, уносясь прочь:

– Беги за оружием! На нас напали свеи!

Этот миг мне не забыть никогда. Я стоял растерянный и глядел вслед удаляющемуся Бьёрну. Еще мгновение назад я чувствовал себя победителем и был уверен, что мою удачу никто не отнимет. А теперь я вдруг снова оказался в большом мире, где правили могучие конунги и где моя победа над Токе не стоила и ломаного серебряного звена из тонкой цепи.

Но привычка взяла свое. Прозвучал клич к оружию, и я бросился к нашему кораблю за мечом и кольчугой. Не успел я добежать и рассказать людям, сторожившим наше добро, что на нашу усадьбу напали, как из палат ярла раздались крики и к кораблям толпой хлынули воины. И первым из них был Эстейн Синий Змей.

Он велел всем нашим людям с оружием и щитами построиться возле корабля. Пересчитав нас, он дал знак, и мы отправились к конюшням ярла. Оттуда уже выводили лошадей. На всех их не хватило, но три дюжины воинов сели верхом. И тут же Эстейн прокричал:

– Свеи напали на усадьбу Харальда Бьёрнсона! Ярл дал нам лошадей, и мы поскачем вперед. Остальные тронутся пешком, и ярл сам поведет их! Поторопитесь, а то мы вам не оставим ни одного живого свея!

Он ударил коня пятками и поскакал по дороге на северо-восток. С ним отправились те, кому достались лошади. В том числе и мы с Рагнаром: подо мной был старый гнедой жеребец с раздувшимися, как при водянке, боками, а под Рагнаром – невысокая серая кобыла, на которой он почти доставал ногами до земли. Но тогда мы не променяли бы наших скакунов и на сто марок серебра – даже на наших клячах мы могли быть дома быстрее, чем просто бегом.

Бьёрн почти загнал лошадь, хотя до Оденсе от нашей усадьбы было всего-то миль восемь, так он мчался. И теперь он остался у ярла Паллига, чтобы дать отцовской кобыле немного отдохнуть, но обещал нагнать нас в середине пути. Так что мы по-прежнему не знали никаких подробностей того, что случилось. Казалось, только Эстейн знает все и ведет нас к верной победе.

Мы скакали по перешейку между двумя заливами: слева от нас был залив Оденсе, справа – сначала залив Кертинге, а потом узкая протока, соединяющая его с морем. Перед самым устьем протока расширялась и образовывала почти круглый залив в полпоприща[17] в поперечнике. На его северном берегу стояла наша усадьба. Вокруг нее были раскиданы поля, на которых росли редкие деревья, так что подобраться к усадьбе незамеченными можно было только по узкой полосе земли между водой и подмытым весенними разливами берегом. И то только до мыса, где берега начинали расходиться.

Солнце уже склонялось к юго-западу, когда мы свернули с дороги на юго-восток, к берегу протоки. Здесь наши лошади пошли медленнее, потому как копыта вязли во влажном песке. Еще через поприще мы добрались до мыса, и Эстейн велел нам остановиться, чтобы нас не заметили из нашей усадьбы. Тут нас и нагнал Бьёрн.

Эстейн взял его с собой, и они поднялись наверх, на невысокий берег, который едва скрывал нас от взглядов со стороны усадьбы. Мы с Рагнаром увязались за ними. Лежа на земле, чтобы нас не заметили, мы рассматривали наш родной дом и видели два корабля, что стояли у берега со стороны моря в полупоприще от него. Еще мы видели вооруженных свеев, что тащили из усадьбы на корабли наши мешки и сундуки. Видели и несколько лежащих у ограды усадьбы тел мужчин и женщин, но не могли разглядеть, кто это был. Эстейн посмотрел на Бьёрна, и тот начал рассказывать:

– Я был у лодок, когда прозвучал рог со сторожевой вышки…

Много лет назад эту вышку поставил отец у самого устья протоки, соединяющей наш залив с морем. И сколько я себя помню, там всегда стояла стража, чтобы подать знак, когда приближались боевые корабли.

– Отец сел на серую кобылу и поскакал туда, а мы все побежали за оружием. Отца долго не было, но к нам прибежал Торкель, стражник с вышки, и сказал, что к берегу подходят два драккара на двадцать и на восемнадцать пар весел с лошадиными головами на носах. А вдалеке видны еще корабли.

Лошадиные головы означали, что корабли принадлежали свеям. Мы на свои корабли ставили головы драконов. У дружественных берегов головы снимали, чтобы не пугать охраняющих землю духов-защитников.

– Потом прискакал и отец, – продолжал Бьёрн. – Он крикнул, что узнал свеев, и велел всем женщинам и детям бежать по дороге в сторону Оденсе, бросив весь скарб. Затем он приказал закрыть ворота, а всем мужчинам собраться за ними.

Бьёрн сглотнул.

– Но перед этим он подозвал меня, отдал мне свою кобылу и велел скакать в Оденсе во весь опор и привести помощь. – На глазах Бьёрна показались слезы. – Видно, я опоздал…

– Я видел бока твоей кобылы, – ответил Эстейн. – Даже сам Слейпнир[18] не скакал бы быстрее. Но два корабля – это под сотню воинов, и с нашими тремя дюжинами нам их не одолеть. Конечно, кто-то из них мог погнаться за женщинами, кто-то остаться на кораблях, однако тут все побережье, как на ладони, и мы не сможем подобраться к ним незаметно.

– Все равно надо ударить с теми людьми, что есть, – Рагнар влез в разговор. – Если мы построимся клином и бросимся вперед, они не успеют собраться…

– Их в три раза больше, и они повсюду. Нас окружат, не успеешь ты сосчитать до десяти дюжин. – Эстейн покачал головой.

– Тогда надо подскакать к ним верхом и рубить, пока они не построили стену щитов. – Бьёрн, мне казалось, дал самый правильный совет.

– Ярл Паллиг отдал нам всех лошадей, что у него были, но только половина из них сгодится для битвы. Пойдет ли твоя серая на воина, машущего мечом? – Эстейн снова покачал головой.

– Раз мы уже здесь, мы не можем просто сидеть и смотреть, как наших женщин угоняют в плен, а наше добро грабят. – Я начинал злиться. – У нас есть дюжина лучников и полторы дюжины ученных бою лошадей. Мы должны напасть всадниками и отойти, а лучники прикроют наш отход.

В этот раз Синий Змей покачал головой одобрительно:

– Ты правильно задумал, Сигурд, но есть мысль еще лучше. – Он показал на две рыбачьих лодки, вытащенные на берег в двух полетах стрелы от нас.

Не зря Эстейн выбрал своим знаком змея – символ мудрости. Хитер, как Локи, – так еще говорили о нем. И нам повезло, что в тот день он был с нами, а не остался в усадьбе вместе с отцом, как Маленький Аке. Потому что иначе, в плену у своей ярости, мы не дожили бы до вечера.

Но Эстейн был тут, поэтому лучники, среди которых был и я, сели в лодки, положили мечи и луки под скамьи, прикрыли блеск кольчуг плащами, сняли все браслеты и кольца и превратились в рыбаков, плывущих из глубины залива и не подозревающих о нападении на усадьбу Харальда Бьёрнсона. А Эстейн отобрал самых хороших лошадей, посадил на них лучших воинов, включая Бьёрна и Рагнара, и отправил их кружным путем на дорогу, ведущую из Оденсе в нашу усадьбу.

Так, изображая рыбаков, мы вошли в наш небольшой залив и повернули к усадьбе, как бы пытаясь рассмотреть, что происходит. От берега до ограды усадьбы было полтора полета стрелы, и когда нас заметили, то к лодочным сараям чтобы встретить нас отправилось две дюжины свеев.

Едва до берега осталось десять саженей, Торир Рыжий, которого Эстейн назначил старшим в нашем отряде, крикнул свеям, стоящим на песке, даже не обнажив мечи:

– Кто вы? И что делаете в усадьбе Харальда Бьёрнсона?

Ему ответил высокий воин с длинными льняными волосами заплетенными в четыре косы.

– Мы люди конунга Свейна Вилобородого. Харальд сын Бьёрна задолжал ему, и теперь мы получаем долг.

– Что-то речь твоя звучит не так, как говорят в наших краях, – крикнул с лодки Торир. – Уж не из гётов ли ты?

– Это ты угадал, рыбак, – ответил воин с косами. – Нас отправил на службу вашему конунгу Свейну наш конунг Эйрик Победоносный. Может, ты слышал о таком?

Мы все уже догадались, что свей хочет заманить нас в ловушку. Видано ли было, чтобы наш конунг позвал на помощь свеев? Все знали, что после того, как Стирбьёрн[19] повел с собой в Упсалу многих наших людей, конунг свеев пообещал отомстить и нам, данам.

– Слыхал я об Эйрике Шведском, но что-то не слышал, чтобы наш конунг Свейн звал его людей себе на службу. – Торир задавал все новые вопросы, и видно было, что воин с косами начинает терять терпение.

– Конунг Свейн задолжал конунгу Эйрику, и теперь мы собираем долги в его земле. – Все-таки свей хотел нас успокоить. – А коли, рыбак, ты такой любопытный, то приставай к берегу, пойдем вместе к нашему хёвдингу и он тебе расскажет, что к чему.

В это время откуда-то издалека донесся звук рога.

– Хотел бы я увидеть твоего хёвдинга, – сказал Торир, – но не сейчас. А пока вот передай ему от нас весточку…

Торир подал знак, мы схватили луки, лежащие на дне лодок и одну за одной выпустили несколько дюжин стрел. Я стоял в раскачивающейся лодке и вспоминал, как Эстейн учил нас стрелять с качелей и со скачущего коня, как делают патцинаки. Теперь эта наука пригодилась. Свеи стояли так близко к нам, что не успевали убежать. Не могли они и полностью закрыться щитами, даже присев. Я не успел сосчитать и до трех дюжин, а на берегу лежало уже семеро убитых, орали от боли восемь раненых, а остальные, сомкнув щиты, медленно отходили к усадьбе. Воин с косами был среди невредимых, хотя я пускал в него стрелы, и не я один. Он громко звал на помощь, и от усадьбы уже бежали к берегу воины, и летели первые стрелы, пока еще не достающие до нас.

Торир велел медленно отходить от берега, и мы развернули носы лодок на юг. Свеи из усадьбы подбежали к своим на берегу, и стена щитов начала становиться шире. По нам стреляли, хотя и издали, и мы положили луки и сели на дно лодок, закрывая щитами головы. Тут со стороны усадьбы снова раздались крики, я выглянул из-под щита и увидел, что по дороге из Оденсе скачут всадники, а от них убегает с полтора десятка свеев. Это ударил Эстейн со своим отрядом.

Наши враги на берегу начали крутить головами, и мы снова выпустили в них несколько стрел. Наконец, воин с косами отдал приказ, и свеи, сохраняя строй и подобрав раненых, начали отходить в сторону своих кораблей. В это время всадники Эстейна прискакали к усадьбе и напали на тех, кто замешкался, пытаясь спасти награбленное добро. Я видел, как двое свеев упали на землю, а на них сверху свалилась раненая лошадь.

К отступающим свеям присоединялись новые воины, и вскоре уже дюжин пять стояли в двух полетах стрелы от нас, ощетинившись копьями. Очень скоро они должны были понять, как мало людей привел с собой Эстейн, и перейти в наступление. Однако Синий Змей не стал ждать, пока свеи сообразят, что у них четыре воина на одного нашего. От отдал приказ, и его люди повернули лошадей и отошли на два полета стрелы по дороге на Оденсе.

Два отряда стояли друг напротив друга, и никто не решался ударить первым. У Эстейна просто не было достаточно людей, чтобы прорвать стену щитов. А свеи потеряли неожиданно много людей в стычке за такую жалкую цель, как усадьба простого бонда. И они не знали наверняка, не прячет ли Эстейн еще воинов, заманивая их в засаду. Поначалу свеи выкрикивали оскорбления, вызывая людей Эстейна на бой, но те не отвечали. Наконец, над дорогой со стороны Оденсе поднялись клубы пыли, и свеи решили, что им незачем ждать, пока к нам подойдет подмога. Прозвучал приказ, и они, не ломая строй, отошли к своим кораблям.

Как только свеи сделали первые шаги, отступая, я посмотрел на Рыжего Торира. Тот понял мой взгляд и велел подходить к берегу. Лодки еще не успели коснуться дна, когда я прыгнул с борта на мокрый песок, где лежали убитые враги, и побежал к усадьбе.

Я пробежал мимо открытых ворот и увидел, что они не разбиты. Вокруг лежало с полдюжины убитых свеев и четверо наших людей. Отца среди них не было, но я сразу же узнал истыканное копьями безголовое тело. Таких здоровяков не было больше в нашей округе – это был Маленький Аке. Это означало, что и отец бился здесь же. Я бросился внутрь ограды.

Я нашел отца привязанным за руки к балке под потолком кузницы, так что его ноги едва касались земли. Он был без сознания, но еще дышал, хотя я сразу увидел, что он ранен в живот – рану кто-то перевязал клочьями его собственной рубахи, и ткань уже насквозь пропиталась кровью. На его голой груди я увидел яркие линии ожогов. Рядом из пылающей печи торчали кузнечные клещи.

Я подхватил отца сзади под мышками, стараясь не коснуться ожогов и раны, и обрезал веревку. Он навалился на меня, и я едва выдержал его вес, но все же сумел осторожно положить его на землю. Отец застонал и открыл глаза:

– Сигурд, – прошептал он, – где твоя мать и сестры?

– Я не знаю, – пробормотал я, но потом понял, что такой ответ вряд ли ему понравится. – Здесь их не было. Свеи отступают на корабли. Они не успели обыскать округу. Наверное, мать с Гюдой и Асой убежали и прячутся где-то. – Я говорил скороговоркой, думая его успокоить. – Сейчас ярл Паллиг подойдет сюда со всей дружиной, мы пройдем по полям и всех соберем.

Я хотел бы, чтобы это было правдой, но, судя по всему, у свеев было достаточно времени, чтобы обыскать всю нашу усадьбу и еще пытать отца. Так что убегающих по дороге женщин и детей они тоже могли догнать. Особенно если помнить, что в нашей усадьбе было много совсем маленьких детей, которые не могли бегать быстро.

Отец, запинаясь, начал говорить:

– Я увидел… Они идут сюда… Приказал всем бежать… Свеи слишком близко… Слишком много… Ограду не удержать… Мы встали в воротах, чтобы отвлечь…

Тут я понял, почему ворота были открыты: отец понял, что впятером им не удержать всю ограду и, значит, надо было обороняться в доме. Но тогда свеи разошлись бы по округе и переловили всех, кто пытался сбежать. Поэтому отец растворил ворота и отвлек внимание от наших домашних.

Отец продолжал свой отрывистый рассказ:

– Не могли пройти сквозь нас… Аке свалил троих… Я – одного… Много ранили… Обошли сзади…

Видно, бой в воротах был жарким, раз сотня свеев не смогла пройти мимо пяти человек. Но они обошли их. Тут я вспомнил истыканную копьями спину Аке. Как только враг оказался сзади, все было кончено.

Я смотрел на отца и понимал, что и он скоро отправится в Валхаллу[20] вслед за своими людьми. Я старался держаться, но слезы все равно текли по моему лицу.

В это время послышались голоса, и я узнал Бьёрна. Я крикнул ему, чтобы он шел в кузницу. И через несколько мгновений они с Рагнаром были здесь. Бьёрн наклонился к отцу, и тот провел рукой по его лицу.

– Искали… Золото… – Отец снова начал говорить. – Заставил копать по всему двору…

На лице отца появилось подобие улыбки, грустной, но торжествующей, ведь он старался не показать, как ему больно.

– Наклонись… – Он потянул Бьёрна к себе и шепнул ему что-то на ухо.

Вот так! Бьёрн – старший сын. Отец послал его за помощью, хотя мог послать любого другого. И поэтому Бьёрн жив и невредим. И теперь он станет хозяином усадьбы. И первое, что ему надо знать, – где отец хранит свое серебро и золото, о котором не рассказал свеям, хотя они его пытали! А Бьёрн, судя по его чистому мечу, даже не успел зарубить ни одного свея!

Теперь отец оттолкнул Бьёрна и посмотрел на нас всех:

– Найдите Хельгу и девочек… Надо, заплатите выкуп… Не ссорьтесь… Держитесь друг друга…

С улицы послышались крики и плач. Я выглянул из дверей кузницы, и увидел, что в усадьбу входит Синий Змей с воинами, а с ними идут вопящие женщины и дети. И первой шла моя мать Хельга, прижимая к себе Гюду и Асу, моих маленьких сестер. Она не плакала. И я понял, что отец умирает не зря.

Я позвал их, и мать бегом бросилась ко мне. Она потрепала меня по волосам и вошла в кузницу. Почти сразу она вышла и приказала воинам перенести отца в дом. Я подошел к Эстейну:

– Отцу пришлось драться в воротах, чтобы отвлечь свеев от женщин и детей.

– Харальд не боялся смерти. – Голос Эстейна был суров. – Он боялся только за свою семью.

– Он ранен в живот. Я боюсь, он умирает…

– Умереть в бою, защитив свою семью и свой дом – великая честь для воина! В Валхалле он будет пировать, сидя на почетной скамье, – был ответ.

Я смотрел на лица воинов, на женщин, причитающих над убитыми, на плачущих детей, на раскрытые двери конюшни и амбаров. Многие бы сказали, что удача была с нами. Если бы свеи пришли на три дня позже, то все наши мужчины уже ушли бы в поход, а в усадьбе остались бы только несколько воинов во главе с Бьёрном. И кто знает, хватило бы у Бьёрна духу поступить так же, как отец? Или он так же ускакал бы, чтобы привести оставленное ярлом на страже в Оденсе войско? Но боги благоволили нам: свеи не сумели захватить наших женщин, они не успели поджечь усадьбу. И только мой отец умирал.

Когда его перенесли в дом, отец подозвал нас с Бьёрном и Рагнаром еще раз. Он шептал, но его шепот стал громче, так важно было ему то, что он должен сказать, и он напрягал последние силы:

– Бьёрн получает усадьбу, серебро и золото. Он волен поделиться с вами добром, но сам решит, кому и сколько дать. Тебе, Рагнар, и тебе, Сигурд, я оставляю два хутора и корабль. Каждый из вас может взять по хутору и разделить корабль пополам. Кто-то может захотеть взять только хутора, тогда корабль достанется другому. Но первое слово в споре принадлежит Рагнару. Бьёрну корабль не нужен, ему хватит забот об усадьбе. А если он захочет пойти в поход, то волен купить себе другой. Живите в мире друг с другом и помните, что вы братья. Тогда мне весело будет пировать в палатах у Одина.

Мы подошли к его ложу и опустились на колени. Отец потрепал каждого из нас по голове и велел позвать мать. Она ждала за порогом и сразу вошла. Отец сделал знак, и мы вышли.

Он отправился в Валхаллу в тот же вечер. В руке он сжимал рукоять своего меча, Кормильца Воронов. А следующим вечером мы положили его тело в лодку, наполненную сухим тростником, и отвели ее на половину полета стрелы от берега в открытое море. Бьёрн взял в руки лук и пустил горящую стрелу.

Стрела упала в лодку и зажгла тростник – не зря мой брат упражнялся все утро, пока шла тризна. По моему лицу текли слезы. Но я прощался не только с отцом, я прощался со своей прошлой жизнью, со смешными теперь страхами и заботами. И еще я прощался с нашей усадьбой. Я понял, что не хочу жить в ней, когда мой брат стал здесь хозяином. И наследником нашего отца, который выдержал пытку, но сохранил для Бьёрна серебро и золото.

Я выпил много пива и заснул прямо на берегу.

Глава 4

Наутро ко мне пришел Рагнар. И я знал, зачем: отец был вчера щедр к своим младшим сыновьям и дал нам выбор. Теперь мы могли вместе отправиться в поход на его корабле, а могли и остаться дома, если не хотели играть с судьбой. Да, конечно, с наследством Бьёрна наше не равнялось, но позволяло не слишком заботиться о том, как пережить следующую зиму. На обоих хуторах было довольно земли, чтобы прокормить хозяина и семьи работников, и достаточно овец, чтобы пару раз в неделю есть мясо. Но я не думал о хуторах, я мечтал о корабле. И я знал, что Рагнар мечтает о том же. Он присел на песок рядом со мной.

– Отец был щедр к нам, – начал он. – Он дал каждому достаточно добра, чтобы не бедствовать. Но и не столько, чтобы чувствовать себя богачом, как Бьёрн.

– Да, Бьёрн станет таким же богатым, как отец, если сможет поправить хозяйство после свеев, – согласился я. – А, может, еще богаче, ведь он у нас такой рассудительный…

– Но речь не о нем, ведь отец уже решил за нас. Речь о тебе, брат. – Рагнар начинал переходить к сути. – Один хутор – этого мало, чтобы иметь хлеб и мясо на продажу. Едва-едва хватит самому. Но с двух хуторов уже можно получить какой-никакой излишек, а значит начать копить серебро.

– Да, – я мечтательно улыбнулся, – многие скажут, два хутора – не один. Можно уже осенью продать немало стоунов ячменя и получить пару марок серебра.

– Совсем не то, что корабль, особенно, когда идет война с самим Эйриком Победоносным. – Рагнар нахмурился, чтобы показать, как его тревожат предстоящие битвы.

– Да, – снова согласился я, – немногие отважились бы бросить вызов Эйрику. Вон Стирбьёрн —уж на что был могучим воином, и йомсвикинги с ним были, и люди конунга Харальда, а все одно в Упсале над ним даже курган не насыпали.

– Нужно быть поистине могучим воином, чтобы отважиться променять хутора на корабль. – Рагнар положил руку мне на плечо. – Но я позабочусь о своем младшем братишке. Я готов отдать тебе оба хутора, если ты не потребуешь свою половину корабля.

– А как же ты сам? – Я старался не рассмеяться. – Неужто ты готов бросить родные места и уйти куда глаза глядят с одним кораблем?

– Многие бы сказали, что такой выбор не для того, кто хочет прослыть мудрецом. – Рагнар задумчиво смотрел в море. – Но семья для меня важнее своей собственного благополучия. И если я буду знать, что твоя судьба устроена, то не беда, если мне выпадет нелегкая доля безземельного викинга. Так что я готов отдать тебе свой хутор, а себе взять корабль.

– Не хотел бы я, чтоб люди сказали, что нет храбрости в моем сердце, – начал я. – Да и надлежит мне испытать судьбу младшего сына, не перекладывая ее на плечи братьев, даже если они добры ко мне. Всегда я мечтал, как стану морским хёвдингом и поведу корабли на запад. Потому и не вникал особо в дела усадьбы. Вот вы с Бьёрном – другое дело. Вам хозяйствовать на хуторе – дело привычное. Вот и сам ты говорил, что с двух хуторов уж точно начнешь копить серебро. Не хотел бы я стать на пути твоего богатства. Не приведет это к добру. Потому готов я отдать свой хутор тебе и самому испытать милость богов в далеких землях.

Рагнар явно такого не ожидал:

– Подумал ли ты, готов ли уже к походам? Не лучше ли в таком деле уступить тому, кто старше и сильнее?

– Многие бы сказали, что не последний я в воинском ученье. Да и стрелой попасть в свея мне уже доводилось. Потому, брат, забирай мой хутор, а уж я так и быть, возьму твою ненужную половину корабля.

Рагнар посмотрел мне в лицо и увидел, что я готов рассмеяться. Он начал злиться.

– Не дело отвергать дар, который предложен от чистого сердца, брат! – сказал он, медленно произнося каждое слово.

– Не дело, если дар от чистого сердца. – Я начал подниматься. – Не стоит ссориться сейчас, мы оба знаем, чего хотим. Потому отец так и решил. Давай лучше думать, где нанять команду на наш общий корабль.

– Ну, об этом я уже подумал. – Рагнар удержал меня на месте. – Здесь-то у меня опыта побольше, чем у тебя. Тут ведь главное – как поделить добычу. Если ты щедр, то и люди к тебе идут. Отец получал треть всей добычи, ведь корабль был его. По одной двенадцатой получали Эстейн как второй предводитель и Кетиль Борода как кормщик. И половина делилась поровну между остальной командой.

– Про то, как было заведено при отце, я знаю. А что ты предлагаешь сейчас?

– А теперь мы разделим треть отца на двоих и откажемся от своей доли в доле команды, хотя раньше она нам причиталась. Ее можно предложить Эстейну с Кетилем. – Рагнар, похоже, все уже давно сосчитал.

Я не думал, что мы и вдвоем сможем заменить отца. Но спорить с Рагнаром после того, как я отказался отдать ему свою долю в корабле, мне не хотелось. Поэтому я ответил так:

– Что ж, Рагнар, не зря видно отец назвал тебя старшим над нами обоими. И если тебе удастся договориться с Эстейном и Кетилем так, как ты только что сказал, то признаю я, что из нас двоих во всем тебе принадлежит первое слово.

Рагнар рассмеялся:

– Еще до полудня ты увидишь, как команда приносит нам клятву.

И с этими словами он встал и пошел к усадьбе.

Он нашел меня раньше, чем наступил полдень. И лицо его было мрачно. Но он старался казаться веселым.

– Знаешь, когда мы говорили утром, я не все учел. – Он вздохнул, но продолжал улыбаться. – Ведь доля отца была не просто долей за корабль, а еще и долей хёвдинга. А мы с тобой пока не хёвдинги. И Эстейн сказал, что он готов быть хёвдингом, пока у нас мало опыта, но мы должны будем заплатить ему за это и за науку. И Кетиль сказал так же.

– Но корабль-то все равно наш, – ответил я. – Во сколько вы оценили долю за него?

– Ну, корабль по нынешним временам многого не стоит. Эстейн мне объяснил, что война со свеями – совсем не то, что поход на запад. Здесь, если нам будет удача, то мы возьмем много вражьих кораблей, и они будут стоить дешево. А коли нам не повезет, то и свои корабли трудно будет сохранить. Потому сейчас у всех хёвдингов больше ценятся воины, чем корабли.

Я уже понял, к чему идет дело, но не расстроился. Эстейна я сейчас ценил больше, чем серебро.

– И сколько же выпадет на нашу долю, когда мы станем делить добычу? – спросил я.

– Я торговался, как мог. И сначала Эстейн говорил, что нам достаточно одной двенадцатой на двоих. А учить они нас будут бесплатно. – Рагнар начал говорить торопливо, словно боясь, что я посмеюсь над ним. – Но я сторговался на равные доли для нас всех.

Я начал считать: половина всей добычи приходится на нас четверых. Другая половина делится между всей командой. Потому на каждого из четверых должна прийтись четверть от половины.

– То есть каждый из нас получит одну восьмую? – спросил я. – Это справедливо.

– Не совсем так, – ответил Рагнар и снова помрачнел. – Я имел в виду, что равная доля будет у Эстейна, Кетиля и у нас двоих вместе. То есть на нас придется по одной двенадцатой, а Кетиль с Эстейном получат по одной шестой. – Тут он снова изобразил улыбку. – И все решения мы будем принимать вчетвером. А когда Кетиля с Эстейном не будет на корабле, то приказы будем отдавать мы. Ты согласен теперь принести клятву вместе со всеми?

Еще позавчера моя доля составила бы одну сороковую от половины, как у простого воина. Теперь моей могла быть одна двенадцатая. Так что жалеть мне было не о чем. Однако, как учил нас отец, в любой торговле нельзя показывать, что ты всем доволен, заключив сделку. И я решил слегка проучить брата за самоуверенность.

– Не сказал бы, что ты заключил ряд так, как собирался утром. – Теперь я говорил медленно, чтобы показать, как я недоволен. – И многие сказали бы, что ты продешевил. Но теперь поздно идти к Эстейну, ведь он знает, что ты старший и ты согласен. Потому я дам клятву вместе со всеми. Но не думай, что я всегда буду идти за тобой, как овца за пастухом.

И я принес клятву. А потом мы попрощались с матерью, сестрами и Бьёрном. И Бьёрн сказал, что из отцовского наследства он даст нам по десять марок серебра, когда мы вернемся из похода. И такова его добрая воля. Подарок не слишком щедрый, но по сравнению с тем, что выторговал для нас Рагнар, это казалось даром богов.

А потом мы с Рагнаром, Эстейном и остальными отправились в Оденсе к нашему кораблю. В начале пути Рагнар часто оглядывался назад. Мне же хватало того, что я видел впереди.

Не успели мы прийти в Оденсе, как ярл созвал вождей на совет. От каждого корабля должны были прийти хёвдинг и кормщик. По поводу кормщика споров не было – должен был идти Кетиль Борода. Но когда Эстейн сказал что к ярлу пойдет он, то Рагнар зло спросил его, не рано ли он начал решать все за нас, поход ведь не начался. На это Эстейн спокойно ответил, что мы стали одной командой с того мига, как поклялись в том перед богами. И если Рагнар хочет что-то изменить, то он должен обратиться ко всей команде. Мой брат сказал, что он так и сделает, но я, посмотрев на лица наших воинов, удержал его за плечо.

– Рагнар, – прошептал я ему на ухо, – как ты думаешь, за кого будут люди? За Эстейна, который водил их в дюжину битв, или за тебя, кто был простым гребцом и то только в одном походе?

– Я сын своего отца! И во мне течет кровь хёвдинга! – Рагнар скинул мою руку со своего плеча.

– Так говорит и Токе сын Паллига, – ответил я тихо.

Мой ответ его образумил, и он кивнул Эстейну:

– Прости мою вспыльчивость Эстейн. Это тебе пристало идти, как сговорились мы сегодня. Просто нелегко мне привыкнуть называть хёвдингом кого-то, кроме моего отца.

Эстейн ответил так:

– Вспыльчивость не часто доводит до добра. И хорошо, когда мы можем справиться с ней. Потому что в бою она может стоить жизни.

И с этими словами он ушел. А Рагнар сказал мне:

– Пусть боги даруют нам случай, мы покажем, чего стоят сыновья Харальда!

С тех пор меж Рагнаром и Эстейном не было согласия. И что бы Эстейн ни приказывал, Рагнар ворчал, что у него есть путь и получше, как достичь того же. Эстейн ничего не говорил на это, пока Рагнар делал, что велено, но я ждал, что рано или поздно это кончится схваткой.

В тот вечер Кетиль и Эстейн вернулись и принесли тревожные вести. К ярлу Паллигу прибыли посланцы от конунга Свейна Вилобородого. Выходило, что конунг Эйрик Шведский застал нашего конунга врасплох. Вилобородый в Еллинге собирал войско для похода на запад, но еще не все ярлы прислали ему свои драккары. И у него было всего четыре дюжины кораблей против восьми дюжин у свеев. Выйдя в море и увидев, что его окружают, Вилобородый поступил со своей всегдашней мудростью — бросил с дюжину самых медленных кораблей, а сам ушел с остальными в Йомсборг[21]. С десяток лет назад там же укрывался и его отец Харальд Синезубый, когда на него напал сам Свейн. Теперь наш конунг приказывал всем собираться в устье Одера, чтобы вместе с йомсвикингами выступить против свеев в середине лета.

На это ярл Паллиг ответил посланцам Вилобородого, что, безусловно, давал клятву служить своему конунгу и потому присоединится к нему после праздника Середины лета. Но, как он слышал, корабли конунга Эйрика разошлись грабить побережье, и за два дня до того два драккара разорили усадьбу знатного бонда в половине дневного перехода от Оденсе. И Паллиг как ярл острова Фюн, не может просто так дать одиночным кораблям грабить свои владения. Потому он останется в своих краях и будет сражаться с небольшими отрядами грабителей, покуда свеи снова не соберут свою силу в кулак. Тогда он отступит на восток к конунгу Свейну.

Посланцам слова ярла не очень понравились, однако они и сами не могли, сохраняя достоинство, ответить, зачем для сбора кораблей конунг выбрал такое отдаленное от основных своих владений место. И, чтобы избежать споров об истинной причине такого выбора, посланцы не стали слишком настаивать на немедленном приходе кораблей с Фюна и согласились дождаться дня летнего солнцестояния. На том совет и порешил.

Дальше Эстейн рассказал, что ярл решил разделить корабли на три отряда по четыре корабля в каждом. Сам он будет охранять берег на юге и западе, Эстейну он отдает восток, а север пусть стережет Торвальд Ржавый Шлем. И еще ярл сказал, что его сын со своим кораблем будет в отряде Эстейна.

Последней новости я обрадовался, ведь это значило, что и Асгрим будет где-то рядом. А ради этого я был даже готов терпеть Токе. Единственное, чего я не знал – это как Токе встретит меня после нашего поединка. Для меня тот поединок был уже в далеком прошлом: с тех пор я успел пронзить стрелой своего первого врага, предать огню тело отца и выйти в поход на собственном корабле. Но для Токе прошло только два дня, и вряд ли синяк на его затылке успел зажить, а ребро срастись. Однако сын ярла, несмотря на тугую повязку, схватывающую грудь, держался дружелюбно, как будто поединка за усадьбой вовсе не было. И я подумал, что все, что случилось тогда, должно быть уже забыто. Как наивен я тогда был!

Следующим утром Эстейн не стал долго ждать, а приказал погрузить на наши корабли припасы и увел нас на восток. Рагнар спросил, не нашу ли усадьбу выбрал он для засады на одиночные корабли свеев. На это Эстейн начал свое уже не первое наставление:

– У конунга Эйрика около восьми дюжин кораблей, и сейчас, наверное, половина из них стоит в Еллинге, где Эйрик пирует в палатах Вилобородого, пьет его пиво и развлекается с его женщинами. Но другая половина, еще четыре дюжины драккаров, полных воинов, могут внезапно показаться на горизонте. Если мы в это время будем стоять в заливе у вашей усадьбы, то свеи легко запрут нам выход в море. Если их будет хотя бы полдюжины, нам придется сдаться. Поэтому для нас главное – сохранить свободу двигаться по морю.

Рагнар на это, как всегда, начал возражать:

– Разве мы не можем победить шесть драккаров с нашими четырьмя? Не назовут ли трусостью то, что мы сдадимся без боя?

Эстейн был терпелив:

– Четыре корабля могут победить шесть, если нападут на них внезапно. Вынырнув из-за острова или из тумана. Или если на четырех кораблях будут бывалые воины, а на шести – бонды, не отрывающиеся от плуга. Но выйти из нашего залива незаметно мы не успеем. А в войске Эйрика столько же бывалых воинов, сколько и у нас. Даже больше, если учесть, сколько наших ушло со Стирбьёрном и не вернулось.

– И где же мы будем стоять? – фыркнул Рагнар, не согласный с такими рассуждениями.

– Вообще-то, хёвдинг не обязан отвечать простому воину на такой вопрос, – ответил Эстейн. – Но мы договорились, что будем обучать вас ремеслу вождей, и потому я отвечу: сначала мы пойдем к острову Ромсё. Там мы укроем наши корабли в западном заливе и будем следить за проливом Большой Бельт. Если увидим одиночные корабли – нападем на них. Увидим два-три корабля – нападем на них. Увидим четыре и больше – пропустим или уведем за собой туда, где нам смогут помочь ярл Паллиг или Торвальд Ржавый Шлем.

– Ты не станешь сражаться, даже если у нас будет равное количество кораблей? – с насмешкой в голосе спросил Рагнар.

– Нет, потому что для нас хуже потерять один корабль, чем для свеев два. Ведь у них их и так больше. Если мы пойдем к конунгу Свейну, нам понадобится каждый, даже самый маленький драккар.

Рагнар развернулся и ушел на корму. После того, как драккар стал наш, он перестал садиться на весла, говоря, что теперь его дело ходить, заправив большие пальцы за пояс и глядя, как гребут простые воины, время от времени подбадривать их добрым словом. Для себя я такой поблажки не хотел. Рагнар уже побывал в походе, и воины знали, на что он способен. Мне же надо было каждому доказывать, что я стою больше, чем любой мальчишка, только что взятый на корабль из-под материнской юбки.

Всего у нас было четыре драккара: наш «Летящий» с восемнадцатью парами весел, «Сын бури» Токе – с пятнадцатью, самый маленький, «Вепрь» – большой, на двадцать пар весел, драккар Старого Бу и такой же, как у нас, «Селезень» Перелетного Арвида. Старшим ярл сделал Эстейна, хотя Старый Бу и говорил, что тот слишком молод. Однако ни Бу, ни Перелетный Арвид, ни тем более Токе не могли похвастаться тем количеством побед, которые одержал Эстейн на службе у моего отца или в своих странствиях. К тому же с ярлом Паллигом не поспоришь, особенно, когда он уже громко объявил свое решение. Потому всем пришлось слушать Эстейна и делать все, что он говорил.

А приказаний он отдавал много. Как только мы пришли к острову Ромсё, Эстейн выбрал полоску берега, заваленную высохшими водорослями, и приказал вести корабли туда. Со стороны черные борта кораблей будут сливаться с берегом, сказал он. Затем он велел вынуть мачты из гнезд и положить их вдоль палуб. Он не объяснял, зачем это нужно, но я и сам догадался, что наши высокие мачты будут выступать над низкими берегами острова и делать нас заметными с расстояния в несколько миль. Затем он велел на самом высоком холме острова поставить шалаш и укрыть его ветками и песком так, чтобы с моря его не было видно. А потом он начал свои по-прежнему утомительные упражнения.

Мы выходили в море на двух кораблях зараз и учились бросать трехлапые крюки, притягивать другой корабль к своему и перепрыгивать с борта на борт, отбивая удары. На берегу Эстейн велел свалить между двух гребней дюн камни, старые доски, обрывки сетей, пустые бочки. Там мы учились биться в тесноте палубы, где так легко оступиться и потерять равновесие. Рядом он велел сделать качели, на которых упражнялись в стрельбе лучники. Так проходил день за днем.

Рагнар начал ворчать уже день на третий. Нам уже два или три раза подавали знак из нашего шалаша на холме о том, что мимо идут корабли, но Эстейн всякий раз говорил, что время для битвы еще не пришло. Рагнар каждое утро начинал с того, что уверенно заявлял, будто его меч чует близкую битву, и каждый вечер ложился спать, говоря, что Эстейн стал заметно трусливее с тех пор, как пришел из последнего похода. И даже начинал гадать о том, что же его там так напугало, что он стал таким осторожным. Я предлагал нам пойти и спросить у Эстейна, почему мы так медлим, однако Рагнар отвечал, что и так знает ответ: мы еще не готовы, время еще не пришло.

А потом Рагнар сошелся с Токе. Как-то раз сын ярла, который обходился уже без тугой повязки на груди, позвал нас с братом к себе на корабль. Я не пошел, потому как в то время мы с Асгримом бились тупыми мечами между камней и досок. А Рагнар пойти согласился, потому как упражняться он уже устал, а спать идти еще не хотел. Вернувшись в тот вечер, он сказал мне, что Токе не такой уж и придурок. На следующий вечер, снова вернувшись с «Сына бури», Рагнар сказал, что если бы не спесь, с Токе можно было бы ладить. На третий вечер, едва откинув полог нашей палатки, Рагнар сказал:

– Пусть Токе и надменен, но он сын ярла. И умение повелевать у него в крови.

Я рассмеялся:

– Похоже, он тебя покорил. Если бы ты был девицей, он мог бы уже засылать сватов.

Но Рагнар не улыбнулся:

– Посмотри на нас с Токе. Ведь мы очень похожи. Мы оба хороших кровей, и нам по праву надлежит быть вождями на наших кораблях. Вместо этого мы с тобой во всем слушаемся Эстейна, а у Токе есть Асбьёрн Серый Коготь, который тоже охотнее указывает, чем молчит.

– А что бы ты делал на месте Эстейна? – спросил я, позевывая и показывая, что этот разговор меня не особо волнует.

– Я бы построил наши корабли в ряд через поприще один от другого. И, как гребнем вычесывают вшей, прочесал бы весь Большой Бельт за три дня. А затем пошел бы на запад. Там, у Еллинге, наверняка можно захватить у свеев один или два корабля.

– А если ты со своим гребнем наткнешься на дюжину вражьих кораблей? Что делать тогда?

– Встретил бы дюжину – отошел бы. Встретил бы четыре – принял бы бой. – Похоже было, что Рагнар уже все не раз обдумал. – Но это было бы лучше, чем сидеть здесь сложа руки и ждать невесть чего.

– Но мы же не сидим сложа руки, у меня все тело болит от наших упражнений! – Я видел, что Рагнар теперь думает только о мести, и хотел его успокоить. – Мы будем лучше готовы к бою, когда придет время встретиться со свеями.

– Если оно придет! – Рагнар наклонился к моему уху и тихо спросил. – А ты не думал, что все это неспроста?

Видно, в моих глазах он не увидел понимания, потому объяснил:

– Ярл хочет сохранить корабли. Он разослал их по уединенным местам и спрятал вместо того, чтобы присоединиться к Вилобородому. Когда свеи и конунг сразятся, то кто бы ни выиграл, у Паллига останутся корабли, чтобы присоединиться к победителю.

– Это тебе Токе рассказал? – спросил я, нахмурившись, потому что о том же только сегодня мы спорили с Асгримом.

– Нет, я сам догадался, когда увидел, что мы тут сидим без дела, пока свеи грабят наши земли. Может, и нашу усадьбу уже снова ограбили.

– Знаешь, Асгрим тоже так считает, – сказал я честно. – Но я уверен, что Эстейн сказал бы нам двоим, если бы дело обстояло так. Он знает нас с тех пор, как мы сосали молоко. Станет ли он нас обманывать?

– А ты не думаешь, что он метит на место отца? – тихо спросил Рагнар. – И мы ему здорово мешаем стать большим хёвдингом.

– Завтра я пойду к Эстейну и постараюсь у него что-нибудь выведать. – Я лег на землю и завернулся в шерстяной плащ.

Наутро я пришел к Эстейну, который сидел в шалаше на вершине холма, смотрел на море вокруг нас, жевал солонину и запивал ее прокисшим пивом. Увидев меня, он улыбнулся:

– Ты снова пришел за наукой, Сигурд Харальдсон? Так и вижу вопрос, что свербит у тебя на языке.

– Ты угадал, Эстейн Синий Змей, как всегда, угадал.

Я сел рядом. И Эстейн налил мне пива из меха в кожаную кружку, которую он вынул откуда-то из-под доски, служившей ему столом.

– Выпей пива, Сигурд, потому что тяжело задавать непростые вопросы, когда в глотке пересохло.

Я плеснул пива на песок, отдавая жертву богам, выпил два глотка, поставил кружку на стол и начал:

– Скажи, Эстейн, как долго мы будем пропускать корабли, плывущие мимо и прятаться среди дюн?

– Что ж, такого вопроса я ждал. Но прежде чем ответить на него, дай мне и тебя самого спросить. – Эстейн был уверен в себе и невозмутим.

Я кивнул, и он спросил:

– Ты боишься своей первой морской битвы?

Я намеревался ответить, что, как и всякий бывалый воин, я в нетерпении, когда же снова услышу звон мечей и треск щитов. Однако я бросил взгляд на его лицо в мелких морщинах у глаз и с полудюжиной побелевших шрамов, посмотрел вокруг нас на белый песок дюн, редкие кусты травы, темно-синее море, вспыхивавшее, как серебро, в лучах поднимающегося в голубом небе солнца.

– Да, боюсь, – сказал я. – Но бывалые воины говорят, что, как только битва начнется, это пройдет.

– Бывалые воины говорят так. Но бывалые воины это те, кто выстоял не в одной битве. А что бы сказали тебе те, чьи глаза выклевали птицы Одина? Прошел ли их страх? Смогли ли они ловко рубить мечом, или их руки задеревенели, ноги не могли сделать вперед и шагу, а глаза искали место, где укрыться?

Эстейн встал и, обняв меня за плечи, повернул в сторону наших кораблей.

– На «Летящем» есть только трое из тех, кто никогда не был в битве. Но и из бывалых воинов половина привыкла биться на берегу в стене щитов, когда справа и слева тебя прикрывают твои товарищи. Все ли они сумеют выстоять в одиночку на палубе вражьего драккара?

Он показал на «Сына Бури», который готовился выйти в море, чтобы снова упражняться с крючьями и с прыжками с борта на борт.

– У Асбьёрна с Токе новичков треть, включая самого Токе. А с их низкими бортами им придется прыгать снизу вверх, чтобы встретиться с врагом врукопашную. Иначе их засыплют стрелами и копьями.

Теперь Эстейн показал на «Вепря», который отходил от берега, чтобы упражняться вместе с «Сыном бури», и «Селезня», команда которого била друг друга тупым оружием на площадке, полной насыпанных камней и досок.

– У Бу есть много бывалых воинов, однако кое-кто сказал бы, что им пора уже угомониться и проводить лето дома, грея старые кости у очага, как и самому Бу. Перелетный Арвид – вот кто для нас большая подмога. Он ходил и на восток и на запад, и среди его людей много таких, что занимались разбоем на востоке Балтики. Так что из четырех кораблей у нас только два смогли бы выстоять против свеев, случись нам схватиться с ними в открытую. А я хочу, чтобы каждый воин на наших четырех драккарах смог свалить хотя бы одного врага. Потому мы и упражняемся с утра до ночи. И когда придет время битвы, такие юнцы, как ты, должны думать не о смерти, а о том, хватит ли трех шагов разбега, чтобы прыжком перемахнуть к свеям на палубу. Ты понял?

Я кивнул и спросил:

– Теперь ты ответишь мне на мой вопрос?

Эстейн закинул голову назад и захохотал так, что пролил пиво.

– Тебя не так легко сбить с толку, как может показаться, Сигурд, – отсмеявшись, сказал он. – Я видел, как ты бился с Асгримом. Ты уже готов к битве. Еще пару дней и к битве будут готовы все, кроме полудюжины совсем неспособных. Но ради них мы не станем ждать, их нечего жалеть. Раз им суждено умереть молодыми, так пусть они падут, как мужчины, с мечом в руке, и отправятся в Валхаллу. А не наплодят трусов, случайно оставшись жить из-за нашего милосердия.

Потом Эстейн посмотрел на меня уже серьезно и спросил:

– Почему ты пришел один, а не с Рагнаром? Он по-прежнему считает, что сумел бы сам вести корабль и людей?

Я нехотя кивнул.

– Скажи ему, – продолжил Эстейн, – что у нас в полдень будет совет, и я жду его, тебя и Токе. Асбьёрн сказал мне, что Токе, как и Рагнар, считает себя великим вождем и рассказывает своим людям сказки о том, как бы они разбогатели, если бы слушались только его. У него на «Сыне бури» полно юнцов, которым нравятся эти байки, и они уже начинают косо смотреть на Асбьёрна, когда тот начинает приказывать вместо Токе. Если так пойдет дальше, я оставлю Токе здесь на острове, когда мы выйдем в море.

Я сказал, что тоже заметил, как команда «Сына бури» разделилась. Часть живет на берегу в палатках, часть – вместе с Токе – на корабле. Но Токе – сын ярла, и вряд ли кто-то мог ожидать от него, что он будет повиноваться простым воинам.

– Что ж, – сказал Эстейн, – передай им обоим, Токе и Рагнару, что скоро им выпадет случай проверить свою удачу в битве.

Я кивнул и пошел на берег, где лучники с нашего корабля уже собирались к невысоким качелям, чтобы учиться стрелять с качающейся палубы. С ними я провел время до полудня, когда к берегу вернулись «Вепрь» и «Сын бури». Рагнару я сказал, что в полдень будет совет, и, как только нос «Сына бури» ткнулся в прибрежный песок, Рагнар поспешил передать весть своему новому другу.

Я снова взошел на холм и нашел там Эстейна и Перелетного Арвида. Потом я увидел, что от берега к нам спешат Асбьёрн Серый Коготь и Старый Бу. Видно, о совете Эстейн заранее предупредил всех, кроме нас с Рагнаром и Токе. И если бы я не пришел к нему утром, то нас бы и не позвали. Я ждал, что увижу, как покажутся мой брат и Токе, но они оставались на «Сыне бури».

Асбьёрн, подойдя, поздоровался и сказал, что Токе не придет. Он не раб, чтобы бегать в гору каждый раз, когда его позовут, просил он передать Эстейну. Я понял, что и Рагнара нам ждать не стоит. На лице Эстейна ничего не отразилось, но я почувствовал, что он кипит от гнева. Однако голос его оставался спокойным. Он начал совет, и каждый вождь вначале сказал, сколько, по его мнению, воинов на его драккаре готово к схватке на море. Потом они еще раз пересчитали количество лучников и стрел для них. Затем начали обсуждать, сколько солонины и пива у нас осталось, и не стоит ли уже послать кого-то за новым запасом.

Я в это время смотрел на лица вождей и дивился тому, что солонина волнует их не меньше, чем копья и стрелы. Когда заговорили о том, не послать ли кого в усадьбу ярла Паллига за новыми запасами, я посмотрел на запад, где в двух поприщах виднелся берег нашего острова Фюн. Туда же посмотрел и Эстейн, и мы одновременно заметили черную точку, почти сливающуюся с берегом рядом с мысом на северо-западе.

Эстейн кивнул мне:

– Ни спускай с нее глаз. Смотри, не покажутся ли еще.

Вожди продолжили спорить, насчет того, хватит ли нам солонины еще на пять дней и не стоит ли поумерить обжорство наших людей уже сейчас. Бу говорил, что на месте ярла он бы не стал отправлять новые припасы воинам, которые уже много дней в походе, но так еще и ни разу не встретили врага. Арвид стал спорить с ним.

В это время точка росла, и скоро стало возможно различить, что это драккар, идущий на веслах на юг между нашим островком и берегом Фюна. Еще через некоторое время я смог сосчитать весла и повернулся к Эстейну.

Тот дал знак остальным вождям подождать и обратился ко мне:

– Что ты видишь в море, Сигурд Харальдсон?

Я начал отвечать медленно, боясь насмешить их своими словами:

– Я вижу драккар. Судя по тому, что голова на его носу смотрит вниз, а не вдаль, это лошадь, а не дракон. Потому похоже, что это драккар свеев. Он глубоко сидит в воде, а гребцов на нем меньше, чем мест для них. На таком корабле могло бы быть не меньше восемнадцати пар весел, а я насчитал только десять. Так может быть, если корабль был в битве и взял большую добычу, но потерял многих людей.

Я посмотрел на Эстейна, увидел, как дернулся левый уголок его губ, и потому уже смелее продолжил:

– Но если бы корабль потерял половину своей команды и взял бы богатую добычу, то он не стал бы задерживаться у чужих берегов, а пошел бы домой на восток.

Эстейн кивнул.

– И с чего вдруг свеям так поступать, Сигурд Харальдсон?

Тут я заговорил уже совсем быстро:

– С того, что они могли прознать про наши корабли, и пытаются заманить нас в ловушку. А корабль – наживка в их силках.

Эстейн посмотрел на других вождей. Видно было, что мысль о наживке не пришла в голову Бу, да и Арвид, казалось, сомневался.

– А ведь он прав, – сказал Асбьёрн Серый Коготь, хлопнув меня по плечу и улыбнувшись всем остальным. – Я думал, у меня одного тут есть кое-какие подозрения, а юный Сигурд уже все разгадал.

– Ну, – протянул Арвид, – здесь, чтобы догадаться, большого ума не надо… Вон как этот драккар глубоко сидит в воде. Это же сколько надо добычи, чтобы он так осел?

– Да, – подтвердил Бу, – он так глубоко сидит, как бывает только со всеми воинами на борту. Тут даже ребенок бы догадался…

И не успел он произнести свои последние слова, как мы все одновременно вскрикнули. А затем Эстейн и Асбьёрн бросились к берегу, размахивая руками и крича. Но было поздно, потому что «Сын бури» на полной скорости шел наперерез драккару свеев.

Я стоял на вершине холма и считал удары сердца. В то же время я видел, как «Сын бури» летит по волнам, а свеи табянят веслами правого борта и разворачивают свой корабль обратно на север. И потом я увидел, как на северо-западе у мыса появились еще две черных точки.

Я стоял и ждал, пока внизу о чем-то спорили Асбьёрн и Эстейн. А потом, досчитав до трех дюжин и убедившись, что новых кораблей только два, я побежал вниз. Спор вождей к тому времени стал совсем жарким: Асбьёрн пытался вынуть из ножен меч, а Эстейн схватил его за руки, не давая этого сделать. Лица у обоих покраснели, и они тяжело дышали. Бу и Арвид пытались их разнять.

– К свеям на помощь идут еще два корабля! – крикнул я, подбегая к ним.

– Я же сказал тебе, что так будет, – сквозь зубы прорычал Эстейн.

Асбьёрн перестал сопротивляться и вложил меч в ножны.

– И все равно ему надо помочь, – тихо сказал он.

– Твоему Токе помогли бы несколько ударов плетью! – тут же снова начал злиться Эстейн. – Здесь он может помочь себе только сам, если вовремя заметит новые корабли свеев и повернет обратно. Тогда он сам станет приманкой, и мы захватим их всех.

– А если не заметит!? – крикнул в ответ Асбьёрн. – Если ввяжется в битву!? Ярл снесет мне голову! Да и твой Рагнар тоже там!

Я вздрогнул. Как-то, увлекшись своими рассуждениями о возможной ловушке, я совсем забыл, что Рагнар тоже может быть на «Сыне бури». И теперь я почувствовал, что меня словно ударили по верхушке шлема обухом топора. Я бросился к Эстейну:

– Мы должны идти к ним на помощь!

Эстейн оттолкнул меня и зло сказал:

– Мы никому ничего не должны! Они нарушили клятву и решили напасть без приказа. Теперь у них есть два пути: либо повернуть назад и за собой привести свеев к нам, либо догнать первый драккар, который не сильно-то и убегает от них, ввязаться в бой и надеяться, что мы успеем подойти.

На это Бу сказал:

– Но если мы сейчас выведем из залива три наших оставшихся корабля, свеи увидят нас и повернут назад.

– Да, свеи уйдут, а потом приведут сюда еще полдюжины кораблей. – Эстейн был непреклонен. – И мы бросим наши берега и уйдем на юг. И проку от нас никакого не будет. И все это из-за щенка, которого забывали лупить в детстве.

У обоих, у Арвида и у Бу, были усадьбы на восточном берегу Фюна, и им совсем не хотелось уйти и оставить их на разграбление. Поэтому, наконец, они поддержали Эстейна.

– Пусть все драккары свеев ввяжутся в битву или подойдут поближе к нам, – сказал Арвид. – Я не хочу, чтобы хотя бы один из них ушел.

– Да, нельзя упускать ни один. Пусть подойдут, – согласился с ним Бу.

Мы с Асбьёрном остались в меньшинстве, и спор прекратился. Тогда Эстейн приказал всем идти на свои корабли и ждать его приказа. Я вернулся на «Летящий» вместе с Эстейном. Асбьёрн отправился с Бу, ведь его корабль ушел без него. У нас на корабле все уже были одеты в шлемы и кольчуги и сидели на веслах, ожидая знака от кормщика, Кетиля Бороды, чтобы выйти в море. Но Кетиль смотрел на Эстейна, а Эстейн смотрел на то, как «Сын бури» догоняет драккар свеев. Я надел кольчугу и шлем, поправил на поясе меч, положил рядом с собой копье и засунул за обмотку башмака нож, как учил меня когда-то отец. Потом я сел на свое место и приготовился долго ждать. Отец всегда учил меня не волноваться зря, если не в силах ничего изменить, и потому я старался не думать о Рагнаре, а пытался представить себе предстоящий бой. Эстейн время от времени говорил нам, что происходит в море – только с высоких носа и кормы можно было что-то разглядеть из-за невысокой песчаной косы, что скрывала нас от свеев.

– «Сын бури» нагоняет свеев, – рассказывал нам Эстейн. – Между ними уже только два полета стрелы. Кормчий свеев держит свой корабль между «Сыном бури» и двумя другими драккарами, так что Токе они, быть может, не видны. Многие бы сказали, что он крепко знает свое дело и играет в наживку умело.

– Мне не очень хорошо видно, – продолжал он через какое-то время, – но, кажется, осталось только несколько хороших гребков, чтобы можно было бросать крючья.

Я напрягся: если Токе прикажет бросать крючья, то кораблям будет уже не расцепиться, а на пятнадцать пар гребцов «Сына бури» придется восемнадцать или двадцать у свеев. Мы можем просто не успеть к ним, даже если наляжем на весла прямо сейчас.

– «Сын бури» табанит правым бортом, – наконец, сказал Эстейн, и я облегченно выдохнул. – Видно, Токе заметил два других драккара свеев и приказал разворачиваться.

Потом мы услышали, что «Сын бури» развернулся и пошел назад, а на корабле свеев показались спрятанные до этого люди, в уключины просунули еще весла, и охотник и олень поменялись местами. Теперь уже свеи настигали корабль Токе с каждым ударом своих двадцати пар весел. Два других корабля свеев теперь были в пяти-шести полетах стрелы от них. Я проклинал самоуверенность Токе и то, что он так поздно понял, в какую ловушку угодил.

– Мы дадим свеям и Токе сцепиться, – сказал Эстейн, – тогда те два драккара уже не смогут бросить своих товарищей, и мы схватимся четыре на три.

– Хватит ли у Токе сил против корабля, где на четверть больше людей? – спросил я.

– Это мы скоро узнаем. Посмотрим, чего стоит похвальба сына ярла.

Наконец мы услышали, что свеи нагнали «Сына бури» и бросили крючья, зацепив его борт. Началась схватка, и тут же Эстейн подал знак Кетилю Бороде на кормовом весле, а тот сразу же крикнул:

– Навались!

И мы начали грести. И сразу нам стало не до взглядов по сторонам, потому как Кетиль затянул самую быструю из известных мне гребных песен, и мы ворочали веслами что было сил. Понятно было, что до свеев рукой подать, однако и такое пустяковое расстояние с такой скоростью гребли меня чуть не убило.

Эстейн с носа кричал нам, что Токе бьется, и с его корабля в море падают люди, а два драккара свеев помедлили и повернули нам навстречу. Потом мы услышали, как Эстейн зовет Бу и приказывает тому повернуть на помощь «Сыну бури». Это значило, что нам придется биться два на два. Еще несколько дюжин ударов весел, и Кетиль дал знак замедлить ход. Затем мы вытянули из уключин и положили вдоль бортов все весла, кроме двух передних и двух задних, чтобы не сломать их о борт вражьего драккара. Мы вставали, снимали щиты с бортов и собирались на корме и носу, откуда проще было перепрыгнуть на палубу кораблей свеев, оттолкнувшись от борта. И я, наконец, с носа смог увидеть своими глазами, что происходит вокруг.

Прямо на нас двигались два драккара. Посеребренная лошадиная голова на носу левого, скорее всего, означала, что на нем идет большой хёвдинг свеев. Правый драккар был пониже, и его нос был украшен простой, почерневшей от морской воды деревянной головой. Свеи были уже в полете стрелы от нас, и я начинал различать, что уши серебристой лошади прижаты, словно она на полном скаку мчится в битву. А у черной лошади одного уха вообще не было – видно, в одной из схваток его срубил вражий топор или меч. И хотя у хёвдинга свеев на левом корабле наверняка все воины были как на подбор, я начал опасаться и людей с правого драккара, который так ясно давал понять, что схватки в море для него – обычное дело.

Эстейн дал знак, и наши корабли слегка разошлись. Свеи наоборот почти прижались бортами друг к другу. Я не мог понять, зачем мы это сделали, ведь теперь свеи смогут помогать друг другу, а мы будем биться каждый за себя. Но времени думать об этом уже не оставалось. С кораблей свеев крикнули:

– Кто вы такие, что осмеливаетесь бросить вызов ярлу Гуннару Окесону из Вестероса?

Эстейн ответил:

– Я Эстейн Синий Змей, простой мореход с Фюна, и поскольку вы в наших водах, а не мы – в ваших, то это вам отвечать, какие ветра занесли вас так близко к нашим мечам и копьям.

– Ярл Гуннар прибыл сюда с войском конунга Эйрика Победоносного, – ответили свеи, – чтобы получить с конунга Свейна Датского виру за то, что даны помогали Стирбьёрну. И если вы не сложите оружие, вы поймете, почему конунга Эйрика так прозвали.

Наши корабли сходились, а я вспоминал, что слышал о том походе Стирбьёрна. Было то, наверное, наверное, с десяток лет назад. Тогда племянник конунга свеев Стирбьёрн, прозванный Сильным, собрал йомсвикингов и вынудил конунга Харальда Синезубого дать ему еще и наших людей. С этим войском он отправился в Упсалу, отнимать престол у конунга Эйрика, своего дяди. Немногие из наших воинов вернулись тогда домой, после того как Стирбьёрн пал в самом начале битвы с горлом, пронзенным стрелой. И я не мог понять, почему свеи ждали так долго, чтобы попросить виру. Эстейн, как видно, подумал о том же:

– Тогда почему конунг Эйрик не отправит свое войско в Валхаллу и не возьмет виру с конунга Харальда, который уже лет восемь, как покинул Мидгард[22]?

– Конунг Свейн – законный наследник конунга Харальда, и вира перешла на него, – крикнули свеи. – Разве у вас в обычае сын не в ответе за отца?

Я разглядывал людей на драккарах свеев: это были мужи, привычные к бою. Они стояли густым строем вдоль бортов, и в их глазах я видел уверенность и превосходство. Их вождь, что стоял позади посеребренной лошадиной головы, был выше других на ладонь, и шире в плечах. На вид ему минуло две с половиной дюжины зим, и он был воином в цвете лет. Его шлем сверкал серебром, а на руках были видны золотые браслеты.

– Сдается мне, конунга Эйрика стоило бы назвать терпеливым, а не победоносным, раз он ждал столько лет, чтобы прийти за вирой. – Эстейн стоял в простом стальном шлеме, и на его запястьях не было золота, однако его кольчуга во многих местах хранила следы от ударов, и голос его был крепок, а глаз – зорок. – А многие бы сказали, что конунга Эйрика стоило бы назвать жадным, раз он вспомнил про виру, только когда конунг Свейн вернулся домой с богатой добычей.

Полоска воды между нами и свеями все сокращалась, и вместо слов в ответ Эстейну вверх по крутой дуге полетели копья. Мы сомкнули щиты, подняв их над собой и Эстейном, и железо ударило в дерево. Кто-то выкрикнул проклятие, когда наконечник пробил доску и вошел в предплечье, еще один воин, которого звали Торд Умелец, охнул, когда копье, упав сверху, пригвоздило его ступню к палубе.

– Свеи так не хотят, чтобы я пришел к ним на палубу сплясать, что пытаются удержать меня здесь, – проговорил Торд и вытащил копье. – Но я могу плясать и на нашей палубе, раз меня не зовут в гости.

– Многие бы сказали, что невежливо, когда гости уже принесли хозяевам свои дары, оставить их без подарков! – крикнул Эстейн, и теперь наши люди метнули копья.

Свеи подняли щиты, как и мы на два удара весел раньше, однако не все наши копья сначала взмыли вверх: Эстейн сильно размахнулся, и послал копье над самой водой, так что оно прошло под ободом щита одного из свеев. Послышался стон, и вражеский воин перегнулся через борт. Его товарищи удержали его, но мы увидели, как острие торчит у него из спины.

– Было бы проще дать ему утонуть, – пробормотал над самым моим ухом Толстый Карк. – Он все равно скоро отправится к Одину, но только теперь будет мучиться до утра, если только кто-то из нас его не добьет.

– Да, жди, отпустит Эгир того, кто попал в его владения, – усмехнувшись, ответил Карку Хальфдан Собака. – Уж лучше помучиться, но отправиться в Валхаллу, чем жить в подводных чертогах, развлекая дочерей великанши Ран[23].

Я слушал их и удивлялся тому, как спокойно они спорят о судьбе этого раненого свея, зная, что их самих может ждать та же судьба, только на несколько ударов весел позже. А сам я чувствовал, как во мне нарастает страх.

Я видел, как носы наших кораблей сближаются, и теперь мог различить даже звенья кольчуг на свеях. Мы были так близко друг к другу, что от брошенного копья или пущенной стрелы почти невозможно было успеть закрыться или увернуться. Наши стрелы и копья свалили с ног пятерых вражеских воинов, и у нас было уже четверо раненых. Я знал, что сейчас самое время и мне бросить копье, но вместо этого я скрючился за щитом и молил богов, чтобы следующая шведская стрела досталась не мне. Тут мне на плечо легла рука, и я услышал голос Эстейна:

– Молодец, что выждал, пока они не будут совсем близко! Теперь бросай!

Я размахнулся, чувствуя, как беззащитен теперь перед вражескими лучниками, и изо всех сил бросил свое копье. И перед тем, как снова укрыться за щитом, я увидел, как острие глубоко вошло в синий щит высокого свея. И тут же услышал, как он закричал от боли. Я тоже закричал – от радости, что все еще жив.

И тут началась настоящая схватка. Я видел краем глаза, как брошенный свеями крюк зацепил кого-то из наших за звенья кольчуги на боку, и как свеи, навалившись, перетащили его, орущего, через борт. Я видел, как наш крюк впился в борт корабля хёвдинга свеев. И еще я видел, как Эстейн, оттолкнувшись от планширя, перепрыгнул к свеям на нос, проломив стену щитов, которую они пытались построить, несмотря на падающих под стрелами раненых и убитых.

И тут я услышал свой собственный крик. И дальше я видел все, что происходило, как бы с двух сторон: своим обычным зрением и словно откуда-то со стороны. Будто глядя чужими глазами, я увидел, как я сам подпрыгнул на планшире и перелетел на корабль свеев вслед за Эстейном. Еще в полете я рубанул кого-то из оборонявшихся мечом по плечу и приземлился прямо среди них, едва удержавшись на ногах.

И теперь все те бесконечные упражнения, которыми нас изнурял Эстейн, сделали свое дело. Я не чувствовал никакого волнения, а дрался, словно затупленным мечом со своими товарищами, и по началу их движений, по их взгляду угадывал, куда они метят. Я был уверен в своих силах и быстрее своих противников, и пока они успевали сделать три движения, я делал четыре.

Приземлившись на узкой палубе среди канатов и весел, я с трудом удержался на ногах, всем телом вспомнив наши ежедневные мучения на площадке с камнями и досками. В мгновение ока развернувшись, я все-таки успел ударить кого-то из свеев острием меча в спину, защищенную только панцирем из вываренной кожи. Меч вошел неглубоко, но мой противник охнул и стал падать. Затем я увернулся от лезвия топора, которое падало на меня сверху, и присев, ударил воина с топором мечом в пах. Вскочив на ноги и снова повернувшись, я едва успел уйти от удара копья, которым меня пытался свалить воин, налетевший со стороны носа.

Тут я снова словно увидел себя со стороны, точнее, сверху. С трех сторон ко мне приближались воины с мечами и копьями. Эстейн тоже сражался в окружении, но на четыре шага ближе к носу корабля. И во мне снова зашевелился страх, потому что уйти от нескольких ударов сразу, каким бы быстрым я ни был, было невозможно. В реальность боя меня вернуло острие меча, внезапно выросшее из груди воина, угрожавшего мне копьем. Свей упал, а я увидел Эстейна, который крикнул:

– Защищай мне спину!

И мы встали спиной к спине, и тут уже свеям пришлось нелегко. Я не успевал обернуться, но Эстейн считал вслух, и по его словам выходило, что он сразил еще двоих, а сам я ранил одного свея в ногу. Тут к нам на палубу стали прыгать наши люди. Первым был Толстый Карк, который своим весом разбросал свеев, стоявших вдоль борта. Я успел рубануть одного из упавших по открытому горлу, и хлынувшая кровь обрызгала меня с головы до ног. Карк бил топором направо и налево, так что и сам я едва успевал увернуться. Рядом с ним возник Хальвдан Собака с поднятым мечом, и они вдвоем стали продвигаться к середине корабля.

В это время Эстейн крикнул:

– Не хочешь ли сразиться со мной, Гуннар ярл?

Карк и Хальвдан разбросали всех врагов передо мной, поэтому я развернулся туда же, куда смотрел Эстейн – в сторону носа. Там оставалось еще трое свеев во главе со своим ярлом в серебристом шлеме. Ярл Гуннар подал знак, и они напали на Эстейна все одновременно. Однако Эстейн отошел на шаг влево, чтобы двое из нападавших стали бы мешать друг другу. И тут я выскочил из-за его правого плеча и рубанул крайнего справа свея с заплетенными в десяток косиц усами и бородой. Тот не ожидал нападения, но успел отвести мой удар.

В это время Эстейн, внезапно запрыгнув на планширь, ударил сверху, метясь в правое плечо самому левому из свеев. Тот пытался отбить удар своим мечом, однако лезвие Эстейна прошло за ним и вонзилось свею в спину. Противник Эстейна медленно осел, и теперь мы оказались двое надвое с двумя оставшимися: Эстейн против Гуннара, а я против свея с бородой в косицах. И это был славный бой.

Мне не доставало опыта, зато я был быстрее, и, полный восторга боя, мог бы махать мечом хоть до заката. Мой противник был намного старше меня, и видно было, что он прошел немало схваток. И пусть он был медленнее меня, у бывалых воинов есть много хитростей, чтобы справиться с такими, как я. Поэтому я был осторожен, не сильно полагаясь на свою удачу, и гадая, где ждать подвоха.

Мы обменялись дюжиной ударов, однако никто из нас не был задет. И я начал чувствовать, как мой запал проходит. Мой противник двигался медленно, но его удары были посильнее моих, и я видел, как расчетливо он двигается, стремясь сберечь силы. Я отошел на шаг, стараясь не споткнуться об убитых и раненых, лежащих у нас под ногами. Свей сделал еще шаг вперед. Я ударил, и свей вместо того, чтобы отбить мой меч плоскостью или умбоном, принял удар на край щита. И тут я заметил, что у его щита нет железного обода. Мой меч вошел в дерево и застрял. Свей махнул щитом влево и я, теряя равновесие, но стараясь удержать свой клинок, шагнул за ним. Тут же меч свея ударил в мою открывшуюся левую ногу, и это было больно. Я почти успел увернуться, но он все-таки задел меня, и из глубокого пореза хлынула кровь. Я сумел выдернуть меч и отступил на шаг.

Теперь я знал, что будет дальше. Щит без обода – была его хитрость. И видно не одного врага он поймал в эту ловушку. Меч легко застревал в липовом дереве, и любой неудачный удар мог запросто оставить меня безоружным. Теперь я уже не радовался бою, а молил богов, чтобы кто-нибудь пришел ко мне на помощь. Однако боги глухи к мольбам трусов. Мне надо было побеждать самому. И я пошел вперед.

Я вложил все свои силы в полдюжины ударов. Я бил по щиту свея, стараясь расколоть его. Мой противник улыбался сквозь свои косицы и отступал, а потом сам бил, держа меня на расстоянии. Он знал, что моего нового запала надолго не хватит. Я нанес еще один сильный удар, свей слегка повернул щит, и я почувствовал, что мое лезвие снова застряло. Я слегка присел и изо всех сил потянул свой меч вниз, стараясь, чтобы он высвободился. Свей уперся ногами и потянул свой щит вверх и влево. И тут я выпустил меч из руки и выхватил нож из обмоток. Когда мое сопротивление пропало, щит свея резко рванулся в сторону, а сам он слегка отшатнулся назад. Я не был уверен, что смогу ножом пробить его кольчугу, потому ударил в левую ногу. Свей зарычал, а я оставив нож в ране, отскочил на шаг. Оглядевшись, я нашел чей-то лежащий на палубе меч и схватил его.

Я думал, что мой раненый противник не сможет сделать и шага, но я ошибся. Он не стал вытаскивать нож и своей ноги, чтобы не открывать рану, а, несмотря на жуткую боль, выдернул мой меч из щита, бросил его на палубу, сделал шаг ко мне и ударил. Я отбил его меч и ответил. Свей снова принял удар на щит, однако я почувствовал в нем какую-то неуверенность и понял, что теперь ему намного сложнее поворачиваться. Тогда я сделал шаг вправо и ударил, метясь ему в шею. Свей повернулся на раненой ноге и отбил удар. Я еще раз шагнул вправо и снова замахнулся. Мой противник повернулся за мной. Даже под густой бородой я видел, как его лицо корчится от боли. И тогда я всем телом бросился вперед и ударил его щитом в щит. Свей закричал от боли и не удержался на ногах. Вскочить он уже не успел, потому что я прыгнул вперед и со всей силы вогнал меч ему в живот, пробив кольчугу и пригвоздив его к палубе.

Я оставил чужой меч в ране, а сам подобрал свой Драконий Клык и огляделся. Эстейн все так же бился с ярлом Гуннаром. Ярл без устали махал топором, возвышаясь несокрушимой скалой, а Эстейн Синий Змей вился вокруг него, пытаясь достать мечом и при этом не пропустить ломающий кости удар. Сзади битва шла уже в середине корабля у самой мачты. Я видел, как Толстый Карк идет вперед во главе клина наших воинов, выстроившихся за ним. На соседнем корабле свеев тоже кипела схватка, но там людям Арвида не удалось продвинуться так далеко, как нам.

Я слышал проклятия раненного мною свея и сказал ему:

– Ты бился хорошо, и заслуживаешь места в чертогах Высокого[24].

После этого я вонзил Драконий Клык ему в горло, окрасив кровью его заплетенную в косицы бороду. Я еще раз огляделся и двинулся на помощь Эстейну, которого ярл прижимал к левому борту. Я понимал, что если у Эстейна не будет возможности уклоняться, то очень скоро топор ярла достанет его. Однако Эстейн справился без меня. Когда казалось, что он уже совсем прижат к борту, ярл замахнулся и ударил что есть сил. Только зря он при этом забыл, как Эстейн перед битвой назвал себя Синим Змеем. Движением, которое, иначе как змеиным, не назвать, Эстейн уклонился и словно проскользнул под правой рукой ярла. Топор вонзился в планширь, а Эстейн ударил ярла в правый бок еще до того, как тот успел отскочить и закрыться щитом. Ярл покачнулся, и Эстейн нанес еще удар, попав в шею. Ярл Гуннар повалился на палубу. Тогда Синий Змей снял с него шлем и поднял его, надев на свой меч. Так он шагнул к мачте, где продолжалась схватка.

– Вы плохо защищали своего ярла! – крикнул он свеям. – И теперь в Валхалле он будет выходить на бой без своего серебряного шлема. Потому что шлем этот теперь мой!

Последние слова он просто проорал, а все мы поддержали его свирепым рыком и двинулись вперед. Теперь я заметил, что и на корме драккара ярла Гуннара много наших людей, так что свеи теперь сомкнули щиты вокруг мачты. При виде шлема своего ярла, они совсем пали духом, и видно было, что нет среди них вождя, что смог бы повести их вперед. Еще один натиск, и среди свеев началась суматоха: кто-то еще сражался, а кто-то спешил перелезть на соседний драккар подальше от наших мечей и топоров. Там люди Арвида уже оттеснили свеев с кормы, но дальше не могли продвинуться ни на шаг.

Эстейн отбросил шлем и ринулся в гущу схватки. Свеи дрогнули, их строй рассыпался. Мы били их в спины, когда они перебирались через борт. И теперь больше двух дюжин свеев лежало под нашими ногами на залитой кровью палубе. Когда волны поднимали корабль, убитые перекатывались из стороны в сторону, и казалось, будто они оживают. Сами мы были залиты кровью с головы до ног, и странно было видеть, как ярко на бурых лицах горят белки глаз и зубы улыбающихся ртов.

Я решил, что мы заслужили передышку, но Эстейн не был согласен со мной.

– Лучники – ко мне! – крикнул он.

Это было лучшим выходом. Люди ярла Гуннара, перебравшись на второй драккар, теснились у мачты, и не у многих из них еще были щиты. Эстейн взмахнул рукой, и первые стрелы ударили в самую гущу свеев. Послышались крики, а Арвид, увидев, что сделал Эстейн, приказал своим людям поступить так же. Теперь стрелы летели с двух сторон, и укрыться от них было почти невозможно. Тогда свеи хотели было перерубить связывающие корабли канаты, однако несколько смельчаков, выскочивших вперед с топорами, пали, утыканные стрелами.

Эстейн громко крикнул:

– Лучники – стой! Свеи, кто ваш вождь?

Из рядов свеев послышался голос:

– Наш вождь ярл Гунннар из Вестероса.

Свеи расступились, и вперед вышел невысокий, но очень широкоплечий воин в черных кожаных доспехах.

– И сегодня он поведет нас по радужному мосту за собой в чертоги Одина! – продолжил свей.

– Я вижу, тебе не терпится отведать пива, что разносят на пиру у Всеотца[25] девы-валькирии, свей? – спросил Эстейн. – Как звать тебя, воин?

– Звать меня Черный Ульф, и сам я из Вестероса. И давай поторопимся с нашим делом, потому как потом нам будет сложно догнать нашего ярла. А лучше, чтобы знатный человек указывал нам путь.

– Меня зовут Эстейн Синий Змей, – прозвучало в ответ. – И мои лучники могут отправить вас туда, где вечно пируют, раньше, чем иной сосчитает до дюжины дюжин. Но мало в том будет мне чести и прибытка.

– Тогда выходи биться один на один, и ты заслужишь великую честь, коли не падешь от моего меча, – сказал Ульф.

– Про тебя не скажешь, что ты очень умен, Черный Ульф, – ответил Эстейн. – Иначе ты мог бы заметить: это не твои лучники могут превратить меня в оперенного ежа, а мои – тебя. И если ты думаешь, что мне будет много чести с того, что я обмараю свой меч о какого-то бонда с вшивого хутора на далеком севере, то ты еще глупее, чем я думал. Но может, среди твоих людей есть кто-то поумней, кто не видит много проку в том, чтобы идти в Валхаллу за ярлом, который не очень-то хорошо умел махать топором.

Я видел, что Эстейн намеренно выводит Ульфа из себя. Если он хотел, его змеиный язык источал мед, а не сыпал оскорблениями, как теперь. И еще я видел, что среди свеев нет согласия. Эстейн словно вбивал клин между простыми воинами и их хёвдингом. Ульф, видно, это почувствовал. Он обернулся, посмотрел в глаза тех, кто стоял рядом, и не нашел в них решимости сражаться до конца. Тогда он зарычал и перепрыгнул к нам на корабль, размахивая топором. Эстейн словно ждал этого. Он шагнул в сторону и поставил Ульфу подножку. Тот повалился между скамей, и я подумал, что сейчас Эстейн всадит меч ему в спину. Но вместо этого Синий Змей просто, наклонившись, изо всех сил ударил Ульфа яблоком рукояти меча. Ульф потерял сознание и Эстейн приказал его связать:

– Пусть полежит связанным, пока не угомонится, – громко сказал он и посмотрел на свеев.

Те переглядывались, и, наконец, кто-то из них крикнул:

– Эстейн Синий Змей, сохранишь ли ты нам жизнь?

– Клянусь в том, – ответил Эстейн.

– Мы сдаемся! – раздались крики сразу с нескольких сторон, и свеи стали бросать оружие на палубу и в воду.

– Свяжите их по двое, – велел Эстейн. – Мы потом посадим их на весла.

Наши воины стали вязать сдавшихся в плен, а мы с Эстейном прошли на нос, чтобы поглядеть, что случилось с кораблями Бу и Токе. То, что мы увидели, нас успокоило. Бой там тоже прекратился, и мы видели Старого Бу, который стоял на носу и следил, как с корабля свеев на «Вепря» переносят сундуки и бочонки. Я улыбнулся, но тут пригляделся к «Сыну бури» и заметил, что у него на носу и корме никого нет. Я взглянул на Эстейна – заметил ли он?

– Скоро мы все узнаем, – спокойно сказал Синий Змей. – Нити нашей судьбы – в руках норн, и ты ничего не можешь изменить.

– Неправда! – ответил я. – Ты был в силах изменить судьбу тех, кто был на «Сыне бури», если бы дал нам пораньше выйти наперерез свеям.

– Ты думаешь, я сильнее самой судьбы, юный Сигурд? – спросил Эстейн все еще спокойно. – Хотелось бы мне, чтобы это было так.

Эстейн посмотрел вокруг и сказал:

– Ты прав, если бы мы раньше вышли из нашей засады, то свеи повернули бы назад. После этого Токе стоило бы выпороть кнутом и отправить домой. Однако вряд ли Асбьёрн Серый Коготь дал бы свершиться справедливому наказанию. Потому мы не стали бы наказывать и Рагнара. И Токе с твоим братом решили бы, что им все позволено, а в этот раз просто не повезло. И в следующий раз они могли бы завести нас в западню или сделать еще что похуже. – Теперь Эстейн говорил со злостью в голосе. – И много наших людей могли бы отправиться в небесные чертоги до времени из-за их безрассудства. Так что ни Токе, ни Рагнар не избежали бы своей судьбы. Просто это случилось бы позже. Но я, хоть ты теперь можешь меня ненавидеть, сделал так, что они усвоили свой урок прямо сейчас. И если они остались в живых, то, значит, что-то запомнили.

Эстейн повернулся и начал раздавать приказания. Потом он взял меня за плечо и сказал:

– Я останусь на этом корабле, пока мы его не продадим. Я давно заметил, мне нравится роскошь. – Он показал на посеребренную лошадиную голову на носу. – А ты на это время станешь хёвдингом на нашем «Летящем». Посмотрим, что у тебя получится.

Я смотрел на него, раскрыв рот. Тогда он улыбнулся и едва слышно сказал:

– Ты хорошо бился сегодня, воины уважают таких бойцов. Сейчас хороший случай, чтобы они согласились тебе подчиниться.

Потом лицо Эстейна снова стало суровым, и он уже громко продолжил:

– Поэтому возьми дюжину наших людей и дюжину пленных, посади пленных на весла, и, если хочешь, можешь отправиться к «Сыну бури» и посмотреть, что стало с твоим братом. И еще… Попроси кого-нибудь перевязать твою ногу.

Я кивнул и перешел на «Летящий». Я хотел прыгать от радости и петь, но вместо этого старался, чтобы мой голос оставался спокойным, когда я отдал свой первый приказ идти к «Сыну бури». Больше всего я боялся, что кто-нибудь из бывалых воинов захочет меня поправить. А то и просто посмеется надо мной. Но Кетиль Борода спокойно стал у кормового весла, а воины покорно сели на весла. Так я стал хёвдингом на корабле моего отца.

Глава 5

Я радовался недолго. Как только мы подошли к «Сыну бури», я сразу заметил, что на его палубе осталось намного меньше людей, чем у нас. Видно было, что есть много раненых. И те, кто остался невредим или получил только легкие раны, вроде моей, пытались помочь тем, кто был ранен тяжело.

Токе я увидел сразу. На нем не было ни царапины, но он был очень бледен и, глядя в одну точку, сидел, прислонившись спиной к фальшборту. Рагнару повезло меньше. Он был жив, но весь залит собственной кровью. Самая серьезная рана была на левой ноге: топор вошел сзади в ляжку и достал почти до кости. Рана в боку казалась менее глубокой, но было неясно, сильно ли задеты внутренности. Рагнар был без сознания и тихо стонал. Рядом с ним сидел Аке Серый, пожилой воин с «Сына бури», и пытался остановить кровь.

– Он стоял у мачты, когда они, – Аке показал на убитых свеев, что лежали на палубе, – всей силой навалились на нас. Токе велел отходить на нос и корму и сам стал отступать первым. Началась суматоха. Я думал, что наш строй рассыплется, и нас перебьют со спины. Но Рагнар и еще двое остались и задержали свеев. Дали нам время построиться и закрыться щитами. Однако самих их быстро окружили. Из троих только Рагнар еще дышит – видно, свеи не стали его добивать – слишком молодым он им показался.

Я коснулся лица своего брата и почувствовал, как слезы текут у меня по щекам. Я вспомнил, как в детстве мы всегда были вместе, как он защищал меня и как придумывал разные игры и проказы, за которые нас наказывал отец. Так было всегда, сколько я себя помнил, пока не отправился жить заложником в усадьбе ярла Паллига. После моего возвращения прошлой осенью все изменилось: Рагнар, вернувшись из похода, считал себя бывалым воином, которому не пристало проказничать, и смотрел на меня как-то слишком снисходительно. Однако все равно он оставался самым близким для меня человеком, даже ближе отца и матери.

Отца больше не было с нами, а теперь я мог потерять еще и брата!

Ко мне испачканный кровью, но невредимый подошел Асгрим Законник и тронул меня за плечо:

– Его надо отвези к вам в усадьбу. Твоя мать и сестры смогут выходить его. Здесь он скоро помрет.

Я кивнул и ничего не сказал. Потом я встал и попросил Асгрима помочь мне перенести Рагнара на «Летящий». На помощь к нам подошли еще воины из команды Токе, но сам он не двинулся с места, а по-прежнему смотрел куда-то в сторону. К нему подошел Асбьёрн Серый Коготь и потряс за плечи. Только тогда Токе словно очнулся. Он вскочил и стал размахивать руками и что-то торопливо говорить Асбьёрну, будто оправдываясь.

– Твой брат смелый, – сказал мне воин по прозвищу Свистун. – Если бы не он, еще дюжина наших отправилась бы кормить дочерей Ран.

Свистун посмотрел на машущего руками Токе и покачал головой.

– Все рассказывал нам, как давно сделал бы нас богачами, если бы не приходилось во всем слушаться Эстейна, – продолжил Свистун, кивнув на Токе. – А потом укрывался за нашими спинами, как только увидел блеск мечей…

– Молчи! – оборвал его Асгрим. – Ты первый крикнул, чтобы мы выходили в море, не дожидаясь Асбьёрна, так тебе хотелось легкой добычи. Теперь посмотрим, достанется ли нам хоть что-нибудь от Эстейна, когда он будет делить серебро за три корабля.

Я не хотел их слушать. Мне не было дела до Токе, его людей и серебра. Все, что мне было надо, это чтобы Эстейн разрешил мне отвезти Рагнара к нам в усадьбу. Поэтому, как только Рагнара удобно уложили на корме, я попрощался с Асгримом, и мы отошли.

Эстейн выслушал меня и согласился, только велел взять к нам в усадьбу и других раненых и отправить по суше весточку ярлу Паллигу. Я согласился, хотя не знал, найдется ли теперь у нас дома достаточно припасов. Но я рассудил, что как только ярл узнает про произошедший бой, он пришлет нам муки и солонины. Затем Эстейн сказал, что будет ждать нас на следующее утро, и мы пошли на юго-восток. Пленные свеи со связанными и привязанными к скамьям ногами, гребли медленно, постоянно жалуясь на свои раны. Мне пришлось вытащить из-за спины меч и пройти на корму.

– Эстейн Синий Змей обещал вам жизнь, – сказал я. – Но он не обещал, что эта жизнь будет легкой. Мы везем моего брата, которого ранили ваши люди, ко мне в усадьбу, и нам надо торопиться, потому что от качки ему делается хуже. И если кому-то из вас мешают грести привязанные ноги, то подумайте о том, что иметь две привязанных ноги лучше, чем свободную одну.

И я ударил ближайшего ко мне пленника мечом по ноге. В последнее мгновения я повернул лезвие, так что удар пришелся плашмя. Однако и этого хватило, и мы пошли быстрее.

Еще до темноты мы вошли в протоку Кертеминде и вытащили корабль на берег напротив нашей усадьбы. «Летящий» узнали, и к нам тут же вышло несколько человек, среди которых я сразу узнал по важной походке своего старшего брата Бьёрна. Он тоже заметил меня и замешкался, не увидев рядом со мной ни Эстейна, ни Рагнара. Его желание показать себя хозяином усадьбы тут же исчезло, и он побежал к берегу.

Я тоже хотел показать ему, какой я теперь великий хёвдинг и стоял на носу, опираясь о голову дракона. Однако увидев, как он, спотыкаясь, бежит к нам, я не выдержал, прыгнул в воду и побежал со всех ног ему навстречу.

Мы обнялись, словно с нашей последней встречи минуло несколько лет, а не пара недель. И Бьёрн сразу же спросил:

– Какие вести ты принес, Сигурд?

– Дурные и хорошие, – ответил я. – Рагнар жив, но тяжко ранен. Я привез его домой. А с ним еще две дюжины раненых, за которыми нужен уход. Мы взяли у свеев три корабля и отомстили за отца.

К Бьёрну вернулось его спокойствие. Он кивнул и сказал:

– Расскажешь потом. Сейчас нам надо заняться Рагнаром.

Рагнара перенесли в усадьбу, и им занялась наша мать. Остальных раненых тоже пристроили кого где. Бьёрн не стал злиться на то, что ему в разоренной усадьбе придется кормить столько лишних ртов. Наоборот, он похвалил Эстейна за мудрость, сказав, что раненые – это наши соседи, и все, что мы для них сейчас сделаем, вернется нам сторицей. Я рассказал ему про битву, и он долго недоуменно смотрел на меня, когда я говорил про то, как мы с Эстейном первыми перепрыгнули на вражеский драккар.

– Многие на моем месте тебе бы просто не поверили, – наконец, сказал он. – Но я тебя знаю, ты не стал бы хвастать понапрасну. Чего мне не понять, это зачем тебе понадобилось так испытывать милость богов. Для этого в нашей команде есть Эстейн и Толстый Карк.

Теперь пришла моя очередь удивляться:

– Разве вождь не должен вести своих людей?

– Должен, – согласился Бьёрн. – Но это не значит, что он первым должен лезть на копья. Дело вождя – решить, кто стоит впереди, кто позади, как подойти и когда послать подмогу. Смог бы ты сделать это, окруженный врагами на палубе вражьего драккара?

– Понимаешь, – признался я, – я сам не понял, как так получилось. Я как будто опьянел от звуков битвы. И сам не заметил, как прыгнул вслед за Эстейном. Разве с тобой такого не бывало?

Бьёрн внимательно посмотрел на меня.

– Теперь я понимаю, – наконец, проговорил он, – почему отец сделал такой выбор. Почему ты должен был отправиться с ним в поход, а не я. Не знаю, наверное, я мог бы стать хорошим вождем, но воины любят не таких, как я, а таких как ты. Тех, кто пьянеет от ударов мечом, кто смеется, разрубая щиты и шлемы. Меня же от этого всего воротит.

Он замолк и больше мы об этом не разговаривали.

На следующее утро мы отправились обратно, и я даже не знал, останется ли Рагнар жить. Но я дал обет Одину, что если мой брат поправится, то я отдам половину серебра, которое мне причиталось, в его святилище в Оденсе.

Эстейн был доволен, что мы воротились вовремя, и тут же позвал меня на совет. Мы собрались там же, где и за день до этого – у хижины на вершине холма. Только теперь мы выглядели совсем по-иному: у меня была перевязана нога, у Перелетного Арвида была повязка на руке и свежий порез на правой стороне лица. Бу, как я понял, сам в схватке не участвовал, но стрелу в руку получил – сейчас рука лежала на перевязи. Асбьёрн так рвался на помощь Токе, что получил удар топора в правую сторону груди. Его нагрудник выдержал, но пара ребер у него была сломана. Сейчас он сидел спеленатый, как ребенок, и с трудом дышал. Только Эстейн не получил ни единой царапины. Мы посмотрели друг на друга и все разом рассмеялись. Затем Эстейн спросил меня:

– Тебя учили счету?

Я ответил, что до сотни я считаю легко, а потом мне нужно иметь что-то под рукой, чтобы делать зарубки. Эстейн кинул мне две палки: одну толстую, другую потоньше.

– Тогда тебе считать в этот раз. Будет и с тебя прок, наконец, на нашем совете.

Остальные рассмеялись, а я покраснел: я-то думал, что теперь на совете я сижу не просто, как ученик Эстейна, а как хёвдинг корабля, равный другим. Но я ничего не сказал. Я вдруг понял, что Эстейн устроил это представление просто, чтобы я не сильно задавался.

Бу начал первым. Он сказал, что из его людей девять никогда больше не увидят рассвет, трое борются за жизнь, еще шестеро отделались легкими ранами. Захваченный им корабль называется «Гром», на нем шли четыре дюжины и еще трое воинов. Из них в чертоги Ран отправились две дюжины и один, трое находятся на пути к жене Эгира, остальные сдались. Из них восемь не могут грести. На «Громе» люди Бу взяли четыре бочонка пива, семь бочонков солонины и вяленой рыбы, двадцать три марки серебра, серебряную утварь небольшой цены, много шлемов, мечей и копий.

Так все вожди перечисляли оставшихся и погибших людей и захваченную добычу. Я делал зарубки по числу целых дюжин на одной палке, а остающееся количество отмечал на другой. Выходило, что семьдесят три из числа свеев никогда больше не увидят Упсалу. И большая часть из них полегла на «Серебряном жеребце», которого захватили мы с Эстейном. Еще шестьдесят пять человек попали к нам в плен. Среди наших же в Валхаллу отправились сорок три воина, причем семнадцать павших были из команды Токе и Асбьёрна, а двенадцать из команды Арвида. У нас также было три десятка раненых, не считая тех, кого я уже отвез к нам в усадьбу.

Эстейн вздохнул:

– Плохо, когда мы, северяне, бьемся промеж собой. Ни в одной битве в земле саксов не терял я столько людей зараз. А то добро, что мы взяли, готов побиться об заклад, это наше же добро, которое свеи у нас награбили.

– Только корабли и стоят чего-то, – согласился Бу. – Да еще свеев можно продать в рабство.

– Из воинов выходят никчемные рабы, – заспорил Арвид. – Ни один торговец в своем уме таких не возьмет.

– Слыхал я, – не согласился Бу, – что далеко на юге дают хорошую цену за сильных рабов – их там прикованными сажают на весла больших кораблей или заставляют работать в каменоломнях. Там за одного такого здоровяка, как Черный Ульф, можно получить десять марок серебра!

– Многие бы сказали, что торговля – непростое дело, и не каждому оно дается, – ответил Арвид. – И не стоит подсчитывать барыши, сидя дома у горячего очага, вместо того, чтобы уйти с торговым караваном. Каждый раб только тогда чего-то стоит, когда твой пояс оттягивает серебро, полученное за него. А чтобы получить десять марок за Черного Ульфа тебе придется много дней идти на юг. И все эти дни тебе надо будет его кормить, а ест он немало, судя по его брюху. И если сравнить твой прибыток на юге с тем, что можно получить за него здесь, то я бы не решился назвать мудрым того, кто выберет далекий путь.

– Сдается мне, Арвид, ты хочешь оставить Ульфа в наших местах? – спросил Эстейн. – Уж не влюбился ли ты в него, после того как его клинок поцеловал тебя в щеку?

Он показал на рану на лице Арвида. Все рассмеялись, даже Асбьёрн, которому больно было просто дышать полной грудью. Эстейн продолжил:

– Корабли нам понадобятся, если только ярл пришлет нам еще людей. Серебро мы можем разделить прямо сейчас. Пленных нам придется отправить к ярлу – нам самим их не прокормить. Продавать мы их не можем, потому что, возможно, нам придется обменять их на кого-то из наших. Если нам будет удача, мы потом получим за них выкуп с их родни или с их конунга Эйрика Шведского. Так что добыча наша пока невелика, а людей мы потеряли многих…

Все вздохнули, а потом заспорили о том, как делить припасы, взятые на кораблях свеев, ведь никто не хотел отдавать ни бочонка из захваченного пива. Однако Эстейн и здесь сумел рассудить мудро, сказав, что все пиво надо снести на берег и выдавать не больше чем по одному рогу на человека в обед и ужин.

Потом все разошлись, только мы с Эстейном остались сидеть. Солнце припекало, а мы сидели на больших валунах и смотрели на море. Недалеко от нас кружили и кричали чайки, волны били о берег, но у хижины была какая-то странная тишина. И никто из нас не хотел ее нарушать. Не знаю, о чем думал Эстейн, но я думал о Рагнаре и вспоминал лица тех, кто погиб во вчерашнем бою. Не всех я знал по именам – только прозвища, но мы много дней жили рядом, и я понимал, что имел в виду Эстейн, говоря о том, что мы потеряли многих.

Наконец, я устал молчать и спросил:

– Ты когда-нибудь чувствовал, будто глядишь на себя самого со стороны?

Эстейн неспешно ответил:

– Иногда у меня появляется такое чувство. Когда это случилось в первый раз, я спросил у одного бывалого воина, что это такое. И он ответил, что это боги дарят тебе возможность взглянуть глазами валькирий, что явились за душами убитых.

Я посмотрел ему в глаза и спросил, правда ли это.

– Когда ты бьешься сначала в стене щитов, а потом во главе клина, что ломает стену, ты можешь представить, о чем думают твои враги? – спросил Эстейн вместо ответа.

– Да, ведь я же до этого был на их месте, – ответил я, начиная что-то понимать.

– Ты можешь предугадать, куда они направят свои мечи и копья?

– Да, я могу смотреть на нас их глазами.

– Вот ты и нашел разгадку, – продолжил Эстейн. – Когда много упражняешься, начинаешь невольно угадывать, как выглядишь со стороны и что сделает твой противник.

Я разочарованно вздохнул – ведь я мечтал о чудесном зрении. Но потом все же спросил:

– А радость от битвы, которая пьянит, она тоже приходит от упражнений?

– От упражнений приходит уверенность и способность предугадывать, куда ударит меч. Радость битвы – это дар богов. Можно быть хорошим воином, но никогда ее не испытать. Можно быть плохим – и упиваться боем. Но если боги дают этот дар хорошему воину, мало что может его остановить.

– А ты знаешь эту радость? – решился я его спросить.

– Да, иначе зачем бы мне первым прыгать на борт вражьего корабля? Стоял бы себе на носу, как Бу, и отдавал приказы. Но это сильнее, чем я. Когда приходит время, мне просто хочется быть в схватке и быть самым быстрым и ловким. Ты знаешь, о чем я говорю?

– У меня было такое чувство, когда я прыгнул за тобой. Но потом, когда я бился с тем здоровым свеем на носу «Жеребца», оно как-то прошло, – признался я.

– Он был бывалым воином, но все-таки ты его пересилил. Будет больше битв, страх пройдет. Главное, не напороться на меч слишком рано и больше упражняться.

– Ты видел, как мы бились? – удивился я.

– Смотрел одним глазом, иначе почему, ты думаешь, я так долго возился с ярлом Гуннаром?

Я рассмеялся, и Синий Змей засмеялся вместе со мной.

Потом я спросил, почему перед самым началом боя наши корабли разошлись в стороны, а корабли свеев, наоборот, прижались друг к другу. Эстейн ответил так:

– Если корабли стоят борт к борту, на них сподручнее обороняться. Можно переходить с корабля на корабль и вовремя посылать помощь друг другу.

Я кивнул:

– Это я понимаю, но почему тогда ты поставил нас в худшее положение?

– Когда я развел наши корабли в стороны, я показал, что не собираюсь обороняться, а буду нападать. Я сделал так, чтобы нашим людям было некуда отступить, а можно было только идти вперед. А свеи знали, что за спиной у них есть укрытие. Если бы не это, думаешь, разбили бы мы их строй так легко?

Я смотрел на него и думал о том, как много мне еще предстоит узнать, чтобы действительно стать хёвдингом. Эстейн помолчал еще немного, а потом сказал:

– Тебе пора заняться упражнениями. Не думай, что пара убитых врагов дает тебе право лениться.

Я кивнул и пошел к берегу, где наши оставшиеся люди снова начинали отрабатывать бой среди камней и досок.

Вечером Асгрим Законник у костра рассказывал мне о бое, который пришлось выдержать «Сыну бури». Выходило, что Токе давно подбивал свою команду слушаться его, а не Асбьёрна, приставленного к нему отцом. А с Рагнаром они мечтали уйти в поход без Эстейна, чтобы не делить ни с кем славу. Теперь, когда первый самостоятельный поход едва не стоил ему корабля и команды, Токе приуныл и во всем обвиняет Эстейна, который опоздал к нему на помощь.

– Наш будущий ярл, – сказал Асгрим с ухмылкой, – теперь говорит, что вывел свой драккар, просто чтобы не дать свеям уйти, но никак не рассчитывал биться с ними в одиночку.

Я даже поперхнулся от такой лжи.

– А то, что он не сказал об этом никому, это он как объясняет? – зло спросил я.

– Говорит, дескать, все и так должны были догадаться. Не было времени посылать людей к вам на холм.

– А что же тогда он повернул назад, если хотел задержать свеев? – задал я еще один вопрос, уже представляя себе, каков будет ответ.

– Он понял, что свеи попались на его уловку, а ваших кораблей не было видно. А тут еще появились новые драккары…

– И что, Асбьёрн Серый Коготь поверил ему? – спросил я.

– Асбьёрн знает, как все было. Он поговорил с людьми. Но мне невдомек, что он расскажет ярлу. Признает ли он свою вину в том, что позволил Токе хозяйничать на корабле. Или скажет, что сразу понял его замысел, но Эстейн не дал ему вовремя прийти к нам на помощь.

– Что бы ни сказал Асбьёрн, с нами были Старый Бу и Перелетный Арвид. А как Токе объяснит свою трусость, как объяснит, что сам разрушил строй и бросился на корму?

– Он говорит, что когда увидел, что вы не идете на помощь, понял, что весь корабль ему не удержать, и лучше защищаться на высоких площадках на корме и носу – так проще.

– То есть Рагнар теперь при смерти, потому что не послушался Токе и не отступил? – я чувствовал, что прямо сейчас должен найти Токе и вырвать ему сердце.

– Не гневайся, Сигурд! – Асгрим положил руку мне на плечо. – Главное, не то, что скажет Токе своему отцу. И не то, что подтвердит или не подтвердит Асбьёрн. Главное – что скажут потом наши люди с «Сына бури», когда пиво развяжет им языки. Тут уж никого не обманешь красивыми сказками.

Мы посидели еще немного, и тут я задал вопрос, который мог бы дорого мне обойтись, услышь нас с Асгримом кто-то чужой:

– Как ты думаешь, Гунхильд поцеловала меня, просто чтобы досадить Токе, или я ей действительно нравлюсь? Тот день все не выходит у меня из головы, несмотря на все то, что потом случилось. И каждый день я вспоминаю ее глаза, волосы, руки, как она обняла меня тогда…

– Да я вижу, ты влюбился! – прервал меня Асгрим. – Надеюсь, ты никому кроме меня не говорил об этом?

Асгрим притянул меня за плечо поближе и начал громко шептать прямо в ухо:

– Ты совсем лишился головы? Или боги вселили в тебя безумие? Может, это все проделки коварного Локи? Гунхильд – жена твоего ярла! Даже если для ярла она слишком молода. Но у старого Харальда Синезубого рождались дети даже тогда, когда он уже с трудом выпивал полный рог пива. А ярл Паллиг еще силен, как матерый волк. И это в его гнездо ты хочешь подсадить кукушонка?

Я отстранился и замотал головой:

– Я просто спросил, а ты вдруг возомнил невесть что…

Асгрим посмотрел мне в глаза:

– Ты – мой друг. И мы три года жили под одним кровом. Мне ли не знать, что у тебя на уме?

Он положил обе свои руки мне на плечи и легонько потряс меня:

– Так вот запомни: забудь все свои мечты о ней! Потому что ты ей не ровня, и она никогда не обратит на тебя свой взор. А если обратит, то будет хуже для вас обоих. Ты и сам погибнешь, и ее за собой потащишь.

И с этими словами Асгрим ушел к своим людям.

На острове в упражнениях мы провели еще два дня, а на третий к острову подошла рыбачья лодка. В лодке прибыл мой брат Бьёрн. Он привез нам вести, которых Эстейн так ждал: ярл Паллиг велел нам идти на юг и соединить с ним наши силы у острова Эрё. Туда ярл обещал привести еще людей, чтобы пополнить наши команды. С севера от Торвальда Ржавого Шлема вести были не такие хорошие: со своими четырьмя кораблями он смог захватить два одиночных драккара свеев, но потом угодил в засаду и едва отбился, потеряв один корабль и много людей. С оставшимися тремя кораблями он ночью прошел где-то восточнее нас и уже присоединился к ярлу. Сейчас, по слухам, свеи собирались со всей своей силой обойти наш остров с двух сторон и погнать нас на юг. А ярл Палллиг замышлял собрать все свои корабли и отправиться наконец на восток к конунгу Свейну.

Это были важные вести, и я был благодарен Бьёрну, что он привез их сам. Но меня сейчас больше волновало здоровье моего брата Рагнара. То, что сказал Бьёрн, меня обрадовало и огорчило одновременно. По его словам, Рагнар поправлялся: рана в боку оказалась неглубокой. Ногу его тоже удалось сберечь, однако теперь он на всю жизнь останется хромым, потому что удар свея сильно повредил сухожилия. И потому теперь Рагнару не видать дальних походов.

Доставив вести, Бьёрн тут же отправился назад, пожелав мне удачи. А я вспоминал, как мы с Рагнаром бились на тупых мечах и как он хвастался, что станет великим хёвдингом и, если я очень сильно буду его молить, то, так и быть, возьмет меня к себе в дружину.

Эстейн хотел отправиться на юг немедля, однако Перелетный Арвид и Асбьёрн Серый Коготь, на чьих кораблях теперь было гораздо меньше людей, упросили его подождать до утра. Им хотелось дойти до острова Эрё засветло, потому что на веслах у них сидело много пленных свеев, и было неизвестно, что те могут выкинуть, когда окажутся в темноте вблизи берега. Кроме того, напомнили они, теперь мы больше не прятались, и можно было вернуть на место мачты, которые мы убрали, чтобы нас не было так заметно. Эстейну пришлось скрепя сердце согласиться, потому как он сам знал, что из пленных гребцы негодные.

– Жаль, что у нас нет цепей для гребцов, о которых рассказывал Бу, – сказал он, и мы стали не торопясь готовиться к отплытию.

На следующее утро я видел, как Эстейн то и дело смотрит на север, ожидая, не появится ли флот свеев, рыщущий в поисках Торвальда. Но горизонт был пуст, если не считать пары рыбачьих лодок. Мы отошли от берега, поставили паруса и выстроились гуськом с «Сыном бури» впереди, и «Серебряным жеребцом» позади. Я по-прежнему был хёвдингом на «Летящем», и мы шли предпоследними.

Кетиль Борода, который остался у меня кормщиком, показал на пустое море на севере и сказал, что нам повезло и, видно, Торвальд Ржавый Шлем взял слишком сильно восточнее и тем запутал наших врагов. Я ничего не ответил и только всматривался в горизонт. И я был первым, кто увидел парус драккара, выходящего из-за того же мыса, что и пять дней тому назад. Я показал на парус Кетилю и сказал:

– Не стоило хвалить судьбу до того, как мы добрались до Эрё.

Кетиль сжал в кулаке молот Тора, что висел у него на груди, и сказал:

– Да уж, верно говорят скальды: «хвали пиво, коль выпито, а жену на погребальном костре». Ветер совсем слабый, а с нашими гребцами, из которых половина пленники, нам не уйти от корабля с полной командой. В этот раз тебе придется взаправду зарубить кого-нибудь, чтобы заставить остальных шевелиться.

Эстейн на «Жеребце» тоже заметил драккар у себя за кормой и велел гребцам взяться за весла. Кетиль с сожалением смотрел на короткую красную ленточку, что была привязана к держащему мачту канату у него над головой и указывала, куда дует ветер. Ленточка то поднималась под прямым углом, когда ветер надувал наш парус, то снова опускалась, когда очередной порыв стихал. Кетиль говорил, что она заговоренная и, когда надо, притягивает ветер, однако в этот раз, похоже, заговор не действовал. Мы с ним переглянулись, и я велел гребцам разобрать весла.

Когда я снова посмотрел назад, то увидел, что первый драккар повернул к нам, а вслед за ним показались еще два. Мы поставили весла и пошли быстрее. Однако вскоре я увидел, что весла ставят и на преследующих нас кораблях. И опускались их весла чаще, чем наши. Пленные свеи гребли из рук вон плохо, все время сбивались со счета, и их весла бились друг о друга.

За то время, что мы были на острове, я успел переговорить с несколькими из свеев и знал, как зовут их вожаков. Я узнал одного из них на своем корабле, подошел прямо к нему, высокому седому воину, и громко сказал:

– Ингвар Серый, вели своим людям грести, как мужчины, а не как женщины, которых первый раз посадили на весла.

Ингвар осмотрел меня с головы до ног и ответил:

– Многие удивились бы, что даже такие недалекие люди, как даны, слушают мальчишку, который вообразил себя хёвдингом. Что же до моих людей, то не тебе учить их грести. И ты можешь зарубить нас тут всех, но тогда тебе не скрыться от мести наших товарищей, что уже идут за вами.

Тут Ингвар словно задумался, а потом посмотрел мне прямо в глаза:

– А если ты хочешь показать себя умником, то у меня есть, что тебе предложить. Ты сам понимаешь, что тебе с твоей дюжиной гребцов не уйти от наших кораблей. Поэтому я готов предложить тебе жизнь и даже свободу, если ты сейчас развяжешь нас и прикажешь сушить весла.

По мере того, как он говорил, гнев поднимался во мне горячей волной. И когда Ингвар закончил, я тихо сказал в ответ:

– Ты сделал свой выбор…

И с этими словами я выхватил меч из-за спины и почти без замаха ударил. Лезвие рассекло веревку, которой были связаны ноги Ингавара, и тут же раздался громкий вздох. Я выхватил меч из ножен у одного из моих людей и кинул его в руки седому свею:

– Я уверен, что ты можешь показать мальчишке, как надо биться, пока твои товарищи еще далеко.

Ингвар поначалу неуверенно встал, но годы упражнений взяли свое, и он принял боевую стойку с мечом. Я знал, что он ошеломлен, и нельзя давать ему опомниться, поэтому сразу же напал на него, нанося удары с разных сторон. Он отбивался, и я чувствовал, что его уверенность растет. Я понял, что моя задумка не сработала, но я также чувствовал, что в бою один на один я быстрее. В узком проходе между скамьями гребцов высокому Ингвару негде было развернуться.

Однако он быстро осваивался. У меня оставалась последняя возможность, или он действительно зарубит меня и покажет всем, какой я глупец. Мне надо было только дождаться, когда он сам пойдет вперед, однако Ингвар медлил. Я нарочно открылся, но он и тогда не ударил. Словно в злобе позабыв об осторожности я открылся еще раз. Наконец, это подействовало: он ударил сверху, и я отошел на шаг. Ингвар решил, что я теперь боюсь его, раз он сумел отразить мой первый натиск. Он снова ударил, метя чуть дальше, чтобы достать меня наверняка, когда я снова отступлю. Но вместо этого я шагнул к нему, присел под его рукой, затем резко выпрямился и, почти прижавшись к нему, от бедра вогнал лезвие ему в живот. Изо рта Ингвара с бульканьем хлынула кровь, а я, отступив на полшага назад, двумя руками потянул свой меч вверх, почти поднимая тело Ингвара над палубой. Резким движением я выдернув лезвие, и убитый свей упал. Я смахнул кровь с глаз, размазав ее по лицу, и оглядел пленников:

– Эстейн Синий Змей обещал вам жизнь. Но то, что я вижу, это бунт. И вы все заслуживаете смерти. И если вы сейчас же не наляжете на весла, я буду рубить вам головы одному за другим. А потом я захвачу новых пленных на драккаре, который идет за нами, и посажу их на ваши места.

Не знаю, поверили ли свеи в то, что я могу с немногими людьми захватить еще один драккар, но в том, что я сам в это верю, они не сомневались. Весла ударили дружно, если не считать весла Ингвара, что висело в уключине, и мы рванулись вперед. Я глазами показал одному из своих людей на корме, и он занял место убитого. Тело Ингвара мы бросили за борт, и я поднялся на корму к Кетилю Бороде.

– Многие бы сказали, что боги наградили тебя редким даром убеждения, – сказал мне кормщик.

– Вообще-то я и правда молод и глуп, – ответил я. – Я просто не очень люблю, когда мне об этом напоминают лишний раз.

Кетиль показал мне за корму. Там за нами на парусах и веслах шли уже восемь кораблей. И до них было уже не больше двух миль. Мы теперь были последними, потому что «Серебряный жеребец» Эстейна обогнал нас, пока я убеждал свеев грести ровнее. Я тихо спросил Кетиля:

– Как ты думаешь, что будет, если они нас догонят?

– Когда они нас догонят, – поправил меня кормщик. – У нас сейчас две дюжины гребцов. У них – три дюжины или больше. При таком ветре они идут на четверть быстрее нас. Не успеем мы пройти остров Спрогё, что поприщах в десяти от нас, как они будут с нами борт о борт.

– И что сделает Эстейн, когда увидит, что свеи нагоняют?

– А что бы сделал ты на его месте? – Кетиль подмигнул мне. – Оставит отстающих, чтобы они задержали свеев, а сам попытается спасти остальные корабли.

– И как стоит поступить нам? – Я не разделял веселья Кетиля.

Кормщик улыбнулся сквозь свою окладистую седую бороду и ответил:

– Когда я был мальчишкой, мы с такими же, как я, сорванцами дразнили Фенрира, огромного волкодава ирландской породы, что сторожил наше стадо. Мы подходили к нему поближе, вставали в ряд и кидались мелкими камнями до тех пор, пока он не бросался на нас. И ты знаешь, что надо было сделать для того, чтобы прийти домой с целыми штанами?

– Бежать быстрее Фенрира?

– Бежать быстрее самого медленного из моих друзей.

Я усмехнулся:

– И какой же из наших кораблей самый медленный?

– Пока твой, хёвдинг, – так же улыбаясь, ответил Кетиль. – Но теперь, когда ты научил всех, как следует грести, возможно, мы обгоним «Сына бури».

Кетиль показал вперед. Первым теперь шел «Вепрь» Старого Бу: осторожный Бу отправил меньше всего людей на тот драккар, что захватил. «Сын бури», на котором оставалось меньше половины команды, начинал отставать и шел теперь третьим.

– Не лучше ли бросить захваченные корабли и попытаться уйти на наших? – спросил я.

– Даже Эстейн не сможет заставить Бу и Арвида бросить свою добычу.

Я кивнул, сошел с кормы и сел на весло, сменив воина, который греб, не поглядев на раненое плечо. Теперь ничем, кроме этого, я не мог нам помочь. Кетиль крикнул, что теперь за нами гонится уже дюжина кораблей, и по его мрачному теперь лицу я понял, что погоня приближается. Пленные свеи снова стали потихоньку замедлять ход, задерживая весла в воде или сталкивая их с нашими при замахе. Я свирепо глядел на них, и они снова начинали грести размеренно, однако было ясно, что мои угрозы действуют тем слабее, чем ближе были к нам их корабли. Мы теперь поравнялись с кораблем Эстейна и настигали «Гром» – тот драккар, что захватил Бу и на который послал только дюжину людей.

Кетиль крикнул нам, чтобы мы навалились, и тут же застыл с перекошенным лицом. Я глянул через борт и увидел, что «Гром» совсем остановился, а на его борту идет борьба. Пленные свеи, видя, как мало среди них наших людей, взбунтовались. Я кивнул ближайшему воину на носу, чтобы тот взял мое весло, а сам вернулся на корму к Кетилю. Отсюда было видно, что все наши корабли, кроме «Серебряного жеребца», продолжают идти вперед. Эстейн же повернул к «Грому». Я посмотрел в глаза Кетилю, и он кивнул.

Тогда я приказал своим людям разобрать оружие и встать со скамей, а свеям продолжать грести. Кетиль велел спустить парус. Потеряв ход, мы повернули и пошли к «Грому». Вместе с людьми Эстейна мы взошли на него с двух сторон сразу. Схватка была короткой – видно, свеи не ожидали, что кто-то придет на помощь людям Бу во время погони. Эстейн тремя взмахами меча убил двоих, и остальные бросились в разные стороны от него. От дюжины людей Бу в живых осталась половина, а из двух дюжин свеев – только одиннадцать. Эстейн посмотрел на свеев и сказал тем шести нашим, что выжили:

– Прорубите «Грому» дно. Этих, – он показал на свеев, – оставьте тут. Пусть свеи спасают своих. Сами разделитесь поровну и переходите на «Жеребца» и «Летящего».

Люди Бу повиновались. Раздались удары топоров, и в трюм «Грома» хлынула вода. Я посмотрел назад. Погоня была уже в полупоприще от нас. Теперь я насчитал у свеев пятнадцать драккаров. Выходило, что это не те несколько кораблей, что гнались за Торвальдом Ржавым Шлемом, а, возможно, флот самого конунга Эйрика. Я повернулся, надеясь увидеть, что Бу и Арвид все же развернулись и идут к нам на помощь, но их корабли спокойно шли на юг на полпоприща впереди. Эстейн кивнул мне:

– Тебе не стоило здесь задерживаться, я бы все сделал сам.

– Это весь флот Эйрика? – спросил я. – Вся сотня кораблей?

– Возможно, – коротко ответил Эстейн. – И если их не задержать, то испуганный Бу приведет их прямо к месту сбора кораблей ярла Паллига.

Об этом я не подумал. Выходило, что мы сами ведем свеев туда, где они смогут навалиться на нас всей силой и разбить.

– Мы можем пойти в другую сторону, и свеи погонятся за нами, – предложил я.

– Они догонят нас, прежде, чем мы пройдем четыре поприща, – тихо сказал Эстейн. – Их много, и они сменяют друг друга. А у нас не хватит людей, чтобы менять уставших, даже если мы все перейдем на «Летящий».

– Тогда не стоит утруждать людей греблей, – только и мог что пробормотать я. – Пришло время сцепить наши корабли бортами.

– Отойдем подальше от «Грома», – решил Эстейн. – Пусть они сначала займутся им, а там – посмотрим. Гони своих пленных на «Гром» – в бою от них только помеха.

Свеи упирались, когда их вели на тонущий корабль, однако обнаженные клинки, обещающие немедленную смерть при неповиновении, сделали свое дело. Мы снова пошли вперед, держась рядом. Два преследующих нас корабля остановились у полузатопленного «Грома», снимая с него людей, но довольно быстро двинулись дальше. Теперь к нам приближались почти одновременно четыре вражеских драккара. И до них оставалось лишь пять полетов стрелы.

Эстейн подал знак, и мы развернулись, убрали весла и сцепились бортами. Я смотрел на людей вокруг и видел, что те, кого водил в бой мой отец, готовятся встретить смерть. Кетиль расчесывал свою окладистую бороду. Толстый Карк лезвием топора сбривал волосы на левой руке, а его друг Хальвдан Собака вращал меч, перехватывая его из руки в руку. Эстейн велел нам всем перейти на «Летящий», потому что если вдруг нам удастся отбиться, то на нем нам будет проще уйти. Но мы все понимали, что вряд ли боги подарят нам такую милость.

Четыре драккара свеев замедлили ход, окружая нас, и к ним присоединился еще один большой драккар с золоченой конской головой на штевне. Оттуда что-то крикнули, а с других кораблей ответили.

Мы сдвинули щиты, чтобы убедиться, что хорошо прикрываем друг друга. Эстейн дал знак лучниками, и они вытащили стрелы и наложили их на тетиву. Свеи кричали что-то друг другу, но мы не могли разобрать слов. Между нами и свеями оставалось полтора полета стрелы, и Эстейн поднял руку, чтобы дать знак лучникам приготовиться. Я на всякий случай проверил, хорошо ли на моей голове закреплен шлем. Очень хотелось почесать между лопатками, но для этого пришлось бы снять кольчугу. Я только покрепче сжал рукоять меча. Эстейн обернулся к нам, чтобы что-то сказать и вдруг над морем трижды разнесся низкий звук рога.

Мы стояли и смотрели, как драккары свеев разворачиваются и уходят на север. Никто не мог произнести ни слова, пока внезапно Толстый Карк не запрокинул голову и не захохотал:

– Это ты испугал их своей бородой, – Толстый Карк хлопнул Кетиля по плечу. – Когда ты последний раз ее мыл?

– Зачем ее мыть, если в бороде Кетиль хранит свой запас еды на черный день, – ответил Карку Хальвдан, тоже рассмеявшись.

– Вы просто завидуете мне, женоподобные ублюдки, – проворчал Кетиль и сам засмеялся так, что из глаз его покатились слезы.

Эстейн вложил меч в ножны и сказал:

– Не знаю, чем мы это заслужили, но, похоже, боги милостивы к нам. Ставим паруса! – добавил он. – Наш путь еще не близок.

Я спросил его, что произошло, но он ответил:

– Порази меня Тор своей молнией, если я знаю, что. Но это не повод, чтобы оставаться тут до темноты.

Мы поставили паруса, и оба наших корабля снова двинулись в путь. На весла никто не садился, и корабли Бу и Арвида, идущие полным ходом, исчезли впереди в проходах между островами. Однако ветер чуть-чуть усилился, и солнце было еще на западе, когда Кетиль показал мне на темную полоску вдали и сказал, что это и есть остров Эрё. Когда мы подошли поближе, то увидели, что из-за едва различимого мыса на веслах выходят корабли. И первым шел драккар, который я не мог не узнать. Сверкая в лучах заходящего солнца золотыми клыками в красной драконьей пасти на своем штевне, к нам шел «Красный змей» – корабль самого ярла Паллига.

– Видно, Бу с Арвидом уже здесь, раз тут такой переполох, – сказал Кетиль. – Пора нам их успокоить.

Кетиль подал знак, и воины сняли драконью голову с нашего штевня, чтобы показать, что мы идем с миром и боя не ждем. Ярл направил свой драккар к нам. Кетиль велел спустить парус, и мы потеряли ход.

– Бу сказал, что сюда идут две дюжины кораблей конунга Эйрика Шведского, – крикнул нам ярл, приблизившись, – где они?

– Не знаю, был ли Эйрик на этих кораблях. Но они развернулись и ушли на север. – Эстейн направил «Серебряного жеребца» ближе к «Змею» и встал на носу.

– Ты уверен в том, что говоришь, Синий Змей? – спросил ярл, узнав его.

– Как в том, что ты видишь меня стоящим на корабле, а не тонущим в море со вспоротым брюхом, – был ответ.

– Тогда куда же ушли свеи? – Ярл задавал все новые вопросы.

– Если бы я мог ответить, я бы бросил ремесло воина и зарабатывал бы предсказаниями в священной роще. – Эстейн потрогал молот Тора у себя на груди. – Последнее, что я видел, это больше двух дюжин кораблей, идущих на север. Если это какая-то хитрость, то я не могу ее разгадать.

– Какую бы пряжу ни спряли норны, – сказал, поразмыслив, ярл, – но мы идем на восток к конунгу Свейну. Всем вместе нам будет, чем ответить на хитрости свеев.

Носы наших кораблей теперь были совсем рядом, и ярл обратил внимание на меня.

– Я вижу, ты доверил «Летящий» молодому Сигурду, – сказал Паллиг Эстейну. – Неплохой выбор, парень он способный. Но я пришлю тебе людей и кого-нибудь, чтобы вести твой второй корабль, когда ты вернешься на «Летящий».

– Ярл Паллиг, Мы с Сигурдом на пару захватили этот корабль, «Серебряный жеребец», и будет справедливо, если он останется у нас. – Эстейн не любил, когда решения принимались без него. —Сигурд неплохо дерется и хорошо умеет убеждать, так что лучшего хёвдинга для «Летящего» нам сейчас не найти.

Ярл нахмурился, но тут голос с кормы подал Кетиль Борода:

– Сигурд – хозяин «Летящего», и ему решать, кто будет на нем хёвдингом. Коли у него есть своя команда, то он может и сам вести корабль. Потому надо спросить у людей, хотят ли они его.

Ярл улыбнулся:

– Что же, посмотрим, кто пойдет за молодым Сигурдом.

Наступила тишина. Ярл оглядел полторы дюжины людей, что сидели на скамьях или стояли на корме и на носу. Я тоже смотрел на них, боясь представить, что они могут сказать. Я хотел заглянуть в глаза каждому из них и узнать, было ли правильным все то, что я делал с тех пор, как Эстейн доверил мне «Летящего». Я был среди них самым младшим и вряд ли мог рассчитывать на то, что многие захотят видеть меня своим вождем. На их месте я бы выбрал вождем, если не Эстейна, который, видно, хотел остаться на «Жеребце», то хотя бы Толстого Карка или Хальвдана Собаку. Однако Хальвдан был первым, кто, прервав молчание, ударил кулаком по скамье и крикнул:

– Сигурд Харальдсон – наш вождь! Никогда не видел такого быстрого меча.

И следом за ним один за другим воины выкрикивали мое имя. И даже Толстый Карк не был в числе последних.

– Видишь, ярл, – сказал Эстейн с наигранным сожалением, – воины не хотят меня больше, а хотят Сигурда. Позволь мне хотя-бы остаться хёвдингом на «Серебряном жеребце», и я обещаю сослужить тебе хорошую службу. Но в любом случае мы будем рады, если ты поможешь нам с людьми.

– Немногие бы назвали такое решение разумным, но делай, как знаешь, Синий Змей, – сказал ярл, давая знак своему кормщику поворачивать. – Я пришлю вам людей, как только мы пристанем к берегу на ночь.

– Мы будем молить богов о твоем благополучии, Паллиг ярл! – крикнул Эстейн вслед отходящему «Красному змею» и велел нам поворачивать за ним.

Я дождался, пока Кетиль отдаст приказ ставить парус, и тихо спросил его:

– Ты что, правда считаешь, что из меня получится хёвдинг?

– Не я один, – ответил Кетиль так же тихо. – Все наши люди считают, что из тебя выйдет прок. Хотя и не сразу, конечно, добавил он помолчав. Но у тебя есть право самому вести свой корабль, и потому Эстейн остался без корабля, и ярл не смог отобрать у нас «Жеребца». Так что и с тебя есть прок.

– Но разве ярл забрал бы корабль, не заплатив? – спросил я, недоумевая.

– Конечно! Ты же видел, как загорелись его глаза, – тихо ответил Кетиль. – То есть, он не забрал бы корабль, не заплатив. Он посадил бы на него свою команду сейчас, а заплатил бы нам когда-нибудь потом, после того, как закончится эта война и цена на корабли упадет. А все это время люди ярла добывали бы себе добычу на отличном корабле – посмотри, какие у него обводы! Бьюсь об заклад, что и при таком слабом ветре, как сейчас, он обогнал бы «Летящего», если бы у нас было время наладить как следует паруса. А уж при свежем ветре я не поставил бы на «Летящего» и медного браслета против трех марок серебра. Драккар, достойный ярла, пусть и шведского, и этим все сказано.

Что же, если я и получил свой корабль из-за того, что Эстейн решил остаться хёвдингом на драккаре, достойном ярла, я не расстроился. И хотя мое место теперь было на носу, я не пошел туда, а подошел к своим людям и помог им поднять рей. Никогда не знаешь, когда снова окажешься на скамье среди простых гребцов.

Глава 6

Мы шли на восток уже третий день, но ветер изменился и теперь дул нам в лицо. Ярл Паллиг не хотел чрезмерно утомлять своих людей греблей, и потому мы пристали к берегу, когда солнце только-только оказалось на западе. Мы отдыхали у костра, а впереди, как объяснил мне Кетиль Борода, нас ждал долгий переход. Мы должны были за день обойти вокруг священного острова Ругов, где нелегко было бы пристать к берегу из-за высоких скал и конных вендов, охраняющих святилище в Арконе на севере острова. Я попросил его рассказать, что он знает об этих местах, и он сказал так:

– Венды с острова, которые называют себя ругами, не любят, когда к их святилищу приближаются корабли с севера. Верно, из-за того, что все окрестные племена снесли туда свои сокровища на время войны с саксами, что наступают с юга и запада. Будь я на их месте, я тоже не очень обрадовался бы, увидав несколько сотен вооруженных людей поблизости от моего добра. Потому у них тут полно конников в кольчугах и с копьями, что стерегут места, где можно высадиться.

– А ты сам был в этом святилище? – спросил Бьёрн Заноза, молодой воин из дружины моего отца.

– Туда не пускают никого из северян, – ответил Кетиль. – Видно, чтобы не распалять алчность.

Я разочарованно вздохнул, а Кетиль продолжил:

– Но я говорил с купцами, что торгуют с вендами, и один из них бывал в Арконе и видел, как венды поклоняются четырехглавому идолу своего бога, которого они, навроде, зовут Свентовит. И ростом этот идол в два человеческих роста, с позолоченными лицами и посеребренными руками и ногами.

– Хотел бы я увидеть этого идола своими глазами, – начал я мечтать, но Бьёрн Заноза прервал меня:

– А по мне, так лучше поглядеть на все то добро, что венды доверили своим священникам на время войны. Уж тут-то я бы не оплошал.

Кетиль посмотрел на него и сказал:

– Вот ты, Бьёрн, кого оставил на Фюне?

– Жену и троих детей, – ответил Бьёрн, смутившись.

– И где ты велел им прятаться, если нагрянут свеи? – снова спросил Кетиль.

– Ну, если придут на многих кораблях, то на нашем острове не особо и спрячешься. Велел жене брать детей и идти в Оденсе, в святилище Высокого, и искать там защиты.

– А теперь представь, что свеи решат захватить побольше рабов и нагрянут в Оденсе… – стало ясно к чему клонит Кетиль. – Тот, кто не боится гнева богов, рано или поздно помирает лютой смертью.

– Так то – наши боги, а тут – боги вендов. Нам они не страшны, – неуверенно ответил Бьёрн.

– Это боги земли, по которой ты ходишь, и земля дает им силу. Наши боги не имеют силы здесь, их боги – на нашей земле. Но только глупый и жадный бросает вызов богам на их земле.

– А как же Белый Христос? – спросил я. – Он же не бог нашей земли, а, говорят, у него везде есть сила.

– Его сила растет, когда он отнимает ее у старых богов. – Кетиль погладил свой молот Тора на груди. И покуда мы все почитаем наших богов, Белому богу на нашей земле силы не набрать. Вспомни, какая судьба ждала Харальда Синезубого, когда он стал повсюду строить святилища Белого Христа и привечать бритых священников в женской одежде. Не прошло и трех лет, как он получил стрелу, прилетевшую с корабля его старшего сына.

Я хотел спросить еще что-то, но мне на плечо опустилась рука. Я обернулся и увидел, что это Эстейн. Он отозвал нас с Кетилем в сторону и спросил:

– Те корабли, что ушли на север, не приняв боя, не дают мне покоя. И я знаю, как нам разгадать эту загадку. Но для этого надо будет несколько дней не выпускать из рук весел, а не двигаться со скоростью старой китихи.

Кетиль вопросительно поглядел на Эстейна и спросил:

– Сьяланд?

– Да, – коротко ответил Эстейн.

Потом он заметил, что я ничего не понимаю, взял палочку и подвел меня к берегу, где песок был мокрым от набегающих волн.

– Мы сейчас отдыхаем на юге Кренящегося острова, а завтра пойдем дальше на восток.

– Да, – я показал, что мне это известно.

– А свеи ушли на север, – продолжил Эстейн.

Я снова кивнул. Эстейн нарисовал лежащий вытянутый овал, а над ним большой круг.

– На север от Кренящегося лежит остров Сьяланд. – Он показал на круг. – И если свеи хотят идти домой, то им надо будет обойти Сьяланд с севера и пройти проливом Эресунн.

– Да, – согласился я. – Потому они и ушли на север…

Эстейн нарисовал рядом с кругом длинную дугу с той стороны, которая теперь должна была быть северо-востоком.

– Но даже если они обойдут Сьяланд с севера, им все равно придется затем двинуться на юго-восток, чтобы обойти Сконе. – Он показал на дугу. – И тогда они окажутся всего в одном переходе от нас. – он показал на овал. – Свеи идут не быстро, потому что не в обычае у них уходить, не пограбив хорошенько побережье. Потому мы можем успеть устроить для них засаду. Я знаю там пару подходящих мест еще с тех пор, как собирал пошлину в Эресунне в юности. До того, как отправиться в Гардарики.

Кетиль рассмеялся и пояснил:

– Он хочет сказать, что грабил проходящих мимо купцов.

– Но у них больше двух десятков кораблей, – возразил я. – А у нас их только четырнадцать.

– Да нам не нужно идти туда всей силой, – ответил Эстейн. – Только два корабля: «Жеребец» и «Летящий». Подстережем одинокий драккар, нападем из засады и уйдем до того, как остальные опомнятся.

Кетиль снова объяснил:

– Чтобы понять, что происходит у свеев, нам нужен пленный свей. Нападем, возьмем пленника и уйдем петлять между островами. Так нас там и видели!

– А что скажет ярл Паллиг? – задал я последний вопрос.

– Я рассказал об этом ярлу, и он готов отпустить тебя на «Летящем», – у Эстейна был готов ответ на любой вопрос, который я мог придумать. – Ярлу да и самому конунгу Свейну стоит хорошенько разузнать, что происходит, прежде чем соваться в волчье логово.

– Раз так, скажи, когда мы отплываем, – сказал я коротко, чтобы не показать свою радость: почетно быть хёвдингом на одном корабле из четырнадцати, но еще почетнее – на одном из двух.

Мы отправились на рассвете и к вечеру укрылись за небольшим островком где-то у южной оконечности Сьяланда. Дымы от пожарищ на севере говорили нам, что свеи еще проходят пролив Эресунн. Мы послали дозорного на самый высокий холм островка, как делали и за несколько дней до этого на острове Ромсё, и приготовились ждать.

Однако ждать нам долго не пришлось. Уже на следующее утро мы увидели одинокий драккар, медленно идущий под парусом вдоль побережья на юг.

– Ищет, где бы поживиться, – сказал Кетиль, – идет медленно, на рифах, хотя ветер с севера не очень сильный, а на верхушке мачты сидит впередсмотрящий.

Эстейн велел разжечь костер, чтобы дым привлек внимание свеев. И когда серый дым поднялся над нашим островком, мы увидели, что одинокий корабль поворачивает к нам. Как условились раньше, мы сели на весла, чтобы, как только свеи приблизятся, появиться перед ними одновременно с двух сторон островка. Наш дозорный должен был подать знак, едва наши враги подойдут достаточно близко. Мы ждали, но знака все не было. В конце концов, запыхавшись, дозорный сбежал на берег:

– Они увидели наши мачты и повернули назад! – крикнул он.

Эстейн на носу «Серебряного жеребца» громко выругался.

– Видно их мачта выше холма, и впередсмотрящий сверху разглядел концы наших мачт над холмом, – сокрушенно сказал Кетиль. – В следующий раз надо будет выбрать холм повыше.

– Если мы не догоним их, то следующего раза не будет, – ответил Эстейн. – Эти свеи расскажут остальным про прячущиеся в шхерах корабли.

Он подал знак, и его гребцы налегли на весла. Кетиль, увидев это, велел начать грести и нашим людям. Мы вышли из-за острова с разных сторон. Драккар свеев был от нас в шести полетах стрелы и, спустив парус, на веслах уходил на север. Ветер дул нам навстречу, и теперь нам предстояло узнать, чьи руки сильнее и спины выносливее.

Кетиль у рулевого весла затянул веселую песню про ярла Рагнара, который окончил дни в яме со змеями, однако до этого славно погулял в земле восточных англов. Все подхватили ее, хотя, чтобы попасть в размер песни, работать веслом приходилось чересчур быстро. Мы гребли что есть сил, однако, пройдя пару миль, смогли приблизиться к свеям только на три полета стрелы. Еще два поприща, и между нами было уже два полета стрелы. Гребцы и у нас, и у них стали сдавать. Теперь мы шли медленнее, а расстояние между нами не сокращалось. Далеко впереди в море показалось несколько черных точек, которые могли быть только другими драккарами свеев. Пора было поворачивать назад. Эстейн махнул нам рукой и велел перестать грести. Кетиль отдал такой же приказ. Я стоял на носу и глядел, как корабль свеев уходит. И вдруг на его борту началась суматоха, и какой-то человек прыгнул с него в море. Вслед ему полетели копья, но было видно, что они не успели достать беглеца. Драккар свеев тоже остановился, а потом начал разворачиваться. Эстейн подал знак, и его гребцы взялись за весла. Мы поступили так же. Свеи на несколько мгновений застыли, словно не решаясь уходить, а потом снова повернули на север.

И скоро мы увидели над невысокими волнами голову человека, так отважно бросившегося в воду в открытом море. Кетиль осторожно подвел к нему «Летящего», и мы протянули беглецу весло. Над фальшбортом появилась немолодое лицо, окаймленное короткой русой бородой. Незнакомец широко улыбнулся и произнес:

– Не помогут ли доблестные морепахари беглецу, чудом избежавшему объятий Хель?

Хальвдан Собака подставил незнакомцу плечо и помог взобраться на палубу.

– Кто ты, – спросил я его, – и почему прыгнул в море?

Русобородый пригладил мокрые волосы, выпятил грудь и выставил левую ногу чуть вперед.

– Во многих землях от Исландии до Миклагарда знают Хрольфа Исландца, скальда конунгов!

Я сделал вид, что не понял:

– Прости мне мою неучтивость, – сказал я спокойно, – но мы спрашиваем тебя не о каком-то скальде, мы спрашиваем, как тебя звать.

Русобородый оглядел меня с головы до ног и сказал нараспев:

– Твоя молодость, о ясень битвы, прощает тебе твое невежество. Хрольф Исландец – это я! Вероятно, из-за твоих небольших лет тебе не приходилось раньше слыхать мое имя, иначе ты бы уже упрашивал меня рассказать мои висы.

– Вероятно, если бы я был постарше, – ответил я, – и был бы наслышан о Хрольфе Исландце, я бы действительно попросил тебя рассказать нам твои висы. Но поскольку я еще молод, то все, что меня волнует, это причина, по которой ты прыгнул в море.

Хрольф обернулся, словно ища хёвдинга, к которому можно было бы обратиться, но все воины глазами показали ему на меня.

– Что ж, Бальдур моего Асгарда, может и ты скажешь мне свое имя?

– Меня зовут Сигурд Харальдсон с Фюна, скальд, и ты на моем корабле, так что теперь твоя очередь отвечать на вопросы.

Хрольф кивнул и начал говорить. Не прошло много времени, прежде чем все те сравнения и иносказания, которыми так хвастаются скальды, перемешались у меня в голове. И все, что я запомнил, это были слова вроде «дарителя колец» и «земли ожерелий». Теперь пришла моя очередь оглянуться по сторонам, и мне на помощь пришел Хальвдан Собака.

– Позволь мне сказать, Сигурд, – начал он. – Несколько лет назад случилось мне зазимовать у моего сводного брата на Оркнейских островах. А надо сказать, что там и летом не весело, а зимой так вообще из дома не хочется выходить даже по нужде – такой сильный северный ветер там дует. И все, чем занимаются оркнейские ярлы, это греются с дружиной у очага, запивая крепким пивом сушеную рыбу, и слушают висы. Потому и я наловчился разбирать речь скальдов.

Я кивнул, а Хрольв Исландец улыбнулся. Хальвдан продолжил:

– Сейчас этот скальд говорит, что на самом деле в войске конунга Эйрика Победоносного были не только свеи из Свитьода[26], но и люди его жены Сигрид дочери Тосте Лесоруба, ярла из Гётланда[27].

– Из края серебряных озер в зеленом бархате леса, – подтвердил Исландец.

Хальвдан поморщился и продолжил:

– В Еллинге Эйрик захватил большое богатство и много женщин, потому как наш конунг Свейн, так быстро отступал с остатками своего флота, что не успел забрать с собой их всех. И среди других Эйрику попалась женщина редкой красоты, привезенная откуда-то с юга.

– Полуденной красоты, – снова подтвердил скальд.

– Эйрик так влюбился в нее, что решил взять ее к себе второй женой.

Тут все воины, стоявшие вокруг, рассмеялись. И было от чего. Хотя конунг может брать столько жен и наложниц, сколько сам захочет, но жениться на деве из далеких стран и без приданого мог только человек, опившийся настоя из мухоморов. Хальвдан продолжил:

– Узнав об этом, Сигрид Гордая, его жена, немного расстроилась. Женщина она спесивого нрава, и тут можно было ждать удара ножом в постели. Однако все обошлось. Она не стала ругаться, а просто прокляла Эйрика и увела все свои корабли, и это их мы видели пять дней назад.

– Надо было видеть пламень гнева в очах гордой девы! – воскликнул Исландец.

– Понятно теперь, – сказал Кетиль Борода, – почему те драккары не стали нас преследовать. Они подобрали людей, которых мы бросили на полузатопленном «Громе», но то была не их битва, и они повернули назад.

– Похоже на то, – согласился я и снова обратился к скальду. – Сколько кораблей у Сигриди почему ты прыгнул в море?

– Без шести три дюжины, – ответил Исландец и стал рассказывать дальше. – Когда гордая дева покинула ломателя колец, я отправился с ней и предложил ей утешение. Однако она отвергла бедного скальда и в оскорбленной гордости своей велела одеть меня путами и превратить в первого сына стража моста, зачатого им в Мидгарде.

Хальвдан Собака снова задумался и потом объяснил:

– Когда Сигрид покинула Эйрика, наш скальд потащился за ней, намереваясь занять пустовавшее место в ее постели. Но Сигрид велела связать его и продать в рабство.

– Верно, Трэль-раб – первый сын Хеймдалля, стража радужного моста в Асград[28], – пробормотал Исландец.

– Поэтому, увидев нас, ты решил сбежать? – спросил его я.

Скальд намеревался сказать еще какие-то напыщенные слова, но под моим взглядом просто улыбнулся и коротко ответил:

– Да, дарующий браслеты.

– Что ж, теперь у тебя есть два пути, скальд, – сказал я. – Ты можешь заплатить нам за перевоз серебром или сесть на весло. И если ты выберешь весло, то постарайся говорить понятнее для меня, пока не предстанешь перед глазами ярла или конунга со своими висами. Или я велю бросить тебя за борт, как, видно, поступили свеи, устав от твоих загадок.

Вместо слов скальд приподнял рубаху и показал, что у него нет пояса, где он мог бы хранить серебро. Тогда я показал ему на весло по левому борту, и он, подмигнув мне, прошел на свое новое место.

– Нет у спасенного злата, сила руки будет плата, – сказал он, проходя мимо меня.

И я не смог сдержать улыбку. В наше время скальды по полгода придумывают одну песню и потом по нескольку лет переезжают из усадьбы в усадьбу и поют ее, покуда их кормят и поят крепким пивом. Но тот, кто может сложить добрую вису без долгих раздумий – тот истинный скальд.

«Жеребец» подошел к нам, и мы обсудили новые вести с Эстейном.

– Нам не повезло с тем кораблем, но повезло с этим скальдом, – подвел итог Синий Змей.

Думать было нечего: конунг Свейн должен был скорее узнать, что флот его врага уменьшился почти на треть. Потому мы повернули носы на юго-восток и поставили паруса.

Но наша удача нам изменила. Не успели мы дойти до священного острова Ругов, как небо затянуло тучами, и ветер задул с севера и начал крепчать. Кетиль повернул и стал уходить от берега на северо-восток так круто к ветру, как только позволял парус.

– Ветер может разбить нас о высокие скалы прямо рядом с Арконой, – сказал он. – Лучше еще неделю болтаться по морю, чем держаться у берега и стать добычей ругов, что охраняют свое святилище.

К вечеру разразилась настоящая буря, и нам пришлось закрыть кожами нос и корму и повернуть по ветру, иначе волны захлестнули бы нас. Меняясь, мы всю ночь вычерпывали воду. Под утро буря обогнала нас, и мы смогли передохнуть. «Серебряный жеребец» пропал из вида, едва стемнело, и теперь нам оставалось только молить богов о том, чтобы Эстейн и его люди были бы живы. Кетиль вел корабль по-прежнему на юг, говоря, что, только увидев землю, он сможет сказать, как далеко нас отнесло. Мы шли под парусом до полудня, когда, наконец, перед нами показалась полоска земли на юге. Кетиль долго вглядывался в нее и решил взять восточнее, сказав, что буря унесла нас не так далеко.

Вскоре на юго-востоке показались паруса, а еще один парус возник чуть восточнее нас.

– Бьюсь об заклад, что впереди нас ждут корабли конунга Свейна, а слева от нас идет «Жеребец», – сказал Кетиль, и лицо его просветлело.

Он оказался прав, и уже вечером мы встали у большого причала, что начинался у самой крепостной стены Йомсборга. Вокруг нас стояли десятки кораблей разных размеров: от небольшого кнарра на десять весел до настоящих боевых драккаров с двадцатью четырьмя парами мест для гребцов. Между кораблей сновали лодки, и Кетиль показывал, как отличить лодки йомсвикингов от лодок вендов, что жили тут же. Было странно видеть в одном месте столько купеческих кораблей, но Кетиль сказал, что вниз по реке венды со всех окрестных земель свозят товары для торга, что не утихает здесь до начала осенних бурь.

Крепость Йомсборг, обиталище братства викингов, была не такой высокой, как я ожидал, слушая скальдов. Конечно, ее стены поднимались на шесть или семь саженей, но это была вовсе не «твердыня, подпирающая небо». В наших краях на другом берегу залива Большой Бельт есть крепость Треллеборг, которую мне как-то показывал отец по дороге на осеннюю ярмарку в Тиссё. И Йомсборг, к моему разочарованию, мало чем отличался от нее. Тот же большой круг стен, сложенных из толстенных бревен, окруженный рвом глубиной в две сажени.

Однако настроение мое изменилось, когда я увидел йомсвикингов, высоких мужей в черной одежде, в сияющих кольчугах и шлемах. Трое из них подошли к нам на причале, пока мы искали место для стоянки. Один из них, могучий воин в кольчуге, украшенной блестящими в лучах закатного солнца серебряными бляхами, спросил, кто мы и зачем пришли в Йомсборг.

Кетиль со своего места на корме ответил, что мы люди ярла Паллига, а наш хёвдинг – Сигурд Быстрый Меч Харальдсон с Фюна. И он показал на меня. Воины на скамьях улыбались, но на лицах йомсвикингов улыбок не было.

– Ярл Паллиг и конунг Свейн сейчас пируют в палатах Сигвальди ярла. – Воин показал на крепость. – Ваш хёвдинг и ваш кормщик могут пойти туда – мы покажем им путь. Остальные должны оставаться на корабле, пока Сигвальди ярл не разрешит им сойти на берег.

Со скамей раздался ропот, но не такой сильный, как обычно. Видно, и среди бывалых воинов не было охотников до споров с йомсвикингами. Я надел свою лучшую рубаху, белую с драконьим узором, что вышила для меня мать, и синие штаны, что берег и не надевал с праздника у ярла Паллига. Но когда я стал опоясываться мечом, йомсвикинг сказал мне, что оружие нам взять в крепость не позволят. Кетиль кивнул, словно это было совсем обычным делом сходить на незнакомый берег безоружным.

– Не забудь про нас, Сигурд Быстрый Меч, – сказал мне на прощанье Хальвдан Собака. – Поторопи там ярла Сигвальди с пивом и мясом.

Все наши воины засмеялись, но йомсвикинги снова не проронили ни звука. Недалеко от нас пристал корабль Эстейна, и он со своим кормщиком Аке Длинным уже подходил к нам. Нас проводили в крепость, в палаты самого Сигвальди ярла, хёвдинга йомсвикингов, что стояли посреди четырех прямоугольных домов, где жили простые воины из братства. Высокие палаты ярла были богато украшены резьбой и позолотой. Эстейн кивнул мне:

– С того времени, как Стирбьёрн повел йомсвикингов на конунга Эйрика Шведского, здесь многое изменилось.

– Ты ходил со Стирбьёрном на Упсалу? – Я любил, когда Эстейн рассказывал о своих походах.

– Нет, иначе я вряд ли стоял бы сейчас перед тобой. Стирбьёрн был хорошим морским конунгом, быстрым в решениях и щедрым к своим воинам. Однако вождь для большой дружины он был никудышный: его слишком часто охватывал гнев, и тогда он не слушался разума. А я не тот человек, чтобы сложить свою голову из-за чьей-то горячности.

– Но ты же был здесь перед походом на Упсалу?

– Да, я пришел сюда с кораблями, что конунг Харальд Синезубый послал Стирбьёрну на подмогу. Но я отказался давать ему клятву, когда понял, каков он, и ушел с викингами на восток, в Гардарики. – Эстейн не хотел больше говорить про Стирбьёрна и сменил тему. – Тогда здесь не было позолоты, и резьба была не такая тонкая. Однако тогда йомсвикинги ходили в походы, а сейчас живут данью с вендов и пошлинами с купцов.

Йомсвикинги, сопровождавшие нас, хмыкнули. Воин в кольчуге с бляхами сказал:

– Это верно, что с Хьорунгавага[29] мы не ходили в морские походы. Но тому есть причина – тогда нас осталось всего несколько сотен. Да и то, благодаря Сигвальди ярлу. Когда во время битвы на нас налетела буря и пошел град, величиной с голубиное яйцо, Сигвальди сразу распознал ворожбу, с которой не совладать, и велел уходить.

– А что, – спросил Кетиль Борода с невинным видом, – на норвежцев ярла Хакона град не падал?

– В том-то и дело, – ответил йомсвикинг, – ясно было, что это сильная ворожба, потому как градины падали только на наши корабли, а на их – ни дождинки.

– Ну, так вам надо было перебираться на корабли норвежцев, вместо того, чтобы поворачивать назад, – с невинным лицом предложил Кетиль.

Я ждал, что ответит йомсвикинг, но тот, хотя и понял насмешку, промолчал. Я еле заметно улыбнулся Эстейну. Мой двоюродный дядя был при Хьорунгаваге, когда наш конунг Харальд Синезубый послал йомсвикингов вернуть ему Норвегию. Он остался жив, хотя потерял ногу. И никого он так за это не проклинал, как Сигвальди, который увел треть их кораблей посреди битвы. Про град он, конечно, тоже упоминал, однако в волшебство не верил, потому как сам видел, как градины отскакивают от шлемов норвежцев ровно так же, как и от его собственного.

Нас проводили в палаты, где шел пир. Мы прошли мимо длинных столов, обошли очаг и приблизились к большому столу, стоявшему поперек палаты, за которым восседали вожди. В середине сидел высокий человек с заплетенной в две косы рыжей бородой. И я понял, что это и есть конунг Свейн Вилобородый. Справа от него на спинку скамьи откинулся невысокий черноволосый старик с большим животом, хитрыми глазами и в богатой одежде, напоминавший купца. Слева от конунга сидел наш ярл Паллиг, высокий, с худым жестким лицом, обрамленным седеющей бородой.

Ярл когда-то был приемным отцом конунга Свейна и, по слухам, именно он уговорил своего фостри-приемного сына восстать против своего отца Харальда Синезубого, когда тот стал слишком щедро раздавать богатства священникам Белого Христа. Свейн долго смотрел, как добро, на которое он рассчитывал, чтобы собрать большое войско и захватить земли в Англии, утекает сквозь пальцы. Но потом ярл Паллиг подбил Свейна собрать корабли и низложить конунга Харальда. Тогда, по слухам, они решили, что, едва увидев их силу, конунг отдаст власть сыну. Свейн готов был предложить отцу щедрый выбор: стать скромным служителем Белого Христа, как заведено в Миклагарде, или спокойно доживать свой век в Йомсборге с пирами и наложницами. Однако Синезубый был упорнее, чем казался, когда проводил дни напролет, бражничая, или с молодыми рабынями. Он выбрал войну и попытался силой прорваться в Йомсборг со своей невеликой дружиной. Свейн готов был уступить, но Паллиг был непреклонен. И когда корабль Харальда поравнялся с кораблем Свейна, наш ярл выпустил стрелу, попавшую Синезубому в бок. От этой раны старый конунг и помер через короткое время здесь же в Йомсборге. Свейн забрал его тело и с почестями похоронил не по старому обычаю, а по обычаям Белого Христа. Кто-то говорил, что он так поступил чтобы доказать свою сыновнюю любовь, другие поговаривали, что Свейн просто не хотел встретиться с отцом в Валхалле.

Теперь ярл Паллиг представлял нас, своих людей, конунгу Свейну:

– Эстейн Синий Змей, хёвдинг на «Серебряном жеребце» со своим кормщиком Аке Длинным. Сигурд Быстрый Меч Харальдсон, хёвдинг на «Летящем» со своим кормщиком Кетилем Бородой.

Свейн осмотрел всех нас и задал только один вопрос:

– Не молод ли Сигурд Харальдсон для того, чтобы быть хёвдингом на корабле своего отца? Разве нет у него старших братьев?

– Мой старший брат, Бьёрн, – ответил я, не ожидая позволения сказать, – остался в нашей усадьбе, что разорили свеи. Там он приглядывает за хозяйством, как завещал отец. А мой второй брат, Рагнар, был ранен в битве со свеями и сейчас, молю богов, поправляется от своих ран.

– Я помню твоих братьев, но ты не ходил с нами в поход, – сказал Свейн. – Кто же дал тебе твое прозвище?

– Он был быстр в битве со свеями у острова Ромсё, конунг, – ответил за меня Эстейн. – За короткий миг он сумел уложить четверых, и не самых последних. И наши люди захотели быть в его дружине и прозвали его Быстрым Мечом.

Конунг еще раз внимательно осмотрел меня с головы до ног и спросил:

– Какие вести принесли вы от берегов Сьяланда?

Эстейн рассказал о Хрольве Исландце и о его бегстве с кораблей Сигрид Гордой. Свейн потер руки и посмотрел на своих сподвижников.

– Стоит подождать еще немного, – и войско конунга Эйрика само распадется, – певучим голосом сказал ярл Сигвальди, – если он уже потерял треть и ничего не смог с этим сделать. Видно, на старости лет ему захотелось женских ласк, и стало не до того, чтобы заботиться о своих воинах. Нам стоит идти к Сьяланду и спокойно ожидать, когда свеи по нескольку кораблей будут возвращаться домой, и подготовить им встречу.

Ярл Паллиг провел рукой по бороде.

– Многие бы сказали, что слова Сигвальди ярла наполнены мудростью, – медленно произнес он. – И в самом деле, почему не дождаться, пока войско нашего врага само развалится и не разбить его по частям. Так мы сохраним свои силы и возьмем большую добычу.

Паллиг помолчал:

– Но мудрыми эти слова кажутся только тому, чьи жены, дети, рабы, скот и засеянные поля находятся здесь, под защитой могучих стен Йомсборга и нашего войска.

Я вдруг подумал о Гунхильд. Я и так часто вспоминал ее, но сейчас я представил Гунхильд на ложе со старым ярлом, и у меня потяжелело на сердце. Я подумал о том, насколько ей было бы лучше с кем-то помоложе и повеселее. И в то же мгновение я вспомнил слова Токе, сказанные прошлой осенью о том, что каждого, кто покусится на честь его жены, ярл затравит собаками. Я смотрел на ярла, который говорил медленно, но уверенно, подобно инеистому великану, и понимал, что слова Токе – чистая правда. И в то же время, думая о Гунхильд, я боялся признаться даже самому себе, что не боюсь собак ярла.

Похоже, я слишком долго смотрел куда-то в сторону, потому что Эстейн слегка толкнул меня в бок, так что я услышал последние слова ярла:

– И потому нам надо выступить тремя отрядами и окружить войско Эйрика у Еллинге.

Сладкоголосый Сигвальди возразил:

– Не случится ли так, доблестный Паллиг, что мы сами попадем в такую же ловушку, что хотели бы расставить для свеев? Ведь если мы разделим наши силы, то свеи смогут разбить нас по частям?

– Не случится, мудрый Сигвальди, – таким же, как у того, сладким голосом ответил Паллиг. – не случится потому, что наши отряды не будут равными по силе. Всего у нас теперь шесть дюжин кораблей, считая, что ты дашь нам два десятка твоих. Корабли конунга Свейна, которых у него больше, чем у тебя и у меня, мы пустим в середине, где свеи пойдут скорее всего. Ты, Сигвальди, с йомсвикингами закроешь северный путь через Эресунн. Эстейн Синий Змей повстречал там корабли Сигрид Гордой. Ясно, почему Сигрид пошла этим путем, так ей проще было держаться подальше от нас и поближе к своим владениям.

Сигвальди хотел что-то возразить, но Паллиг движением руки остановил его и продолжил:

– А вот конунгу Эйрику вряд ли понравится выгребать против течений и, не переставая, следить за глубиной, чтобы не налететь на какую-нибудь неизвестную мель. Потому ему остается два пути: южный и средний. Однако южным путем он уже прошел из своей земли к Еллинге, незаметно подкравшись к конунгу Свейну оттуда, откуда мы никакой опасности не ждали. И южные земли свеи уже основательно пограбили. Так что теперь самое время для Эйрика выбрать средний путь: обойти Фюн с севера и пройти между островами, как только что прошел Эстейн. Ну а если он все-таки повернет на юг, то здесь он встретит мои четырнадцать драккаров. И я задержу его, пока не подойдете вы.

Паллиг посмотрел на Свейна и на Сигвальди.

Конунг Свейн кивнул и добавил:

– Мы отберем самые быстроходные драккары и они будут носить вести между отрядами. И еще несколько кораблей пустим вперед на разведку. Так что, откуда бы ни показались свеи, мы успеем отступить и собраться воедино. А если они все еще стоят у Еллинге, то мы с ярлом Паллигом ударим по ним с юга, а ты, Сигвальди ярл, вонзишь им в спину нож с севера.

Я тщетно пытался представить себе, где лежат все те острова, о которых они говорили, но Эстейн, увидев мое замешательство, помог, прошептав:

– Помнишь, как я рисовал на песке наш путь навстречу кораблям свеев?

Я кивнул.

– Южный путь – это путь, которым прошел ярл Паллиг. Северный – тот, которым шли корабли королевы Сигрид, а средний путь – это тот, которым прошли мы на «Летящем» и Жеребце», когда шли навстречу Сигрид.

Я снова кивнул и в голове у меня возник рисунок: овал, круг и дуга. Теперь стало понятно, что каким бы путем не пошли свеи, все пути сходятся в середине. Потому ярл и предложил послать туда больше всего кораблей.

Со всех сторон раздались одобрительные крики, воины подняли вверх рога и кружки. Сигвальди нехотя кивнул. Конунг Свейн поднял свой рог и воскликнул:

– Настало время вернуться домой!

Ответом ему был громкий рев.

Мы выступили ранним утром, и все еще низкое солнце окрасило наши борта и паруса в цвет крови, что кое-кто счел хорошим предзнаменованием. Мы прошли пролив и вышли в открытое море. Там мы развернулись дугой, все семь десятков кораблей, с парусами, надутыми легким восточным ветром. А конунг Свейн стоял на носу своего драккара, «Молниеносного», опустив руку на рукоять меча, и ветер трепал его заплетенную в две косицы бороду. За спиной Свейна, опершись на копья, стояли суровые воины, и хёвдинги с других кораблей приветствовали его, потрясая мечами и копьями. И я был среди них.

Вечером, проходя мимо белых скал острова Ругов, мы разделились, и Сигвальди со своими драккарами продолжил путь на северо-запад, а мы с конунгом Свейном повернули к западу. Теперь ветер дул прямо нам в корму, и мы пошли быстрее. Перед наступлением темноты конунг велел нам не приставать к берегу, а сойтись поближе и поднять на мачтах светильники, наполненные ворванью. Запахло прогорклым жиром, и Хальвдан Собака сказал, что теперь мы сможем найти друг друга по запаху. А Толстый Карк добавил, что, видно, руги гадают теперь, откуда к ним с моря доносится вонь – не пускает ли ветры великан Эгир у себя в подводных палатах. Кетиль оборвал Карка, сказав, что не время потешаться над морским великаном, когда до ближайшей земли не меньше часа вплавь. Карк замолчал. Темнота прошла быстро. С первыми лучами солнца мы увидели на западе полоску земли. Свейн подал знак, и его корабли повернули на северо-запад, и скоро мы снова остались лишь с другими драккарами ярла Паллига.

Ярл привел нас к месту нашей прежней стоянки на острове Эрё и выслал Токе вперед на разведку. Нам он сказал, что на Эрё мы должны выждать два дня, потому как ярлу Сигвальди выпал самый длинный путь, и раньше, чем через день, ему не пройти Эресунн. На следующий день пришла лодка от конунга Свейна, который прошел между островов и теперь был в проливе Большой Бельт, где мы с Эстейном несколько дней назад сидели в засаде. Свейн передавал, что видел одиночные корабли, но они отступали при виде его сил, а он их не преследовал, опасаясь попасть в ловушку. Мы легли спать, ожидая наутро вестей от Сигвальди, однако они пришли раньше.

Среди ночи пришла еще одна лодка от Свейна, и усталый кормщик рассказал, что в Эресунне Сигвальди встретил главные силы свеев, и отступил назад. Свейн велел нам немедленно идти на помощь Сигвальди, а сам он, по словам кормщика, выступил еще вечером. Мы отчалили, едва забрезжил рассвет.

Теперь восточный ветер больше мешал нам, чем помогал, и людям пришлось сесть на весла. Я тоже греб вместе с ними, хотя Кетиль Борода и смотрел на меня неодобрительно. Когда, наконец, меня заменили на весле, он тихо сказал:

– Твой отец тоже садился на весла, и многие скажут, что это не умалит твоей чести хёвдинга, а только добавит уважения. Однако тебе сейчас лучше поберечь силы. Я чую, что что-то идет не так, как задумали наш ярл с конунгом Свейном. И лучше, когда хёвдинг машет мечом не натруженной на весле рукой.

– Что может пойти не так? – спросил я полушепотом. – Ведь мы же все заранее продумали. И как бы не пошли свеи, мы будем готовы их встретить.

– Порой боги играют с нами очень злые шутки, – ответил Кетиль. – Но наш ярл был прав, и свеям нечего делать в Эресунне. Потому я чую здесь подвох.

Кетиль замолчал, а я пошел на нос. Мы обходили мыс и должны были вот-вот войти в пролив между островами, когда я увидел паруса, много парусов. Сначала я подумал, что это корабли конунга Свейна, ведь они были здесь всего полдня назад, но нам хватило немного времени, чтобы разобрать, что это не наши драккары. Это были свеи, и они шли на восток вслед конунгу Свейну, который повел свои корабли на помощь ярлу Сигвальди в Эресунн. Да, Кетиль был прав: что-то шло совсем не так, как замыслили в Йомсборге.

С «Красного змея», драккара ярла Паллига, нам велели сблизиться. Я по веслу перешел к нему на борт вместе с хёвдингами других кораблей. Нам предстояло держать совет и вместе решить, как поступить. Ярл сказал свое слово первым:

– Не ведомо мне, кто напал на Сигвальди ярла, но вижу я перед собой пять дюжин драккаров, и непохоже, что они прилетели сюда на крыльях из Эресунна. И если поразмыслить, то объяснить все это можно так: либо королева Сигрид помирилась с мужем, конунгом Эйриком, и привела назад свои корабли, так что Сигвальди оказался в ловушке в Эресунне. Либо, во что я охотнее поверю, Сигвальди принял несколько рыбачьих лодок за свеев и, по своему обыкновению, пустился наутек. Но как бы то ни было, между нами и конунгом Свейном теперь пять дюжин вражеских кораблей, и мы не в силах предупредить его об угрозе с тыла. И нужно обладать мудростью Всеотца, чтобы найти достойный выход из нашего положения.

Паллиг тяжелым взглядом обвел нас одного за другим. Сам он сидел на свернутом канате, а мы стояли перед ним. Но даже сидя он словно возвышался над нами. Первым слово сказал Бу Старый:

– Вижу я, что у свеев по четыре корабля на каждый из наших. И коли отважимся мы вступить в бой, то несладко нам придется. Обойти их и соединиться с конунгом Свейном мы не сможем – свеи как раз между нами. Потому мудрым было бы выждать немного, а потом пойти следом. Там мы и увидим, что сталось со Свейном и Сигвальди и не попали ли они в клещи между драккарами королевы Сигрид и самого конунга Эйрика.

Ярл Паллиг посмотрел на нас с Эстейном:

– Не стоит ли поджарить на огне того скальда, что вы вытащили из воды, чтобы он сказал нам всю правду? Не был ли уход Сигрид Гордой ловушкой, в которую Эйрик нас заманил?

– Я не раз говорил с ним за эти дни, Паллиг ярл, – ответил я. – И не чую в его словах лжи.

– Ты еще молод, Сигурд, а молодого легко провести тому, кто привык кривляться на потеху пирующих, – сказал ярл.

– Я согласен с Сигурдом, – поддержал меня Эстейн. – Мы сами видели, как корабли королевы Сигрид развернулись и ушли на север, хотя могли догнать нас. А Хрольв Исландец прыгнул в море, когда до нас было пять полетов стрелы. Так что не мог он знать наверняка, что мы его подберем. Не от добра поставил он на кон свою жизнь. Да и теперь, коли предаст он нас, то мы вырежем ему орла на спине. И он это знает.

– А еще он хорошо плавает и не прикован к веслу, – добавил Паллиг. – И первой же ночью он сможет сбежать на любой из островов, что проходят у нас по борту.

Эстейн кивнул:

– Это так, Паллиг ярл, однако больше верю я ему, чем вестям от Сигвальди. Коли Сигрид вернулась бы, то ударила бы Сигвальди с тыла, а посланец сказал, что Сигвальди отступает перед драккарами Эйрика, то есть свеи смотрят ему в лицо.

– Многое могло перемениться с тех пор, как вы подобрали скальда в море у Сьяланда. И Сигрид могла вернуться, и весть от Сигвальди могли мы понять неверно в пересказе посланца от конунга Свейна. – Паллиг прищурился. – Но как бы там ни было, вижу я перед собой пять дюжин кораблей, что идут вослед моему конунгу и готовы вонзить нож ему в спину.

– Отец, – в разговор вступил Токе, что перебрался на «Красного змея» вместе с Асбьёрном, – если скальд сказал правду, то и конунг Эйрик мог собраться домой. Мы были уже почти у самого Еллинге, а свеев нигде не видели. И не мог ли Эйрик разделить свои силы так, что часть кораблей отправилась домой северным путем? Их и встретил Сигвальди, приняв за основные силы конунга Эйрика. А главные силы свеев мы теперь видим перед собой.

Ярл Паллиг довольно кивнул:

– Не совсем глупо то, что ты говоришь. Продолжай. Скажи, как нам теперь поступить.

Токе горделиво улыбнулся:

– Сигвальди с конунгом Свейном, поди, уже сложили свои силы, и теперь встретят свеев на восточном конце проливов. И все, что нам надо делать, это красться за ними и вступить в бой, когда свеи и люди конунга Свейна уже измотают друг друга. Мы захватим великую добычу и потеряем мало людей.

Ярл серьезно посмотрел на нас:

– Кто из вас согласен с Токе? Кто возразит?

Старый Бу кивнул первым:

– Ладно задумано. Мы уже потеряли немало людей, и не хотим терять больше. Теперь черед конунга Свейна с йомсвикингами принять на себя главный удар. А уж мы поможем, когда придет время.

За Бу кивнули почти все остальные хёвдинги. Дошел черед до Эстейна, и он сказал так:

– Молодой Токе, верю, мог бы обхитрить самого ярла Сигвальди, однако не все на войне решает хитрость. Коли так все, как сказал Токе, то конунг с Сигвальди сейчас заняты отрядом свеев в Эресунне. И коли Эйрик ударит им в тыл, то, может случиться, недолго они выстоят. Как бы снова конунгу Свейну не оказаться в Йомсборге с остатками кораблей, пока мы будем выжидать.

Ярл покачал головой, но сделал знак продолжать. И Эстейн сказал так:

– Следует нам задержать свеев в проливах, покуда наш конунг Свейн не разберет, что к чему и не повернет свои корабли назад. Да и если Сигрид вернулась, и Свейн и Сигвальди теперь бьются с ней, надо дать им время ее одолеть.

Ярл Паллиг пристально посмотрел на Эстейна и сказал:

– Что же, Эстейн Синий Змей, может быть ты и прав, однако при всей твоей мудрости не верю я, что знаешь ты, как с четырнадцатью кораблями выстоять против шести десятков.

Эстейн покачал головой:

– Мы оба знаем, Паллиг ярл, что в открытом бою нам не устоять. Однако видел я, как волки гонятся за стадом лосей и нападают то с одной, то с другой стороны, пока не отобьют самого слабого лося от всех остальных. Тут уж ему конец, коли все стадо не придет на помощь. Но вожак стада приходит на помощь один раз, приходит другой, а потом решает отдать одного, чтобы другие наверняка спаслись. И тогда слабый лось остается один на один с волками, а стадо уходит дальше.

Эстейн кивнул в сторону свеев.

– Они тяжело нагружены добром, взятым в наших в усадьбах. Они увозят в рабство наших женщин и детей. Мы легко нагоним самых медленных из них, и тогда конунгу Эйрику придется повернуть назад все свои корабли. Ветер дует с востока, так что мы всегда сможем поставить паруса и отступить. Потом, как только свеи снова повернут домой, мы кинемся на них снова, как волки на лося. И так, покуда они не устанут поворачивать и не бросят нам на растерзание какой-нибудь корабль.

Ярл Паллиг еще раз оглядел Эстейна с головы до ног, потом рассмеялся:

– Ты дал дельный совет, Эстейн Синий Змей! Ловко это ты придумал, насчет стада. Он обхитрил бы самого Локи! – Ярл оглядел всех нас.

– Вы, – ярл показал на меня и Эстейна, – пойдете первыми. Гребите, что есть сил. Я не хочу, чтобы конунг Свейн сказал потом, будто мы не дали ему помощи.

Пока наши корабли подходили к кораблю ярла один за другим, я смотрел, как Токе что-то шепчет Асбьёрну и показывает на Эстейна. Я подумал, что мудрые слова вложил в уста Токе сам Асбьёрн, чтобы тот смог дать дельный совет на собрании вождей. А Эстейн все испортил. И теперь Токе стал ненавидеть его еще больше.

Мы вернулись на свои корабли, и настало время для работы веслами. Такой тяжелой, что я думал, мышцы на моей спине лопнут – ведь я снова сел на скамью с гребцами. Кетиль запел песню про Рагнара и его сыновей, но его оборвал Хрольв Исландец. Он попросил позволения спеть свою песню, и я кивнул, разрешая. Скальд начал:

Хвастает Швед

Десятком побед.

Но знай теперь ты,

Слова те пусты,

Когда б не стрела,

Что в тело вошла

Лихому Стирбьёрну

В самое горло,

То Эйрик-злодей

Отправился б к Хель!

Эй, налегай!

На весле не зевай!

Попробует свей

Датских мечей!

Голос скальда был чист и силен, он пел все новые строки про конунга Эйрика Шведского, что отравил на пиру своего брата, отца Стирбьёрна. Мы все увереннее подхватывали припев. Потом он запел и про Сигрид Гордую, про ее спесь и жадность, так что мы готовы были покатиться со смеху. С такой песней грести стало намного легче. Мы начали приближаться к свеям, которые никак не могли взять в толк, почему четырнадцать кораблей нападают на пять дюжин. Сначала они замешкались, видно, ожидая засаду впереди, однако вскоре продолжили путь. Кетиль Борода крикнул на весь корабль:

– Они решили, что им стоит нас бояться не больше чем медведю своры небольших собак. Они еще не знают, как эти собаки могут кусать медведя за пятки!

Как бы то ни было, люди конунга Эйрика сообразили, что отстающие драккары в опасности, и начали торопить гребцов. Два десятка более быстроходных кораблей замедлили ход и пропустили вперед отстающих, встав преградой между своими более медленными товарищами и нами. Однако мы не остановились, а пошли прямо на них. С корабля ярла Паллига зазвучал рог: мы шли в бой!

Расстояние между нами сокращалось, и я про себя считал: четыре полета стрелы, три, два. С кораблей свеев тоже раздался звук рога, и все их драккары начали разворачиваться в нашу сторону. Ярл Паллиг отдал приказ, и мы остановились, вспенив веслами серое море. Свеи двинулись на нас, и теперь пришел уже наш черед отступать. Мы развернулись и поставили паруса. Враги наши поначалу двинулись было в погоню, но потом, сообразив, что им нас не догнать, снова развернулись и пошли на восток.

Кетиль посмотрел на нас и сказал:

– Это может тянуться дольше, чем перетягивание каната между Толстым Карком и Хальвданом Собакой, когда оба они выпили подогретого пива, и ни один не хочет уступить. Теперь наш черед догонять свеев.

И все было так, как предсказывал Эстейн. Сначала все корабли свеев разворачивались, как только мы приближались к их замыкающему отряду. Затем, когда мы вошли в проливы, поворачивать стала только часть из них, а остальные продолжали путь. Наконец, свеи перестали разворачиваться даже тогда, когда мы подходили совсем близко.

Эстейн махнул мне со своего «Серебряного жеребца» и мы сблизили борта.

– Теперь самое время отбить слабого лося от стада, – крикнул он нам.

– Они все еще слишком близко один к другому, – ответил я. – Если мы подойдем к ним поближе, то нам придется биться с двумя кораблями каждому.

Эстейн махнул рукой на восток:

– Посередине проливов есть острова. Свеи могут обходить их с севера или с юга. Какой бы путь они ни выбрали, пока ярл Паллиг еще раз задержит замыкающие корабли, мы обойдем их с другой стороны и окажемся прямо в середине их стаи.

– Как волк, который врывается в середину стаи лосей, где бежит их молодняк, – добавил Толстый Карк.

Я кивнул, и мы Эстейном ушли севернее, когда свеи, обходя первый из больших островов, взяли южнее. Все наши люди налегли на весла, а ярл повел остальные наши корабли в еще одно притворное наступление. Уловка удалась. Еще два поприща, и мы оказались прямо в середине строя свеев. Эстейн показал на сидящий ниже других в воде корабль с окрашенными в красный цвет бортами, и мы рванулись к нему. Я снова перешел на корму к Кетилю:

– Даже если мы и нападем на какой-то из их кораблей, то что будет дальше? Разве остальные не придут ему на помощь?

Кетиль показал на едва заметную полоску светлой воды у нас впереди:

– Тут у нас мель. Чем ближе к берегу, тем мельче. Тот драккар сидит низко. В середине пролива он легко пройдет, но если мы заставим его пойти ближе к берегу, то он, бьюсь об заклад, сядет. У нас на борту только люди и оружие, мы легко подойдем к нему, а остальные свеи побоятся сесть на мель, ведь им эти воды неведомы. Лодки они спускать побоятся. Так что мы на их глазах захватим их корабль с большой добычей, а они не смогут ему помочь.

Я кивнул и сказал:

– Хорошо быть хёвдингом, когда другие думают за тебя, а всего трудов: время от времени ходить на совет и пить доброе пиво на пиру у ярла или у конунга. Зато весь почет достается тебе.

И снова все вышло по задумке Эстейна. Как только на красном корабле заметили, что мы идем прямо на них, они переложили руль и попытались сбежать от нас. При этом они оказались всего в двух полетах стрелы от берега. Их кормщик стучал обухом топора по фальшборту, гребцы налегали на весла изо всех сил. И вдруг послышался глухой удар и треск. Красный корабль резко остановился, люди на его борту попадали на палубу и в воду, а сверху на них рухнула мачта.

– Сел на мель! Теперь он наш! – крикнул Кетиль, подняв над головой топор. – Давно уже боги не дарили нам такой легкой добычи.

Хёвдинг на красном корабле уже был на ногах, и кричал своим людям, чтобы они рубили канаты и выбрасывали мачту за борт. Чтобы бросали за борт бочки и сундуки. В суматохе его мало кто слышал. Люди выбирались из-под накрывшего их паруса, кричали раненые. Наконец, кто-то бросился с топором рубить канаты, а еще несколько человек полезли в трюм подавать наверх тяжелые бочки. Однако было уже поздно. «Летящий» и «Серебряный жеребец» подошли к красному кораблю с двух сторон, и мы почти одновременно запрыгнули к нему на борт.

Я не забуду той битвы. Я чувствовал себя так, как будто в меня вселился дух великого воина, чье имя я носил. Свеи были настолько растеряны, что мало кто из них мог сравниться со мной в схватке. Их движения были неуверенными и скованными, то и дело они оглядывались на своего хёвдинга вместо того, чтобы всем вместе насесть на нас и сбросить в море. Я разил мечом вправо и влево, и почти каждый мой удар попадал во врага. Я кричал им, что мщу за отца и брата, а они, видя мое лицо, измазанное чужой кровью, расступались перед моим мечом. Хёвдинг свеев попытался собрать своих людей на носу и построить стену щитов. Им какое-то время удавалось держаться, видно, они надеялись, что с других кораблей придут к ним на помощь.

И действительно, остановившись перевести дух, я увидел, как два их больших драккара повернули и начали сближаться с нами. За ними повернули еще два корабля. Наших же кораблей не было видно – все они оставались где-то позади. Свеи подходили к нам медленно, меряя глубину. Скоро стало возможным различить узоры на их щитах и торжествующие улыбки на лицах их вождей. Еще две дюжины ударов весел, и они бросятся на нас с трех сторон, топорами раскалывая щиты и мечами круша шлемы. Мы остановились, переводя дыхание, и готовясь к новой схватке. И тут снова раздался треск. Первый из идущих на помощь драккаров свеев сел на мель. И второму ничего не оставалось, как развернувшись, принять с него канат и изо всех сил ударить веслами. Два других корабля тоже остановились в нерешительности.

Увидев это, хёвдинг свеев на красном корабле крикнул что-то своим людям, развернулся и бросился в море. Я не знаю, упражнялся ли он специально снимать кольчугу в воде, но очень скоро я увидел его голову над волнами. За ним бросились и остальные, и Толстый Карк остановил мою руку, когда я собирался метнуть в одного из беглецов подобранное копье.

– Пощади их, хёвдинг, – тихо сказал Карк. – Твой меч уже сжал свою жатву сегодня.

Я словно очнулся и посмотрел на воинов вокруг. Кое-кто смотрел на меня с восхищением, а кто-то с опаской. Я подумал, что теперь мне не отмыться от печальной славы берсерка. Но ко мне подошел Эстейн, тоже измазанный черной кровью, и сказал:

– Когда бы ты был с нами у Лунденбурга, Сигурд Быстрый Меч, ручаюсь, саксы не отделались бы так дешево.

Все рассмеялись, и я увидел, как с лиц многих моих людей исчезла настороженность. Воинов, прослывших берсерками, уважали и боялись. Но немного было тех, кто хотел спать с ними в одном шатре или грести на соседних скамьях. Мало кому из них удавалось сдержать внезапный гнев, даже находясь среди товарищей, давших такую же клятву. И те, кто оказывался поблизости к ним, радовались, если при пустячной ссоре удавалось отделаться небольшой царапиной, а не отправиться пировать в Валхаллу.

Свеи невдалеке сняли свой драккар с мели и подбирали беглецов с красного корабля. Они кричали нам что-то обидное, обзывая нас трусами, и предлагая нам бросить нашу добычу и выйти к ним на глубокую воду, чтобы сразиться. Наши люди просто смеялись им в лицо и звали отправиться к нам вплавь, коли они такие смелые. Хёвдинг с красного корабля, едва выбравшись на палубу, крикнул нам:

– Назовите мне ваши имена, чтобы я знал, кто теперь должен дрожать в ожидании моей мести!

Эстейн приложив руки ко рту, чтобы его слова лучше доносились до свеев, крикнул в ответ:

– Меня зовут Эстейн Синий Змей, и еще в начале лета я был простым воином на корабле моего хёвдинга. Но добрый ярл Ульф из Вестероса подарил мне этот корабль перед тем, как умереть. Теперь ты назови мне свое имя, вождь, чтобы я знал, кого мне благодарить за второй подарок.

Свей крикнул нам в свой черед:

– Меня зовут Свейн Кровавый Шлем, и теперь вам стоит, ложась спать каждую ночь, молить богов, чтобы они даровали вам еще один день отсрочки от моей мести!

Тут уж я не выдержал и громко рассмеялся, а после крикнул:

– Меня зовут Сигурд Харальдсон. А люди прозвали меня Быстрый Меч, и я легко сделаю твой шлем кровавым, если мы встретимся с тобой лицом к лицу. Но как бы ты ни клялся, думается мне, что не скоро это случится, судя по тому, как быстро ты прыгаешь за борт, когда тебя ждет схватка. Не подскажешь ли, как ты называл свой замечательный корабль, а то мы уже устали придумывать новые имена драккарам, захваченным у свеев?

Мои люди расхохотались, и Хрольв Исландец сказал:

– Молод ломатель браслетов, но ранит он словом, как сталью!

Свеи совещались, но, кажется, не могли ничего придумать. Из-за острова показались корабли ярла Паллига, и хотя свеев все равно было намного больше, никто из них не хотел отставать от своих основных сил. Потому вскоре они снова сели на весла и пошли на восток, оставив нас с захваченным красным драккаром. Кетиль Борода сказал:

– Будь у них побольше времени, можно было бы связать пару плотов и перенести на них груз, уменьшив осадку. Или перераспределить груз между кораблями. Однако, видно, им сейчас не до этого, раз они так упорно стремятся на восток.

Ему ответил Эстейн:

– Либо там на востоке идет бой, либо они бегут обратно в Свитьод[30], что есть сил.

Хальвдан Собака сказал:

– Что же, теперь мы это можем узнать из первых рук.

И он показал на полдюжины раненых свеев, оставшихся на красном корабле.

Мы нашли пару из них, кто еще был в сознании, и расспросили. То, что мы услышали, ударило нас как обух топора по кожаному шлему. Выходило, что конунг Эйрик умер, а его вожди начали ссориться о том, кто теперь будет старшим над войском. Тем временем люди терпели, подъедая награбленные запасы, но в конце концов не выдержали и сами решили идти домой. Тут до них дошли вести о том, что конунг Свейн Вилобородый идет им навстречу с сильным войском. Тогда они условились провести его, чтобы не принимать боя, покуда нет меж ними согласия и единого вождя.

Пленный свей, у которого была ранена ударом топора правая нога, рассказывал:

– Мы отобрали двенадцать кораблей поплоше и перегрузили с них всю добычу на оставшиеся корабли. Те двенадцать пошли через Эресунн между Сьяландом и Сконе и должны были заманить силы Свейна на север, пока мы проходим по среднему пути между островами.

– А что будет с теми двенадцатью, когда Свейн их догонит? – спросил я.

– Их бросят, а команды вернутся в Свитьод по суше через Гётланд, – ответил свей, которого в это время перевязывал Кетиль Борода.

– А почему, ты думаешь, Свейн не погонится за вами, когда поймет, что его провели? – спросил Кетиль.

– Между нашим новым конунгом Олафом сыном Эйрика, что правит теперь в Упсале, и конунгом Свейном Вилобородым нет вражды. Сигрид Гордая, мать Олафа, послала Свейну просьбу о мире, как только вернулась в свои земли.

Хальвдан Собака подытожил:

– Выходит, что вы задумали забрать всю добычу, а потом сразу замириться?

– Выходит, что так, – грустно согласился свей. – Только нам одним из всех наших, не повезло.

– А отчего помер король Эйрик? – спросил Кетиль.

– От похоти и жадности, так говорят люди, – ответил свей. – Говорят, его новая наложница, которую он сделал своей женой, своими любовными ласками совсем его заворожила. А когда Сигрид покинула наш стан, так Эйрик и вовсе перестал выходить из шатра, так что эта колдунья выпила его без остатка.

– Хотел бы я оказаться на его месте! – воскликнул Хальвдан Собака. – Уж я-то показал бы ей, в чем разница между воином в самом соку и стариком, что не может пешком на поле боя дойти, а ездит на колеснице с быками. Уж я бы ее заездил до полусмерти!

– Здоров ты хвастать, – сказал Кетиль. – Да только не видал я что-то объезженных тобой дев. Только за серебро с тобой и идут.

Все рассмеялись, и даже Хальвдан улыбнулся:

– А пусть и за серебро, если его у меня, как рыбы в море. Только вот уже с весны я женщин не видел. Все больше твою немытую бороду. Тут уж за чистое женское личико и золота не пожалеешь.

– Кстати о золоте, – раздался голос Эстейна. – Тут есть немного.

Он вылез из трюма и показал нам небольшой ларец, окованный железом. Откинув крышку, он повернул ларец так, чтобы все видели. И мы в один голос ахнули: ларец был полон золота: кубки, блюдца, монеты. Пленный свей поморщился и опустил голову. Но Кетиль поднял его лицо за подбородок.

– Это то, что вы взяли в Еллинге?

– Да, – признался пленный. – Наш хёвдинг, Свейн Кровавый Шлем, был первым, кто ворвался в усадьбу конунга Свейна после битвы на море.

– Это плохо, – сказал Кетиль и нахмурился.

Все вокруг тоже расстроенно хмыкали. Я спросил Кетиля:

– А что плохого в том, что мы отбили золото из Еллинге.

– Плохо то, что по справедливости нам придется отдать золото конунгу Свейну, – был ответ.

Тут я сообразил, что такой ларец сделал бы богатым каждого из нас. Но делать было нечего. Люди слышали, что это золото конунга Свейна, а мы были людьми конунга. К тому же драгоценности такой тонкой работы ни с чем не перепутаешь, даже если бы кто-то захотел утаить часть. Эстейн осторожно закрыл ларец и завязал его поясом, чтобы он случайно не раскрылся. Наши люди мрачно смотрели на это, но никто не возразил. Казалось, что та победа, которую мы только что одержали, превратилась совсем в ничто из-за того, что золото, подобно рыбе, сверкнув чешуей, уплыло от нас в морскую пучину.

И когда уже все готовы были завыть с тоски, из трюма показалась довольное лицо Толстого Карка. Он ухмыльнулся и выложил на палубу два развязанных мешка. Из одного из них посыпались монеты. Одна из них подкатилась к моим ногам, и я первым ее поднял. Эстейну хватило одного взгляда, чтобы сказать:

– Это серебряные пенни короля Этельреда, которого в наших краях зовут Адальродом. Не думаю, что мы сможем найти их хозяина, потому как всему нашему войску в Англии выдали плату такими монетами. Грустно, конечно, что мы не сможем возместить все по справедливости, но тут уж ничего не поделаешь.

Эстейн вздохнул, и ответом ему был громкий торжествующий рев. Так что я едва расслышал, как Эстейн тихо сказал Карку:

– Лучше пересыпь монеты из этих мешков куда-нибудь в более надежное место. А мешки утопи – на них еще можно разглядеть клеймо конунга Свейна.

Я поглядел на Эстейна с вопросом в глазах, но он только похлопал меня по плечу и спросил:

– Конунг получит свое золото?

Я кивнул.

– Если бы не мы, то где оказалось бы серебро? – снова спросил Эстейн.

– В Свитьоде, – ответил я.

– Думаю я, что конунг и так вознаградил бы нас за то, что мы вернули ему самое ценное, но его терзали бы сомнения, сколько нам дать по справедливости. Он мог бы потерять сон и все бы высчитывал, как не показаться чересчур жадным и не выказать излишнюю щедрость. А так мы просто отдадим все золото ярлу Паллигу, и пусть они с конунгом Свейном сами решат, какая награда кому причитается.

Я рассмеялся.

– А корабль? Кому достанется корабль?

– По обычаю корабль разделят между всеми воинами на четырнадцати кораблях ярла Паллига, ведь они отвлекали другие драккары свеев, пока мы тут искали, чем поживиться. Но мы получим двойную долю.

Я вздохнул, потому как представил, как нелегко будет высчитать мою, даже двойную долю среди того серебра, что причиталось другим семи сотням воинов. Но Эстейн снова похлопал меня по плечу и показал глазами на Толстого Карка, который, насыпав в пустые мешки немного камней из балласта на дне трюма, бросил их в воду.

Вскоре подошли наши корабли, мы разгрузили красный корабль и стащили его с мели. У свеев он назывался «Пламя», и мы решили сохранить это имя. Не торопясь больше, мы прошли проливы и вышли в море у восточного берега Сьяланда. Паруса свеев уже почти скрылись из глаз на востоке. Ярл Паллиг велел нам пристать к берегу, мы зажгли костры и впервые за много дней выпили вдоволь пива. Того, что взяли на борту «Пламени».

На следующий день на севере показались паруса, и появился флот конунга Свейна. Конунг сошел на берег, а корабли йомсвикингов, не причаливая ушли на юго-восток. Свейн был мрачен, как грозовая туча. Но ярл Паллиг знал, как его развеселить. Он подозвал слугу и тот вынес ларец, все еще перевязанный поясом Эстейна. Когда пояс сняли и Свейн узнал ларец, он почти выхватил его из рук слуги. После того, как он трясущимися руками открыл крышку, его лицо посветлело, и он улыбнулся:

– Вижу я, ты и здесь успел вперед меня. Гляди, как бы мне не пришлось поспорить с тобой за твою удачу – слишком она велика, чтобы доставаться одному человеку.

Ярл Паллиг склонил голову и смиренно произнес:

– Моя удача принадлежит тому, кому я дал клятву.

Они помолчали немного, а потом Паллиг спросил:

– Конунг, почему корабли ярла Сигвальди не пристали к берегу. Обидел ли я его чем-нибудь.

– Я велел ему идти в Йомсборг и там заниматься торговлей. Это ему лучше всего удается. Мы полдня гнались за дюжиной кораблей, а Сигвальди говорил, что это передовой отряд и он выведет нас к главным силам. Потом свеи пристали к берегу и ушли в глубь страны посуху. А нам оставили двенадцать старых посудин, очищенных от всего добра лучше, чем ореховая скорлупа, два года пролежавшая в беличьем дупле. Мне надо было заплатить моей дружине, а вся добыча не стоила и ста марок серебра. Так что Сигвальди теперь обложит новой данью вендов, что торгуют в Йомсборге, чтобы вернуть мне должок за мои напрасные труды.

Паллиг кивнул:

– Я слышал, Сигрид Гордая прислала людей, чтобы заключить мир. Ты мог бы попросить денег у нее.

– Попросить и получить – это не одно и то же. Наши усадьбы разорены. Хлеб не сжат, работники разбежались и прячутся по полям. А чтобы вытянуть деньги из Сигрид и ее сыночка, нового конунга свеев, мне придется вновь собрать все корабли и идти к Упсале. Так что это затянется до осени. Нет! Мне очень кстати придется мое золото, что ты вернул. Я вознагражу тех, кто был со мной, а потом получу свое со свеев, когда мы вновь наберемся сил.

Паллиг снова кивнул:

– Очень мудрое решение, конунг. Позволь предложить тебе пива, что мы взяли у свеев. Оно не такое забористое, как наше, но в походе не принято привередничать.

И ярл с конунгом скрылись в шатре Паллига. А я проводил взглядом уходящие корабли йомсвикингов, жалея, что нескоро мне теперь придется увидеть Аркону и Йомсборг. Зато я радовался, что не пройдет и трех дней, как мы окажемся на Фюне, и я займу на пиру у ярла Паллига достойное место, где меня сможет увидеть Гунхильд. И если даже тогда, после нашей детской схватки с Токе, она поцеловала меня, просто хватив лишку меда, то теперь я предстану перед ней бывалым воином.

Мысли о жене ярла все не оставляли меня, и я не знал, радоваться этому или печалиться. Однако, я знал, что судьбы нам не изменить, и если я стал хёвдингом, то теперь по положению я все-таки ближе к ней, чем когда был простым младшим сыном бонда. А со всей добычей, что мы взяли, становился я и богачом не из последних, так что мог теперь, не боясь, встретить ее взгляд.

Глава 7

Ярл и конунг по чести разделили нашу добычу, и я стал богаче на десять марок серебра. Еще шесть марок пришлось на мою долю за «Серебряного жеребца», которого Эстейн выкупил для себя. Паллиг намекал ему, что такой корабль больше под стать какому-нибудь ярлу, однако Эстейн неизменно отвечал, что и ему еще не поздно стать ярлом в каких-нибудь далеких землях.

Ярл был недоволен, хотя и скрывал это за натянутыми улыбками. И это было немудрено. Еще весной Эстейн был простым оружейником в доме моего отца, а теперь он стал хозяином быстрого корабля. И ничто больше не держало его в наших землях, кроме клятвы служить ярлу до изгнания свеев, что дал он вместе со всеми нами у святилища в Оденсе. Теперь, раз свеи ушли, и конунг Свейн собирался заключить с ними мир, срок этой клятвы истекал. Ярлу было обидно терять такой замечательный драккар. И еще ярл не хотел потерять людей, которые бы гурьбой кинулись за Эстейном, позови он их поход. Но по нашим законам ничего изменить ярл Паллиг не мог.

Вскоре стал я замечать, что Токе стал слишком часто бывать в шатре своего отца, хотя раньше проводил все время со своими людьми и Асбьёрном. И вот как-то раз ярл позвал Эстейна и при других хёвдингах начал расспрашивать его о том, почему он не помог Токе в той памятной битве у острова Ромсё. Эстейн ответил, что Токе напал на свеев без приказа, и за это должен бы быть изгнан из дружины, но уважение к ярлу, его отцу, и юный возраст самого Токе позволили проявить снисхождение.

Ярл обратился к Асбьёрну Серому Когтю и попросил подтвердить слова Эстейна. Асбьёрн долго мялся, но в конце концов сказал, что в том, что сказал Эстейн есть правда, но не вся. По его словам выходило, что они с Токе заранее сговорились напасть на свеев, как только те покажутся вблизи нашей стоянки. Но их ошибкой было то, что они не успели обговорить все с Эстейном. Потому вышло так, что Токе напал на драккар свеев, а Асбьёрн не смог убедить Эстейна идти к нему на помощь.

Эстейн тут же призвал в свидетели меня, Старого Бу и Перелетного Арвида. Он прямо спросил, говорил ли Асбьёрн о своем уговоре с Токе. Я сразу сказал, что ничего такого не слышал, но что Асбьёрн действительно просил нас идти Токе на помощь. Видно было, что Арвид и Бу колеблются и даже, может быть, готовы подтвердить ту сказку, что рассказал нам Асбьёрн. Однако тут Эстейн спросил их, почему они сами не вышли на помощь Токе, а ждали, когда он отдаст приказ.

Здесь Бу как-то разом сник и сказал, что если Асбьёрн и говорил что-то об их с Токе уговоре, то, видно, он прослушал. То же сказал и Арвид, так что ярлу ничего не оставалось делать, как признать, что в этом деле много неясного и что нужно еще порасспрашивать людей, чтобы понять, как все было.

Выйдя из шатра ярла, я нашел своего друга Асгрима Законника, с которым мы снова смогли часто видеться, пока все корабли стояли в одном месте. Я увел его в дюны, чтобы нас никто не слышал и рассказал о том, что произошло в шатре ярла. Затем я попросил совета. Асгрим нахмурился и спросил:

– Какой совет от меня ты хочешь: честный или полезный?

Я усмехнулся и сказал, что хочу оба. Тогда Асгрим поднялся на гребень дюны, чтобы убедиться, что нас никто не подслушивает. Потом он обернулся ко мне и сказал:

– Сейчас ярл посулит еще серебра Старому Бу и Перелетному Арвиду, чтобы они подтвердили слова Серого Когтя. Не знаю, как Арвид, а Бу возьмет серебро и скажет так, как хочет ярл. И тогда ярл рассудит, что Эстейн не достоин своей доли добычи за битву при Ромсё. А у Токе появится право требовать возмещения за свои потери. Потому, возможно, надо будет по-другому распределить доли за «Серебряного жеребца».

Я кивнул:

– Тогда, сразу после битвы, ты рассказал мне про козни Токе и Асбьёрна, но я не поверил, что все может так закончиться, ведь люди же знают, как все произошло на самом деле. Но, видно, жадность ярла Паллига пересилила его честность.

Асгрим покачал головой:

– Эстейн Синий Змей сделал большую ошибку, когда не отдал корабль ярлу. Этим он показал, что не хочет ему служить. А справедливость ярла Паллига хорошо известна тем, что распространяется только на своих. А с чужаками он поступает так, как ему вздумается. Да и Токе исходит ненавистью к Эстейну за то, что тот осрамил его у Ромсё, да и потом слова не давал сказать.

Я снова кивнул:

– И как должен поступить я?

– Если бы я тебя плохо знал, Сигурд, я бы сказал, что тебе следует пойти к ярлу, попросить у него серебра и подтвердить слова Асбьёрна.

Я нахмурился:

– Это твой полезный совет?

Видя мое раздражение, Асгрим улыбнулся:

– В отличие от Эстейна, у тебя есть, что терять на острове Фюн. У тебя есть твой хутор, у тебя есть на острове родня. Да и у твоих людей есть дома, жены и дети. Потому ссориться с ярлом Паллигом тебе не с руки.

– Но если ярл хочет обобрать моего друга… – начал я.

– Не забудь, у меня для тебя есть еще честный совет, – сказал Асгрим.

– Честным было бы вызвать Токе и его опекуна Асбьёрна Серого Когтя на судебный поединок! – почти крикнул я. – Уж представляю, как бы они завертелись, если бы им пришлось стоять против нас с Эстейном.

– Да, это был бы интересный поединок, но вряд ли ярл его дозволит. Тут все дело в свидетелях. Вас было пятеро на холме, когда Токе вывел корабль. Если трое скажут одно, а двое другое, то поединок не потребуется.

– Тогда скажи, что, по-твоему, надо делать?

Асгрим спустился с гребня дюны и подошел ко мне поближе:

– Иди к Эстейну. Пусть он даст тебе ту же клятву, что давал твоему отцу. Ты возьмешь его к себе в дом оружейником, как раньше. Ярл перестанет бояться, что он уведет его людей, и между ним и Эстейном снова наступит мир. Возможно, это будет стоить еще несколько марок серебра, но «Серебряный жеребец» останется у вас.

Я посмотрел на Асгрима:

– Ты, видно, забыл, что это Эстейн был вождем промеж нас двоих. Как теперь он даст мне клятву?

Лицо Асгрима стало суровым:

– Я ничего не забыл, Сигурд Харальдсон, и дал тебе тот совет, что позволит тебе с почетом разрешить этот спор. Да, Эстейну придется подчиниться, но он, в конце концов, сохранит корабль и расположение ярла.

Я видел, что Асгрим злится, и понял, что обидел его. Если и стоило на ком-то срывать свою злость, то вовсе не на моем друге. Тогда я хлопнул Асгрима по плечу и сказал:

– Я благодарен тебе за совет, Асгрим Законик. Пойду перекинусь парой слов с Синим Змеем.

Эстейна я нашел на «Серебряном жеребце», когда он обсуждал что-то со своими людьми. Увидев меня, они замолчали, что было необычно, ведь раньше у них от меня тайн не было. Я подошел и попросил Эстейна коротко поговорить со мной. Синий Змей спрыгнул с борта на берег – корабль был наполовину вытащен на песок – и мы с ним прошли несколько сот шагов вдоль дюн. Я рассказал о том, что Асгрим думает про ярла и предложил Эстейну дать клятву мне, обещая разрешить его от нее, когда он только пожелает. Синий Змей ничего не ответил, а просто развернулся и посмотрел на море. Мне ничего не оставалось делать, как встать рядом с ним и также начать рассматривать серые волны, бегущие к берегу, охотящихся на рыб чаек, почти сливающихся с низкими серыми облаками. Я тут же вспомнил солнечный день на Ромсё, когда мы так же сидели рядом и смотрели на море. Только тогда ярко светило солнце, а море было темно-синим, отражая голубое небо. И тогда казалось, что боги благосклонны к нам, и нас ждет великая удача и богатство. Сейчас я был намного богаче, чем раньше, однако этим богатством я был обязан Эстейну. А сам Эстейн мог лишиться всего, что заслужил свои мечом и своей головой.

– Я благодарен тебе за твое предложение, Сигурд Харальдсон, – сказал наконец Эстейн. – Я вижу, что оно сделано от чистого сердца.

Он не смотрел мне в лицо, а говорил, глядя в море.

– И я верю, что два наших меча обрели бы вместе великую славу, куда бы мы ни направились. Однако непросто мне принять твое предложение, потому как больше не один я – за мной люди. И сложно мне будет объяснить им, зачем я служу ярлу, который не по чести судит. Но понимаю я и то, что в этих краях за ярлом Паллигом стоит сила, которой не принято перечить. Знаю я и то, что для тебя ослушаться ярла, значит потерять все свои владения на Фюне и расстаться с родными. Потому прошу я тебя подождать до утра, а там тебе станет известно, как я решил.

Я хотел сказать, что мой жалкий хутор – это не то, что остановило бы меня. А не видеть родню долгими месяцами я давно привык. К тому же мне неуютно было бы возвратиться в нашу усадьбу, где хозяином был больше не мой отец, а мой избегающий сражений брат. Конечно, нелегко было бы надолго расстаться с матерью и сестрами, но я уже сделал это, когда отправился заложником жить в усадьбе ярла. Мне не хватало бы Рагнара, однако я не знал, оправится ли он от своей тяжелой раны. Единственная, о ком бы я действительно горевал бы, была Гунхильд. Уйдя с Эстейном, я бы больше никогда ее не увидел. Но она и так была от меня дальше, чем я от луны. Все это я хотел объяснить Эстейну, но тот повернулся и, не оглядываясь, пошел обратно к «Серебряному жеребцу». А я остался стоять, и, не знаю почему, по моим щекам текли слезы.

На следующее утро я проснулся от криков. Я выбежал из шатра, который мы устроили на берегу из запасного паруса, и увидел что «Серебряного жеребца» нет среди других кораблей. Эстейн увел корабль, а вместе с ним увел половину своей команды: тех, кому нечего было терять на Фюне. Хуже было то, что с ним ушла и едва не половина команды «Летящего». Со мной остались люди в летах, а вся молодежь и лучшие воины, вроде Толстого Карка или Хальвдана Собаки, ушли на «Жеребце». Единственным утешением было то, что Кетиль Борода остался, сказав, что достаточно разбогател за это лето, чтобы искать ненадежного счастья за морем.

Ярл Паллиг был в бешенстве. Он накинулся на меня, но я поклялся, что ничего не знал о замыслах Эстейна. Тогда ярл обратил свою злобу к морю: он кричал, что объявляет Эстейна вне закона в своих землях и всех, кто ушел с ним, также. И что будет время, когда Эстейн на коленях приползет просить прощения, но все равно не получит его. И он кричал еще много чего, однако ясно было, что посылать погоню за «Серебряным жеребцом» бесполезно, потому что ни один из наших других кораблей, даже «Красный змей» самого Паллига, не мог сравниться с ним в скорости. Наконец ярл успокоился и велел нам собираться домой, на Фюн.

Из-за побега Эстейна произошли две перемены: Токе стал постоянно следовать за отцом, чего ярл раньше не допускал, говоря, что он должен еще заработать себе славу, как простой воин. Вторым человеком, кто попал в особенную милость к ярлу, был я. На следующий день после побега Эстейна Паллиг подошел ко мне во время перехода на Фюн и предложил перебраться к нему на «Красного змея». Я колебался, подумывая, не хочет ли ярл лишить меня корабля и предложить людям выбрать хёвдингом кого-то другого, однако Паллиг улыбнулся и сказал:

– Сигурд Быстрый Меч, чего ты ждешь? Слышал я, что на вражеские корабли ты перепрыгиваешь быстрее, чем я моргаю.

Я рассмеялся, хлопнул по плечу Бьёрна Занозу, чтобы подержал для меня весло, и в два прыжка очутился на носу «Змея». Ярл указал мне место напротив себя и начал говорить о том, что понимает, как я обижен на Эстейна и свою команду. Это было правдой. Я, конечно, был зол на Эстейна за то, что тот не раскрыл мне свои мысли и увел часть людей с моего корабля. А на своих людей, потому что было совершенно ясно: каждому из них Эстейн предложил идти за собой. Однако никто из них не предупредил меня, даже Кетиль Борода, которому я доверял больше всех. Паллиг сказал:

– Истинного хёвдинга отличает не храбрость, истинного хёвдинга отличает ум. Эстейн – хороший воин, но его погубила жадность. Он слишком хотел драккар, как у ярла или конунга. И теперь из-за своей жадности он будет изгнан из наших мест. Он останется с одним кораблем против сотен врагов, и никто не придет ему на помощь. Это недальновидно – Эстейн храбр и удачлив, но он не видит дальше штевня своего корабля.

Паллиг оглядел своих людей, что сидели на скамьях и наслаждались переходом под парусом. Кто-то играл в кости или в доску, кто-то беседовал, кто-то дремал. В тот день после утреннего тумана выглянуло солнце, мы почти бесшумно скользили вдоль песчаных берегов Сьяланда и, глядя на сверкающие в солнечных лучах волны, предвкушали скорую встречу дома. Ярл снова перевел взгляд на меня и продолжил:

– Я рад, что Эстейн не позвал тебя с собой, потому что, думаю я, ты бы пошел за ним.

Я покраснел, потому что ярл сказал правду, которую мне не хотелось слышать после того, как Эстейн сбежал, не попрощавшись. Паллиг продолжал говорить спокойно, не обращая внимания на то, что я выдал себя.

– Но раз норны решили так, что твоя нить осталась в пряже рядом с моей, то я прошу тебя помочь мне.

Я удивленно смотрел на него. После того, как я услышал, что он думает, что я ушел бы с Эстейном, я ждал, что он скажет мне, кто заменит меня на «Летящем». Но Паллиг заговорил не об этом.

– Мой сын сделал ошибку. Гордыня заставила его поставить на кон людей и корабль, и он проиграл в споре с судьбой.

Я удивился еще больше. В последний раз, когда мы говорили о том бое у Ромсё, ярл обвинил Эстейна в том, что тот бросил Токе одного против троих. Теперь же я слышал, как он сам признавал, что в том была вина самого Токе. Ярл сам ответил на мой невысказанный вопрос:

– Конечно, я знаю, что случилось тогда у Ромсё. Я был бы плохим вождем, если бы не умел отличать правду от вымысла. Но я не хотел, чтобы Эстейн ушел от меня и увел корабль. Потому я и затеял этот спор. Я хотел, чтобы Эстейн принес клятву мне или тебе и остался у нас. Конечно, я не ожидал, что он сбежит вместе с «Жеребцом». Здесь Синий Змей перехитрил меня. Но в будущем это ему дорого обойдется.

Я вспомнил слова Асгрима о клятве и подумал, не заодно ли он был с ярлом. Вот такие мысли приходили мне в голову после того, как меня предал один друг. Но Паллиг уже говорил о другом:

– Токе сделал ошибку, но я не хочу, чтобы он всю жизнь за нее расплачивался. Я вижу, что все словно отвернулись от него. Хотя он сын ярла, и ему в один из дней придется вести людей с Фюна в бой. Лучше, если он сделает ошибку в юности, но станет осторожнее в зрелые годы. Потому прошу тебя помочь ему. Я всегда хотел, чтобы ты стал ему другом. Теперь я вижу, что твой меч быстр. Как бы я хотел, чтобы этот меч поддерживал моего сына, когда придет его черед стать вождем. Ты готов помочь мне? Ты готов быть рядом с моим сыном?

Я кивнул, хотя мне очень хотелось ответить отказом. Но я был на корабле ярла, и мог так же на корабле ярла вернуться домой, если бы он пожелал удержать меня. А мог вернуться хёвдингом на корабле моего отца. Потому я поклялся поддерживать Токе и, надев на руку подаренный Паллигом серебряный браслет в виде Мирового Змея Йормунгарда, кусающего себя за хвост, вернулся на «Летящий».

Невдалеке от острова Ромсё, который был местом, где кровь врагов в первый раз окрасила руны на моем мече, я махнул Паллигу, и Кетиль повернул нос «Летящего» на запад. Еще раньше от нас отделились корабли бондов с южного берега Фюна. Теперь и я был у самого дома, а ярл продолжал путь на северо-запад в Оденсе.

Нас заметили издали, и первым, кого я различил на берегу, был мой брат Рагнар. Он стоял, опираясь на длинную палку и улыбался. Я не стал дожидаться, когда с борта спустят сходни и соскочил прямо в воду. Несколько шагов – и мы с Рагнаром смогли обняться. Потом он отстранился и осмотрел меня с головы до ног:

– Ты повзрослел, и я вижу на тебе серебро. Добыча была богатой?

– Да, боги были милостивы. И на твою долю кое-что выпало.

Рагнар посмотрел на людей на корабле:

– Как будто я вижу очень мало знакомых. Была жестокая сеча?

– Нет, часть людей ушла с Эстейном, а после той битвы у Ромсё, где тебя ранили, мы потеряли всего одного человека.

– Эстейн ушел? – Рагнар был удивлен. – Вы поссорились? А кто же теперь хёвдинг на «Летящем»?

Я не смог сдержать свою гордость:

– Уже давно я – хёвдинг на нашем корабле, так что он в надежных руках.

Рагнар еще раз посмотрел мне в лицо и улыбнулся:

– Раз так, поздравляю! Отец бы гордился тобой. Пойдем, расскажешь все матери и Бьёрну.

Потом он повернулся и, опираясь на палку, заковылял к дому. Я понял, что лучше бы мне было воткнуть в его ногу нож и медленно повернуть, чем хвастать тем, что я стал хёвдингом. Рагнар не подал вида, но я понял, что он завидует мне и клянет свою несчастливую судьбу. Я оглянулся, поймал взгляд Кетиля, который сказал мне, что он позаботится о людях и добре, и я заспешил за братом.

Усадьба наша снова выглядела обжитой, над крышами домов поднимался дым, и на дворе было много людей. Рагнар по дороге рассказал, что к нам в усадьбу, укрываясь от свеев, пришли люди с севера и запада острова, так что было кому работать на полях. Но главного он мне не сказал, и как только я вошел в ворота, то чуть не остолбенел. Прямо навстречу мне вышла Гунхильд дочь Харальда, молодая жена ярла Паллига. Гунхильд, которая поцеловала меня, казалось, давным-давно. Гунхильд, о которой я столько думал и в битвах, и на берегу.

– Привет тебе, Сигурд, – сказала она спокойно, словно не замечая моего удивления. – Добро пожаловать домой.

Тут только я заметил, что вместе с Гунхильд подошли моя мать Хельга и мой брат Бьёрн. Я опомнился и, сглотнув, сказал:

– Рад видеть вас всех в добром здравии. А тебе, госпожа Гунхильд, рад сообщить, что твой муж также жив и здоров и сейчас, наверное, уже недалеко от Оденсе. Позволь узнать, каким ветром занесло тебя в наши края.

Гунхильд посмотрела на меня и серьезно сказала:

– Слыхала я от людей, что нет на море воина бесстрашнее, чем Сигурд Харальдсон, потому и приехала к вам в усадьбу, чтобы оказать ему честь и первой встретить его на родной земле.

Я покраснел и начал отвечать, что ее приезд – большая честь для меня, и мои подвиги вовсе не так велики, как о них говорят. Но тут я заметил, что все трое – и Гунхильд, и мои мать с братом – едва сдерживаются, чтобы не рассмеяться. Я оглянулся на Рагнара и увидел, что того прямо трясет от беззвучного хохота. Тут они не стали больше сдерживаться, и раскаты смеха разнеслись по всей усадьбе.

Отсмеявшись, Гунхильд сказала:

– Прости мне, Сигурд, мою шутку, но уж больно серьезно и напыщенно ты выглядел. На самом деле, когда прошел слух, что свеи близко, я рассудила, что святилище в Оденсе едва ли может быть надежным убежищем. Потому и решила поехать к вам на восток. Из вашей усадьбы свеи уже вывезли все добро, и вряд ли сунулись бы сюда еще раз.

Я стоял красный, как шелк из далекой страны Син, и не знал, что сказать. Наконец я тоже рассмеялся. А мой брат Рагнар хлопнул меня по плечу и сказал:

– Наш брат Сигурд стал знатным воином, и теперь он вождь на корабле. Так что ты за малым не угадала, госпожа. Потому он так охотно поверил твоим словам о его великой славе.

– Что же, если так, еще раз прошу тебя, Сигурд, простить мне мою шутку и принять поздравления от скромной девушки, которую ты когда-то удостаивал честью играть с ней, когда был еще не так знаменит.

Она потупила глаза, а я покраснел еще больше. Бьёрн сделал полшага вперед и сказал, стараясь выглядеть торжественно:

– Сегодня вечером у нас будет пир в честь возвращения наших воинов. Не соблаговолишь ли ты, госпожа Гунхильд, почтить нас своим присутствием?

Гунхильд посмотрела мне в лицо и ответила:

– Я с детства обожаю пиры, на которые меня брал отец, конунг Харальд, и не собираюсь пропустить тот, что ты устроишь в честь наших славных воинов и твоего отважного брата. Жаль, мы не услышим песни скальдов о его подвигах, но, возможно, он сам расскажет, как изгнал свеев из наших краев.

Я, наконец, понял, что она просто смеется надо мной, и что слова Рагнара ее просто раззадорили. Я немного помолчал, пока не погасли улыбки, и, не слишком стараясь быть учтивым, сказал:

– Если госпожа хочет скальда, будет ей скальд.

Потом я кивнул им, повернулся и пошел назад к берегу. Моя мать крикнула мне вслед, что приготовит для меня одежду, более подходящую для пира. А я нашел Хрольва Исландца и сказал:

– Сегодня в нашей усадьбе будет пир, я буду благодарен, если ты развлечешь гостей.

– Битва рогов – хольмганг для скальда, – ответил Исландец. – Негоже сбегать с хольмганга.

Я посмотрел на Кетиля, что стоял рядом. Тот объяснил:

– Битва рогов – пир, на котором сталкиваются друг с другом рога с пивом и медом. На пирах обычно скальды соревнуются в красноречии, потому пиры для них подобны хольмгангу – законному поединку.

– Жаль, что не могу оценить красоту твоих вис, Хрольв. Надеюсь, другие гости будут к ним более привычны.

– Не расстраивайся, Сигурд, – тут же ответил Исландец. – Лишь тот может называться истинным скальдом, чьи висы доступны даже для невеж. Я рад, что ты готов дать мне на тебе проверить, достоин ли я своего ремесла.

Я кивнул ему и начал разговаривать с Кетилем, когда до меня дошел смысл его слов. Он назвал меня невежей! Я повернулся, чтобы сказать Хрольву какие-то злые слова, но его уже не было, а Кетиль Борода, увидев, что написано на моем лице, расхохотался. Я посмотрел на него, и рассмеялся уже сам.

– Наш скальд недолго копается в своем кошеле, чтобы достать подходящую монету, – сквозь смех проговорил Кетиль.

– Надеюсь, его висы понравятся Гунхильд, – со вздохом согласился я.

Я посмотрел, как разгружают корабль, собрал свои пожитки и пошел в усадьбу.

Когда-то давно наша усадьба была простым длинным домом, и вся наша семья жила в одном большом помещении, посреди которого был устроен очаг. Но когда мой отец начал богатеть, он пристроил к длинному дому еще один, где устроил три отдельных покоя, как у знатных людей: для них с матерью, для меня с братьями и для наших сестер. А на скамьях вокруг очага теперь спали работники.

Я пришел в наш покой и стал складывать одежду в свой сундук. Внезапно я почувствовал, что на меня кто-то смотрит. Я обернулся, ожидая увидеть Рагнара или Бьёрна, но в дверях стояла худая рыжеволосая девушка с синей мужской рубахой в руках. Я пригляделся и узнал ее – то была Бриана, женщина Маленького Аке, которую он привез с собой из Англии. У нас ее звали Брунхильда. Она была на пару лет старше меня, Аке захватил ее в походе, приметив белое лицо и ярко-зеленые глаза в толпе пленниц. Сам Аке пал, защищая от свеев ворота нашей усадьбы вместе с моим отцом.

– Привет тебе, Сигурд, – произнесла Бриана с ненашенским выговором и осмотрела меня с головы до ног. – Ты очень возмужал за это лето. Теперь ты выглядишь, как настоящий воин.

– Привет и тебе, Бриана. Что ты тут делаешь? – ответил я, боясь показаться неучтивым.

– Как ты знаешь, Аке погиб этой весной. Он успел дать мне свободу, но не успел жениться на мне, потому его добро поделили без меня. А я теперь служу твоей матери. И она велела мне отнести тебе рубаху твоего отца, чтобы ты красиво выглядел на пиру. Однако, как я погляжу, эта рубаха все еще великовата. Примерь ее, чтобы я видела, где надо ушить.

Я взял из ее рук рубаху, украшенную у ворота богатой белой вышивкой и начал переодеваться. Я думал, что Бриана отвернется, но ее зеленые глаза не отрывались от меня. Когда я был готов, она подошла и начала булавками скалывать ткань там, где она висела слишком свободно. Так Бриана зашла мне за спину, и внезапно я почувствовал, как ее руки скользнули мне под рубаху. Она провела ими вверх по моему животу и потом мягко коснулась сосков.

– Твоя мать велела мне позаботиться о тебе, а я знаю, какая забота нужна воину, вернувшемуся из похода, – прошептала она мне на ухо.

Я почувствовал, как горячая волна прошла через весь мой позвоночник снизу доверху, но тут же перед моими глазами предстало лицо Гунхильд. Я развернулся и мягко отстранил Бриану от себя:

– Я очень благодарен тебе, Бриана, за проявленную заботу, но лучше бы тебе заняться рубахой. Солнце клонится к западу.

Она посмотрела на меня так, будто я ее ударил.

– Я недостаточно молода и красива для тебя, Сигурд? – спросила она с вызовом.

Я вздохнул.

– Ты очень красива Бриана, но я сейчас думаю о другой. Извини.

Я снял с себя рубаху, которую она грубо вырвала из моих рук. Затем она еще раз посмотрела мне в лицо.

– Я не привыкла, чтобы мужчины отказывались от моих ласк. Ты был первым, кто это сделал. Видно, та другая необыкновенная женщина или…

Она развернулась и пошла к выходу. У самой двери она повернула голову и бросила мне:

– Я вижу, ты глядишь высоко, Сигурд. Однако помни, в морозную зимнюю ночь лучше укрыться у теплого очага дома, чем ждать тепла от прекрасной луны, висящей высоко в небе.

И она закрыла за собой дверь, а я оделся и продолжил перекладывать вещи в сундуке. Раздумывать о словах Брианы мне совсем не хотелось, хотя я понял, что она имеет в виду.

Вечером был пир, и мой брат был на почетном месте там, где раньше сидел мой отец. Справа от него сидела Гунхильд, а меня он посадил по правую руку от нее. Слева от Бьёрна сидели моя мать, Рагнар и наши сестры. Справа от меня сидел Кетиль Борода, а потом и другие воины. Напротив них сидели наши работники и те из соседей, кто решил переждать у нас войну со свеями.

Пир начал Бьёрн, по обычаю плеснув пива в очаг в жертву богам. Затем мы выпили за милость, что оказали нам боги, сохранив жизнь и позволив не остаться голодными в этот день. Затем слуги разнесли лепешки и тарелки с овсяной кашей, обильно сдобренной тушеной в пиве сельдью. Мы снова выпили, и тут пришел черед свинины. Я не знаю, сколько это стоило Бьёрну, но свинины в нашей разоренной усадьбе подавали ничуть не меньше, чем весной перед походом. На блюдах лежали, должно быть, порубленные на куски три полных туши, а это значило, что мы все, включая слуг, сможем наесться до отвала.

Я взял с блюда большой кусок с торчащими ребрами, разломил руками на две части и предложил Гунхильд. Она кивнула, и я положил кусок ей на лепешку. Я хотел проявить учтивость и спросил:

– Не хочешь ли ты, госпожа, чтобы я разрезал твое мясо на более мелкие куски, чтобы тебе было удобнее их брать руками?

– Это великодушно с твоей стороны помочь мне, Сигурд, но не только у тебя в этих палатах есть нож, которым умеют управляться, – ответила Гунхильд и достала свой нож с изящной костяной ручкой.

Я кивнул ей и занялся своим куском. Двумя ударами ножа я рассек его на три части так, чтобы из каждой торчало по ребру и можно было есть, не опасаясь, что жир будет течь по подбородку и рукам. Будь мы только своей семьей, такого бы никто не заметил, но в присутствии жены ярла я не хотел выглядеть неучтивым.

Гунхильд повернулась ко мне и спросила:

– Я вижу, ты ловок с ножом. Или ты представляешь, что перед тобой какой-нибудь свей?

Я покраснел, потому что в ее словах мне послышалась насмешка, но потом ответил:

– Госпожа, верно, шутит? Для свеев у меня есть нож побольше. Его обычно называют меч.

Гунхильд улыбнулась:

– Да, мой брат как-то мне что-то такое показывал. Но я не знала, что и ты тоже слыхал такое слово.

Я поперхнулся и хотел уже ответить какой-нибудь грубостью, но в это время мой брат Бьёрн встал со своего места. Он высоко поднял рог и сказал, что пьет за воинов, что сумели отразить набег свеев. Мы снова выпили, и тут уж пришел черед вставать мне. Мы выпили за славные схватки и за павших, а Гунхильд спросила:

– Не сможет ли кто-нибудь рассказать поподробнее об этих схватках, а то как-то на одном пиру у моего брата Сигвальди ярл долго рассказывал о своем большом походе, а потом оказалось, что это был простой набег на деревню вендов.

Я поклонился в сторону Гунхильд и ответил сквозь зубы, что на нашем пиру присутствует известный на всю Исландию скальд, и что, несомненно, он сможет рассказать о наших битвах куда лучше меня. После этого я сел на место, а между очагом и почетным столом появился Хрольв Исландец.

Скальд поклонился Гунхильд, моему брату, матери и потом мне самому. Затем он взял неизвестно где купленную ирландскую арфу и извлек из нее несколько звуков, которые показались мне чересчур резкими. Однако люди вокруг застучали ладонями по столу в знак одобрения. Хрольв сказал, что не все наши подвиги он видел лично, но расспросил многих знающих людей, и поэтому в его висах нет ничего, кроме правды.

Он начал так:

Сын Харальда, волн укротитель,

Шип битвы, как Мьолнир, сверкает.

Свеев в палаты Валхаллы

Десятками он посылает.

Дальше Хрольв продолжал примерно так же, описывая подвиги каждого из воинов, сидящих за столом, но неизменно возвращаясь ко мне и называя меня то «ломающим кольца исполином», то говоря обо мне «ясень битвы, чьи ветви пропитаны соком мести». Я посмотрел на Кетиля. Тот вздохнул и объяснил:

– Шип битвы – меч. Мьолнир, молот Тора, разит быстро, как молния. Сын Харальда – это ты. Надеюсь, это ты понял и без моей подсказки.

Я снова тихо спросил:

– Это-то я понял, но почему он рассказывает так, словно я был вождем всего похода и ни слова не говорит об Эстейне, о ярле Паллиге и об остальных вождях.

Кетиль еще раз вздохнул и ответил:

– Скальд поет для тех, кто здесь. И нас он славит, надеясь получить от каждого серебро. Ярла Паллига или Эстейна с нами нет, потому вся слава достается нам одним.

– Спасибо, что объяснил, серебрянобородый делатель вдов, – поблагодарил я, повторив слова Хрольва, описывающие Кетиля.

Не успел я отвернуться от Кетиля, Гунхильд задала мне вопрос:

– Надеюсь, мой муж, ярл Паллиг, не слишком мельтешил у тебя под ногами, пока ты изгонял свеев из наших мест?

Я был зол, потому ответил резко:

– Скальд, конечно, преувеличивает нашу доблесть. Это твой муж на самом деле изгнал свеев, и я даже видел своими глазами, как один раз он обнажил меч. Правда, потом оказалось, что просто мечом ему сподручнее разрезать толстую колбасу, но свеи-то этого не знали и потому бежали перед ним без оглядки.

Гунхильд закусила губу, а потом тихо сказала:

– Я передам ярлу, что ты благодарен ему за помощь.

Я кивнул, а она рассмеялась и спросила:

– Завтра я собираюсь вернуться в Оденсе. Не проводишь ли ты меня туда – в пути нам может понадобиться защита «ломающего кольца исполина»?

Я еще раз кивнул и ответил:

– Я дал обет принести в жертву Одину половину своей доли за битву у острова Ромсё, если Рагнар поправится. Думаю, боги заслужили это серебро. Так что нам по пути. Боюсь только, что в дороге нам не встретятся инеистые великаны, чтобы я мог показать тебе, как мой «шип битвы» отправляет их в Хель.

Она рассмеялась и положила свою руку на мое предплечье. Потом опомнилась, снова взяла нож и занялась едой. Скоро Гунхильд и моя мать с сестрами ушли, а мы почти до утра пировали, хотя я уже почти не пил, опасаясь нетвердо сидеть в седле по дороге в Оденсе.

Утром мы выехали: я и Гунхильд верхом, ее служанки на телеге, везущей ее добро, а пятеро воинов из ее охраны пешком. С нами же пошли те из моих воинов, кто жил в других частях нашего острова. Оденсе лежит от нашей усадьбы в половине дневного перехода, так что путь обещал быть легким. Мы двигались почти той же дорогой, что и в конце весны, когда Бьёрн принес весть о нападении свеев, и мы с Эстейном и Рагнаром выступили на помощь отцу. Но теперь я видел вокруг сжатые поля озимой ржи и удивлялся, как мой брат успел со всем этим управиться. Говорили, он нанял для уборки хлеба воинов, что охраняли Гунхильд.

Светило солнце и было тепло, так что я снял плащ и сложил его на седло.

Жена ярла ехала рядом со мной. На ней был синий бархатный чепец, украшенный мелким жемчугом и темно-красный шерстяной плащ, расшитый золотой нитью. Несмотря на жару, плащ она не снимала. Хрольв Исландец, который тоже отправился с нами, несколько раз пытался заговорить с Гунхильд, однако та высокомерно предложила ему по дороге, не отвлекаясь на разговоры, сочинить висы получше, чем она слышала вчера на пиру. Скальд хотел обратить все в шутку, однако жена ярла поглядела на него таким холодным взглядом, что он сразу отстал от нас.

Я тоже пытался заговорить с ней, но она отвечала невпопад и, казалось, все время о чем то размышляла. Я прекратил свои попытки завязать беседу и просто молча ехал чуть позади нее. Так продолжалось почти половину пути, пока справа мы не увидели берега залива Оденсе. Здесь после почти ровных полей появились первые невысокие холмы. Гунхильд оглянулась на меня и спросила озорно:

– А под силу ли Сигурду так же стремительно скакать на лошади, как он машет мечом.

Я изобразил поклон и ответил:

– Я немного учился ездить на лошади в усадьбе твоего уважаемого мужа. Возможно, я смогу не опозориться как один из его учеников.

Гунхильд рассмеялась:

– Раз так, догони меня! – и она стукнула пятками свою пегую кобылу. Та пустилась в галоп, а я на своем жеребце бросился за ними. Гунхильд скакала в сторону холмов по неровному полю, и я боялся гнать своего гнедого слишком быстро, чтобы он не угодил ногой в кротовью нору или в какую-нибудь промоину. Поэтому я не смог догнать Гунхильд до тех пор, пока мы не свернули за ближайший холм. Тут поле стало более ровным, и я погнал жеребца быстрее. Но Гунхильд внезапно остановила свою кобылу и обернулась ко мне.

Я пустил гнедого шагом и медленно подъехал к ней. Девушка слезла с лошади, и я тоже спешился, не отрывая глаз от ее лица. Мы подошли друг к другу, и она прижалась ко мне, подняв лицо и закрыв глаза. Я начал целовать ее, а она отвечала мне, и ее губы пахли лесными ягодами. Я шептал ей, что думаю только о ней, что готов для нее на все, но она не проронила ни слова. Я не знаю, сколько прошло времени, но мне показалось, что пролетело всего несколько мгновений. Затем Гунхильд отстранилась, ее лицо из нежного стало твердым, и она сказала:

– Ты мне нравишься, Сигурд. Но нам пора.

Одним прыжком она вскочила на свою кобылу и поскакала назад к дороге. Я сначала не мог тронуться с места, не веря собственному счастью, однако потом все же пришел в себя, залез на коня и бросился за ней. Мы вернулись к ее людям, и там она стала смеяться над тем, что я не смог догнать ее. Я молча сносил насмешки, вспоминая о том, что случилось между нами за холмом, и мечтая о том мгновении, когда смогу снова прижать ее к себе.

Мы приехали в Оденсе вскоре после полудня, и я отправился в святилище Высокого. Там я отдал жрецу, отцу Асгрима, серебро, он взял за ноги связанного ягненка и исчез за дверью храма. Потом он вышел с измазанными кровью руками и пустил меня внутрь святилища, чтобы я сам мог поблагодарить бога. Я постоял немного в середине деревянного храма, глядя на грубо вырубленного истукана с золоченым лицом и покрытыми тонким листовым серебром руками. Губы Одина были вымазаны свежей жертвенной кровью. Тушка ягненка лежала у его ног. Я попросил у Высокого судьбы воина и вышел наружу.

Священники Белого Христа в нынешние времена часто смеются над тем, как выглядят старые боги в наших святилищах и говорят, что даже ребенок вырезал бы истукана лучше. Им, с их расписанными золотом церквями, не понять, что не золото, а только живая жертвенная кровь заставляет бога прислушиваться к нам. И как ни украшай истукана, боги глухи к молитвам, если за ними не стоит чья-то жизнь. Так говорил нам Асгейр, отец Асгрима.

Во время нашествия свеев в святилище прятались женщины и дети из усадьбы ярла и с соседних хуторов. Они принесли жертву и попросили у Высокого защиты. Убить человека, находящегося под защитой бога, – оскорбление всем богам, и мало кто из воинов решится на такое. Однако я слышал, что иногда воины, распаленные боем, врывались в святилища и силой выводили наружу тех, кто там укрывался. Этого, видно, и боялась Гунхильд, когда выбрала нашу усадьбу своим убежищем. Ведь что ни говори, жена ярла и сестра конунга дорогого стоит, даже если просто попросить за не выкуп. А такую красивую девушку, как Гунхильд, могло ждать и кое-что похуже. Сейчас святилище было пусто, потому что враги были далеко, однако вся трава внутри ограды была вытоптана: видно, укрываться нашим людям тут пришлось не один день.

В тот же вечер ярл Паллиг давал пир в честь своих воинов. Он радовался, что нашел свою жену и добро невредимыми, а наша с Эстейном удача позволила ему еще и получить неплохую прибыль серебром. Теперь пришло время раздачи подарков воинам, которые не любят скупых вождей. Мы сидели за большими столами в просторных палатах ярла. Паллиг не пожалел ни пива, ни свинины, ни рыбы, а повара ярла сумели приготовить горы колбас и испечь сотни лепешек. Видно, ярл смог хорошо припрятать свое добро, так что в снеди недостатка не было.

Я сидел во главе стола со своими людьми, хотя половина из них на самом деле принадлежала Паллигу, и он дал их нам с Эстейном только на время, когда нужно было пополнить команды двух наших кораблей. Другая половина состояла из людей моего отца во главе с Кетилем Бородой, однако мало среди них было таких, кому не исполнилось бы уже тридцати зим. Всех молодых увел с собой Эстейн, пообещав, как видно, славу и богатство. Мы вяло переговаривались с Кетилем и глядели на то, как ярл награждает своих людей, даря кому кольцо, кому браслет. Нас Паллиг подарками обошел, решив, как сказал Кетиль, что мы свое уже получили.

– Те из команды твоего отца, кто остался, и так никуда не уйдут. А богатство себе они уже добыли. Так что нечего разжигать еще пущую зависть среди остальных, – объяснил мне Кетиль. – Однако в любом случае правильно будет наградить нас с тобой хотя бы ломаным колечком, чтобы соблюсти приличия.

И ярл действительно подарил нам с Кетилем по ножу с рукоятками, украшенными костью и серебром, однако цена такому подарку была невелика, потому как узоры выглядели довольно грубо, а сталь – хрупкой. Больше же всех серебра от него получил Хрольв Исландец за свою драпу, хвалебную песнь, о подвигах ярла. Я едва сдерживался, чтобы не расхохотаться, когда слушал, как «равный Тору по силе битвы вершитель в пляске валькирий не дал пощады» свеям и гнал их до «самой земли великанов». Кетиль пил пиво, не останавливаясь и все кричал, чтобы ему подливали, но я за весь вечер выпил, может, рога два. А пил я мало, потому что другой радости ждал я от этого пира.

Я глядел, как с каждым кубком хмелел ярл, и гадал, когда же он прикажет женщинам идти в свои покои. В доме у ярла, как и в доме моего отца, палата для пиршества и покои для жилья разделялись стеной. Потому, пока шел пир, на жилой половине никого не было. И вот я увидел, как Гунхильд кликнула свою служанку, и вышла из-за стола. Я подождал немного и увидел, что служанка вернулась, прошла через палату и вышла на улицу. Я встал и сказал Кетилю, что иду на двор справить нужду. Качаясь, я обошел стол, но вместо того, чтобы идти к дверям на улицу, я, пошатываясь, вышел в дверь, что вела в жилую половину дома. Там я сел, привалившись к стене и подождал, не заметил ли кто мою ошибку и не придет ли увести меня обратно. Но все были поглощены рассказом Старого Бу о том, как он ходил на свеев вместе со Стирбьёрном за десять лет до того.

Тогда я встал и начал, качаясь, открывать все двери по очереди. Мне повезло, потому что в первом покое было темно, и не раздавалось звуков дыхания, зато во втором горела свеча и с какой-то вышивкой в руках на постели сидела Гунхильд. Я быстро вошел и плотно закрыл дверь за спиной. Она подняла на меня лицо и тут же вскочила на ноги. Я подбежал к ней и хотел обнять, но она отстранилась и ледяным тоном прошептала:

– Что ты тут делаешь, Сигурд сын Харальда?

Я улыбнулся и прошептал в ответ, пытаясь прижать ее к себе:

– Не бойся, Гунхильд, меня никто не видел. Пир в самом разгаре, и твой муж не скоро вернется.

Однако Гунхильд снова вывернулась и зло прошептала в ответ:

– Ты, видно, забыл, что я дочь конунга и сестра конунга, и пришел ко мне, как к простой рабыне…

Я опустил руки в недоумении:

– Еще утром ты по-другому вела себя, Гунхильд дочь Харальда. Не ты ли говорила, что я тебе нравлюсь?

– И что, ты настолько глуп, что подумал, я забуду о своей чести?

Я хотел сказать ей что-то злое в ответ, но только промолвил, пожав плечами:

– Да, я люблю тебя, и потому, видно, я был настолько глуп, что поверил тебе сегодня.

Она немного смягчилась, но сказала только:

– Ты мне правда нравишься, но сегодня утром я просто поддалась слабости. Это недостойно дочери конунга.

Я снова попытался обнять ее.

– Гунхильд, я сделаю для тебя все, что пожелаешь… Я…

На какое-то мгновение мне показалось, что она больше не сопротивляется, а наоборот, прижимается ко мне, я потянулся своими губами к ее губам, но тут же прозвучала пощечина. Она отскочила в дальний угол комнаты и из вороха одежд в изголовье выхватила маленький нож, которым резала мясо на пиру у нас в усадьбе.

– Убирайся отсюда, Сигурд, иначе я позову на помощь! – Теперь она говорила почти в полный голос.

– Гунхильд, опомнись, ведь тебе самой хочется того же, что и мне… – я все еще пытался убедить ее.

– Уходи, Сигурд, – сказала она уже спокойнее. – Не тебе знать, чего хочу я. А даже если бы я и хотела, того же, что и ты, моя честь мне дороже.

Я сделал движение в ее сторону, и она тут же взмахнула ножом. Я остановился, и она указала мне на дверь. Я развернулся и быстро вышел, даже не посмотрев, есть ли кто-то в проходе. Снова пошатываясь, я дошел до входа в пиршественную палату и, едва не свалившись на пол, вышел к ярлу и воинам. Было шумно, воины о чем-то спорили, стараясь перекричать друг друга, и никто, казалось, не обратил на меня никакого внимания. Держась за стену, я дошел до дверей на улицу, вышел, справил нужду и вернулся на свое место. Я начал садиться и тут увидел, что на месте Кетиля сидит Токе.

– В незнакомом доме нетрудно заплутать, – сказал он, – особенно после доброго пива. В следующий раз попроси меня проводить тебя, ведь друзья должны помогать друг другу в таком деле.

Я ответил заплетающимся языком:

– Я хорошо знаю этот дом, я здесь жил, так что знаю, куда идти. Только вот немного не угадал с направлением.

Токе тихо сказал:

– Со мной ты можешь не притворяться, Сигурд. Я знаю, к кому ты ходил. И я рад, что ты так рано вернулся, потому что это говорит о том, что нашей чести ничего не угрожает. И в этот раз, так и быть, я не расскажу об этой твоей «ошибке» никому.

Он так произнес слово «ошибка», что стало ясно, что его-то мне обмануть не удалось. Я сел на скамью рядом с ним, а он хлопнул меня по плечу и сказал:

– Она дочь и сестра конунгов и жена ярла. И, вижу я, моя мачеха тебе это хорошо объяснила. Так что забудь о своих странных мечтаниях. Следующей весной мы пойдем в поход, и там ты возьмешь себе столько женщин, сколько захочешь. Так что давай лучше выпьем за нашу дружбу. А друг – это тот, кто никогда не выдаст тайну друга.

Токе поднял рог, выпил из него и отдал мне. Я тоже выпил и мы обнялись. Теперь мы были почти что побратимы, и я не знал, радоваться мне этому или огорчаться. Затем к нам присоединился Асгрим, и в тот вечер мы выпили еще много пива, так что я заснул прямо за столом.

На следующее утро я попрощался с Кетилем Бородой и остальными людьми, кто расходился по домам, и отправился к нам в усадьбу. Из всей команды «Летящего» со мной осталось только четыре человека – мой брат Бьёрн сказал, что больше воинов, не занятых в простой работе нам кормить ни к чему. И я вспоминал, как еще прошлой зимой у нас в усадьбе жило семеро лучших воинов во главе с Маленьким Аке и Эстейном Синим Змеем. Тогда зимние дни проходили незаметно, потому что мы непрерывно упражнялись и в бое на мечах, и с копьем, и со стрелами. Но из той четверки, что осталась, не было никого, кто мог бы меня чему-то научить – это были рядовые воины, не попросившие слишком многого за честь служить Бьёрну.

В усадьбе первым делом я пошел к старшему брату и сказал, что намереваюсь отправиться жить на свой хутор. Бьёрн удивился и даже стал уговаривать меня остаться с ними, но я был тверд:

– От моего хутора до вашей усадьбы – полдня пути. Конечно, я буду часто бывать у вас, но сейчас я чувствую, что пришел мне срок самому стать хозяином в собственном доме.

Бьёрн сдался и предложил мне взять из усадьбы еды на первое время. Однако я отказался и попросил позволения взять несколько мечей и копий из запасов нашего отца, что перенесли в усадьбу с «Летящего». Сам корабль было решено с наступлением холодов затащить в лодочный сарай, и я поклялся к этому времени вернуться, чтобы самому за всем проследить, а не перекладывать заботы на Рагнара, хотя это и было бы справедливо, ведь он получил свою долю серебра, не закончив поход.

Затем я нашел Рагнара, и мы с ним долго говорили. Мы обсудили все дела, что касались корабля, а потом долго вспоминали прошлые годы и вслух мечтали о том, как его нога заживет, и мы следующей весной вместе пойдем в поход на «Летящем». Потом я позвал его в любое время приезжать ко мне на хутор. Мы обнялись, и я пошел к матери.

Хельга, моя мать, уже знала, что я собрался поселиться отдельно. Видно Бьёрн уже успел ей об этом рассказать. Мать обняла меня и поцеловала в лоб. Потом она указала на кипу теплых вещей, которые мне надо было взять с собой. Наконец она спросила, что еще я хочу взять с собой в дорогу. Я посмотрел ей прямо в глаза и ответил, что на хуторе живут старик со старухой, что присматривают за домом, но мне все равно нужен кто-то, кто бы взялся за всю домашнюю работу. Мать смотрела на меня и ничего не говорила, так что я продолжал:

– У тебя есть служанка, Бриана из земли саксов. Не согласишься ли ты отдать ее мне? В следующем году нам предстоит поход в те земли, и я хочу, чтобы она выучила меня их языку и обычаям.

Мать грустно улыбнулась:

– По части домашней работы я бы не стала тебе советовать Бриану, но догадываюсь, что у нее есть другие способности, из-за которых у нас тут несколько раз доходило до драки между работниками. Потому я с радостью уступлю ее тебе, чтобы на уединенном хуторе она учила тебя языку саксов, раз ты так решил.

Потом она посмотрела мне прямо в глаза и добавила:

– Но я надеюсь, что мой сын окажется умнее великана Аке и не захочет жениться на этой кельтской ведьме. Потому что знай, на твоем свадебном пиру с Брианой меня не будет.

Я смутился оттого, что мои мысли можно было так легко прочитать, но пообещал, что до свадебного пира дело не дойдет. Мать взяла зеркало – отполированную до блеска серебряную пластинку на костяной ручке – и поднесла ее к моему лицу.

– Посмотри, кого видишь ты там, – сказала она.

Я, не понимая, к чему она клонит, всмотрелся в зеркало.

– Я вижу свое лицо, такое же, как всегда.

Мать вздохнула:

– Ты похож на своего отца и братьев – те же волосы цвета созревшего льна, то же прямое и мужественное лицо. Но вот глаза… Глазами ты пошел в бабку – мою мать. Они ярко зеленые, а не голубые, как у братьев. Это потому, что в жилах моей матери была и ирландская кровь. Такие глаза могут сводить с ума женщин, но только с этим даром надо быть осторожным. Иначе накличешь беду.

После этого мать велела мне пойти и спросить саму Бриану, пойдет ли та служить мне.

Девушку я нашел на поварне, где она большим черпаком мешала кашу в котле. Услыхав мои шаги, она обернулась.

– Привет тебе, Сигурд Быстрый Меч! Кого ищешь ты на поварне? Своих сестер?

– Привет и тебе, Бриана, – сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал серьезно. – Нет, ищу я здесь не своих сестер, я пришел к тебе.

– Ко мне?! – Бриана изобразила удивление. – Какое же дело может быть у такого знатного воина, как ты, к простой вольноотпущеннице?

Немного сбиваясь, я рассказал ей о своем намерении отправиться на свой хутор и о том, что мне нужна женщина, что заботилась бы о доме. Я сказал, что моя мать не возражает, если она перейдет на службу ко мне.

Бриана рассмеялась мне в лицо и сказала:

– Вижу я, что лунный свет совсем не согрел тебя, Сигурд, и ты решил вернуться к теплому очагу. Да только два раза место у очага я не предлагаю.

Я был готов к такому ответу, потому сказал:

– Не знаю, о какой луне ты говоришь, Бриана, но, есть у меня к тебе дело, которое не под силу никому в наших краях.

Бриана нахмурилась, не понимая, к чему я клоню.

– Я хочу выучить язык, на котором говорят в стране саксов, хочу узнать их обычаи, хочу запомнить, чем славятся их вожди. Никто, кроме тебя, мне в этом не поможет. И за науку я готов платить серебром.

Бриана усмехнулась:

– Хватит ли тебе серебра, Сигурд, чтобы заплатить за мои наставления? Захоти я сейчас найти мужа, соберется не одна дюжина желающих. А ты предлагаешь мне оставаться служанкой на маленьком хуторе. Мало кто на моем месте назвал бы твое предложение щедрым…

Я достал из пояса кошель и показал Бриане то серебро, что дал мне Бьёрн, и то, что я взял в бою:

– Я не беден и могу заплатить столько, сколько полагается, за то, что мне нужно.

Бриана отвернулась и какое-то время молча мешала кашу. Потом она положила черпак, уперла руки в бока и сказала:

– Мне не надо твоего серебра, Сигурд. Я пойду с тобой и буду учить тебя. Но за это в ответ ты будешь учить меня биться на мечах. А весной, когда вы отправитесь в поход в Англию, ты возьмешь меня с собой и дашь мне уйти, когда я того пожелаю. Я хочу вернуться домой из этих холодных и неприветливых земель с неотесанными мужчинами, каждый из которых после трех кружек пива сулит несметные богатства, а потом норовит залезть мне под юбку.

Я было рассмеялся, но потом посмотрел ей в глаза, сдержался и сказал серьезно:

– Я даю клятву со всем старанием учить тебя биться. И коли есть у тебя наклонности к этому, то ты научишься всему, что умею я. И еще я даю клятву взять тебя с собой в следующий поход в Англию и не чинить препятствий, коли ты захочешь уйти от нас к своему народу.

Бриана долго смотрела мне в глаза, потом кивнула и сказала:

– Я верю тебе, Сигурд. Когда мы отправляемся?

Глава 8

Мы выехали на рассвете и к полудню были на хуторе. Старик Эрик, прозванный Копченым за ожог в пол лица, полученный при осаде какого-то города, присматривавший за хозяйством, удивился, но был рад тому, что этой осенью ему не придется гнуть спину на работе одному. Он сказал, что припасов на хуторе не хватит на четверых, но я ответил, что мы еще успеем запасти рыбы и дров, а на хлеб и вяленное мясо у меня достаточно серебра. Жена Копченого Эрика Труда первым делом поклонилась Бриане и сказала, что рада видеть такую молодую хозяйку. Мне пришлось объяснить, что Бриана не жена мне, а служанка, которая будет помогать в стряпне и прочих делах, а также учить меня языку и обычаям саксов. Услыхав мои слова, Эрик рассмеялся и сказал, что кровать в усадьбе достаточно широка, и нам будет удобно изучать обычаи саксов, хотя он уверен, что в этих делах и у них все обстоит примерно так же, как и у нас. Он рассмеялся опять и не мог успокоиться до тех пор, пока Труда не дернула его за рукав.

Мы поселились в главном доме, а старики остались в своей землянке. Я не раз звал их перебраться к нам, говоря, что не стоит тратить дрова на обогрев двух домов сразу, однако Копченый Эрик лишь смеялся и говорил, что они не хотят мешать Бриане наставлять меня в обычаях саксов. Я уверял его, что он нам нисколько не помешает, однако Эрик не верил.

В первый же вечер я и правда обнял Бриану и потянул ее к широкой хозяйской кровати, однако она резко оттолкнула меня и сказала:

– У тебя был случай сделать это, Сигурд, но ты упустил его. Второго такого случая я не даю. Да и в нашем уговоре такого не было.

Она легла на узкой скамье у противоположной стены и, показав мне длинный нож, положила его рядом с собой. Я рассмеялся, потому что мог легко отобрать этот нож, однако это стало бы нарушением уговора, а Бриана теперь не была рабыней и могла просить защиты у тинга[31]. Однако не это останавливало меня. Я чувствовал, что если добьюсь ее силой, то мало радости ждет меня этой зимой.

Так мы и зажили: я с вечно жалующимся на боль в спине Копченым Эриком отправлялся на лов рыбы или проходил на лодке вдоль берега в поисках плавника – обломков деревьев, унесенных бурей, или лодок, разбитых волнами, – для того, чтобы зимой нам было чем согреться, так как деревьев в наших краях было немного. Бриана и Труда сушили рыбу и стряпали. Днем мы с Брианой, а иногда и с Эриком, упражнялись с мечами и луком. А по вечерам Бриана рассказывала мне о далеких землях и учила чужим словам.

Со временем, правда, мы убедились, что на поварне от Брианы мало проку, и стряпня у нее получалась то подгоревшая, то пересоленная, а рыба, которую она чистила, перед тем, как вывесить сушиться, скоро начинала гнить. Потому все чаще Бриана просила взять ее с собой на лов рыбы, говоря, что это у нее получится лучше. Так что вскоре Копченый Эрик, к его радости, стал оставаться на хуторе, а мы с Брианой закидывали сети или собирали плавник.

До холодов мы вспахали поля и засеяли их озимой рожью, что все-таки дал мне с собой Бьёрн, и случалось, что вместо Эрика лошадь за повод вела Бриана, а я шел за плугом. С мечом у девушки получалось все лучше, и довольно скоро мы стали пробовать биться в полную силу. А вот натянуть лук ей было тяжело. Со временем она все чаще выполняла мужскую работу, так что я стал по-другому смотреть на нее, все больше видя в ней товарища, а не служанку.

У меня с обучением все было гораздо хуже. Я раз за разом повторял за Брианой названия земель в ее краях, но все эти Девоны и Сумерсеты путались у меня в голове, а из видных ярлов я запомнил только Этельрика из Мерсии. Лишь один рассказ Брианы крепко засел в моей памяти – про короля Этельреда, которого в наших краях называют Эдальродом, и его сводного брата короля Эдварда, которого убили по приказу его мачехи, матери Эдальрода. Бриана смеялась над моей неспособностью запоминать имена, особенно имена верховных жрецов Белого Христа, которые в землях саксов имели немалый вес и могли указывать даже самому королю. А я отвечал, что легко запомнить имя того, кого видишь перед собой, и что когда мы отправимся в Англию, мне будет намного легче запоминать имена своих знатных пленников в ожидании выкупа.

С языком было легче, потому как он не сильно отличался от нашего. И Бриана даже научила меня словам кельтского наречия, на котором говорили на западе острова англов. Сама она как-то созналась, что в ней кельтской крови не меньше, чем крови саксов.

Раз мы с Брианой отправились на лодке на север вдоль берега, чтобы перед наступлением холодов забрать те сети, что поставили там, где подводное течение пригоняло рыбу к берегу. Мы отошли, наверное, на полдня пути от дома. Была уже середина осени, светило солнце, но море волновалось, дул пронизывающий ветер, и мы оба кутались в плащи из пропитанной льняным маслом шерсти, укрываясь от брызг. Я стоя вытягивал сеть, а Бриана сидела на веслах и старалась держать лодку носом к волне, чтобы ее не так сильно качало.

Я посмотрел на нее и спросил:

– Ответь мне Бриана, как получается, что с оружием ты управляешься лучше, чем с поварешкой, а властителей ваших земель ты можешь перечислить всех до единого и рассказываешь о них, из какого они рода и чем прославились. Хотя спроси любую из служанок моей матери, и из наших вождей она не вспомнит никого, кроме ярла Паллига и конунга Свейна?

– Ты не думаешь, что и простая служанка может запоминать, о чем говорят люди, Сигурд? – в свой черед спросила Бриана. – Не думаешь, что женщине нужно не меньше ловкости, чтобы управляться с поварешкой, чем мужчине – с мечом?

Я посмотрел на нее и ответил:

– Нет, не думаю. И хочу, чтобы ты рассказала мне правду. Я слышал, что Аке взял тебя из толпы служительниц Белого Христа. А среди них редко встретишь кого-то, кто хорош с мечом или был бы сведущ в делах вождей.

– Что ж, ты верно подметил, Сигурд, я не похожа на монахиню, хотя Аке и правда увидал меня в толпе, когда люди твоего отца разграбили монастырь святого Свитуна у Винтанкастера.

– И что же ты делала среди монашек, Бриана дочь я-не знаю-кого? – снова спросил я.

– Не знаешь, потому что не постарался узнать, – зло ответила девушка и, бросив весла привстала. – Да и зачем тебе знать, что я дочь тана Эльфгара сына Эльфрика? И что в монастырь отец отдал меня на обучение, и никакой монашкой я не была?!

Я удивленно посмотрел на нее:

– Ты хочешь сказать, что ты знатного рода…

Я не успел договорить: без весел нашу лодку развернуло, и большая волна ударила нам в борт так, что я не удержался на ногах и полетел в воду. Намокшая одежда тянула меня ко дну, а высокие волны скрывали лодку. Я барахтался и крутил головой, когда разглядел перед собой весло. Ухватившись за него, я поднял взгляд и увидел, что Бриана подтягивает меня к борту. Еще пара мгновений, и я перевалился на дно лодки, дыша, как выброшенная на берег рыба. Бриана начала смеяться:

– Я так напугала тебя тем, что я дочь тана, что ты, похоже, разучился стоять на ногах. И плавать тоже разучился. Не думала, что небольшое купание так напугает самого Сигурда, прозванного Быстрым Мечом.

Я зло ответил:

– Если бы ты держала лодку носом к волне, я бы не упал в воду. А теперь мне придется сесть на весла и грести до самого хутора что есть сил, чтобы не замерзнуть на этом ветру.

– Не проще ли пристать к берегу и развести костер прямо тут? – спросила Бриана.

– Было бы проще, если бы трут для костра не намок вместе со мной…

– Хоть я и не монашка, я всегда рада прийти на помощь ближнему. – При этом она вытащила из сумки на поясе мешочек с трутом и огнивом. – А вон там я вижу большое сухое дерево, которое может согреть тебя после купания, если ты так боишься замерзнуть.

Я не сказал ей ни слова, а просто сел на весла и повел лодку к берегу. Там, по-прежнему не глядя на Бриану и не говоря ни слова, я разжег костер. Когда дерево разгорелось, я скинул промокший плащ и начал через голову стягивать рубаху, когда почувствовал руки Брианы у себя на груди.

– Похоже, ты все-таки заслуживаешь второй попытки, Сигурд Быстрый Меч. Позволь простой монашке по-христиански обогреть тебя и спасти от холода, которого ты так боишься, – сказала она, целуя мне спину.

Руки ее были теплыми, несмотря на пронизывающий ветер. Я быстро стащил рубаху и бросил ее на песок. Потом развернулся, и обнял девушку. Она закрыла глаза и приоткрыла губы. Я осторожно коснулся ее губ своими, посиневшими от холода, а она тут же с неожиданной силой притянула меня к себе. Наш первый поцелуй был долгим, а потом Бриана отстранилась, вытащила заколку, скрепляющую на плече ее плащ, и сказала:

– Тебе надо просушить рубаху и штаны. А я, так и быть, пущу тебя погреться под моим плащом, чтобы Сигурд Быстрый Меч не простудился и не заболел.

И она сделала, как обещала, и от ее ласк я согрелся быстрее, чем дома у очага. И мы оставались на берегу так долго, что мои штаны и рубаха успели обгореть, а потом возвращались на хутор, стремясь опередить наступающую темноту.

С того дня Бриана перебралась спать на мою кровать и повесила свой длинный нож на стену. И по ночам, которые становились все длиннее, нам теперь было, чем заняться. А в промежутках между любовными утехами Бриана снова рассказывала мне про английских правителей и учила словам на своем языке.

Однажды я спросил ее:

– Ты всего немного старше меня, но в любовных утехах тебе нет равных даже по сравнению с теми женщинами, о которых хвастают бывалые воины после четвертой кружки крепкого пива. Этому тебя научили в святилище Белого Христа? Может быть, нам стоит следующим летом первым делом напасть на какой-нибудь монастырь…

Бриана рассмеялась, а потом стала серьезной:

– Я рассказываю тебе о наших обычаях, но ты, северный дикарь, понимаешь их так, как привычнее тебе. Вы – язычники, конечно, были бы рады, если бы можно было набирать себе наложниц, которые ублажали вас, пока вы пьете пиво и громко отрыгиваете. Но на самом деле, хоть ты и не хочешь этого понимать, в монастырях живут святые женщины, которые непрестанно молятся о спасении душ всех грешников, даже таких, как ты.

– Тогда что в монастыре делала ты? Мне не сильно верится в то, что там ты непрерывно молилась, чтобы кого-то от чего-то спасти. Многие бы сказали, ты не похожа на ваших священников, которые отказываются от всех радостей жизни – доброй драки, женщин, пиров – только ради того, чтобы целыми днями взывать к Белому Христу в своих молитвах.

Бриана совсем погрустнела:

– Ты прав, я – великая грешница, грешила тогда и грешу сейчас с тобой. Но в том не моя вина. Такой меня создал господь. А брат Бернар только открыл это во мне. Но монахини смогли бы со временем отмолить меня, если бы в монастырь не ворвались люди ярла Паллига.

После этих слов она замолчала, и мне стоило долгих усилий заставить ее рассказать свою историю. Так я узнал, что Бриана была старшей дочерью тана Эльфгара в Девоне, земле на западе страны саксов. Ее отец был старым соратником ярла Ордульфа, властителя тех мест. И у него было немало серебра, так что, когда он решил, что его дочери должны расти в благочестии, то смог нанять им в учителя священника, прибывшего из самого Рима. Брат Бернар, так звали священника, был молод, но очень набожен и уже известен как искусный толкователь святого писания далеко за пределами Девона. Бриане по нраву пришлась его наука, и она легко запоминала долгие повести про жизнь Белого Христа и его людей. Но беда случилась оттого, что красота Брианы слишком рано расцвела. Отец Бернар не смог сдержать себя, и вскоре обучал дочь тана не только тонкостям богословия, но и искусству любви. Впрочем, как поняла Бриана, молодому священнику такое было не впервой. Ходили слухи, что в далекую Англию из Рима он и был отправлен за слишком близкие отношения со своими воспитанницами. А, не будь он столь похотлив, в Риме со временем мог бы стать одним из главных жрецов Белого Христа.

Отец Бернар и Бриана довольно долго хранили все в тайне, но как-то раз младшая сестра Брианы Годива застала их за занятиями, которые не слишком-то походили на урок богословия. Бриана не успела остановить ее, и Годива разнесла весть по всей усадьбе. Тан Эльфгар думал недолго. Отец Бернар как священник не мог быть осужден судом их округи, а должен был быть судим верховными священниками Белого Христа. Потому Эльфгар вытолкал отца Бернара за ворота и пустил ему вслед кельтских волкодавов. «Божий суд!» – сказал он, когда на следующий день ему рассказали о найденном в лесу растерзанном теле. Бриану же тан Эльфгар сначала отхлестал так, что она еще несколько дней не вставала с постели, а потом, подумав, решил отдать в монастырь. Раз теперь не приходилось надеяться, что его опозоренная дочь найдет себе хорошего жениха, то лучше ей было быть там, где она могла со временем стать настоятельницей и с пользой для семьи управлять немалыми монастырским владениями.

Так Бриана отправилась в Винтанкастер[32], где должна была под присмотром настоящих священников изучать священные книги в известном во всей Англии своими благочестивыми порядками монастыре святого Свитуна. Там же она долго пыталась выпросить у Белого Христа прощения за свои прегрешения. Однако, проснувшись в один из дней, она увидела перелезающих через ограду монастыря викингов и вскоре оказалась в одном шатре с Маленьким Аке. Тут ее греховная природа снова взяла свое, и Аке не только не причинил ей никакого вреда, а, наоборот, взял с собой домой, сделал свободной и даже хотел на ней жениться по нашим обычаям.

Рассказав все это Бриана сказала, что она великая грешница, и, встав на колени, стала молиться. Молитва ее продолжалась так долго, что я заснул. Днем мы больше не разговаривали о прошлом Брианы, хотя я заметил, что она стала более рассеянной в обращении с оружием. Ночью она снова постелила себе на своей лавке, однако вскоре я почувствовал, что нас уже двое под овчиной, которой я укрывался. Бриана задрала мне рубаху и прижалась ко мне всем телом. Одежды на ней не было.

– Время отмаливать грехи придет, когда я вернусь в Англию, – прошептала она. – А сейчас лучше погрешить вволю. Когда я стану настоятельницей, я буду долго жалеть, если упущу такую возможность сегодня. И я с ней тут же согласился.

А еще я заметил, что рассказы о земле саксов стали запоминаться гораздо лучше, когда Бриана начала говорить: «мой дядя со стороны матери, тан Вульфгар, тот, что еще заснул в отхожем месте на пиру у элдормена» вместо краткого «тан Западного Девона Вульфгар». И только Копченый Эрик усмехался, когда по утрам мы выходили из дома, зевая, и с ввалившимися глазами.

Когда шли дожди, а с севера налетали холодные ветра, Бриана часто выходила на берег волнующегося моря и смотрела куда-то на юг. Я спрашивал, о чем она мечтает, и она отвечала, что смотрит туда, где лежит Англия – страна зеленых лесов и чистых рек. Она так живо рассказывала мне про запахи дыма из очагов, вспаханного поля или луговых цветов после дождя, что я сам, казалось, переносился на ее родину. Я даже не старался ей объяснить, что Англия от нас лежит вовсе не на юге, а на юго-западе, и чтобы посмотреть в ее сторону следовало бы взобраться на какой-нибудь холм.

Но сказать так – значило бы надолго сделать ее угрюмой и потом выслушивать бесконечные жалобы на наши пустынные земли, где нет ничего, кроме волн, песка и запаха гниющей рыбы.

Бриана как-то спросила меня, зачем я стараюсь выучить язык саксов, ведь даже если мы пойдем в поход в те земли, у нас будут надежные проводники из данов, что сто лет назад осели там. Поначалу я ответил, что не стоит всегда доверять проводникам, но потом признался, что мечтаю когда-нибудь получить надел земли в тех краях и покончить с ремеслом викинга. Бриана усмехнулась:

– Ты прав, Сигурд. Земли в Англии намного богаче, чем здесь. Но ты выбрал слишком длинный путь, чтобы их получить. Для того, чтобы король Этельред наделил тебя землей, достаточно поступить к нему на службу. И в этом нет позора – многие знатные люди из разных краев служат в его дружине.

Я задумался, а потом ответил:

– Если конунг Свейн Вилобородый пойдет в поход на конунга Эдальрода, а с конунгом пойдут мои два брата, смогу ли я сдержать клятву Эдальроду?

Бриана промолчала.

По первому снегу на лыжах пришел Рагнар. Он принес нам мешок копченой свинины и свежие вести. Я видел, что ему тяжело было идти – нога все еще болела при каждом движении, но на мой многозначительный взгляд Рагнар только покачал головой и сказал:

– Я вряд ли когда-нибудь перестану хромать, но если я хочу еще постоять на палубе корабля, то надо привыкать к боли.

Я кивнул и позвал его сесть к очагу. Рагнар согрелся и рассказал, что ярл зовет меня на праздник Йоля, что длится в наших краях по три дня после дня зимнего солнцестояния. Он предложил мне поехать вместе, потому что одинокий бонд не внушает уважения. Я согласился и сказал, что у меня есть и еще мысли о том, как заставить себя уважать.

Рагнар заночевал у нас, и, ложась спать, с ухмылкой смотрел при свете углей очага, как мы с Брианой ложимся спать на большой хозяйской кровати.

– Я надеюсь, ваши ласки не слишком громкие и не разбудят усталого путника, – сказал он и отвернулся к стене.

Наутро он отправился домой, а через две недели мы с Брианой выехали вслед за ним. Мы оба были верхом, и у каждого из нас был волчий плащ, а за спиной висел меч. Было достаточно тепло, и Бриана сняла накидку с головы, так что ее рыжие волосы рассыпались по плечам.

Рагнар и Бьёрн встретили нас тоже верхом. С ними были еще два воина. Бьёрн усмехнулся, увидев Бриану:

– Многие скажут, что мы совсем обеднели серебром или умом, раз сажаем служанок на коней в надежде, показать свою знатность.

Я ничего не ответил, а Бриана так же молча вытащила из-за пазухи нож и метнула его створку ворот. Лезвие глубоко вошло в дерево.

Бьёрн покачал головой и сказал:

– Негоже оскорблять духов, что охраняют наше жилище, женщина! Если ты хорошо мечешь ножи, это не значит, что ты можешь назвать себя воином.

– Смогу ли я назвать себя воином, если одолею тебя в схватке на мечах? – дерзко спросила Бриана.

Рагнар рассмеялся:

– Когда она жила у нас в усадьбе, то была не такой дикой. Видно, забытый богами хутор да наш младший братец дурно на нее влияют.

Бьёрн порывался вытащить меч, но Рагнар остановил:

– Сигурд верно придумал. С ней мы сможем показать, что, даже если воинов у нас теперь меньше, чем было, когда был жив отец, то наши женщины теперь тоже могут за себя постоять.

Бьёрн нехотя кивнул и проехал вперед.

– Мы долго ждали вас. Поспешим, если хотим добраться до Оденсе засветло.

Мы пустили лошадей легкой рысью и так добрались до усадьбы ярла Паллига. За три полета стрелы до усадьбы мы пустили лошадей в намет и в развевающихся плащах влетели в ворота, распугав слуг ярла. И первой, кого я заметил на дворе у ярла, была Гунхильд, стоящая на высоком крыльце, в лисьей шубе. Жена ярла внимательно оглядела Бриану, которая ловко соскочила со своей кобылы и теперь вела ее к коновязи.

Потом Гунхильд подняла руку в приветствии и сказала:

– Ярл Паллиг, от имени которого я говорю, пока он проводит время в заботах, рад видеть вас у себя дома. Мы будем рады оказать вам гостеприимство в нашем доме и охотно поселим ваших воинов вместе со своими здесь же в усадьбе. А вашу служанку, которой вы, как я вижу, доверяете носить запасной меч, мы охотно поселим вместе со слугами, если она поможет им в стряпне и уборке.

Бьёрн и Рагнар поблагодарили, а я в свой черед сказал:

– Я знаю гостеприимство ярла и твое, госпожа, но в этот раз я и Бриана поселимся у моего друга Асгрима. Я в прошлый раз, выпив пива, запутался в ваших просторных покоях и хотел бы теперь избежать такой опасности.

Гунхильд кивнула:

– Как будет угодно Сигурду Харальдсону. И в самом деле я помню, что в прошлый раз он перебрал пива. Видно, и правду будет лучше, если кто-то возьмет на себя заботу о нем, коли он сам не в силах совладать с собой.

Гунхильд ушла в дом, Бьёрн с Рагнаром переглянулись и прошли за ней, а я отправился на поиски Асгрима.

Мой друг был рад меня видеть. Он с головы до ног оглядел Бриану и сказал, что и сам был бы не прочь взять в дружину такого воина.

– Ты начал подбирать свою команду с правильного конца.

Днем были состязания в стрельбе из лука, метании копий и в битве на мечах, в которых я не участвовал – Эстейн говорил, что негоже показывать всем, на что способен в бою. Кто знает, не придется ли потом биться в судебном поединке. Вечером был пир, на котором ярл Паллиг объявил, что следующим летом мы не пойдем в поход, потому как нам все еще предстоит отстроить то, что сожгли свеи, и заново набить наши погреба снедью. Также он сказал, что задумал построить крепость, подобную Треллеборгу на другом берегу пролива Большой Бельт. Ибо негоже отправляться в поход, не зная, в безопасности ли остались все домочадцы.

Я успел переговорить с Кетилем Бородой и перекинулся парой слов с дюжиной людей, что ходили со мной на «Летящем». Все они сказали, что летом дома им делать нечего, и потому с охотой отправились бы на пару месяцев собирать дань с купцов в проливах, раз ярл не хочет идти в большой поход. А Кетиль сказал так:

– Наш ярл – могучий властитель, у него дюжины дворов и усадеб. Понятно, что ему нужно много времени, чтобы объехать их все и сосчитать, сколько и чего он лишился. Да и крепость построить – дело не одного дня. Нам же, простым бондам, даже не самым сильным в подсчетах, хватило полдня, чтобы понять, что в хлеву недостает коров, а в закромах – мешков с хлебом. И теперь нам надо добыть серебра, чтобы снова обзавестись добром. Потому, если нам попадутся купцы из земель свеев, боги одобрят нас, коли мы попросим их возместить наши потери. И я даже уверен, что в таком деле мы сможем обойтись без смертоубийства, коли соберем три-четыре корабля с охочими людьми.

С тем же ко мне подошел Токе. Он сказал, что его отец разрешил ему взять весной один корабль, и он был бы не прочь, если бы и я на «Летящем» к нему присоединился. Рагнар, который услыхал наш разговор, сказал, что о таком деле надо сначала потолковать между нами, братьями, и я понял, что его задело то, что теперь все советуются со мной, хотя и он владеет половиной «Летящего».

Однако тут меня выручил Кетиль. Он взял Рагнара за плечо и спросил, не хочет ли тот поучиться у него ремеслу кормщика. Рагнар, от которого с его хромой ногой было мало толку в битвах на берегу, сразу согласился, ведь так он мог не зря делить серебро с командой, что ставит свои головы на кон в бою.

Так мы и порешили, что весной я соберу команду на «Летящем», и мы присоединимся к Токе и к тем, кого еще он сможет уговорить пойти в море.

Тогда же ко мне подошли Кнут и Бранд, сыновья бондов, с которыми я жил в усадьбе ярла. Они сказали, что слыхали о моей удаче и хотят быть в моей команде следующей весной. Бранд даже сказал, что они хотели бы поехать со мной на мой хутор, потому что у них дома нет сильных воинов, с кем можно было бы поупражняться с оружием. Я поразмыслил о припасах для еще двух ртов и согласился. И только потом понял, что в тот день в моей дружине появились первые воины.

На пиру я пил мало и рано засобирался уходить. Гунхильд заметила это, хотя я сидел достаточно далеко от стола ярла. Я поклонился ей, но она не ответила и отвернулась, видно решив, что я спешу к Бриане, которой не было места на пиру. Я усмехнулся и вышел, но пошел не к дому Асгрима, а к святилищу Одина. Там я попросил у одноглазого бога удачи в походе и пообещал воздать ему серебром, что мы захватим. И еще я просил мудрого аса надоумить меня, как добиться Гунхильд. За это я обещал золото. Я долго стоял внутри, разглядывая идола, однако не услышал ни малейшего шороха, который можно было бы принять за знак от Высокого.

Затем я вернулся в дом Асгрима и рассказал Бриане, что поход в Англию откладывается на год. Она сразу сникла, и я долго потом не слышал ее смеха. Вернувшись на хутор, она только яростнее билась на мечах и совсем охладела к любовным ласкам. Много раз я спрашивал ее о том, почему она вдруг так переменилась, но она не хотела отвечать. Наконец я предложил ей поединок, победитель в котором мог спросить проигравшего, о чем угодно. А тот клялся не лгать в ответ. Бриана неожиданно быстро согласилась.

Мы встали друг против друга без щитов с одними мечами. Чуть подождав, я крикнул: «Начали!» и пошел вперед. Бриана отступала, отбивая мои удары. Долгие упражнения пошли ей впрок, она не открывала ни ноги, ни левый бок. Я начал немного злиться и нанес ей удар слева сверху в голову. Бриана отразила удар над головой, но оступилась и упала. Я дал ей встать и тут же заметил, что она прихрамывает на левую ногу. Тогда я остановился:

– С больной ногой тебе не выиграть, – сказал я. – Давай продолжим, когда твоя нога заживет?

– И в настоящем бою ты бы тоже был таким благородным, Сигурд Быстрый Меч? – зло спросила Бриана и, не дождавшись моего ответа крикнула:

– Продолжай!

Что ж, она сама этого хотела. Я снова пошел вперед, стараясь нападать с левой стороны. Бриана отходила, но я видел, что ей больно поворачиваться, стоя на левой ноге. Тогда я решил, что с этим поединком пора заканчивать и снова, резко шагнув вправо, ударил ей в левый бок. Бриана как-то вывернулась и смогла отбить мой клинок. Я заметил, что при этом ей пришлось перенести вес на левую ногу, и на ее лице тут же появилась гримаса боли. Я резко прыгнул еще правее и занес меч, чтобы нанести последний удар. Однако мне не суждено было это сделать. Распрямившись, точно лук, пустивший стрелу, она оттолкнулась больной ногой и сумела достать меня острием меча прямо в живот. Сталь лязгнула о железные звенья кольчуги. Бриана зло рассмеялась:

– Ты, правда, поверил, что у меня болит нога, Сигурд? Эту хитрость я подглядела во время поединков в доме ярла Ордульфа много лет назад. У ярла есть бывалый поединщик Большой Сигвульф. Он часто притворялся хромым, чтобы его соперник поверил в свою победу и раскрылся. Похоже, и я тебя могу чему-то научить в ратной науке?

Я стоял весь красный и злился еще больше, что меня так провели. Бриана воткнула меч в землю и шагнула ко мне:

– Пришло время получить мою награду, – сказала она, встав почти вплотную ко мне и с вызовом глядя мне в глаза снизу вверх. – Ты мечтаешь только о жене ярла?

Я начал что-то мямлить, но Бриана смотрела мне прямо в глаза.

– Я истратила свою единственную хитрость, чтобы выиграть в этом поединке, – медленно выговаривая слова, сказала она. – И теперь я хочу получить твой честный ответ.

– Да. – Это было все, что я смог сказать.

– Это было заметно, по тому, как ты смотрел на нее, – ответила она, резко повернулась и пошла в сторону берега.

Я бросился ей вслед, схватил ее за плечи и повернул к себе. В глазах ее стояли слезы. Она молча вырвалась и ушла.

С тех пор Бриана вернулась спать к себе на лавку. И я был даже рад этому – я не чувствовал за собой никакой вины и не собирался вымаливать прощение. Я не принуждал ее делить со мной ложе, не обещал жениться, не говорил о любви. И если она решила, что, уехав на хутор, я позабыл Гунхильд, то эту ошибку Бриана сделала сама. И не стоило ей теперь делать вид, будто все это время я ее обманывал. Так что я предпочел просто по-тихому забыть, что между нами что-то было до празднования Йоля у ярла Паллига. К тому же мне не хотелось, чтобы в какой-нибудь ссоре она вспомнила бы про Гунхильд перед Кнутом и Брандом, которые теперь тоже жили в моем доме.

Мы много упражнялись в битве на мечах и в обращении с луком и копьем. И на мечах Бриана была проворнее Бранда, хотя и слабее Кнута. И когда она побеждала в схватке, то говорила, что, вернувшись в Англию, сумеет защитить себя, если снова нагрянут даны.

– Теперь, если бы вы пришли в мой монастырь, я бы могла вспороть вам животы, перепившиеся пивом ублюдки! – кричала она в пылу боя, нанося удары во всю силу слева и справа, а Кнуд и Бранд смеялись.

Однако я в такие мгновения не улыбался.

Так прошла вторая половина зимы и наступила весна. Я был рад этому и с охотой вернулся в отцовскую усадьбу, чтобы заняться кораблем. Кнут и Бранд отправились со мной, а Бриана осталась на хуторе. В помощь ей я нанял двух работников и скоро совсем выкинул заботу о хозяйстве из головы. Меня ждал новый поход!

Видно, в тот раз я слишком мало пообещал Высокому, потому что с купцами удачи нам не было. Мы вышли на трех кораблях: моем «Летящем», «Сыне Бури» Токе и «Селезне» Перелетного Арвида. Мы исходили Большой Бельт вдоль и поперек, но легкой добычи нам так и не встретилось. Купеческие корабли с Готланда или из земель свеев проходили, сбившись в стаи самое меньшее по полдюжины, а когда мы подходили ближе, то купцы охотно рассказывали нам, что на Балтике теперь неспокойно из-за ярла Эйрика сына Хакона, бежавшего из Норвегии, когда туда вернулся Олаф сын Трюггви. Теперь этот Эйрик не нашел ничего лучше, как стать морским конунгом, и обложил данью все корабли, идущие на запад. Потому теперь умные люди не пойдут через проливы на одиночных кораблях.

Токе пару раз начинал заговаривать о плате за проход через Большой Бельт, но купцы, смеясь, отвечали, что если они уже нашли в себе смелость отказать ярлу Эйрику, победителю в битве при Хьорунгаваге, то вряд ли вид трех кораблей с молокососами заставит их испугаться и поделиться товаром и серебром.

Токе злился, но рядом с ним стоял Асбьёрн Серый Коготь, который всякий раз удерживал его от того, чтобы броситься в бой. Наконец мы все решили, что пора возвращаться в Оденсе и попросить у ярла Паллига совета, куда нам отправиться теперь, потому как возвращаться по домам с пустыми руками никому не хотелось. Для меня же наше возвращение стало особенно горьким. Я набирал команду, расписывая свою удачу, и люди охотно шли ко мне. В моей дружине были и Кетиль Борода, и Хрольв Исландец, и Бьёрн Заноза. Но за месяц в море нам так и не встретилось ничего, похожего на серебро, и люди начинали спрашивать, не отвернулись ли от меня боги. И еще они говорили, что своей удачей я был обязан Эстейну, а сам только пользовался тем, чем он со мной делился.

Токе получил корабль от отца, и мог не бояться, что его команда его покинет. Перелетный Арвид был бывалым викингом, водившим людей в походы не один год. Рядом с ними я выглядел самонадеянным юнцом, размахивающим отцовским мечом, выпив пива во время праздника урожая.

Ярл встретил нас довольный. Сидя на высоком стуле в дальнем углу своих пиршественных покоев, он выслушал нас и сказал, что может нам помочь. За несколько дней до этого, рассказал Паллиг, у него было посольство от нового конунга вагров – одного из племен, входящих в большой народ, что у нас прозывался ободритами. Вагры жили на берегу моря к югу от нас и пришли просить у ярла помощи в войне против саксов. Ярл сказал:

– Вагры вот уже с дюжину лет перестали платить дань королям саксов, что живут к югу от них. А какой властитель стерпит подобное унижение? С тех пор, что ни год, то саксы идут войной на вагров, то вагры грабят земли саксов. И умный человек в этой борьбе уж наверняка найдет, где ему добыть серебра. Так что путь вам – прямо в Старигард, где правит новый конунг вагров Стислейф[33]. И не забудьте взять с него задаток серебром, а то я помню его отца – тот все пытался подбить нас биться с саксами, а взамен обещал все их оружие и доспехи. Будто мы сражаемся верхом и нам нужны мечи по три локтя длиной!

Токе обрадовался и начал благодарить отца за совет. Но тот не стал его слушать, а подозвал Асбьёрна Серого Когтя и что-то начал говорить тому в самое ухо. Асбьёрн покивал и сказал Токе:

– Вели завтра отправляться в путь, хёвдинг. Чую я, что в этот раз серебро от нас не уйдет.

Мы отправились с рассветом, и к вечеру второго дня Кетиль Борода указал нам на устье какой-то речушки. На обоих берегах над рекой поднимались сторожевые башни, почти скрывающиеся в густом лесу. Асбьёрн велел нам вытащить корабли на берег, а сам поднял на мачте круглый щит в знак наших мирных намерений. Тут же из леса вышли вагры, и между ними и Асбьёрном начался торг.

Мы стояли на берегу и ждали, чем все закончится, а я в это время рассматривал вагрских воинов. По виду они не сильно отличались от наших, однако их шлемы были украшены волчьим и медвежьим мехом, а на ногах у нескольких были башмаки, плетенные из кожаных ремней, а не сапоги с нашитыми железными полосами, какие обычно носили наши люди в походе.

Кетиль показал на ноги вагров:

– Видишь, в такой обувке легко ходить по болотам и переходить через ручьи – эти плетеные башмаки быстро сохнут и легки на ноге, даже когда намокнут. Ободриты – лучшие воины в лесах и на болотах, а у вагров еще есть корабли, правда, поменьше наших.

Я кивнул: отец рассказывал, как не раз ему приходилось отваживать шнекки ободритов от наших берегов, пока у них был мир с саксами. Но теперь им стало не до нас. Кнут спросил:

– А какое племя у ободритов самое сильное?

Кетиль огладил свою длинную бороду.

– Слыхал я, что племен у них множество, и не могу сказать, какое из них сильнее. Но говорят, что вагры и руги – те, что живут на острове Рюген, – посильнее прочих. На Рюгене у них и главное святилище их бога Свентовита, а охраняют его три сотни конных всадников, покрытых броней с головы до ног, точно франки.

Кнут хотел спросить еще что-то, однако в это время Асбьёрн, наконец, договорился с предводителем вагров. Он подошел к нам и крикнул:

– Нам надо говорить с верховным вождем вагров в Старигарде. Вагры согласились отвести четырех наших вождей к нему. Пойдут Перелетный Арвид, Токе, Сигурд и я. Кетиль Борода останется за старшего стеречь корабли.

Кетиль вздохнул:

– Только я собрался отдохнуть от морских переходов и вдоволь напиться крепкого ободритского меда! А теперь мне придется не смыкать глаз всю ночь и стеречь, не решат ли вагры стащить что-то из наших припасов, пока вы будете пировать с конунгом Стислейфом в его высоких палатах.

Потом он хлопнул меня по плечу:

– Не забудь захватить для меня бочонок, чтобы вознаградить за бессонные ночи. Верно, у вагров этого меда немало.

Я кивнул и, взяв меч и щит и запахнувшись в плащ от ночной сырости, подошел к Асбьёрну. Затем нас четверых посадили на небольшую шнекку на пять пар весел, и мы пошли вверх по реке. Против течения идти было непросто, но путь был недолог. Еще дотемна мы вошли в небольшое озеро, и тут же увидели высокие стены Старигарда. Мы подошли к восточному берегу и с трудом нашли место для того, чтобы причалить, среди нескольких дюжин лодок. Вагр, что был у нас на шнекке старшим, что-то крикнул на своем языке, и скоро на берегу появилось шестеро воинов. Главным среди них был высокий светловолосый молодой вагр в красном плаще, накинутом поверх блестящей кольчуги. Он наклонил голову, приветствуя нас, и произнес по-нашему:

– Меня зовут Мечислав, я младший брат нашего князя Мстислава сына Мстивоя. Я рад приветствовать вас в Старгороде и прошу разделить со мной и братом кров и хлеб.

Асбьёрн назвал нас одного за другим, а потом сказал:

– Мы рады разделить с вами кров и хлеб, хотя, конечно, не отказались бы и от меда, слава о котором идет по всем берегам моря с юга на север.

Мечислав улыбнулся и сказал:

Слаще Браги меда

Мед у вагров князя.

Крепче меда дружба

На пиру нас свяжет.

Он знаком позвал нас за собой и пошел к воротам крепости. Снизу вверх я смотрел на деревянные валы, поверху увенчанные изгородью из дубовых стволов, и вспоминал те крепости, что видел в наших землях. И выходило, что у нас стены редко поднимались выше шести саженей, а тут они были выше восьми. Да и сама крепость была много больше. Со всех сторон теснились дома, стучали молотки кузнецов, пахло мокнущими кожами и вяленной рыбой. И еще никогда я не видел столько людей в одном месте, если не считать войска конунга Свейна. Но то было войско, собравшееся для похода, а здесь все жили годами, здесь же рождались, здесь же и отправлялись на погребальный костер.

Перелетный Арвид кивнул в сторону стен:

– Вагры бьются с саксами уже не первую сотню лет. Поневоле подумаешь, как защитить свой народ.

По дороге я спросил вагра:

– Скажи, Мечислав, где ты выучился так хорошо говорить на нашем языке?

– Не всем в ваших краях это ведомо, но моя мать – дочь вашего конунга Харальда Синезубого. Она научила меня говорить на языке данов.

Я удивился: нечасто приходится видеть человека, в жилах которого текла бы кровь самого Одина, а он вел бы себя так просто с обычными воинами. Я подумал о Гунхильд и сразу же постарался выбросить эти мысли из головы. И еще я восхитился плодовитостью Синезубого, у которого со всеми его наложницами было, наверное, несколько десятков дочерей, которых он раздавал замуж за вождей по всей Балтике.

Мы прошли в ворота и направились к высокому терему, где стражники забрали у нас мечи. Поднявшись по широкой лестнице, мы очутились в палатах, украшенных затейливой резьбой и яркой росписью с диковинными зверями и птицами. В дальнем конце палаты на высоком стуле сидел все еще молодой конунг вагров. Он был широк в плечах, с льняными волосами, большими голубыми глазами и только начинавшимися появляться вокруг глаз морщинами.

Он поприветствовал нас, а Асбьёрн назвал ему наши имена. Конунг Мстислав сказал:

– Я рад, что ярл Паллиг протянул нам руку помощи, и это честь для нас, что он прислал с войском своего сына. Молю богов, чтобы он даровал нам удачу в походе.

Мстислав внимательно оглядел нас и спросил:

– Сколько кораблей и сколько воинов вы привели?

Асбьёрн вышел вперед и сказал:

– Три корабля и дюжину дюжин воинов.

Мстислав покачал головой:

– Это немного, но я знаю данов как могучих воинов, каждый из которых стоит трех саксов. И то, что я хочу предложить, покажется вам легкой прогулкой. Однако эта прогулка может принести вам немалую добычу.

Мы переглянулись, а Арвид даже сделал шаг вперед, чтобы лучше слышать. Мстислав продолжал:

– Как вы, возможно, слышали, тринадцать лет назад мы прогнали саксов, что брали с нас дань и хозяйничали в наших землях. Вместе с ними мы прогнали и священников Белого Христа и перестали платить им десятину. Наши боги просят с нас гораздо меньше, а урожай посылают лучше, и в битвах им больше веры! Как может Белый Бог послать нам удачу против саксов, если те молят его же о своей победе? Тут уж, понятно, важно, кто пожертвует больше, и потому священники Белого Христа в наших краях раздобрели, а их лица начали лосниться от обильной пищи. Но мой отец прогнал их и разрушил их святилища. Однако их главный бискуп[34] не отказывается от десятины, и посылает своих воинов разорять наши земли, хотя у нас и мир с ярлом Бернхардом. И потому мы решили снова, как и тринадцать лет назад наведаться к нему в его город Хаммабург[35].

И Мстислав принялся перечислять богатства Хаммабурга, что стоит недалеко от устья большой реки Лабы, что течет через земли саксов и вендов. И по его словам выходило, что то, что вагры взяли в городе тринадцать лет назад, было только малой толикой богатств, что приносили подати на торговые корабли. К тому же вокруг Хаммабурга было немало святилищ и монастырей Белого Христа, где всегда можно было найти не только серебро, но и золото.

У Асбьёрна, Токе и Арвида загорелись глаза. И я видел, они уже предвкушали, как к ним в руки полноводной рекой течет серебро, сверкая на солнце, будто рыбья чешуя… Я же стоял и размышлял о том, почему конунг Мстислав зовет на помощь нас, полторы сотни воинов, когда, судя по величине и богатству его города, их у него и у самого должно быть немало. Но вот, наконец, Мстислав решил сказать и об этом:

– Но Хаммабург лежит неблизко: по суше, верно, пять дней пути. И ни одно войско не доберется до него незамеченным. Так было и в прошлый раз – мы взяли город, но большую часть богатств саксы успели укрыть. На него надо нападать с моря, тогда можно взять хорошую добычу.

Асбьёрн, сам того не заметив, вовсю кивал, во всем соглашаясь с конунгом вагров.

– Я бы мог послать свои корабли через проливы в Западное море, но мои люди не знают всех течений, да и бури там нередки. Мне не хочется терять людей и корабли. Однако есть и другой путь…

Асбьёрн снова кинул:

– Да, через Хедебю, что во владениях нашего конунга Свейна. Мы можем пройти по фьорду, что зовется Слин до Хедебю, по волоку перетащить наши корабли до реки Трене, а там уже и до моря недалеко! И на всем пути всего-то один день волока! К тому же в Хедебю всегда можно нанять перевозчиков с лошадьми, так что воинам не придется гнуть спины. Конечно, люди из Хедебю берут за это недешево, но мы с лихвой вернем это серебро, когда возьмем Хаммабург!

Теперь пришла очередь Мстислава кивать:

– Ты все это точно рассчитал, Асбьёрн Серый Коготь! – воскликнул он. – Нас одних воины Свейна не пропустили бы через волок, но вместе с вами, славными воинами, что еще недавно вместе с конунгом изгнали свеев из своих земель…

– Да, конунг должен быть нам благодарен, – вступил в беседу Токе. – Да и мой отец – не последний человек среди его ярлов. Мы можем пройти через волок, правда, возможно, придется заплатить чуть больше обычного.

Мстислав сказал с намеком:

– Только щедрого боги награждают богатством и славой.

Перелетный Арвид, тоже решил вставить слово:

– И как ты предлагаешь разделить те богатства, что мы возьмем в Хаммабурге?

– Помни, – подхватил Серый Коготь, – без нас у вас, вагров, ничего не выйдет…

Мстислав сделал вид, что что-то высчитывает про себя. В палате наступила тишина. Наконец Мстислав сказал:

– Для нас, вагров, важно показать бискупу, что не стоит зариться на наши земли. Потому не только за богатством пойдем мы в Хаммабург. Сперва хотел я предложить вам плату наемников – по марке серебра на человека, тройную долю кормщику и шестерную хёвдингу. Но потом подумал, что будет справедливо считать вас не наемниками, а союзниками. И потому предлагаю я все, что будет взято там мечом, разделить пополам: вам и нам.

Асбьёрн, Токе и Арвид дружно выдохнули:

– Не зря во всех наших краях люди хвалят твою справедливость, конунг, – сказал Асбьёрн. – Боги свидетели: нечасто увидишь такую мудрость!

Мстислав посмотрел на них троих и перевел взгляд на меня:

– А что же скажет самый молодой из вас, хевдинги?

Я облизал губы и решился:

– Я скажу, что мне льстит твое предложение, конунг, и, быть может, люди еще не раз назовут меня молодым и неразумным, но я для своей команды взял бы долю наемников. Между нами и саксами нет крови, потому не хочу я, чтобы мои люди грабили и убивали безоружных. Пусть лучше твои воины возьмут, что им полагается, а мои пусть постоят в стороне после битвы.

Мстислав скривился:

– Сразу видно, что ты еще молод… Разве не затем воины идут в поход, чтобы добыть себе богатство? Кто пойдет за тобой, когда скажешь ты, что отказался от золота ради малой толики серебра?

Мне снова пришлось ответить:

– Ты прав, конунг, но я сказал свое слово. И серебро я хочу получить уже здесь, в Старигарде!

Асбьёрн хотел мне возразить, но потом повернулся к Мстиславу и объяснил:

– Он еще молод, хотя и стал хёвдингом. Время научит его мудрости.

– Если боги даруют ему это время, – сухо ответил Мстислав.

Потом были долгие разговоры о том, когда нам лучше выступить, подсчеты, сколько дней займет наш путь к Хаммабургу, торговля о припасах, что следовало взять в дорогу. Солнце уже давно закатилось, когда Мстислав позвал нас на пир со своей дружиной. И только тут Токе смог поговорить со мной наедине:

– Чего это ты выдумал с долей наемника? Ты обидел конунга вагров и едва не сорвал нам весь поход! Разве ты не видишь? Спроси Асбьёрна или Арвида – они скажут тебе то же самое.

– Разве не твой отец советовал нам взять серебро вначале и не верить всем посулам Мстислава? – ответил я.

– Но отец не знал, что Мстислав предложит. Ведь ясно же, что ваграм не пройти через Хедебю без нас. Потому он и предложил разделить все по справедливости…

– Возможно и так. Но Эстейн Синий Змей говорил мне: лучше жаба в похлебке, чем рыба в море. Что ты знаешь о Хаммабурге? Сколько там воинов? Почему нельзя напасть на него, спустившись по Лабе, а не поднявшись от устья? Нет у меня веры Мстиславу, а потому лучше взять серебро сейчас.

Токе помотал головой:

– Делай, как знаешь, но подумай, сколько людей останется у тебя в команде, когда мы начнем делить золото и рабов.

Я кивнул:

– Как раз об этом я и думал, покуда вы состязались в восхвалении справедливости конунга вагров. Многие бы сказали, что я слишком многое ставлю на кон. Но голос внутри меня шепчет, что есть здесь подвох, и я не верю Мстиславу. Возможно, это боги подсказывают мне.

Утром мы вернулись к своим кораблям, и немало было зависти со стороны людей Токе и Перелетного Арвида, когда я раздал своим воинам серебро Мстислава. Асбьёрн, конечно, тут же начал рассказывать, как я продешевил, и я видел, что Рагнар, кажется, готов осудить меня. Но Кетиль Борода хлопнул меня по плечу и сказал:

– Серый Коготь тогда был в Миклагарде, а я ходил с отцом конунга Свейна Харальдом Синезубым на саксов тринадцать лет назад, когда ободриты восстали, а наш конунг решил погреть руки у чужого костра. Тогда мы и взяли у саксов Хедебю. И я сам лез на стены Хаммабурга, что казались мне тогда высотой до неба. Что бы ни говорил конунг Мстислав, даже с тремя сотнями воинов взять этот город совсем не просто. Потому лучше жаба в похлебке, чем рыба в море.

К вечеру около наших кораблей появились шнекки вагров. Всего их было десять, и на каждой было по пятнадцать воинов. Вел их Мечислав, которого наши люди стали называть Мислейф. Асбьёрн спросил было, почему с нами не идет сам конунг Мстислав, но его брат ответил только, что у конунга появилась забота на южных рубежах, и он выступил туда с войском. Хаммабург же и ему, Мечиславу, взять под силу. Асбьёрн кивнул, хотя, по-моему, начал о чем-то задумываться.

Мы отплыли на следующее утро: сначала наших три корабля, а за нами десять шнекк вагров. Ветер был попутный, и к вечеру мы вошли в длинный и узкий фьорд Слин. Асбьёрн хотел поторопить нас и заночевать в Хедебю, однако Мечислав сказал, что опасно, когда несколько сотен воинов ночуют слишком близко от богатств торговцев. Потому мы заночевали у моря, а наутро пошли в глубь фьорда.

Берега с обеих сторон были болотистыми, то и дело справа и слева возникали небольшие заливы, в которых стояли купеческие корабли, пережидавшие ночь. Кто-то из воинов громко пожалел, что нам нельзя здесь поживиться, однако Кетиль Борода прикрикнул, чтобы все запомнили, что весь этот фьорд – под защитой мира самого конунга Свейна.

Вскоре от левого берега отошел большой черный корабль и пошел наперерез «Сыну бури», который шел у нас первым. Воины с корабля что-то крикнули Токе и Асбьёрну, стоящим на корме. Асбьёрн ответил. Слов было не разобрать, так как ветер дул нам в корму. Наконец, Асбьёрн бросил на палубу черного корабля что-то похожее на мешочек с серебром. Потом мне показалось, что серебро взвешивали, потому как прошло немало времени, пока с черного корабля не крикнули нечто похожее на пожелание доброго пути и не отвернули снова к берегу. Кетиль усмехнулся:

– Видать, Серый Коготь думал пройти, не заплатив конунгу Свейну. Да только у нашего конунга без платы и в отхожее место не выйдешь.

Все уже устали работать веслами, когда берега фьорда слегка разошлись, и мы стали замечать на берегу хутора, окруженные полями зреющей ржи. Ярко светило солнце, равномерный плеск весел успокаивал, а на всем небе, от края до края, не было ни облачка. Наконец слева показались поросшие травой валы Хедебю. Я вспомнил рассказы отца, о том, что этот город был настолько богат, что его обитатели похвалялись деревянными мостовыми, устроенными, чтобы богатые купцы не пачкали свои сапоги из крашеной кожи. Я очень хотел побывать там и все увидеть своими глазами, однако понимал, что на запад мы пойдем без остановки, иначе возникнут споры между моими воинами, что уже получили свою плату, и остальными, у кого в поясе не было ни кусочка серебра. Вот на обратном пути все должно быть по-другому, и воины, взявшие богатую добычу, смогут купить здесь у купцов с Востока и Запада все, на что хватит им добытого в бою. А мои воины тогда будут им завидовать и проклинать меня всеми известными им проклятиями.

Прямо на берегу мы наняли перевозчиков и с утра уже втащили корабли на деревянные катки, в каждый из которых впрягли по восемь здоровых лошадей. У людей Мечислава забот было меньше: их шнекки были намного легче наших кораблей, и они могли тянуть их сами, а катки они привезли с собой, так что разочарованным перевозчикам нечего было с них взять.

Асбьёрн Серый Коготь глядел, как вагры споро тянут свои шнекки по утоптанному тысячами ног пути, и говорил:

– Приятно идти налегке, засунув большие пальцы рук за пояс, и смотреть, как другие рвут жилы.

Но меня снова терзала все та же мысль. Я видел, что здесь на вагров смотрят, как на союзников или как на обычных купцов: никому не было дела, куда они идут и зачем. А сами люди Мечислава так уверенно проходили волок, что ясно было, им это не впервой. Я спросил у Асбьёрна:

– Ты уверен, что вагры не смогли бы тут пройти и без нас? Их же никто ни о чем не спрашивает…

– Нас видят рядом, потому и не спрашивают, а шли бы они одни, уже бы от Хедебю примчалась стража.

К вечеру мы подошли к реке, что текла на юг, и на следующий день вышли в залив Западного моря. До Хаммабурга оставался лишь день пути. С моря дул сильный ветер, и было много холоднее, чем тогда, когда мы шли по реке. Рагнар, который потихоньку осваивал ремесло кормщика, теперь нечасто отходил от Кетиля и ловил каждое его слово. Когда наш корабль ткнулся носом в песок, он спросил, оглянувшись на пустынные дюны вокруг:

– Не стоит ли нам подыскать место, где можно найти хотя бы одно деревце, что бы развести костер и сварить похлебку?

Кетиль рассмеялся:

– Тогда тебе придется идти до самого Хаммабурга! Тут нет деревьев по всему побережью, и если бы Одину выпало скитаться в этих краях в поисках мудрости, то он навеки остался бы не слишком умным.

Я напряг память и вспомнил, что мудрость Один получил, когда несколько дней провисел, пригвожденный копьем к Всемирному древу.

Кетиль обернулся к команде и приказал бросить два якоря: с кормы и с носа, причем с носа надо было укрепить якорь прямо на берегу.

Рагнар удивленно посмотрел на него:

– Слыхал я, что якоря бросают и на мелководье, но вот якорь на суше я вижу в первый раз. Не лучше ли просто привязать нас веревкой к какому-нибудь камню?

Кетиль усмехнулся:

– Ты смотришь вперед, но не по сторонам. Скажи, не заметил ли ты, что под вечер на веслах мы пошли быстрее, чем утром.

Рагнар недовольно скривился:

– Ну, конечно, я заметил это, многомудрый Кетиль. Но ведь это было оттого, что течение стало быстрее.

– А разве бывает так, что берега расходятся шире, а течение становится быстрее? – снова спросил Кетиль.

Мы с Рагнаром переглянулись и задумались. Наконец он сообразил:

– Отлив! Здесь приливы и отливы намного сильнее, чем в нашем море. Так говорил отец.

Кетиль кивнул:

– Да. Сейчас солнце на западе, и вода ушла. Но когда солнце будет на севере или на юге, ты увидишь, куда может дойти море. Тогда и пригодится наш якорь на берегу.

Я всмотрелся в берег и увидел, что полоски водорослей прилипли к песку почти на полсажени выше, чем наша палуба.

– Останешься на корабле и будешь потихоньку травить и выбирать якорные канаты, – сказал Кетиль Рагнару. – Так ты почувствуешь силу моря. Ну а мы сойдем на берег, пока тут можно не замочить ног. А то я что-то в последнее время стал бояться сырости. Видно, старость не за горами. Скоро буду сидеть у очага и пить подогретое пиво, пока молодые будут добывать себе богатство и славу.

Кетиль огладил свою белую бороду и шагнул на берег.

Утром Мечислав и Асбьёрн созвали совет, на котором было решено разделить наши силы так, чтобы встречные корабли приняли нас за купцов, и никто не сообразил, что к Хаммабургу плывет целое войско. Встретиться мы должны были, пройдя несколько больших островов у правого берега, где можно было бы укрыть наши корабли в небольшом заливе. Мечислав сказал, что он пойдет впереди, и его шнекки будут встречать нас, чтобы указать путь к нашей тайной стоянке.

Вскоре после полудня мы подошли к устью Лабы, и там нам пришлось ждать вечера: начинался отлив, да и течение было довольно сильным, чтобы можно было, не слишком напрягая силы, подняться вверх по реке. Когда солнце было на западе, отлив сменился приливом, и мы тронулись в путь. Сняв драконьи головы с носов, и подняв на мачтах щит мира, мы шли по реке, и дивились тому, как много вокруг купеческих кораблей и лодок. И я подумал, что конунг Мстислав не лукавил, когда расписывал нам богатства Хаммабурга. Хотя отец всегда учил меня не жалеть о содеянном, я начал раскаиваться в том, что взял серебро вперед, отказавшись от доли в добыче. Если город так богат, как можно судить по числу купцов, то нас ждали мешки с золотом, и вряд ли мои люди простили бы меня, если бы им пришлось стоять и смотреть, как другие его делят.

Летние ночи коротки, и еще только начинало темнеть, когда наперерез нашему кораблю вышла шнекка и указала нам путь в маленький залив, отделенный от реки длинной песчаной косой. Хребет косы поднимался, наверное, сажени на три. За косой можно было укрыть наши корабли, так что только верхушки мачт торчали бы над песчаным хребтом, а шнекки были и вовсе не видны.

Кетиль велел проверить глубину и покачал головой:

– Утром, когда настанет отлив, наши корабли окажутся на мели.

Я кивнул:

– Я переговорю с Серым Когтем. Мы должны уйти отсюда и встать там, где у нас будет хотя бы на ладонь воды под килем.

Но разговора не вышло. На совете в палатке Серого Когтя, где были только хёвдинги и Токе, наши вожди лишь сказали:

– Ты уже взял серебро, Сигурд. И с твоей стороны разумно, что ты хочешь держать его в безопасности. Но если нас тут заметят, город будет готов к приступу. Тебе-то неважно, возьмем мы его или нет, а мы хотим напасть неожиданно, чтобы не терять людей на стенах. Здесь нас не видно с реки, и никому из хёвдингов саксов не придет в голову проверить, что за груз мы везем.

– Не лучше ли тогда напасть на рассвете, а не пережидать ночь тут? – спросил я.

– Не лучше, если у тебя нет крыльев, – ответил Асбьёрн. – Нам надо связать лестницы, проверить веревки с крюками, разбиться на отряды и много еще чего. Только неразумные юнцы идут на приступ, не подготовившись как следует. Они думают, что залезть на стены города так же легко, как перепрыгивать с борта на борт.

Арвид изобразил улыбку, а Токе усмехнулся. Я сглотнул, потому что начал понимать, что остался в меньшинстве.

– Почему же мы этого не сделали раньше, а откладывали на сегодня, о, мудрый Асбьёрн? – спросил я с вызовом.

– Потому, о, глупый Сигурд, – ответил АсБьёрн преувеличенно вежливым голосом, – что даже ты мог бы знать, что в дюнах на море нет деревьев, из которых можно сделать лестницы, а здесь есть.

Токе смотрел на меня с вызовом, Асбьёрн с усталостью, Перелетный Арвид с подозрением. И только Мечислав улыбался.

– Сейчас уже вечереет, и скоро станет совсем темно. Утром у нас будет время связать лестницы и договориться о том, кто и где лезет на стены, куда встают лучники, кто несет щиты. К городу мы подойдем с приливом, разбившись на несколько отрядов. И саксы в Хаммабурге даже не смогут опомниться, когда несколько проходящих мимо кораблей внезапно причалят и с них на берег сойдут воины. Нам надо захватить ворота и два замка бискупа, что стоят с разных сторон от главной пристани. Без лестниц этого не сделаешь: даже если мы захватим ворота, замки отгорожены от города, так что все равно придется лезть на стены. И стоит поторопиться, пока там еще не изготовились отражать приступ.

Токе кивнул и решил показать, что в военных хитростях он разбирается лучше меня:

– Мы пойдем тремя отрядами, как отдельные купеческие караваны. Один отряд высадится перед воротами, а два других – напротив замков. Скажи еще, что это плохо задумано!

Я не знал, что сказать. Слова не шли у меня с языка, но наконец я собрался с мыслями и начал медленно говорить:

– Я знаю, о чем вы думаете. Вы думаете, что серебро в поясе превратило меня в труса. Но, клянусь копьем Одина, это не так. Я сам поведу своих людей на стену, когда для этого придет время. Однако сейчас я чувствую, что боги посылают мне знак. Разве не первое правило любого набега, что корабли должны быть всегда готовы уйти, если враг оказывается слишком силен? Разве не стоит сначала послать разведчиков и убедиться, что враг нас не ждет, прежде чем вставать там, где нам неудобно будет биться?

Серый Коготь нахмурился:

– Ты думаешь, Сигурд, ты один у нас знаешь, как следует вести войско в набег? Скажи, сколько лет ты уже хёвдинг? Может быть, ты ходил с конунгом Свейном на Запад? Или плавал на Восток? Нет, ты стал хёвдингом только потому, что Эстейн Синий Змей не хотел отдавать корабль ярлу Паллигу. И только из уважения к твоему отцу, люди готовы и поныне считать тебя хёвдингом. Но вижу я, недолго тебе еще им быть, если ты будешь продолжать так дальше.

Арвид и Токе кивнули. Я вспотел:

– Немногие назовут меня бывалым воином, но мой отец не раз ходил и на Восток и на Запад. И я знаю, что есть правила, которые нельзя нарушать…

– И одно из этих правил гласит: в походе есть только один вождь! – прервал меня Асбьёрн. – И этот вождь – я! Потому ты должен делать, что я говорю, а не прикрываться именем отца. Твой отец был славным воином и не пытался отсидеться за спиной товарищей, получив свое серебро.

Я покраснел и был готов броситься на Асбьёрна с мечом, но тут снова в спор вступил Мечислав:

– Я уже отправил разведку и выставил стражу. Так что об этом можно не тревожиться. Никто не приблизится к кораблям незаметно.

Я кивнул.

– Мы пойдем впереди, чтобы никто не обвинял нас в трусости, – сказал я и вышел.

Я рассказал все Кетилю и услышал в ответ:

– Как сказал бы Хрольв Исландец, если бы не храпел сейчас, перепив крепкого меда, иногда честь требует того, что противоречит осторожности. Но норны сплели нить твоей судьбы, и ты ничего не можешь изменить. Потому смело иди навстречу опасности. Если твоя судьба – умереть, то стоит умереть с честью, чтобы твоя слава пережила тебя.

– Ты знаешь, как подбодрить товарища, Кетиль, – сказал я и завернулся в плащ, устраиваясь спать. – Теперь я засну спокойно и не буду печалиться из-за каких-то саксов, которые только и думают, как прославить меня.

Ночью я не сомкнул глаз, но утром чувствовал себя по-прежнему бодрым. С рассветом все пробудились, и на нашей стоянке началась обычная суета, как перед всяким боем. Вагры отправились за деревьями, наши люди варили похлебку и проверяли оружие. Затем Асбьёрн велел всем построиться, и они с Мечиславом стали отбирать по нескольку воинов то у нас, то среди вагров. Получалось, что при каждой лестнице будут и воины с большими щитами, которых у нас было больше, и лучники, которых больше было среди вагров. Я следил за всеми этими приготовлениями, но едва оглянулся на наши лежащие на песке корабли, и мне тут же стало казаться, будто со всех сторон на нас смотрят сотни глаз и выгадывают, когда бы напасть. Я помотал головой и стал отгонять от себя эти трусливые мысли, однако они все не проходили. Как сказал Кетиль, теперь моя судьба была предрешена, и я не мог ничего изменить, а снова заговорить об опасности значило запятнать свою честь.

Вскоре мы увидели, как двое воинов подбежали к Мечиславу и начали ему о чем-то рассказывать. Мы с Асбьёрном подошли поближе – слишком встревоженными выглядели эти вагры. Мечислав выслушал их и решил объяснить все нам:

– Несколько местных крестьян с луками вздумали напасть на моих людей, рубящих деревья. Теперь их глаза выклюют вороны.

– Успели ли они послать весть в Хаммабург? – спросил я.

– Даже если и успели, это ничего не меняет, – ответил Асбьёрн вместо Мечислава. – Нас больше, чем воинов в городе, и против нас никто не устоит.

Я не сказал ничего, хотя слова, о том, что мы потеряем слишком многих, если о нас прознали в городе, вертелись у меня на языке. Но мы продолжали готовиться к выходу. На «Летящий» нам надо было взять десятерых вагров с луками. Мы же послали дюжину человек, чтобы пополнить команды на их шнекках. Асбьёрн решил, что наши три корабля нападут на ворота, а вагры, разбившись на два отряда, захватят замки.

Я вернулся к своим воинам и громко объяснил:

– Лестницы почти готовы. Если мы навалимся дружно, то саксы не устоят.

Кетиль кивнул. А Хрольв Исландец сказал:

– Вижу я, нас ждет славная буря копий. О такой и скальды поизвестнее меня слагают песни, что поют потом всю жизнь.

– Вот уж тут ты верно сказал, – ответил я. – И Кетиль может даже не объяснять мне смысл твоих слов, как он привык. Нас ждет дождь копий у ворот и град стрел из замков.

Хрольв кивнул:

– Но мы пройдем сквозь бурю, подобно коням моря, проходящим сквозь сети Ран.

Я посмотрел на Кетиля:

– Похоже, я переоценил свои силы.

Тот объяснил:

– Сеть Ран, жены морского великана Эгира, – это буря. Конь моря – корабль.

Я посмотрел прямо в глаза Хрольву.

– Слыхал я, что в сильную бурю многие советуют принести в жертву кого-нибудь ненужного из команды. И если ты не прекратишь говорить загадками, Хрольв, то я так и поступлю, чтобы буря копий скорее закончилась.

Хрольв только улыбнулся мне в ответ:

– Скальд сам принесет себя в жертву, чтобы добыть славу. Посмотрим, кто из нас двоих раньше окажется в чертогах Высокого или в палатах хёвдинга этого города, если девы битвы не заберут нас.

Отлив уже заканчивался, и оставалось подождать, пока поднимающееся над рекой в легкой дымке солнце окажется на юго-востоке. Тогда воды под нашими килями будет достаточно, чтобы выйти из залива и с приливом пройти до Хаммабурга. Все приготовления были уже закончены, и воины сели на свои скамьи. Из вагров, что поднялись на борт «Летящего», двое сносно говорили на нашем языке, так что скоро не было недостатка в хвастливых словах о том, кто будет первым на стене и в сокровищнице бискупа. Асбьёрн с Мечиславом еще раз обходили все корабли, чтобы быть уверенными в том, что вагры хорошо поладили с нами, данами. Вот они направились к «Летящему».

Я соскочил с борта на песок, и встал перед Асбьёрном. Тот смерил меня долгим взглядом с головы до ног, повернулся и крикнул моим людям:

– Уже к полудню мы будем делить богатства и женщин, так что не мешкайте. Если вы станете первыми в воротах, то так и быть, я выделю и на вашу долю часть добычи, которой вас чуть не лишил ваш молодой хёвдинг.

Асбьёрн рассмеялся и снова развернулся ко мне:

– Я постараюсь помочь тебе остаться хёвдингом, юный Сигурд, но и ты уж не отсиживайся позади со своими людьми.

Мне хотелось его ударить, потому что он оскорбил меня и еще потому, что вместо помощи, о которой он говорил, на самом деле он вбивал клин между моими людьми и мной. Но я сдержался, потому что в одном Асбьёрн был прав – мои тревожные предчувствия не сбывались. А он знал, как задеть меня еще больнее:

– Как видишь, мы успели подготовиться и скоро выступим, и никто нам здесь не смог помешать. Так что иные правила можно и обойти. Но этому тебе еще предстоит научиться у бывалых воинов.

Я кивнул и ничего не сказал. Мечислав улыбнулся мне своей ободряющей улыбкой, которая уже начала меня раздражать.

– Иногда опыт берет вверх, но вряд ли Асбьёрн сможет опередить тебя у ворот, Сигурд, – сказал он.

Я кивнул и хотел было ответить что-нибудь такое же вежливое, но вместо этого заметил, что с берега к Мечиславу бегут двое его людей.

Вместо ответа я указал вождю вагров на бегущих к нему воинов. Он резко повернулся, а они начали что-то кричать, еще когда были в половине полета стрелы от нас. Мечислав выкрикнул какой-то вопрос. Воины подбежали к нам и один из них, не переводя дух, стал что-то рассказывать, показывая на восток, в сторону дороги на Хаммабург.

Асбьёрн тревожно спросил:

– Что там? К нам движется войско?

Мечислав кивнул:

– Не просто войско. Сотня конных латников и пеших несколько сотен.

Мы все посмотрели на корабли, что стояли на покрытом водорослями песке. Потом мы посмотрели друг на друга. Мечислав был очень бледен. Асбьёрн, наоборот, покраснел. Я не знаю, как выглядел я, но только ни тот, ни другой не выдержали моего взгляда. Асбьёрн махнул рукой и к нам присоединились Перелетный Арвид, Токе и Кетиль Борода.

Мечислав справился с собой и начал говорить:

– Ваши корабли слишком тяжелы. Мы не сможем донести их до воды, но наши шнекки намного легче, и у нас есть катки. Стоит нам всем навалиться, и мы уйдем прямо под носом у саксов…

– Откуда здесь вообще такое большое войско? – задал свой первый вопрос Асбьёрн. – Ты же говорил, что в Хаммабурге не больше пяти десятков воинов…

– Сейчас не время это выяснять, Асбьёрн, – быстро ответил Мечислав. – Мы узнаем, откуда они взялись, когда вернемся в Хедебю. А сейчас прикажи своим людям помочь нам с катками и шнекками.

– Мы не можем оставить наши корабли, – тихо сказал я.

Мечислав удивленно взглянул на меня, а Асбьёрн и Перелетный Арвид кивнули.

– Этот корабль – все, что нам с братом досталось от отца. – Я продолжал так же тихо. – И я не оставлю его здесь саксам по чьей-то глупости или из-за предательства. Мы будем биться, пока не придет вода. Пусть их несколько сотен – нас тоже немало.

Мечислав покраснел.

– Это не меня ли ты обвиняешь в предательстве? – с вызовом спросил он.

– Или глупость или предательство – выбирай сам! – Я снова посмотрел ему в глаза.

Пальцы Мечислава сжались на рукояти его меча, но лезвие он обнажить не смог, потому что его руку удержал своим медвежьим хватом Кетиль. Мечислав тянул изо всех сил, однако Кетиль не отпускал. На шеях у обоих вздулись жилы.

– Не время сейчас драться меж собой, ярл… – сквозь зубы сказал Кетиль.

Мечислав сдался.

– Я спрошу с тебя за оскорбление, когда мы будем подальше от войска саксов, – сказал он так же сквозь зубы.

– Если ты забудешь, я напомню, – ответил я ему. – Но сначала покажи себя в бою с саксами, если ты не предатель. Мы построим стену щитов, и никто не пройдет к нашим кораблям.

Мечислав замотал головой, словно отгоняя мух, и произнес уже почти спокойно:

– Ты когда-нибудь стоял против латной конницы, молодой Сигурд? Видел, как скачут покрытые железными пластинами кони, которым не страшны стрелы? Видел длинные копья, которые с размаху бьют в стену щитов, так что воинов отбрасывает в стороны на несколько саженей? Это видели мои предки в битве на реке Раксе. И я не хочу увидеть такое своими глазами.

– Копья у нас самих есть, – сказал Перелетный Арвид.

– Да, есть. – Мечислав принялся объяснять, как будто говорил с несмышленышами. – Только ваши копья – длиной в человека, а их – в три раза длиннее. Он достанет тебя. А ты его нет.

– Мы можем бросить копья, когда они будут близко, – не сдавался Арвид.

– Сколько копий попадут в цель, а сколько – лишь скользнут по железу? Не нарушишь ли ты свой собственный строй, пока будешь их метать? Поверь, я знаю, о чем говорю.

Я лихорадочно пытался найти выход, потому что не мог и представить, что смогу бросить здесь «Летящего». К тому же благополучно пройти по морю в переполненных шнекках также будет непросто. Я видел, что и Асбьёрн, и Арвид, и Токе думают о том же. Но никто из них не мог предложить никакого выхода.

Тогда я сказал:

– Эстейн рассказывал, что греки отбивают наскоки конницы длинными копьями. Их строй не дает конным приблизиться – отовсюду торчат острия, как иглы ежа.

– Благодарю тебя, что напомнил, молодой Сигурд, – с издевкой сказал Мечислав. – Только у нас нет длинных копий, и мы не посреди леса, чтобы их быстро сделать.

– У нас есть наши корабли, и если ты не струсишь и не сбежишь, мы покажем тебе, на что они годятся, – ответил я.

Затем я рассказал всем, что задумал, и нехотя даже Мечислав со мной согласился.

Мы стояли лицом на восток, перегородив поперек полоску песка шириной в половину полета стрелы, что тянулась вдоль берега, насколько хватало глаз. Слева от нас была невысокая дюна, за которой спряталось болотце с несколькими торчащими над водой буграми. В четырех полетах стрелы восточнее нас дюна раздваивалась, и один ее язык шел вдоль берега справа от нас, образуя ту самую косу, за которой мы прятались. Косу от берега отделял залив, куда вошли наши корабли. Точнее, заливом он становился только в часы прилива. Сейчас же вода ушла и драккары лежали прямо на мокром песке. Ясно было, что конным саксам не захочется лезть в болото, а проще ударить вдоль берега, разорвать нашу стену щитов, добраться до кораблей и сжечь их. А потом пешие воины смогут отловить тех из нас, кто останется в живых, на болоте.

Потому мы поставили лучников прикрывать нас со стороны болота, а все остальные выстроились в три ряда поперек полоски песка лицом на восток. В первый ряд встали воины с самыми большими щитами. И поскольку щиты у вагров были невелики, то большую часть первого ряда составляли наши люди. Я встал в середине первого ряда, хотя Кетиль и говорил мне, что место хёвдинга в третьем ряду. Но и сам он встал рядом со мной, хотя место кормщика там же, где и мое.

Я встал в середине нашей стены щитов. Асбьёрн и Арвид держали правое крыло там, где саксы могли ударить и отсечь нас от кораблей. Воины Мечислава встали на левом крыле со стороны дюны и болота – биться на болотах им было привычнее, чем нам. Токе также встал в середине, но он оказался более благоразумным, чем я, и не стал лезть вперед.

Наши разведчики вернулись и заняли свои места в стене щитов, и вскоре мы увидели конницу саксов, выезжающую на берег. В лучах все еще низкого солнца их кольчуги и шлемы горели алым светом, будто на нас шло огненное войско. Но еще ярче блестели острия их длинных копий, от которых я не мог отвести взгляд, так что потом в моих глазах долго мелькали разноцветные пятна.

За конными вышли и пешие воины. Их было, верно, не меньше четырех сотен. Будь они одни, мы могли бы их одолеть, но сейчас не им было суждено решить исход битвы.

Во главе саксов ехали три всадника, за которыми оруженосцы везли их стяги. Я думал, что они подъедут к нам и мы сможем немного потянуть время, затеяв переговоры. Но этого не случилось. Один из всадников в черных доспехах и белом плаще подал знак, и конники стали строиться. Видно было, что они становятся в два ряда прямо напротив середины нашей стены щитов. Два ряда закованных с головы до ног в железо всадников против трех рядов пеших воинов, не у каждого из которых была добрая кольчуга! За конными, смыкая щиты, строилась и пехота. Вождь саксов не стал долго раздумывать: конные должны были прорвать наш строй, а пешие – довершить дело.

Пропел рог, и саксы двинулись вперед, уставив копья в небо. Сначала лошади шли шагом, затем перешли на рысь. Их ноги вязли в песке, однако строй не ломался. Пешие воины медленно бежали за ними, стараясь не сильно отстать. Я видел, как прямо на нас движется железная стена, и из моей головы куда-то исчезли все мысли, кроме одной: нам не удержаться, ничто не сможет сдержать этот натиск! Еще два десятка ударов сердца и нас начнут топтать закованные в латы кони. А потом тех, кто выжил, ждут мечи, словно жала вылетающие из стены щитов пеших саксов. Я обернулся и посмотрел на лица наших воинов – многие были белее, чем крылья чаек. В это время меня в бок толкнул Кетиль.

– Нечасто увидишь такую красоту? – спросил он.

Я с натугой рассмеялся и сам удивился тому, как неуверенно прозвучал мой смех. Слева от меня стоял Кнут, и я видел, что его нижняя губа слегка дрожит, как будто он сейчас расплачется.

– Один будет доволен, когда мы пришлем их всех к нему по радужному мосту, – выдавил я из себя.

Губа Кнута перестала дрожать, и он тоже посмотрел вокруг. Я ударил плоской стороной меча о щит, и наши воины повторили мое движение. Раздался мерный стук, и мне стало немного легче. Я крикнул:

– Фрейр будет рад, когда мы принесем ему в жертву столько коней!

Послышался смех, и я словно услышал, как все наши воины разом выдохнули. Я поднял щит, закрыв груд и шею, и то же сделал весь наш первый ряд.

– Приготовиться! – крикнул Асбьёрн, а мы с Арвидом и Мечиславом повторили.

В половине полета стрелы от нас первый ряд конных саксов опустил копья и пустил коней в намет. Над берегом раздался их клич. Мы молчали, хотя еще отец говорил мне, что войско не должно молчать при приближении врага. Молчание – знак трусости. Но не в этот раз. Просто мы боялись пропустить знак Асбьёрна и считали, сколько еще шагов остается от саксов до нашего строя. Полоска песка между нами стремительно исчезала. И вот Асбьёрн крикнул:

– Сейчас!

Я повторил за ним и присел на одно колено. В то же мгновение Бьёрн Заноза, который стоял за моей спиной, нагнулся и поднял с земли копье, острие которого лежало у него под ногами. Еще мгновение и он перехватил копье по древку и выставил его вперед над моим плечом. И что это было за копье! Это было весло, длинное весло с нашего корабля, к которому, как короткий наконечник, было привязано обычное копье, что мы обычно метали во врагов. Бьёрн упер весло лопастью в песок, а я взял его в правую руку. Над моим плечом Бьёрн быстро выставил второе копье, которое ему подал стоящий в третьем ряду Бранд.

Мы смогли только два раза попробовать выставлять копья до того, как на берег выехали разведчики саксов. И не у всех наших спорилось. Однако у большинства все-же получилось, и навстречу скачущим во весь опор саксам вырос лес железных наконечников. Кого-то он не остановил, и с пару дюжин всадников на всем скаку налетели на острия. Заржали раненые кони, кого-то из саксов свалили на землю, кто-то сам ударил копьем и ворвался в проделанную брешь. Мне повезло. Бьёрн Заноза над моей головой сделал быстрое движение, и наконечник его копья ударил скачущую на меня лошадь прямо в грудь, пробив железные пластины. От удара лошадь стала на дыбы, а Бьёрн упал назад. Но мне это дало время выпрямиться и копьем ударить лошадь в живот. Она повалилась вместе со всадником и стоявший рядом Кнут успел проткнуть его мечом, пока тот пытался вытянуть из-под придавившего его лошадиного бока свою ногу.

Однако не все саксы оказались настолько смелы. Примерно треть, завидев внезапно появившиеся длинные копья, стала сдерживать коней. Еще у кого-то кони испугались препятствия и резко остановились, так что не всем наездникам удалось удержаться в седлах. Через наши головы в саксов полетели приготовленные для приступа лестницы. В свалку влетел второй ряд скачущей конницы. Кони сталкивались, и люди падали на землю. Я видел, как один из вождей саксов, в сияющем на солнце посеребренном шлеме кричал, чтобы они отошли назад и перестроились. И тут я почувствовал, как во мне снова проснулась боевая ярость.

Я завыл по-волчьи и, бросив на землю копье, выхватил из-за спины меч. В три прыжка я оказался среди пытающихся совладать с конями саксов. Быстро рубанув по шее конника, что пытался встать, я подбежал к вождю и ударил его коня в шею, промеж железных пластин. Конь сразу начал заваливаться налево, но сакс оказался ловким и уже через мгновение, бросив копье, соскочил вправо. Я напал на него, пока он пытался вытянуть из ножен на левом боку меч. Мой клинок пронзил его правую руку, хотя метил я ему в живот. Сакс оскалился и попытался достать меч левой рукой. Это ему не удалось. Из-за моей спины Кетиль ударил его обухом топора по шлему. Сакс упал.

– Не стоит убивать вождей… За них мы получим серебро… – отрывисто прокричал Кетиль, вырываясь вперед меня со своим разящим во все стороны топором.

Я оглянулся. Со всех сторон наши люди кинулись вперед и бились с конными саксами. У меня в голове снова возникло видение. Я словно увидел берег сверху. Вот место, где мы бьемся, а вот – вслед за конными подходит стена щитов, в которой не менее четырех сотен воинов. У нас нет ни строя, ни порядка. Еще немного, и они сомнут нас…

Я закричал:

– Гоните назад лошадей!

И снова бросился в схватку.

Не знаю, кто услышал меня, но я заметил, как вокруг меня на землю повалилось несколько всадников. Мы больше не убивали лошадей, а короткими уколами заставляли их сходить с ума от боли, вставать на дыбы и вырываться. Их путь к спасению был там, где не было нас, воющих и рычащих, покрытых кровью с головы до ног, размахивающих ножами и мечами. Ржание вокруг стало нестерпимо громким, и я увидел, как одна за другой лошади бросились назад. На некоторых еще держались всадники, остальные мчались с пустыми седлами. Вслед им бежали те саксы, кого пощадили наши клинки. Еще несколько мгновений, и перед нами остались только мертвые и умирающие. Люди и кони.

Я посмотрел на восток и увидел, как мчащиеся лошади врезались в строй пехоты. Пешие воины разошлись, пытаясь их пропустить, но немногие всадники могли совладать со своими скакунами. Скачущий поток натолкнулся на железную стену. Люди и кони смешались. Стена щитов на несколько мгновений перестала существовать. И я понял, что это тот случай, о котором веками могут потом петь скальды. Что есть силы я крикнул:

– Вперед!

И мы ринулись на превратившихся в толпу пеших саксов. Мы бежали, размахивая мечами и топорами, вымазанные человеческой и лошадиной кровью, словно только что принесли жертву Одину или Фрейру. И над берегом разносился наш вой.

Саксы не выдержали и побежали, но мы нагнали их и рубили, пока не запыхались от бега. И потом, согнувшись и опираясь на меч, чтобы отдышаться, я видел торжество в глазах моих товарищей и трупы саксов, что обильно устилали весь берег. И я видел воду, что постепенно поднимала лежащие тела.

Асбьёрн уже собирал наших воинов. Двое вагров вели под руки раненного в голову Мечислава. Токе с победным видом вытирал песком свой меч, показывая, что и он был не последним в схватке. Я выпрямился и крикнул:

– Люди Сигурда! Мы возвращаемся к кораблю!

И мои люди собрались вокруг меня. В крови, своей и чужой, они старались хлопнуть меня по плечу, улыбались мне странными улыбками, открывая белые зубы на перемазанных кровью лицах, смеялись.

Кетиль обнял меня за плечи и спросил:

– Хёвдинг, ты ведь не будешь возражать, если мы прихватим с собой пару знатных саксов, чтобы не возвращаться с пустыми руками?

Я засмеялся и кивнул. Я был хёвдингом. И никто, даже сам ярл Паллиг, не мог бы отнять у меня людей, которых я привел к победе.

Глава 9

Мы ждали, что саксы опомнятся и снова навалятся на нас. Но они бежали до самого Хаммабурга. На поле битвы мы взяли много знатных пленников и еще немало ценного: оружия, доспехов, серебра и даже золота. От пленников мы узнали, что бискуп Хаммабурга с недавних пор имеет соглядатаев в Хедебю, и потому саксы были готовы к нашему появлению – за два дня бискуп собрал воинов со всей округи и еще получил в подмогу конников от ярла Бернхарда.

И хотя Токе на совете высказался за то, чтобы пойти и взять Хаммабург, пока саксы не оправились, все остальные решили, что достаточно испытывать на себе милость богов. Арвид сказал, что за все богатства мира не полезет на стены, когда их защищают несколько сотен саксов, готовых подороже продать свою жизнь.

Потому мы сожгли своих мертвых, которых было меньше дюжины, и, не мешкая, отправились в обратный путь. В Хедебю мы провели немало дней, торгуясь о выкупе за пленников с посланцами бискупа, и я, наконец, смог побродить по деревянным улицам этого города и поглазеть на высокие, в несколько ярусов, дома, шумные мастерские и торг, на котором, казалось, собирались купцы со всего света.

Там же в Хедебю нас застала весть о брате Мечислава Мстиславе. Пока мы ходили в набег на Хаммабург, он со всем своим войском ударил на ярла Бернхарда и вернул себе несколько городков, захваченных саксами за последнее время.

– Вот и разгадка, – грустно сказал Кетиль, услыхав эту весть. – Мстислав послал нас на Хаммабург, уверенный, что слух о нас дойдет до бискупа, а сам по-тихому ударил на саксов там, где его не ждали.

Асбьёрн, верно, подумав о том же, затеял ссору с Мечиславом, который едва начал оправляться от своей раны – в бою на берегу булава конного сакса почти проломила его шлем. Однако Мечислав поклялся всеми богами, и нашими и своими, что не знал о замыслах своего брата, и Асбьёрну пришлось извиниться.

Меня же коварство вагров почему-то вовсе не заботило. По мне, лучше было взять добычу так, чем положить немало воинов во время приступа, а потом обнаружить, что все добро успели вывезти через другие ворота города. Меня больше волновало то, как изменилось отношение воинов ко мне самому. Из сына хёвдинга, что стал хёвдингом, благодаря своей удаче в нескольких схватках и помощи Эстейна, я стал вождем, за которым они готовы были идти в бой. И это вселяло в меня небывалую гордость.

Видно, я плохо скрывал то, что чувствовал, но Асгрим Законник однажды сказал мне:

– Ты многое поставил на кон и выиграл. Однако боги не любят слишком удачливых. Вспомни судьбу Стирбьёрна. Ведь удачливее его не было викинга на всей Балтике. А одна стрела, направленная, как говорят, самим Одином, впилась ему в горло. И всей его удаче пришел конец.

– Во что же мне верить, как не в свою удачу? – спросил я.

– Ничто не надо принимать на веру, ни слова, ни клятвы, ни удачу. Хвали пиво, коль выпито, а жену на погребальном костре. В следующий раз, коли попадем мы снова в ловушку, удачи может не хватить.

– И как же не попасться в ловушку? – снова спросил я.

– Доверяй только тому, что видишь сам. И не давай своей гордости застилать тебе глаза, – был ответ. – Проверяй, что тебе говорят, спрашивая многих, и рассчитывай на худшее.

Я запомнил те слова Асгрима, они были полны истинной мудрости. И мне жаль, что я не всегда делал так, как он говорил.

Получив выкуп, мы разделили добычу на всех, ведь уговор с Мстиславом касался только того, что мы можем взять в Хаммабурге. Так что на мою долю пришлось почти двадцать марок серебра. Я был богат и мог бы построить большую усадьбу на месте своего хутора. Однако тогда я не думал о богатстве. Я хотел увидеть Гунхильд и даже потратил в Хедебю две марки на серебряный браслет с филигранью и чернением из земли арабов. Такой браслет, решил я, не стыдно носить и жене ярла, однако у самого ярла он не вызовет подозрений, потому как ярл, без сомнения, не утруждает свою память ничем, кроме золота.

Мы по-дружески распрощались с Мечиславом и вернулись в Оденсе. На прощание он сказал мне:

– Теперь в наших краях тебя будут звать Сигурд Гроза Саксов. И ты всегда можешь рассчитывать на несколько наших клинков, что поддержат тебя в любой схватке.

– Я благодарю тебя за новое прозвище, ярл Мечислав, – ответил я. – И знай, что и в наших краях найдется для тебя корабль и команда.

Вагры ушли на юг, а мы двинулись на восток на Фюн.

Мы думали, что в нашу честь ярл устроит пир. Однако мы ошиблись. Ярл обнял Токе и похлопал меня по плечу, однако о торжествах речи не заводил. Асгрим показал на возвышающиеся валы новой крепости:

– Верно, немало серебра уходит у ярла на его твердыню, раз он так скуп даже со своим сыном.

– От такого скупца скоро начнет разбегаться дружина, – недовольно ворчал Кетиль.

А я думал только о том, смогу ли увидеть Гунхильд. Но боги и так дали мне слишком много в то лето. Ярл намекнул, что нам не стоит злоупотреблять его гостеприимством, когда вместо мяса велел подать только овсянку и немного рыбы и пива. Стало ясно, что пора отправляться по домам.

Я попрощался с Арвидом и Токе, и сын ярла напоследок сообщил новость, от которой мне стало тяжело на душе – Гунхильд носила ребенка старого ярла. Надеюсь, я не слишком изменился в лице, но Токе все равно подмигнул и похлопал меня по плечу. Увидеть ее мне так и не довелось – она не выходила со своей половины дома.

Мы отплыли следующим утром и к вечеру были в нашей усадьбе, где Бьёрн оказал нам гораздо лучший прием. Мы пили и ели до отвала, и только нахваливали стряпню моей матери. Однако в усадьбе я не задержался, потому как мать то и дело заводила разговор о женитьбе, а когда я говорил, что первым должен жениться Рагнар, то начинала ругать последними словами Бриану, которая, видно, совсем заморочила мне голову. Так что совсем скоро вместе с Брандом, Кнутом и еще тремя воинами я отправился на свой хутор.

Во дворе первой нас встретила Бриана, которая к моему удивлению бросилась нам навстречу и обняла меня, хотя при прощании была холодна, как камень зимой.

– Я так боялась за тебя, Сигурд, – прошептала она.

Я не ожидал такого теплого приема, помня о том, что в конце весны мы редко разговаривали о чем-то, кроме хозяйства да тонкостей ударов мечом против булавы или топора. Но разлука, видно, что-то переменила в девушке. Я поцеловал ее в щеку и поздоровался с работниками и Копченым Эриком, что стояли поодаль. Бриана отстранилась от меня и поклонилась, как подобает женщинам, когда хозяин дома возвращается домой. Затем она позвала нас всех в дом, крикнув Эрику, чтобы несли пиво и копченую грудинку.

Эрик кивнул головой и ответил:

– Да, госпожа.

Я удивленно посмотрел на Бриану: с каких это пор она стала госпожой для Эрика и остальных? Но, войдя в дом, я поразился, как все переменилось. На голых раньше стенах висели шкуры, стол был отскоблен до белизны, а на полках появилась многочисленная посуда, хотя раньше мы обходились четырьмя глиняными мисками. Угостив нас пивом и свининой, Бриана повела меня показывать хозяйство, и я не переставал удивляться, в каком порядке все находится: новый сенной сарай был полон высушенного сена, пустой раньше амбар был наполнен мешками с зерном и мукой, а с его потолка свисали свиные окорока. Рыбный сарай был также наполовину заполнен сушеной рыбой, так что зимой я бы мог прокормить две дюжины воинов, даже если бы не стал отправляться на лов в начале осени. У нас появились свинарник и овин. Потом Бриана повела меня показывать поля, где дозревала рожь, а сама расспрашивала о нашем походе и о тех местах, где мы побывали.

Едва мы вернулись к дому, один из работников подошел к Бриане с вопросом, а я в это время отвел Копченого Эрика в тихое место и спросил, отчего вдруг на хуторе все так переменилось. Эрик подмигнул мне и сказал:

– Я, конечно, тоже мог бы со всем неплохо управиться, но госпожа Бриана, знает толк в хозяйстве почище моего. Не знаю, где она этому выучилась, однако, видать, выросла она в господской усадьбе и было, кому ей преподать этот урок. Конечно, на поварне проку от нее по-прежнему мало, – добавил он, чуть погодя.

– Но почему вы все зовете ее госпожой, ведь ты у нас тут староста? – спросил я, начиная догадываться.

– Как только ты уехал, Сигурд, – ответил Эрик, – так она тут же начала вести себя, как хозяйка, забросила оружие и только советовала мне, что надо делать. А я послушал раз, послушал другой и решил, что в спорах она берет верх. Так что пусть уж она тут со всем управляется.

– Ну а Хромой Аке и Торвальд, наши работники, – им-то наказал я слушать только тебя? – снова спросил я.

Эрик вздохнул.

– Поначалу они заупрямились и сказали, что она им не указ, и что только я могу им приказывать, как и что делать. Тут-то она и показала свой крутой нрав. Хромому Аке она расквасила нос, а Торвальду, когда он обхватил ее сзади, так ударила ногой по колену, что он неделю хромал. Да еще и локтем в ухо добавила. А потом схватила меч и сказала, что зарубит любого, кто не станет ее слушать. Так с тех пор и повелось, что ее, иначе, как «госпожа», никто не называет.

Я тоже вздохнул.

– Да, видно, кровь берет свое, ведь она дочь хёвдинга в своих землях.

Эрик кивнул:

– Кровь – она сразу видна. Только ты, Сигурд, все думал, что она простая девица, а нам-то с женой она сразу показалась благородной. Потому мы и решили, что жена она тебе.

Я ничего не сказал, а повернулся и пошел в дом. Там мы все с моими воинами и работниками сели за стол, и я посадил Бриану по правую руку от себя. Эрик наполнил мне рог, и я сказал:

– Благодарю тебя, Бриана, за то, что превратила этот одинокий хутор в усадьбу, достойную хёвдинга. И в благодарность прими от меня этот браслет.

Я протянул ей широкий серебряный браслет, что хотел подарить Гунхильд.

Бриана приняла украшение, надела на руку и поклонилась:

– Этот подарок тоже достоин хёвдинга, Сигурд.

Я выпил свой рог до дна под радостные крики воинов.

Пир продолжался и вскоре оба работника уже свалились под стол, а Копченый Эрик упал лицом в миску с похлебкой. Сам я пил немного, потому как чувствовал, что мне как хозяину напиваться не пристало. Бриана же, выпив первый рог вместе со всеми, ушла на поварню подсобить Труде, жене Эрика. Когда начало темнеть, я уже устал есть и пить и вышел пройтись. Бриана оставила свою работу на поварне и пошла со мной.

Сначала мы молчали, но через пару сотен шагов она спросила:

– Ты доволен тем, как я распоряжаюсь на хуторе?

Я улыбнулся:

– Благодарю тебя, Бриана. Не думал, что найду дома такой порядок и достаток. Когда ты вначале пыталась стряпать, я решил, что в домашней работе с тебя проку не будет.

Девушка усмехнулась:

– Что поделать, если мать не особо учила меня стряпать, а все больше заставляла считать серебро да приглядывать за работницами? Так что у меня лучше выходит быть хозяйкой, чем стряпухой.

– Да, хозяйка из тебя отменная, – согласился я.

– Я просто мечтала, что ты вернешься из похода с удачей, и хотелось сделать дом достойным хёвдинга со многими людьми, – продолжила Бриана.

– Что ж, многие скажут, что для женщины ты слишком хорошо обращаешься с мечом. Но любой скажет, что с хутором ты обращаешься во сто крат лучше.

– Просто мне надо чаще заниматься с мечом, – рассмеялась Бриана и взяла меня под руку.

Мы молча прошли еще сотню шагов, и она спросила:

– А хотел бы ты, чтобы и дальше, возвращаясь домой из далекого похода, ты находил полный амбар зерна и сытых и довольных домочадцев?

– Конечно, хотел бы, – ответил я, – но в следующем году ярл уж точно отправится в Англию, я сдержу свою клятву, и ты вернешься домой.

Она снова помолчала, а потом выпалила:

– Я могла бы остаться здесь, если бы ты женился на мне. Никто мне не люб так, как ты. А еще лучше, мы можем вместе отправиться в Англию, и мой отец даст тебе немалую дружину и достаточно земли, чтобы содержать воинов. Разве не об этом ты все время думаешь? И ты можешь получить свой надел в Англии, не обнажая меча.

Я остановился как вкопанный.

– Ты хочешь, чтобы я на тебе женился?

Я медленно собирался с мыслями.

– Но ведь ты знаешь, что мне еще рано жениться? – наконец спросил я. – Рагнар старше меня, и сначала надо выбрать жену для него. – Я нес ту же нелепицу, что в разговоре с матерью.

Лицо Брианы потемнело.

– Ты все еще надеешься, что сможешь жениться на ней? – словно удивляясь, спросила она.

Я быстро проговорил:

– Ты мне очень нравишься, Бриана, и тебе нет равной в любовных утехах, так что я хотел бы, чтобы все снова было, как прошлой зимой, но только свадьбы я не хочу. Потому что…

– Потому что надеешься, что старый ярл может умереть от какой-нибудь болезни или погибнуть в схватке? – прервала меня девушка, и в глазах ее вспыхнул гнев.

Я молчал, потому что она угадала.

– И ты ведь знаешь, что она носит ребенка ярла? – спросила она с вызовом.

Я тоже начал злиться – она верно читала мои мысли и била в места, где у меня не было доспехов.

– И что? – Я тоже говорил с вызовом. – Она жена ярла, но любит она меня! И боги пошлют нам возможность быть вместе.

Бриана зло рассмеялась.

– Мы с тобой жили, как муж и жена, всю зиму. И ты знаешь, почему я не понесла?

Я замешкался, но потом ответил:

– Видно, боги не дали нам с тобой детей. Это, должно быть, знак…

– Никакой это не знак, глупец! – Бриана почти кричала. – Просто я сходила к знахарке и попросила у нее трав, потому что не хотела забрюхатеть перед тем, как отправиться домой. И твоя Гунхильд тоже знает, как это делается, но ей нужен сын от ярла. Сын, который наследовал бы ему. А не ты, с твоим невеликим богатством.

Я чуть не ударил ее, потому что она сказала ту правду, о которой я даже думать не хотел. Но я удержался, потому что знал, что женщину бить недостойно. Особенно, когда она только что призналась, что любит меня. Но она, как всегда, прочла все на моем лице и отшатнулась.

– Когда ты сказал, что мечтаешь о ней прошлой весной, – нашла она смелость продолжить, – то я подумала, что ты просто еще слишком молод. Но теперь ты хёвдинг, и должен уметь забывать о несбыточных мечтах.

И она снова была права. И она мне нравилась. И она была храброй и умной. И если мне стоило на кого-то злиться, то только на себя. Но я любил Гунхильд. Пусть даже она больше думала не обо мне, а о богатствах и почестях.

– Ты, может быть, права Бриана, – медленно произнес я. – Да только я все равно не могу не мечтать о ней. И плоха будет та свадьба, на которой муж думает о другой. Потому лучше забыть эти твои слова, и пусть все будет, как прежде.

– И я буду греть твою постель, как шлюха, пока ты мечтаешь о жене ярла? – В ее голосе снова была злость. – Ты не забыл, что я дочь тана, и у меня тоже есть гордость?

Бриана отвернулась, но я видел, что она плачет.

– Я буду верен клятве и отвезу тебя домой следующей весной, – сказал я резко. – Даже если ярл не пойдет походом в Англию, я сам найду корабли и людей, чтобы отправиться туда. А ты можешь вернуться в усадьбу к моему брату или продолжать жить здесь. И мы будем, как раньше, биться на мечах и учить твой язык. И я клянусь, что не сделаю ничего против твоей воли…

Мне казалось, что я давал торжественную клятву, но Бриана не дослушала, а развернулась и пошла к хутору. Я побрел за ней. Спать она попросилась к Копченому Эрику, сказав, что в доме теперь слишком много мужчин, но что это ненадолго. Эрик пустил ее, приговаривая:

– Конечно, молодой хозяин должен теперь отгородить вашу кровать, чтобы ваши вздохи не мешали спать молодым воинам.

Бриана грустно улыбнулась, но ничего не сказала.

Утром она стала собирать свои немногие пожитки, и я догадался, что она возвращается к нам в усадьбу. Я предложил проводить ее, но она посмотрела мимо меня и отказалась, сказав, что будет слишком много чести для простой вольноотпущенницы, если ее поедет провожать такой знатный хёвдинг. И казалось, сейчас она возьмет узел со своими вещами и уйдет. Но тут на своей гнедой лошадке приехал Рагнар.

Сам он был весел, но заметил грусть в глазах Брианы. Он спросил, куда она собралась, и она ответила, что хочет вернуться в нашу усадьбу. Рагнар рассмеялся и сказал:

– Не думаю, что тебе там будут рады. Наша мать думает, будто ты заморочила голову Сигурду, так что он не хочет жениться.

– Она ошибается, и я ей это объясню, – коротко ответила девушка.

Рагнар снова рассмеялся.

– Но ты не знаешь другого, – объяснил он свою веселость. – Наш брат Бьёрн собирается наконец жениться. И ты знаешь на ком?

Бриана покачала головой.

– На Труде дочери Гудмунда из Бовенсе. И они с отцом уже приезжали в нашу усадьбу, сговариваться о приданом. Так что я успел заметить ее вечно недовольное лицо. Мне кажется, она думает, что наши работницы и даже наша мать все делают не так. Пока она молчит и только морщится, не смея вступать в спор с матерью. Но думаю я, что наша жизнь переменится, когда она войдет в усадьбу хозяйкой.

– Что ж, я смогла прислуживать вашей матери, смогу и вашей невестке, – кротко ответила Бриана.

– Ты, верно, уже позабыла Труду? – спросил Рагнар, и когда Бриана кивнула, объяснил. – Труда лицом и походкой похожа на гусыню, сварлива и спесива без меры. Так что вряд ли она потерпит такую красивую, как ты, девушку рядом с собой. Из ревности сживет со свету, будет заставлять делать всю черную работу и бранить без умолку.

Я видел, что Бриана хотела что-то возразить, но потом какая-то мысль пришла ей в голову. Она спросила Рагнара:

– Ты и в самом деле думаешь, что я красива, или сказал только ради красного словца, чтобы отговорить меня уезжать.

– Конечно, ты красива, – не задумываясь, подтвердил Рагнар. – А у Труды такой нрав, что я и сам решил перебраться сюда к Сигурду. Если он, конечно, позволит.

Рагнар первый раз посмотрел на меня. Я кивнул. И тут Бриана сказала:

– Что ж, тогда я тоже останусь, если Сигурд позволит.

Она тоже в первый раз взглянула на меня, и я кивнул, не догадываясь, что заставило ее переменить решение. Но я был так рад, что она остается, так что не стал долго размышлять об этом.

И жизнь на нашем хуторе пошла своим чередом. Мы пахали поля и ловили рыбу и каждый день бились разным оружием. Рагнар предложил построить сарай для корабля, и через три дня после того, как мы вскладчину купили лес для постройки, он уже стоял на берегу. В сарай мы на зиму поставили «Летящего», переведя его из усадьбы.

Бриана, хотя и осталась к удивлению Копченого Эрика жить в его доме, вела себя, как добрый товарищ, будто и не было промеж нами того разговора. И все воины старались добиться ее расположения. Однако она никого особенно не выделяла и часто подшучивала над ними. Я был доволен, что все случилось так, да только со временем стал замечать, что Рагнар бросает на девушку уж слишком долгие взгляды. А еще я заметил, что и она смотрит на него иначе, чем на других.

Как-то раз, когда мы все садились за стол, я заметил, что ни Рагнара, ни Брианы нет с нами. Сначала я решил, что они задержались на поле, отрабатывая какие-то сложные удары, как уже не раз бывало. Однако мы успели съесть уже по тарелке каши, а их все не было. Тогда я тихо встал из-за стола и дошел до нашего поля, чтобы позвать их, покуда еда не остыла. На поле никого не было, но проходя мимо сенного сарая, я услышал громкие вздохи и стоны, которые никак не походили на выкрики, с которыми воины наносят и отражают удары. Мне хватило ума понять, что они означают, и я вернулся в дом.

Бранд, заглянув мне в глаза, спросил, что расстроило меня. Я покачал головой, через силу улыбнулся и сел на свое место посередине стола. Не сказать, что я был сильно огорчен, однако я чувствовал, что что-то здесь не так, и опасался того, к чему все это может привести. С одной стороны, если Бриана не лгала, когда говорила о своей любви ко мне, то Рагнар мог стать просто орудием мести, и все могло кончиться кровью, как нередко происходило в сагах. Ибо никакой дух мести не сравнится с отвергнутой женщиной. С другой стороны, если Бриана лгала мне, то это значило, что она просто хочет войти к нам в семью, и ей безразлично, за кого из братьев выйти замуж. В любом случае мы с Рагнаром оказывались в незавидном положении.

На следующее утро я отвел Рагнара в сторону от дома и попытался рассказать ему о своих подозрениях. Однако он воткнул в землю копье, что нес в руке, положил руки мне на плечи, посмотрел в мои глаза и сказал так:

– Это, братишка, в тебе говорит ревность. Знаю я, что прошлой зимой Бриана была твоей женщиной, да только весной бросила тебя…

Я хотел возразить, но прикусил язык, когда понял, что если говорить всю правду, то мне придется рассказать Рагнару о своей любви к Гунхильд, над которой в лучшем случае он просто посмеется. Мой брат продолжил:

– И знаю я, что, вернувшись из похода, ты предложил Бриане снова стать своей наложницей, да только она отказалась и готова была уехать. Что, скажешь, не так?

Мне стоило рассказать ему о предложении жениться, однако я подумал, что мои слова Рагнар примет за пустую похвальбу отвергнутого мальчишки. Бриана лгала искусно, открывая правду там, где ей было выгодно, и скрывая там, где было чего скрывать. И если бы дело дошло до клятв, неизвестно, кто бы выиграл. И я сказал так:

– Можешь считать меня отвергнутым ревнивцем, однако не вздумай жениться на ней – мать тебе этого не простит.

Рагнар ответил, что не станет спрашивать меня, какую жену ему выбрать, но что мать наша может быть спокойна. После этих слов он отпустил мои плечи, выдернул из земли свое копье, подбросил его в воздух правой рукой, поймал левой, прокрутил колесом и ушел на поле упражняться в паре с Брианой.

В тот же день я говорил и с Брианой. Мы стояли друг против друга в схватке на мечах, и я спросил ее на ее языке:

– Ты хочешь отомстить мне, заморочив голову Рагнару?

Она нанесла удар справа, который я отбил, и, отойдя на шаг, ответила:

– Ты слишком много возомнил о себе, Сигурд, если думаешь, что все мои мысли – только о мести тебе. Есть на свете люди и получше, чем ты.

Она неожиданно сделала выпад, от которого я едва успел закрыться щитом.

– Уж не о Рагнаре ли ты говоришь? Ты, видно, запомнила мои слова о том, что первым жениться – его черед? – спросил я и ударил, метясь ей в голову.

Бриана присела и закрылась щитом. А потом нанесла удар мечом. Я был готов, несмотря на то, что движение ее руки было скрыто от меня ее щитом. Но я слишком хорошо ее знал и сдвинул свой щит, закрывая живот. Бриана резко выпрямилась и попыталась шлемом попасть мне в подбородок. Я сделал шаг назад. Она остановилась и ответила:

– Может быть, он и хром, но не мечтает о несбыточном. Так что не лезь не в свое дело.

Я тоже остановился и ответил:

– Я не собираюсь лезть к вам на сеновал, но если ты будешь подбивать Рагнара против меня, то тебе придется хуже, чем сейчас.

Я махнул щитом перед ее лицом и, когда она отошла на шаг и подняла свой щит, закрываясь, поднырнул под ее меч и ударил головой ей в живот. Мой удар сбил ее с ног. Она упала и не сразу смогла подняться, потеряв дыхание.

Тут я заметил, что Рагнар прервал свой поединок и подходит к нам. Я зло взглянул на него, однако понял, что скажи я что, между нами разгорится ссора, которую непросто будет унять. Потому я шагнул к Бриане и протянул ей руку.

– Тебе не удастся нас поссорить, – тихо сказал ей я.

Девушка ухватилась за мою ладонь и начала подниматься, ловя ртом воздух. Однако она все же нашла в себе силы вымученно улыбнуться мне. И я долго думал, какой ответ был в той странной улыбке.

Как бы то ни было, с тех пор Рагнар и Бриана стали спать на лавке вместе и Рагнар даже попросил разрешения поставить еще одну кровать и отгородить для них часть дома. Я согласился, потому что устал каждую ночь просыпаться от их стонов. И еще во мне закипал гнев, и я понимал, что гнев тот – от ревности. Но день проходил за днем, и скоро я научился эту ревность скрывать. Я заставлял себя думать о том, что Бриана поможет моему брату снова почувствовать себя сильным, и что так будет лучше для нас обоих. И вскоре мы с Брианой и Рагнаром шутили, как добрые друзья.

Той осенью мы все жили, как дружное братство, вместе ходили на лов рыбы, работали в полях и упражнялись с оружием. Когда выпал снег, и забот стало меньше, к нам заглянул Кетиль Борода. Он принес приглашение от ярла Паллига встретить Йоль в его усадьбе, однако мы не смогли поехать, так как на те же дни была назначена свадьба моего брата Бьёрна и Труды дочери Гудмунда из Бовенсе. Да я и не хотел сейчас ехать к ярлу, памятуя не слишком щедрый прием летом и не желая видеть Гунхильд. Еще Кетиль рассказал нам, что у ярла родился младший сын, и его тоже назвали Токе, как было в обычае в роду Паллига.

Я расспрашивал Кетиля о походе, и Кетиль подтвердил, что уж следующим летом мы славно повеселимся в землях за морем. При этих словах я взглянул на Бриану с Рагнаром и заметил, что Бриана обрадовалась, а Рагнар огорчился. Мы условились с Кетилем, что он придет к нам весной помочь подготовить к походу «Летящий», и за день до Йоля он ушел в усадьбу к ярлу Паллигу. А мы отправились в наш отчий дом или в усадьбу Бьёрна Харальдсона, как ее все чаще называли.

Свадьба моего старшего брата была богатой, достойной хёвдинга. Однако веселья на ней было мало. Заметно было, что никто из нашей семьи не рад будет видеть молодую невестку в нашей усадьбе. Потому мать просила нас с Рагнаром погостить подольше, но мы оседлали лошадей, как только пристойно стало уехать.

На хуторе нас ждал Асгрим Законник, который приехал погостить и принес вести с пира у ярла Паллига. Вести были добрыми. Ярл был весел и бодр и всем рассказывал, как он скучает по морю и по шелесту ветра в парусе и скрипу балок. Также ярл не раз заводил разговоры об Англии и о том, что сокровищница рода Паллигов сейчас пуста, как никогда, так что пора ее снова наполнить серебром конунга Эдальрода.

Еще Асгрим сказал, что ярл ждет в гости самого конунга Свейна, который как раз этой зимой приедет проведать свои усадьбы в наших краях. А раз приедет сам конунг, то, понятно, не только, чтобы осушить со своей дружиной великое множество бочонков пива, но и чтобы сговориться об общем походе в конце весны. Теперь, когда Олаф сын Трюггви, приняв веру в Белого Христа, отправился со своим войском в Норвегию, конунгу будет нужно набрать больше людей, чем в прошлых походах. Я сам и все мои люди, кроме Рагнара, обрадовались этой вести, потому как поход в войске конунга Свейна означал верную победу и немалую добычу. Бриана тоже прыгала от радости, предчувствуя, что скоро увидит родные края. И только Рагнар стал мрачнее тучи, видно, от того, что не рад был скорому расставанию с ней.

С той поры я стал замечать, что Бриана часто бормочет слова на непонятном языке. И как-то вечером, когда мы с Брандом, Рагнаром и Брианой грелись у очага, я спросил, не накладывает ли она на нас заклинания. Бриана рассмеялась и ответила:

– Да, это заклинания. Да еще какие сильные! Они призывают милость Белого Христа. В монастыре меня научили полудюжине молитв, и я стараюсь сейчас их вспомнить, чтобы дома показать, как я усердно молила Христа о спасении.

Я рассмеялся:

– Разве это твой распятый бог отвезет тебя домой? Или это будем мы с Рагнаром? Это мне ты должна говорить свои странные заклинания.

Бриана покачала головой.

– Христос услышал мои молитвы и вложил в голову язычника желание выучить язык саксов. И благодаря этому я попаду домой.

– А не он ли вложил в голову конунга Свейна мысль пойти походом на саксов, чтобы я со своим кораблем смог вступить в его войско, – спросил я.

– Возможно и так, – ответила Бриана, не задумываясь. – Христос велик, и ему ничего не стоит заставить повиноваться даже диких зверей. Чего уж тут говорить о простых язычниках.

Я рассмеялся:

– Но разве не получится, что твой бог послушался тебя, заставил конунга Свейна идти в поход, а теперь по твоей милости погибнет немало твоих соотечественников?

Бриана помотала головой.

– Нет, Христос не допустит этого. Я попаду домой, а вас, видно, разобьет добрый король Этельред, так что вам будет неповадно даже мечтать о наших берегах.

– А почему тогда Христос не послал доброму королю Этельреду победу над конунгом Свейном два года назад? – спросил я с невинным видом.

Бриана задумалась. Потом рассмеялась.

– Ты, Сигурд, стараешься запутать меня. Мне и вправду проще махать мечом или считать кули с мукой, чем разбираться в богословии. И зачем только отец хотел сделать меня настоятельницей монастыря? Но на твой вопрос у меня ответ есть. Господь позволил язычникам победить, чтобы обратить в свою веру Олафа сына Трюггви. А уж он-то должен обратить в новую веру всю Норвегию. Разве не об этом вчера рассказывал Асгрим? – И она улыбнулась с торжествующим видом.

Я тоже улыбнулся. Бранд пошевелил полено, чтобы оно загорелось с обоих концов, и сказал:

– Многие сказали бы, что из тебя получится неплохой вождь для монашек, Бриана. Хозяйство у тебя будет богатеть, а если кто из дев Белого Христа будет спорить с тобой, уж тут-то ты сможешь за себя постоять с мечом или просто с палкой.

Она кивнула. А я снова спросил:

– А на каком языке говорят служители Белого Христа?

Бриана от удивления открыла рот:

– Что, в ваших диких краях никто не знает, что служители Христа говорят на латыни – языке, на котором говорил сам Христос, и который он оставил в наследство всем ученым мужам?

Я даже смутился:

– Ну, по правде говоря, как-то в усадьбе ярла я видел, как молился один заезжий священник Белого Христа. Он приехал к ярлу, надеясь обратить того в свою веру. Однако ярл в те дни больше думал о походе в Англию и не хотел гневить наших богов перед таким важным предприятием. Он спросил священника, поможет ли ему Белый Христос убить в битве конунга Эдальрода и всех его воинов, но священник как-то замялся с ответом, так что стало ясно, что наши боги в таком деле все-таки надежнее. Так вот, перед тем, как отправиться рабом в дальнюю усадьбу ярла, тот священник тоже что-то кричал на языке, который никто не мог разобрать. Но все тогда решили, что это он просто стал хуже выговаривать слова с непривычки к крепкому меду, которым его угощал ярл. Теперь-то я понимаю, что то была латынь.

Бриана широко раскрыла глаза в притворном ужасе:

– Святой человек пришел к вам, диким язычникам, со словом христовым, а вы сделали его рабом?

Я смутился еще больше:

– Ну, вряд ли бы он сам добрался назад. По дороге его ограбили, так что серебра на то, чтобы купить место на корабле, у него уже не было. Он мог бы отправиться домой пешком, но тогда его могли бы обратить в рабство какие-нибудь жестокие люди, например вагры, которые ненавидят бискупа и всех его служителей. А то и просто могли убить. А наш ярл выслушал священника со всем вниманием, напоил медом, и, я думаю, что работу ему дают нетрудную, так что у него еще остается время молиться Белому Христу.

Бриана кивнула:

– Чего еще ждать от вас, язычников. Просить вас о милосердии – все равно, что просить камень о дожде.

Она покачала головой, а потом чуть наклонилась ко мне:

– Но, по правде говоря, я тоже не знаю латынь. Меня научили только немногим молитвам, которые мы в монастыре запоминали, как песни. И я не могу точно сказать, о чем мы просим в них бога. А дома, когда нас с сестрой учил отец Бернард, то мы с Годивой, чтоб ее черти взяли, придумали свою собственную латынь. Это не так сложно. К каким-то словам приделываешь в конце «ус», где-то вставляешь «амен», а где-то добавляешь те латинские слова, что знаешь. И она произнесла что-то вроде:

– Брианус домус едетус, амен.

– Что это значит, – спросил я.

– Бриана едет домой.

Я рассмеялся и попросил ее научить меня еще и латыни, и мы часто придумывали, как сказать о том или о сем, да еще и Рагнара научили, хотя у него совсем плохо получалось.

Асгрим, пока гостил у нас, несколько раз заводил разговор о Токе. Но поначалу, при всех, он просто говорил о том, что у старшего сына ярла теперь есть два корабля, и Асбьёрн Серый Коготь пойдет в поход на другом корабле, а не будет повторять приказы Токе у того за спиной. Мне, честно говоря, было наплевать на Токе, потому как я рассчитывал весной собрать полный корабль лучших людей и уже не подчиняться никому, кроме самого ярла. Однако перед отъездом Асгрим выбрал время, когда я остался один, и сказал так:

– Тебе, Сигурд, надо бы постеречься Токе.

Я недоуменно посмотрел на него.

– С чего бы мне стеречься Токе, коли он почти что мой названый брат? К тому же мы будем на разных кораблях, и я сделаю все, чтобы мы оказались в разных крыльях нашего войска.

Асгрим подсел ко мне поближе и стал говорить совсем тихо:

– С тех пор, как у ярла родился младший сын, Токе переменился. Раньше он знал, что все богатства и земли достанутся ему, что бы он ни делал. Однако теперь ярл может посмотреть на свое наследство по-другому. И если Токе не станет таким же великим воином, как его отец, то кто знает, что в итоге достанется сыну Гунхильд.

Я скривился:

– А мне-то что с того? Пускай Гунхильд со своим пасынком сама делит наследство мужа.

Асгрим замотал головой, чтобы показать, насколько я глуп, что не понимаю простых вещей.

– В сердце Токе с того самого дня, когда ты чуть не сломал ему ребра, живет зависть к тебе. Еще больше он стал завидовать, потому что ты прославил свое имя в битвах. Когда мы вернулись из Хаммабурга, все подумали, что Паллиг из скупости спешил спровадить тебя домой. Однако на самом деле ярлу просто не хотелось, чтобы слава о твоей удаче в бою расходилась бы по нашим землям, как круги по морю. Тебя прозвали Грозой Саксов, а его собственный сын в том походе бился неплохо, но не намного лучше обычного воина. Так что жди, что и весной Токе убедит отца дать ему твой корабль под начало. А уж там он постарается если не избавиться от тебя, так точно послать туда, где слава твоя померкнет. Ему позарез нужно привязать к себе воинов, а тебя уронить в их глазах. Иначе не быть ему ярлом.

Я рассмеялся, потому что не поверил. Я был силен, и воины верили в мою удачу, и потому я не верил в козни того, кого называл названым братом, с кем мы дали клятву верности друг другу. Асгрим разглядел мое недоверие, но тут к нам подсел Рагнар, и он только сказал:

– Помни о том, о чем я тебя предупреждал. Я бы и сам пошел к тебе в дружину, но теперь вижу, что мне лучше остаться у Токе и посмотреть, что к чему.

Я кивнул, мы встали и обнялись. А потом он уехал обратно в Оденсе.

Пришла весна, из-под белого покрова показалась черная влажная земля, а затем пробились первые зеленые ростки. Солнце пригревало, а бури на море стали редкими. К нам на хутор заходили многие люди и из нашей округи, и из других мест на острове. Все они хотели знать одно – пойду ли я в поход с ярлом этой весной. Я кивал головой и говорил, что «Летящий» застоялся в своем сарае, а мой меч давно жаждет теплой крови. Тогда, словно невзначай, звучал вопрос, принимаю ли я людей в свою команду. И мы с Рагнаром долго расспрашивали пришедших о том, в какие походы они ходили, и чем славятся они в наших краях. Иногда после расспросов я говорил, что команда моя уже набрана, и что «Летящий», к сожалению, не берет на борт больше, чем пять дюжин воинов. Но чаще я вел своего нового дружинника к кораблю и показывал ему его будущую скамью.

Люди ко мне шли охотно, и я мог отобрать лучших. Конечно, другие хёвдинги и даже сам ярл могли гневаться, теряя хороших воинов, однако каждый из них на моем месте заботился бы о своей выгоде. К тому времени, когда пришла пора «Летящему» снова спускаться на воду, в моей дружине уже было пять десятков воинов, включая и нас с Рагнаром. Часть из них пришла к нам на хутор помочь заново законопатить и просмолить корабль. Другую часть мы ждали перед самым походом, чтобы не кормить слишком долго лишних едоков. А кое-кого мы должны были взять на борт уже в Оденсе.

Кетиль с Рагнаром занимались кораблем, а я вместе с Брианой старался завершить все весенние дела на хуторе. Но вот настал долгожданный день, и пришла пора отправляться в Оденсе. Рагнар велел поставить у мачты, в самом широком месте корабля, палатку, где мы поселили Бриану. Поначалу она говорила, что может обойтись и без палатки, и спать на гребной скамье, завернувшись в плащ, как простой воин. Однако я ответил, что спать она может, где хочет, но только одна, потому как в дальнем походе воины без женщин звереют. И также я сказал, что в палатке будет ночной горшок, чтобы Бриана не вводила воинов в соблазн, свешиваясь с борта рядом с ними.

Бриана подумала и не стала спорить. Она попрощалась с Копченым Эриком и его женой, и на прощание они подарили ей нить речного жемчуга из Гардарики – большое богатство для стариков. Я по обычаю принес жертву Ньёрду и Эгиру, гребцы налегли на весла, и мы пустились в путь.

До Оденсе мы добрались к вечеру, потому как Кетиль велел гребцам работать веслами медленно, давая пообвыкнуть рукам и спине. На берегу нас снова ждал Токе, и снова рядом с ним был Асгрим Законник.

За зиму сын ярла отрастил курчавую бородку и теперь был похож на бывалого воина. Мне он сразу же после приветствий рассказал о том, что у него теперь два корабля, и он попросил отца добавить ему «Летящего» третьим. Я, предупрежденный Асгримом, не слишком удивился и вежливо сказал, что коли ярл так решит, я буду рад быть в походе рядом с Токе. Но что, коли ярл решит по-другому, то не смогу его ослушаться. Токе ответил, что я и сам должен попросить ярла о том, чтобы быть с ним в одном отряде. На это я ответил, что буду просить ярла послать меня и моих людей на самое опасное дело, и если Токе просил о том же, то без сомнения я окажусь с ним вместе.

Токе, как видно, просил о другом, потому что он только кивнул и пошел поздороваться с кем-то еще. Асгрим беззвучно рассмеялся. Я оставил главным на корабле Кетиля, а сам пошел в святилище Высокого на холме. После принесенной по обычаю жертвы я попросил жреца, отца Асгрима, погадать мне. Он бросил на землю у горящего в святилище огня палочки с рунами, смоченными жертвенной кровью, долго рассматривал их, шептал себе под нос и, наконец, сказал:

– Твои предзнаменования – не такие, как у большинства воинов. Обычно палочки с рунами падают просто: тут победа, тут богатство, тут смерть. У тебя же палочки словно приклеены друг к другу. – Он показал на три палочки, одна из которых лежала поверх двух других

– Нижние палочки легли рунами богатства и войны вверх. Обычно я истолковываю это как богатую добычу. Но у тебя поверх лежит руна непостоянства или измены. Возможно, она означает предательство, которое возьмет вверх над твоей удачей. Но это надо проверить.

Жрец кинул палочки еще раз и удивленно посмотрел на меня.

– Обычно, когда кидаешь палочки во второй раз, то получаешь от асов какой-то намек, если в первый раз не все было ясно. Но сейчас все только запутывается. Теперь руна непостоянства лежит внизу, а богатство и война сверху. Так может получиться, только если гадаешь двум разным людям, или самой близкой родне – братьям-близнецам, например. Тогда один брат, спрашивая о своей судьбе, может узнать судьбу другого.

– И что же это значит? – спросил я.

Жрец огладил бороду.

– Я бы на твоем месте поостерегся западни или предательства – они могут сильно изменить твою судьбу. Так, что твоя прежняя жизнь закончится. А начнется ли новая, доподлинно сказать не могу. Но так было испокон веков – жизнь рождает смерть, а смерть рождает жизнь.

– Видишь ты, кто будет предателем? – спросил я.

Жрец только рассмеялся.

– Если бы с помощью гадания можно было найти настоящих предателей, я ходил бы в шелках, подпоясанный золотой цепью. Асы дают только намек, предупреждение о том, что будет дальше. Но не для того, чтобы что-то изменить, а чтобы быть готовым принять свою судьбу.

– А видишь ли ты дом, семью? – задал я новый вопрос.

– Руна дома и семьи – на противоположной стороне палочки от руны войны, – ответил жрец. – Если получаешь одно – нельзя получить второе.

Я вышел из святилища, задумавшись, однако потом решил, что богатая добыча выпадает и половине других воинов, отправляющихся в поход. Видно, Высокий не слишком утруждает себя, посылая предсказания каждому воину в отдельности. А предательство… Имея рядом Токе, можно было не сомневаться, что оно рано или поздно случится. Не раз и не два. Но раз потом снова возникают война и богатство, на это можно не обращать внимания. Так что я скоро забыл о гадании и пошел к усадьбе ярла. И единственным моим желанием было увидеть Гунхильд.

И я действительно увидел ее. Увидел сидящей по правую руку от своего мужа на высоком помосте, когда мы с Рагнаром и Кетилем пришли поклониться ярлу. И она даже соизволила заговорить со мной, спросив, как поживают моя мать и старший брат. Я ответил, что мой брат женился, и что у него все хорошо. Гунхильд посмотрела куда-то в сторону и произнесла, не обращаясь ни к кому в отдельности:

– Хорошо, когда молодой воин, отправляясь в поход, оставляет дома жену и наследника.

Потом она посмотрела на меня и спросила:

– Отчего же не женишься ты, Сигурд, чтобы дома ждала тебя жена с малыми детьми?

Я покраснел:

– Наверное, оттого, госпожа, что не встретил еще ту, что была бы мне по сердцу и согласилась бы стать женой простого бонда.

Гунхильд нахмурилась, как будто о чем-то вспоминая.

– Не ты ли приезжал к нам позапрошлой зимой с рыжеволосой девушкой, наряженной, как воин? Мы даже думали, что скоро услышим о свадьбе.

Я оторопел. Позапрошлой зимой я хотел досадить Гунхильд и взял с собой Бриану. Но я и вообразить не мог, что она подумает, будто я хочу на ней жениться. Какой я был глупец! Я нашелся:

– То была Бриана. Она наложница моего брата Рагнара. Я дал клятву отвезти ее домой в Англию, коли она научит меня своему языку и тамошним обычаям. Теперь пришло время эту клятву сдержать.

Рагнар кивнул. Возможно, мне показалось, но Гунхильд слегка покраснела.

– Вот как… Ну что же… – начала она, но замялась.

Тут ее перебил ярл:

– Так ты знаешь язык саксов? – спросил он своим резким голосом.

– Да, господин. Бриана научила меня их языку и обычаям.

Ярл оглядел меня с головы до ног.

– Что же, мой сын просил, чтобы я позволил твоему кораблю быть в его дружине. Но теперь вижу, что тебе стоит поручить кое-что иное. В походе держи свой корабль ближе к моему. И когда ты вернешься домой, ни одна девушка не откажется выйти за такого богача, как ты.

Ярл кивком отпустил нас, и в дверях его палаты я, обернувшись, увидел, как Гунхильд смотрит нам вслед.

Вечером ярл устроил пир, и я снова увидел Гунхильд, когда она торжественно вошла в палату с сыном на руках. Ярл провозгласил здравицу за Токе-младшего. Пирующие вскочили на ноги так быстро, что пиво выплеснулось из их рогов и кружек. Мы выпили, и я старался заглянуть в глаза Гунхильд, а она нарочно, как мне казалось, не смотрела в мою сторону. Потом Гунхильд с сыном ушла, а нас с Рагнаром окликнула служанка и вручила по ножу из франкской стали с рукоятями из моржовых бивней, украшенных тонкой резьбой. На ноже Рагнара был вырезан громовержец Тор, стоящий в своей запряженной козлами повозке. На моем же, я догадался, – сидящий у моря и смотрящий на чаек Ньёрд, что имеет власть над морем, ветром и огнём. Скальды рассказывают, что женился он на великанше Скади, и привел ее жить к себе на берег моря. Но только шум моря и крики чаек не давали великанше спать, и спустя девять дней уговорила она Ньёрда отправиться жить к ней – в горы. Однако не прошло и десяти дней, как Ньёрд заскучал по волнам и кораблям. Так что скоро Ньёрд отправился к себе домой, и с тех пор они со Скади живут порознь.

– Госпожа посылает вам эти ножи в благодарность за приют, что нашла в вашем доме в лихие времена, – объяснила нам служанка, поклонившись. – Пусть покровительство Тора принесет вам победу в бою, а Ньёрд проведет вас безопасно дорогами Ран.

Мы поблагодарили служанку и попросили передать благодарность госпоже. Но только меня подарок совсем не обрадовал, ведь я понял, что неспроста мне достался нож с Ньёрдом, вынужденным жить вдали от любимой.

На следующий день мы отплыли и, стоя на корме, я долго смотрел, как на пристани стоит Гунхильд, завернувшись в платок. И мне казалось, особенно когда корабль был уже далеко от берега, что смотрит она не на корабль ярла, а на мой.

Всего ярл повел за собой пятнадцать кораблей, оставив только несколько охранять наши берега. Мы обошли наш остров с запада и пошли на юг к Хедебю. Потом мы прошли по фьорду и медленно перевалили корабли через волок. Через семь дней после прощания в Оденсе мы уже прошли по реке и вышли к морю. Там начинали собираться корабли конунга Свейна Вилобородого, а сам он должен был появиться с севера, потому что шел вокруг Юлланда. Прождав еще два дня, мы увидели паруса, и Рагнар первым сосчитал всю нашу силу. Выходило, что всего у нас было почти семь десятков кораблей, и каждый из них нес по пять-шесть десятков воинов. Вместе с Кетилем и Рагнаром мы потом долго пытались подсчитать, сколько же воинов будет у нас всего, но потом бросили эту головоломку как слишком сложную. По всему выходило, что с нами идут не меньше четырех тысяч закаленных в боях викингов. Я не знал силы, которая могла бы нас остановить.

Воины Вилобородого были в хорошем настроении. Поначалу среди них было много недовольных тем, что конунг поскупился заплатить за волок, и им пришлось поработать веслами. Однако потом ветер задул с востока, и они смогли обогнуть Юлланд, не слишком утруждаясь, пока их несли паруса да подгоняло течение. Затем они повернули на юг и снова поставили паруса, так что многие говорили, будто у них сошли мозоли от весел. В такую небылицу, конечно, никто не верил, однако все соглашались, что пока боги благоволят нашему походу.

Тогда же мы встретили и Хрольва Исландца. Осенью он покинул ярла Паллига, видно, утомив того своими висами, и отправился прямо в Еллинге к конунгу Свейну Вилобородому. Теперь на нем был новый коричневый плащ с вышивкой, а не шее блестела толстая серебряная гривна.

– Вижу я, Хрольв, – сказал я вместо приветствия, – что Вилобородый разбирается в висах получше простых бондов с Фюна.

– Рад и я видеть тебя, о, невеликий годами ломатель колец, – торжественно ответил Хрольв. – Да пошлет Всеотец тебе такую же удачу, какую нашел я в усадьбе пышнобородого властителя данов.

Я вздохнул: выражение «невеликий годами ломатель колец» означало «молодой вождь», однако звучало как-то уничижительно. Но Кетиль Борода был раз видеть старого знакомца. Он пригласил Хрольва на борт «Летящего» и достал припрятанный бочонок самого лучшего пива. Я тоже выпил с ними рог за удачу в походе, но потом иносказания, которые потоком сыпались изо рта скальда, меня немало утомили, и я отправился побродить по нашему стану. Когда я вернулся, то увидел, что бочонок пуст, а Хрольв, обнимая Кетиля за плечи, чтобы не упасть, обещает тому самую лучшую вису по возвращении из похода. Нечто такое, что дети и внуки Кетиля будут передавать своим детям и внукам. Он даже пытался произнести что-то вроде «храбрый наездник коня моря» и «иней рук на гордости мужа». Но затем Хрольв все же сумел, покачиваясь и спотыкаясь, уйти. А я еще долго разгадывал его слова, пока не понял, что «гордость мужа» – это борода, а «иней рук» – серебро.

Мы пошли на юг и прошли широкий залив и устье реки, на берегу которой выше по течению стоял Хаммабург. Реку я вслед за Мечиславом называл Лабой. Мне трудно было отвернуться от реки, где я одержал свою первую победу, словно я ждал, что бискуп сейчас пошлет нам вдогонку свое войско.

Вечером мы высадились на большой и пустынный остров, и Кетиль пояснил, что в прежние времена на нем жили фризы[36], однако потом сбежали на материк, ибо им надоело кормить своей бараниной и поить своим пивом всех проходящих этим путем мореходов с Севера.

За следующий день мы прошли на юго-запад мимо еще девяти островов, а заночевали на десятом. Здесь конунг собрал всех хёвдингов и кормщиков и сказал, что пришло время повернуть на юг – так мы через несколько дней должны достичь земель конунга Рихарда, который с самим Вилобородым был в дальнем родстве. Рихард должен за плату дать нам еды. В его землях мы отдохнем и поплывем на запад, чтобы напасть на земли конунга Эдальрода с юга и запада, там, где викингов давно не видали, и где полно богатых городов и монастырей.

Кетиль вздохнул и прошептал мне:

– Если восточный ветер усилится, пока мы пройдем большим проливом, то нас может отнести на запад. И не хотел бы я в бурю увидеть высоченные скалы, что будут ждать нас на том берегу. Так что, если морской великан Эгир пошлет нам непогоду, то не знаю, скольким из нас придется развлекать его дочерей-русалок. Надо молить Ньёрда, чтобы не выпускал из мешка самые сильные ветра.

Я ничего не сказал, а только потрогал рукоять ножа Гунхильд, с которым теперь не расставался.

За все время нашего похода я почти не разговаривал с Брианой: она то скрывалась в своей палатке, то стояла на носу и вглядывалась вдаль. Рагнар тоже уходил на нос и стоял там часами, следя, чтобы никто не побеспокоил девушку. Я знал, что на корабле многие были недовольны тем, что мы взяли женщину на борт, однако среди команды было много и таких, кто стоял против нее в шутливом поединке и знал, что она бьется, как мужчина. По мере того, как мы приближались к Англии, Рагнар все больше мрачнел, становился задиристым и пил много пива. Но и Бриана глядела как-то невесело, хотя вот-вот должна была показаться ее родная земля.

Теперь, когда мы повернули на юг, она непрерывно смотрела на запад, видно, надеясь разглядеть за облаками полоску берега. Я не удержался и, пройдя с кормы на нос, встал рядом с Брианой. Показав на запад, я сказал:

– Я помню твои уроки. Сейчас мы плывем на юг, а на запад от нас лежит устье большой реки, которую ты называла Хамбер. В тех краях правит ярл Эльфхельм. Правильно ли я все запомнил?

Бриана грустно улыбнулась.

– Да, Сигурд, ты все-таки смог запомнить что-то из того, что я говорила. Но ты должен был добавить, что сам ярл вовсе не из Нортумбрии, а из Мерсии. И на Север ему пришлось поехать по приказу короля, чтобы держать в узде данов, которые уже сто лет как поселились в тамошних местах.

Я кивнул.

– И еще я забыл сказать, что с севера за ярлом Эльфхельмом из своего логова наблюдает обиженный конунгом Эдальродом ярл Утред. Так?

Бриана слегка улыбнулась, а я продолжил:

– Ну, теперь я могу многое рассказать Вилобородому, если он спросит. Хотя по всему выходит, что он и сам все хорошо знает. Но у меня для тебя другая весть: мы подойдем к Англии с юга и пройдем на запад, недалеко от твоих родных краев. Так что скоро ты увидишь родные места.

Бриана сразу ответила:

– Хороша будет моя радость от того, что я приду домой вместе с войском язычников и грабителей. Я не хочу, чтобы обо мне сказали, будто это я привела вас. К тому же, пока вы будете грабить и насиловать где-то рядом, я буду бояться, что какой-нибудь хёвдинг со своей дружиной набредет и на мой дом.

Я усмехнулся:

– Может, тогда вообще не стоит возвращаться? Оставайся с нами, и в моей дружине ты обретешь свое счастье. Она посмотрела на меня, на стоящего рядом Рагнара, на лице которого при моих словах появилась надежда, и сказала твердо:

– Наше место там, где наш дом. Ваше место на острове Фюн, мое – здесь. Грабежами не добыть счастья, ведь добывая железом серебро, рождаешь только ненависть. И если вы нападете на дом моего отца, то найдете меня там с мечом в руке. А коли придете с миром, то я сделаю так, что вы долго потом будете прославлять гостеприимство саксов.

Я покачал головой, потому что мне нечего было возразить:

– Ну, раз ты так все решила, то скажи нам, где тебя высадить.

Бриана задумалась:

– Вы можете высадить меня около какого-нибудь большого монастыря, каких здесь много. Между монастырями ходит множество богомольцев, так что я или найду кого-нибудь, кто проводит меня в Тависток, самый большой монастырь в наших краях, либо отнесет весточку туда. А уж там-то моего отца хорошо знают, ведь он не раз делал монастырю немалые дары.

Я кивнул и пошел обратно на корму, а Рагнар вновь стал мрачен.

На второй день берег, вдоль которого мы шли, стал заворачивать на юго-запад, а на четвертый день на западе показались высокие скалы. Мы пристали к берегу и провели там три дня, пережидая непогоду, потому как Свейн, как и говорил Кетиль, не хотел, чтобы усилившаяся внезапно буря перенесла бы наши корабли через пролив и разбила бы о скалы к радости конунга Эдальрода. Все эти дни я так же, как и Бриана, вглядывался в английские скалы, мечтая поближе увидеть ту землю, о которой вот уже несколько лет мечтал.

На четвертый день тучи рассеялись, и конунг велел нам продолжать путь. По дороге наш передовой отряд даже захватил пару купеческих кнарров, однако редкие корабли Эдальрода прятались у берега, только завидев нас. Наконец берега Англии снова растаяли на западе, и еще через день пути нам навстречу от берега вышел корабль.

С корабля поприветствовали конунга Свейна и указали нам место для стоянки на берегу. Там нас уже ждали телеги с хлебом, загоны с мычащими коровами и хрюкающими свиньями и множество бочонков с пивом и вином. Благодаря конунгу Рихарду многие из наших людей и я в их числе в первый раз смогли вволю выпить вина, редкого в наших краях. И хотя пир наш окончился многими схватками и долгими болями в голове наутро, мы с тех пор поминали Рихарда только добрыми словами, несмотря на несколько свежих могил, которые оставили за собой. Наконец, конунг сам обошел все наши корабли, и на следующее утро мы отплыли на запад и за день пересекли какой-то большой залив. Потом мы повернули на север и после полудня увидели перед собой землю. Я решил, что это и есть Англия, однако Кетиль по каким-то только ему известным приметам узнал остров, прозванный Вектом[37] еще в давние времена. На нем мы и высадились, и Кетиль объяснил, что здесь мы можем быть в безопасности от неожиданного нападения войска Эдальрода, потому как кораблей, чтобы перевезти это войско со своего берега, у саксов нет.

На острове я нашел ярла Паллига и попросил позволения отправиться на разведку. Ярл осмотрел меня с головы до ног и кивнул.

– Узнай, не собирает ли Эдальрод войско, – сказал он и отвернулся.

Я повернулся, чтобы уйти, когда ярл добавил:

– Все войско знает, про твою странную клятву и женщину на борту «Летящего». Сделай так, чтобы ее не было, когда ты вернешься сюда.

Я не обернулся, но мои уши покраснели.

Я позвал к себе Бриану и Рагнара и рассказал им о словах ярла.

– Пришло время исполнить мою клятву, – завершил я свой рассказ.

Рагнар сжал зубы, а Бриана, мне показалось, не сильно обрадовалась, однако они тут же ушли собираться. Я созвал всех своих людей и сказал им, что рано утром мы выйдем к английским берегам и должны взять достаточно пленников, чтобы выпытать у них, где сейчас собирает войско конунг Эдальрод. В первый раз мне предстояло самому вести людей в поход и битву, но я почему-то не волновался. И мои люди верили мне.

Перед закатом ко мне снова пришли Бриана и Рагнар. На Бриане был синий шерстяной плащ, обшитый по краям тесьмой с драконами, меч с посеребренной рукоятью и нож, на рукояти которого был вырезан Тор на повозке с козлами.

Я рассмеялся:

– Откуда у тебя этот меч, Бриана? – спросил я, нахохотавшись.

– Этот меч мне подарили Кнут и Бранд, – гордо ответила девушка. – А плащ, если он тебя тоже интересует, мне подарил Кетиль. Нож…

Я прервал ее:

– Я знаю, кто тебе подарил нож. И даже знаю, откуда он у него. Но не об этом сейчас речь. Что ты думаешь сказать там, на берегу, когда мы тебя оставим?

Бриана начала достаточно бойко:

– Я скажу, что была в плену у викингов, и они заставили меня в походе прислуживать жене одного из хёвдингов, которую почему-то он взял с собой. Ночью мы пристали к берегу, я похитила у викингов меч и нож и сбежала.

Я покачал головой:

– Много ли людей тебе поверит? Посмотри на себя, ты в новой одежде. Много ли ты видела слуг, у которых на рубахе нет ни одной прорехи? На тебе нет ни ссадины, кроме как на правой руке от ударов меча во время поединков. Да ты и ходишь слишком прямо, а не так, как семенят служанки. По тебе сразу видно, что ты давно позабыла, что такое грязная работа. Так что никто не поверит в твою сказку. На месте первого попавшегося бонда я бы постарался хитростью выманить у тебя меч и позвал бы местного тана, чтобы добиться правды.

Рагнар и Бриана задумались. Тогда я протянул руку, и Бриана отдала мне свой пояс с оружием. Затем она сняла плащ и, наклонившись к костру, вымазала волосы, лицо и одежду сажей. Потом поднялась чуть-чуть сгорбившись и начала причитать на языке саксов:

– Господин, помогите мне, я сбежала от язычников, и они гонятся за мной.

Я кивнул:

– Так я бы тебе скорее поверил. А меч, нож и плащ пусть хранит Рагнар. Не знаю почему, но думаю, боги дадут нам случай снова увидеться.

Рагнар взял у меня из рук пояс и поднял с земли плащ. Я пошел к кораблю, а они вернулись в палатку, которую Рагнар перенес на берег.

Едва забрезжил рассвет, мы отплыли. И солнце еще не успело дойти до юго-востока, как Бриана уже была на английский земле. Несильный ветер разгонял клочья тумана, висящие над руслом какой-то речушки. Слышалось пение птиц, и пахло мокрой травой и луговыми цветами. Мы стояли в полете стрелы от берега на невысоком холме. Вдали виднелся храм Белого Христа с крестом на крыше. Вокруг него было несколько высоких домов и не слишком надежная ограда. Оттуда доносился легкий запах дыма, а с полей вокруг пахло мокрой землей и навозом.

Я старался всей грудью вдыхать запах Англии, который так отличался от запаха дома – запаха моря и смолы. Рагнар и Бриана молчали. Я подумал, что у них было время попрощаться ночью. Мой брат долго смотрел на девушку, а она смотрела в землю. Наконец он сказал:

– Прощай, Бриана! Пусть боги пошлют тебе удачу!

И он пошел назад к берегу.

– Прощай, Рагнар! – ответила Бриана. – Пусть Христос хранит тебя.

Потом она посмотрела на меня, и я спросил:

– Ты все еще хочешь уйти и променять жизнь воина на жизнь монашки, вечно молящей Белого Христа о милости?

Бриана посмотрела вслед удаляющемуся Рагнару и произнесла, глядя мне в глаза:

– Я останусь с тобой, если ты позовешь.

– Я? – Моему удивлению не было края. – Ты хочешь сказать, тебя должен позвать Рагнар.

Бриана снова уставилась в землю и сказала:

– Рагнар – хороший человек для язычника, но ради него я не останусь с вами. С ним я сошлась только для того, чтобы ты почувствовал ревность, понял, как много ты потерял, отказавшись от меня. Но ты… Ты быстро все забыл. А он будто выпил приворотного зелья, готов был на все ради меня, так что я не могла его бросить. Но теперь мы с ним простились навсегда, и я могу снова быть с тобой. Если ты позовешь…

Гунхильд подарила мне нож с Ньёрдом, сказав своим подарком, что нам не быть вместе. Бриана могла бы стать мне хорошей женой. И она мне нравилась. И даже ярла я смог бы уговорить не гневаться, если бы она вернулась. Но оставался Рагнар. И если бы сейчас я вернулся с Брианой, то все войско стало бы потешаться над моим братом. И он бы возненавидел меня на всю жизнь. И наша когда-то дружная семья распалась бы спустя всего два года после смерти отца. Я хотел позвать Бриану остаться, но не мог. Слишком уж все в нашей жизни запуталось!

И я ответил:

– Прости, Бриана, я сделал много ошибок, но сейчас их поздно исправлять. Надеюсь, боги пошлют нам еще одну встречу, и тогда, может быть, мы сделаем все по другому, но…

Она не дала мне закончить. Ее лицо искривилось от гнева, и она прошипела сквозь зубы:

– Ненавижу тебя! Я не была так несчастна никогда, даже когда Аке тащил меня за волосы на корабль. И я клянусь именем Христа, что буду мстить тебе. И если мы еще раз встретимся, то будь уверен, что ты пожалеешь, что отпустил меня.

Она стащила с руки браслет, что я ей когда-то подарил, кинула его на землю, развернулась и быстро пошла в сторону монастыря. А я пошел к кораблю, размышляя, не совершил ли я большую ошибку. Возможно, самую большую ошибку в моей жизни. Так плохо мне было только тогда, когда Эстейн Синий Змей тайно ушел от нас на «Серебряном жеребце», не сказав мне ни слова.

У самого берега меня поджидал Рагнар. Он стоял с осунувшимся лицом, глядя в землю. Я хотел обнять его за плечи, но он оттолкнул мою руку:

– Ей был нужен только ты! – выкрикнул он мне в лицо. – Я давно начал об этом догадываться, но вчера она сама проговорилась.

Я встал напротив него. Мы были одного роста и одинаково сложены. И я не знаю, кто победил бы, случись нам схватиться без оружия. Однако Рагнар был хром и не годился для поединка один на один, а мог биться только в стене щитов. И он знал это. Но в том не было моей вины.

– Мы пришли сюда не делить одну женщину, мы пришли в эти земли за богатством и славой, – сказал я, глядя ему прямо в глаза. – И если ты забыл об этом, то можешь бежать вслед за Брианой и остаться тут с ней пасти коров и пахать землю, но если ты воин, которого я помню, то сейчас нам самое время заняться тем, что велел ярл Паллиг.

Рагнар помедлил и кивнул. И мы пошли обратно на корабль.

Глава 10

Мы вошли в устье небольшой реки и прошли вверх по течению несколько миль. Туман рассеялся, и мы были хорошо заметны, так что вскоре по всей округе начали звонить колокола храмов Белого Христа, предупреждая жителей о нашем появлении. Мы видели, как люди бросают свои дома и гонят скот к ближайшему лесу. Рагнар спросил меня:

– Как думаешь ты схватить кого-то здесь, если о нашем появлении уже знают все на полдня пути вокруг?

Я улыбнулся ему – он первый раз заговорил со мной с утра.

– Помнишь, как нас учил Эстейн? – спросил я. – От земледельца в делах воинов мало проку. Кого бы мы ни схватили и сколько бы ни пытали, он сможет рассказать нам только о приплоде свиней у соседей, но не о числе воинов конунга Эдальрода. Нам нужно схватить тана или воина. А как их сыскать тут, на земле, где мы ничего не знаем?

Кетиль, сидящий рядом у рулевого весла, продолжил:

– Надо напугать всех в округе, и тогда воины и таны сами к нам сбегутся. Тут уж мы и расспросим их о приготовлениях конунга Эдальрода.

Рагнар улыбнулся и кивнул. Но мне показалась, что в его улыбке не было искренности.

Наконец за очередным изгибом реки мы увидели небольшой городок с крепостью, окруженной земляным валом с частоколом и небольшой деревянной башней над воротами. Крепость стояла в пяти сотнях шагов от берега, и к ней от пристани среди домов и садов вела широкая улица. Сейчас ворота крепости были открыты, и толпа окрестных жителей со своими коровами и свиньями торопилась укрыться внутри. Я подал знак, и мои люди изо всех сил налегли на весла. На берегу раздались крики, суматоха у ворот усилилась. Видно было, что воины пытаются закрыть ворота, но поток людей со скотом и телегами не дает этого сделать. Крики становились громче, а мы быстро приближались.

Когда «Летящий» ткнулся носом в берег, воинам в крепости удалось освободить ворота и опустить решетку, однако немало людей еще оставалось снаружи. Я подал знак, и Бьёрн Заноза с тремя дюжинами людей бросился в город. За ними на берег спустился я с еще десятком воинов. Люди Бьёрна разошлись полумесяцем, чтобы никто из неудачников, не успевших укрыться за крепкими стенами, не мог убежать. Я же нарочно медлил и вел свой десяток, укрываясь за изгородями и домами.

У ворот раздались крики, крестьяне бросились врассыпную, бросив свой скот и пожитки, стремясь только спасти жизнь. Люди Бьёрна кинулись на них, как чайки на косяк рыбы. Прямо на глазах у воинов, стоящих на стенах, они принялись хватать без разбора мужчин, женщин и детей, вязать им руки и гнать по улице к берегу. Люди были так напуганы, что мало кто сопротивлялся.

Я со своими десятью воинами укрылся за невысоким домом, стоявшим на углу главной улицы и узкого проулка. Сняв шлем и едва выглядывая из-за угла дома, я наблюдал за воротами. Решетка по-прежнему была опущена, и я представлял, какие споры идут сейчас между воинами в башне. Я начал считать и сосчитал до десяти дюжин, когда заметил, что решетка поднимается. Раздался свист – Бьёрн тоже увидел открывающиеся ворота. Люди Бьёрна бросили свою добычу и устремились к кораблю. Сам Бьёрн с полудюжиной воинов, выставивших перед собой копья, прикрывал их отход. Но стояли они не слишком тесно, и их было маловато, чтобы надежно перегородить улицу. Очевидно, и хёвдинг в крепости подумал так же.

Решетка поднялась, прозвучал рог и из ворот вынеслись два десятка всадников. Первым был воин в черном шлеме с белым пером и с длинным тяжелым мечом, какой удобен только для боя верхом. Я догадался, что это был хёвдинг. За ним мчались всадники с длинными копьями и большими каплевидными щитами. На щитах был нарисован желтый дракон, который, значил, что мы вторглись на земли западных саксов. Бьёрн Заноза подал знак, и вместе со своими людьми бросился наутек. Через несколько мгновений они пробежали мимо нас. Всадники были к ним совсем близко. Вождь в шлеме с пером уже замахивался тяжелым мечом, чтобы рассечь спину Бьёрна, который не поспевал за другими. Однако ударить сакс не успел. Я выскочил из-за угла дома и метнул копье в бок его коня. Мои люди также не медлили, и в пыль упали пять всадников и три лошади.

Саксы не ожидали засады. Часть из них пролетела мимо, однако другая часть стала разворачивать коней, чтобы напасть на нас. Я шагнул вперед, а мои воины клином выстроились за моей спиной.

Как говорил Эстейн, воин на коне хорош только в сомкнутом строю, с добрым луком или при преследовании убегающих. Сейчас саксы были каждый сам за себя, и у них не было разгона, чтобы, как нож в масло, ударив копьями, пронзить наш строй. Кое-кто из всадников попытался, подняв лошадь на дыбы, ударить копьем сверху. Кто-то отбросил копье и начал биться мечом. Но мы легко отразили удары и копий и копыт своими щитами – им не доставало силы. А Бранд из-за моей спины кинул нож в грудь одной из лошадей.

Я свистнул, и мы клином двинулись вперед. Саксы на кружащихся лошадях раздвинулись в стороны. Еще три шага – и я оказался радом с упавшим вождем. Во время падения, он успел выпростать ноги из стремян, но спиной ударился о стену дома, и все еще не успевал подняться. Я ударил его кулаком по шлему, и он снова упал ничком на землю. В это время мои люди втащили внутрь клина еще двоих раненых саксов.

Всадники наконец сообразили, что им надо делать, и отошли вверх по улице, собираясь для нового удара так, чтобы коням было, где разогнаться. Я не стал ждать, когда нас насадят на копья, как на вертела, и мы снова отошли в проулок, потащив за собой пленников. Саксы не могли этого стерпеть и двинулись вперед, хотя теперь им пришлось бы повернуть, чтобы достать нас. Их было семеро против одиннадцати, и мы приготовились к тому, что эта схватка обойдется нам гораздо дороже, чем предыдущая. Однако в это время снизу улицы раздались крики, и оттуда сломя голову прискакали пятеро конных. Я понял, что Заноза сумел собрать своих людей у реки и достойно встретил тех всадников, что добрались туда.

Из крепости дважды прозвучал рог, и саксы, не раздумывая больше, все вместе ускакали к воротам. За ними заковыляли те, кого мы сбили с коней, но не успели схватить. Я облегченно выдохнул. Однако ждать было нельзя – в любой миг из крепости мог показаться пеший отряд, и тут-то нам бы не поздоровилось. Мы подхватили пленников и бегом бросились к кораблю.

На берегу была суматоха, потому что Бьёрн Заноза захватил слишком много крестьян, чтобы их всех вместил наш корабль. Посреди торга валялись две убитые лошади и три убитых сакса уже без шлемов и кольчуг. Заноза собирал пленников посреди навесов торга и, видно, там же встретил нападавших. Я увидел, что и среди моих воинов есть раненые, но, хвала богам, убитых, кажется, не было. У спущенных сходней стоял Рагнар и указывал, кого из связанных мужчин, женщин и детей поднимать на борт в первую очередь. Я растолкал толпу и указал Рагнару на трех своих пленников.

– Мы пришли сюда за ними. Остальных можно отпустить, – сказал я тихо.

– И забыть про серебро, что мы можем за них получить? – Рагнар покачал головой. – Тебе, может, и хватает того, что ты получаешь как наш хёвдинг, но нам, – он обвел рукой воинов, – нашей доли мало.

Кетиль Борода заметил наш спор и тоже подошел к сходням.

– Сигурд, – сказал он, успокаивающе, – у нас на корабле достаточно места для двух дюжин пленников, потому как до стоянки на острове Вект совсем недалеко. А коли начнется буря, да отведет ее Ньёрд, то мы просто побросаем всех лишних за борт. Так что никакой опасности кораблю от них не будет.

Я обернулся к Кетилю, потому как не хотел в тот день спорить с Рагнаром.

– И что ты собираешься с ними делать на острове? Вилобородый узнает, где собирается войско Эдальрода, и уведет войско дальше. Тебе придется их убить или бросить там. Ради чего тащить их на остров?

Кетиль не нашел, что ответить, однако Рагнар снова вступил в разговор:

– Сейчас, когда прошел слух о том, что Вилобородый уже готов напасть, можно ожидать работорговцев и с юга земли франков, и из наших земель, и с Готланда.

Кетиль кивнул, соглашаясь. Я показал Бранду, чтобы заводил наших троих пленников на борт, а сам за плечо повернул Рагнара так, чтобы он видел торг и толпу захваченных крестьян.

– Посмотри на них! Ты хочешь забрать их с родной земли, хотя у тебя нет припасов, чтобы кормить их, а продашь ли ты их – неизвестно. Вспомни, что и наших мать и сестер точно так же едва не уволокли на невольничий рынок. Ради чего ты пытаешься увезти этих людей? Ради пары марок серебра, что, словно милостыню, дадут тебе торговцы, когда придет приказ отплывать?

Рагнар хотел возразить, но тут за плечи меня обнял Кетиль и едва не силой отвел в сторону. Там он зашептал мне на ухо:

– Сигурд, твоя удача в бою не подводит тебя. Но людям нужна не только слава. Им нужно и серебро. И любой хёвдинг приказал бы перебить всех этих людей прямо тут, если бы за это ему дали хоть пару марок серебра. Убей в себе жалость, иначе твои люди от тебя отвернутся. Я знаю, ты молод, но посмотри вокруг. Мы пришли сюда взять свое. Взять серебром, пленниками, скотом и зерном, коли саксы не готовы встретить нас с оружием.

Я хотел вырваться, но затем успокоился. Потом я спросил Кетиля:

– А как поступил бы мой отец? Повез бы всех этих людей на остров Вект, зная, что скорее всего они там и останутся, а он не получит и обрубленной монеты?

Кетиль вздохнул:

– Твой отец тоже не любил лить кровь понапрасну, однако его дружина была для него важнее всего. Иначе, как думаешь, стал бы он таким знатным хёвдингом?

Мне оставалось только согласиться. Я старался не смотреть на мужчин и женщин, которые со связанными руками и ногами сидели на палубе посреди корабля. Хотя даже при мимолетном взгляде на женщин перед глазами у меня вставало лицо Брианы.

Мы отплыли, не дожидаясь, пока люди в крепости соберутся с духом на вторую вылазку, и к вечеру привели пленных воинов в шатер конунга Свейна Вилобородого. Конунг задавал вопросы, а я переводил их на язык саксов. Рядом со мной стоял ярл Паллиг и довольно улыбался.

Первым из пленников был парень одних лет со мной, назвавший себя Эдгаром сыном тана Эльфрика из Эксбери. Двое других оказались воинами постарше из ближней дружины того же тана Эльфрика. Эдгар рассказал, что самого тана не было в Эксбери, крепости, на которую мы напали, и главным в ней оставался некий Эадред Большерукий, двоюродный дядя Эдгара. Этот Большерукий не хотел выпускать всадников за ворота, однако Эдгар смог уговорить его. Так что теперь сыну тана приходилось самому платить за свое неразумное поведение.

Про конунга Эдальрода Эдгар сказал только, что войско собирается где-то в районе Лунденбурга, чтобы можно было отразить набег и в Восточной Англии и в Кенте, куда бы ни пошли викинги. Вилобородый при этих словах рассмеялся.

– Боги милостивы к нам! – проговорил он сквозь смех. – Они вложили в голову конунга Эдальрода самые глупые мысли, какие только могут прийти. Его войско проходит двадцать миль в день, а мои драккары – все шестьдесят. Долго же конунгу придется за нами гоняться без своих собственных кораблей. А если мы ударим на западе, там, где еще никто из данов за последние сто лет не грабил, то Эдальрод будет добираться туда до праздника Середины лета. Клянусь своей бородой, нас ждет неплохая добыча в этом году!

Вилобородый обвел нас всех радостными глазами и погладил две косицы, в которые заплетал свою длинную бороду. Ярл Паллиг довольно кивал.

– Эдальрод посылает корабли только для разведки вместо того, чтобы собрать их в кулак и запереть нас в устье какой-нибудь реки или ударить сюда, на остров Вект, когда мы не ждем.

Вилобородый поднялся, подошел ко входу в шатер и громко прокричал собравшимся снаружи воинам:

– Завтра утром мы выступаем! Мы идем на запад, где нас ждут серебро и золото, шелка и тонкое фризское сукно, женщины и выпивка!

Потом он тихо добавил:

– Ну, а конунг Эдальрод пусть ждет нас в Лунденбурге.

И все, кто стоял рядом и слышал его слова, громко рассмеялись. Я спросил, что нам делать с пленниками, на что Вилобородый пожал плечами и сказал:

– Если бы у нас было время, можно было бы устроить с ними что-нибудь веселое для воинов. Например, вырезать на спинах тех двоих кровавого ворона, а этого, – он показал на сына тана, – отправить на прогулку. Но сейчас мы должны готовиться к отплытию, и нам не до развлечений. К тому же, я думаю, что этот мальчишка, – он снова показал на Эдгара, – не пройдет и круга с выпущенными кишками, а то и просто свалится на землю, как только нож коснется его живота. Так что сам реши, как избавиться от них.

Я поклонился, но ярл Паллиг выступил вперед:

– Конунг, разреши Сигурду отпустить этих воинов.

Вилобородый поморщился:

– Отпустить? Чтобы потом они снова встретили нас с мечом в руках? Не уверовал ли ты в Белого Христа, ярл Паллиг, что даешь такие советы?

Ярл усмехнулся и покачал головой.

– Кто знает, не придется ли нам скоро биться с войском саксов? Коли мы убьем тех, кого взяли в плен, или станем вырезать у них на спинах воронов, то саксы будут стоять до конца. Но небольшая милость от победителя заставит их по-другому глядеть на собственного конунга.

Вилобородый покачал головой.

– Ты, Паллиг ярл, как всегда, думаешь наперед. В самом деле, если в один из дней мне суждено стать правителем этих земель, то стоит уже сейчас заботиться о своей доброй славе.

Он подозвал к себе казначея и выдал каждому из англов по паре серебряных монет из далеких земель на Востоке в награду за сведения о войске Эдальрода. Два воина взяли серебро, а третий, старший из них, бросил его на землю. И не успели монеты коснуться земли, как Паллиг выхватил меч и пронзил сакса насквозь.

– Бесчестить подарок конунга – бесчестить его самого, – произнес Паллиг, а я перевел двум побледневшим саксам.

Я думал, ярл зарубит и их, но он сделал мне знак, чтобы я их увел.

На следующее утро мы отплыли, оставив на берегу два десятка крестьян, на которых за ночь даже Кетиль Борода не смог найти покупателя, и двух воинов, в поясах которых теперь лежало серебро конунга Свейна. Кетиль ворчал, что никто не хотел покупать даже женщин, которых он предлагал почти задаром. Но в ответ ему все говорили, что почти задаром – это все-таки совсем не даром, а назавтра у всех нас женщин будет без счета, и за них не будет уплачено и толики серебра. Мы шли в поход, который должен был принести нам богатство и славу. Но только мне почему-то казалось, что в этом походе можно добыть только что-то одно, потому как добытое на продаже рабов богатство славу воина скорее уменьшает.

Мы шли два дня на запад, немного смещаясь к югу. На ночь мы приставали к берегу, однако нам не разрешалось далеко уходить от кораблей, и мы ели то, что было на борту, или что не успели унести с собой жители побережья. Ветер дул с юга, так что большую часть времени мы шли на веслах. Затем мы отклонились еще больше к югу и стали обходить далеко вдающийся в море мыс. Тут дочери Ран стали играть с нами, насылая такие сильные течения, что даже после того, как люди на веслах падали от усталости, мы не могли сказать, что прошли больше двух полетов стрелы. Тогда конунг Свейн велел повернуть прямо на юг, в открытое море. И почти потеряв берег из виду, мы смогли все же повернуть на запад и обойти коварный мыс. И так же, держась вдали от берега, мы обошли и второй мыс, что Бриана когда—то называла Краем Земли. После этого мы поставили паруса и устремились вдоль берега на северо-восток. Здесь-то и пришла пора проверить вместимость наших трюмов.

Жители тех мест привыкли видеть многочисленные корабли, плывущие мимо, однако, если не считать небольших дружин из Ирландии или с острова Мэн, то мало кто пытался найти там поживу. Сам Вилобородый проплывал там три года назад, возвращаясь домой через страну Иров, и даже не подумал высадиться. Но сейчас, как говорили наши соглядатаи, весь восток Англии был так разорен набегами Свейна и Олафа Норвежского, что многие люди переселялись на запад, надеясь найти там спокойствие. Не тут-то было…

Вилобородый разбил нас на шесть отрядов и каждому выделил его часть берега. Кто-то высадился сразу, кто-то пошел дальше. Наши корабли прошли по всем рекам так далеко, как только было возможно, не цепляя килем за дно. Где-то нам доставались лошади, и целые корабельные команды передвигались в глубь страны верхом. Отовсюду к берегу свозились серебро, богатые одеяния, оружие, хлеб, пиво, вино, сгонялись скот и пленники. Это походило на большую загонную охоту, когда добычи так много, что ее приходится оставлять под небольшой охраной и идти дальше. Вскоре даже самые несчастливые из нас щеголяли в бархате и парче из храмов Белого Христа. А те, кто поудачливее, вешали на шею тяжелые кресты с распятым богом или толстые гривны местных танов.

Лишь одну крепость Вилобородый велел пока не трогать – англы называли ее Веседпорт[38]. Как говорили, там чеканили деньги для конунга Эдальрода, потому там был немалый запас серебра. Вдобавок за высокими стенами Веседпорта жители тех мест не раз уже спасались от набегов, так что, когда слух о нашем войске пронесся по всему западу Англии, то окрестные жители сломя голову бросились туда. Ярл Паллиг так объяснил этот приказ:

– Чем гоняться за ними по холмам и пустошам, надо дать им собрать все их добро в одном месте. И взять все разом.

Мне же Вилобородый нашел другое задание. Он приказал идти на северо-восток по заливу до тех пор, пока берега не начнут сходиться. Затем мы должны были найти устье реки и подняться по ней. В десятке поприщ от моря должен был быть перегораживающий реку мост. Если мост занят саксами, то мне следовало немедленно послать вестника, а если нет – то занять его самому. По реке можно было углубиться в страну саксов на несколько дней пути, появившись там, где нас не ждут. Также конунг велел следить, не появится ли с востока войско конунга Эдальрода. Такому заданию я был рад, потому как гнать вереницы пленников к берегу, где их могли купить слетевшиеся отовсюду работорговцы, я считал недостойным воина. В моей команде многие думали иначе, и приказ конунга вызвал тихое брюзжание. Однако мало кто решился бы открыто осуждать Вилобородого. И все же такой человек нашелся. Это был мой брат Рагнар.

Он пришел ко мне и потребовал разрешить его от корабельной клятвы, что мы давали перед отплытием всей командой. И добавил, что ему не по душе мои заботы о саксах, и что он бы предпочел идти за вождем, который больше думает о серебре и меньше о том, как оставить в живых как можно больше врагов.

Я не стал с ним спорить и только спросил, нашел ли он уже вождя, что будет ему по душе. Рагнар кивнул и сказал, что теперь он будет в команде Токе сына Паллига, и там-то он сможет добыть вдоволь серебра и славы. Я вспомнил, как один раз он уже добывал славу на одном корабле с Токе, но не стал об этом говорить. Ясно было, что, уговори я его остаться, он станет маленьким гнойником, способным заразить всю ногу или руку, если его вовремя не прижечь. Он будет перечить моим приказам и жаловаться всем на малую добычу. И все это оттого, что рыжеволосая вольноотпущенница полюбила меня, а не его.

Я позвал Кетиля Бороду и еще шесть человек. При семи свидетелях я разрешил Рагнара от его клятвы, и он ушел к Токе.

А мы прошли вдоль берега на север, а потом повернули на восток. Через день мы вошли в широкий залив, про который саксы говорили, что в древности его создала большая река, называемая Северном. Когда берега залива стали сходиться, мы нашли устье реки поменьше, что зовется Авоном. По ней мы дошли до моста, который был построен на здоровущих каменных быках. Видно, строили его много веков тому назад, потому что когда-то мощная кладка дала трещины и кое-где обвалилась. Однако на древние быки были уложены недавно спиленные бревна, покрытые сверху досками, а на них сооружены две деревянных башни, так что защитники моста могли легко запереть реку, как ворота. Сейчас мост был пуст, как и большая деревня рядом с ним. Саксы, видно, предпочли уйти вверх по реке, подыскивая себе более безопасное место или стремясь соединиться с главным войском конунга Эдальрода.

Мы привязали корабль к мосту и заняли башни. Никаких запасов мы в них не нашли, потому я послал людей добыть еды и пива, а сам решил разузнать про войско саксов, как велел Вилобородый. Я взял с собой только Кнута и Бранда, опасаясь, что большой отряд привлечет слишком много внимания, и отправился пешком на восток. Вскоре нам повезло, и мы набрели на хутор, жители которого решили, что даны не продвинутся так далеко, и остались сторожить свое добро, вместо того, чтобы уйти вслед за воинами. На хуторе мы взяли лошадей и дальше двинулись верхом. Мы ехали по большой дороге с полудня и до вечера, и первое время нам не попалось ни одного путника, а земли вокруг казались покинутыми. Поля ячменя стояли несжатые, а ставни у домов были наглухо закрыты. Лишь когда солнце было уже на северо-западе, вдали показались дома, над крышами которых вился дымок.

Я оставил Кнуда и Бранда в небольшой рощице у дороги, снял шлем, положил на землю щит, а сам проехал дальше – настала пора посмотреть, пошла ли мне впрок наука Брианы и смогу ли я выдать себя за подданного конунга Эдальрода. Я подъехал к небольшой деревеньке в пять домов и увидел, что у самой дороги стоит постоялый двор, судя по пучку соломы над воротами. Ворота были закрыты, и я постучал в них кулаком. Довольно быстро над оградой показалась голова молодого парня, который спросил:

– Кого тут несет?

Парня, конечно, стоило поучить вежливости при разговоре с незнакомцами. Но я сдержался и ответил:

– Меня зовут Сигрик сын Харольда из Соснового Брода, что под Йорвиком. Я оказался в этих местах с купеческим кораблем. Сейчас я ищу воинов и лошадей, что смогли бы перевезти наш товар в безопасное место, а то на море рыщут даны, да покарает их святой Дунстан.

Парень над воротами исчез, а затем на его месте появился воин в шлеме. Его пышные усы окаймляли рот и двумя прядями уходили под подбородок, как носят западные саксы.

– Так ты говоришь, ты из Йорка? – спросил он.

– Да, из Йорвика, – ответил я.

– А сам ты не из данов? – задал он новый вопрос.

– Мой прадед был даном, но наши земли попали под власть Уэссекса еще во времена короля Ательстана.

Воин кивнул, но все же добавил:

– Хоть со времен доброго короля Ательстана уж лет пятьдесят минуло, а все же выговор у тебя не нашенский. Видно, сильна в вас кровь данов. И кто знает, можно ли тебе верить, когда твои сородичи сейчас рыщут тут повсюду.

Я молчал. А воин почесал подбородок и сказал:

– Ладно, вижу, ты один. Так что я впущу тебя. Но если ты с теми, кто пришел из-за моря, то не жди, что законы гостеприимства будут тебе защитой.

Послышался звук отодвигаемого засова, ворота приоткрылись, и я въехал во двор. Молодой парень забрал у меня мою кобылу, а я вошел в дом и оказался в большой палате, посреди которой на очаге кипела похлебка. Дым уходил в дыру в высокой крыше. Я еще издали почувствовал запах вареного мяса, и теперь мой рот наполнился слюной. Но когда мои глаза привыкли к дыму и полумраку и я огляделся, то чуть не поперхнулся. Вокруг очага отдыхало около десятка воинов в кольчугах и с оружием, а на почетном месте сидел седой старик в одной белой рубахе, расшитой у ворота золотым узором. Усатый воин закрыл за моей спиной дверь, и теперь я не смог бы быстро вырваться наружу. Саксы вокруг очага не спускали с меня глаз, и руки их лежали на оружии. Старик посмотрел на меня, и я снова назвался Сигриком из Соснового Брода.

Старик в ответ не назвал своего имени, а продолжал расспрашивать, и я рассказал, что в эти края прибыл с купцами из Йорвика. Что мы направлялись в Веседпорт, но узнали, что вокруг много кораблей данов. Тогда мы вошли в устье какой-то реки и спрятали корабль в прибрежных зарослях. И теперь я ищу лошадей и людей, что помогли бы нам перевезти товар по суше в безопасное место и там дождаться, пока доблестный король Этельред не прогонит данов.

Последние слова я произнес, чтобы неявно спросить, нет ли новостей о войске саксов. Старик слушал меня внимательно, а когда я назвал Этельреда доблестным, то поморщился, как от зубной боли. Потом он продолжил расспрашивать:

– Так ты говоришь, что ты из-под Йорка. А что у вас такого есть в Йорке, чего нет в Веседпорте, чтобы надо было везти в наши края на корабле?

Я немного расслабился. В наших краях все наполовину торговцы, наполовину воины. И мы всегда готовы торговать, если нет силы взять все без платы. Потому знаем наперечет все товары, которые можно купить в любом прибрежном городе.

– Извини, господин, что не могу назвать тебя по имени, но только все знают, чем славен Йорвик: есть у нас и франкское оружие, и фризское полотно, и мед и солнечный камень с Балтики. Есть ли такое у вас в Веседпорте? У нас весь трюм забит тюками с добрым сукном.

Старик кивнул. Но вместо того, чтобы назвать себя, задал еще вопрос:

– А в добром ли здравии пребывал доблестный эрл Торед, когда вы отправлялись из Йорка?

Я усмехнулся:

– В то время, когда мы отправлялись из Йорвика… – начал я, – эрл Торед пребывал в добром здравии…

Я увидел, как старик поднял руку и готовится подать знак воинам. Справа и слева послышался легкий скрежет, когда воины незаметно стали проверять, легко ли клинки выходят из ножен.

– Потому что уже пять лет с тех пор, как пал он в битве с данами, сидит он в раю по правую руку от Христа! – закончил я громко. – И долго ли еще ты будешь задавать мне вопросы, вместо того, чтобы назвать себя? Если да, то могу сказать, что эрл Эльфхельм правит у нас сейчас, и он тоже пребывает в добром здравии.

Старик опустил руку и примирительно произнес:

– Меня зовут тан Годред, и я с дозором в этих местах. Ты прости за расспросы, однако нечасто услышишь, как короля Этельреда называют доблестным, да еще говорят, что надеются, будто его войско отгонит данов. Так говорят только те, кто давно не был здесь. А нам следует быть осторожными, потому как даны и люди из Нортумбрии – братья по крови. Кто знает, не лазутчик ли ты?

Старик показал на место у очага, и я присел. Теперь, если саксы набросятся, то вскочить я, скорее всего, не успею, подумал я. Но мне протянули глиняную миску полную бараньей похлебки, и я, быстро вытащив из-за пояса свою ложку, начал есть, уже почти без опаски. А старик медленно говорил:

– Меня прислал в эти края Ордульф, элдормен Девона. Сначала мы хотели оборонять мост, чтобы не дать данам подняться по Авону. Но местные таны с войском все отошли на восток, и я решил, что с полусотней воинов мост все равно не удержать. У данов, как говорят, не меньше шести дюжин кораблей, так что не с моей дружиной пытаться их остановить. Сейчас кружным путем мы идем обратно в Девон. Элдормен Ордульф, как водится, послал весть нашему королю, однако в ответ епископ Эльфрик, что стоит во главе войска короля вместо него самого, ответил, что еще с пару недель будут они собирать подкрепления. И после этого с божьей помощью соберут великое войско и одним ударом уничтожат всех данов так, что некому будет даже рассказать родным о том, что с ними стало. Так что теперь мы будем ждать, пока наше войско не разбухнет, как пчелиный рой, что вряд ли скоро случится. Либо пока даны не насытятся и не уйдут сами, что, возможно, скоро произойдет.

Я немного подумал:

– Не слишком ли далеко Девон от этих мест? Чего ради элдормену Орудльфу посылать вас так далеко на север?

Старик нахмурился:

– Приказы элдормена – не твоего ума дело. Сдается мне, ты слишком любопытен для помощника купцов.

Я понял, что сделал ошибку, и попытался ее исправить.

– Мы, купцы, всегда хотим обо всем знать. Такова наша природа. Где война – там хорошо продается оружие, где мир – там можно сбыть сукно и франкское вино.

Тан Годред кивнул, но видно было, что теперь он доверяет мне еще меньше, чем прежде. Тогда я заговорил о своем деле:

– Не найдется ли среди твоих пяти десятков людей, – спросил я, – дюжины тех, кто прошел бы с нашим кораблем вверх по реке? Мы бы заплатили серебром за помощь.

Даже упоминание платы не успокоило старика.

– У моих воинов – свои дела, – только буркнул он.

И я понял, что больше расспросами от него ничего не добиться. Я сам все испортил, спрашивая чересчур прямо, и тан Годред теперь опасается меня. А где-то в округе бродят еще четыре десятка саксонских воинов, которым нет дела до купеческого серебра. И неплохо бы узнать, чем они тут занимаются.

Я снова подумал и задал вопрос, который мог бы задать любой купец бывалому воину.

– А что, господин, ты думаешь, король Этельред разобьет данов?

– У вас, видно, в Йорке совсем не знают короля Этельреда, – был ответ. – Наш король должен собрать все свое войско, чтобы оно было раза в три больше, чем у данов, потом еще неделю молиться, а потом уж выступать. Времена доблестного эрла Биртнота прошли. Теперь всем заправляют церковники, которые умеют только считать, сколько у кого воинов, и выгадывают каждый пенни на припасах и снаряжении. Поставь король нашего элдормена, своего дядю, кстати, во главе всего войска – и мы бы уже глядели, как даны просят о пощаде.

Я что-то поддакнул, а старик вдруг спросил:

– Ты тут говорил про то, что эрл Торед теперь в раю. А сам-то ты добрый христианин или язычник, как твои предки?

Я заколебался: сказать, что я язычник, значило совсем уж выйти из доверия старого тана. Но про веру в Белого Христа я знал совсем мало. Я помнил только то, что рассказывала Бриана после того, как внезапно на нее нападало раскаяние и желание помолиться. Но та же Бриана говорила, что простой люд знает про Христа еще меньше моего. Потому я сказал:

– У нас в Йорвике, живут такие же добрые христиане, как и в этих местах. И я один из них.

Старик кивнул, а потом начал говорить:

– Что-то в последние годы стал я хуже видеть. А на свете еще так много всего, чего стоит повидать. – Тут он помедлил, а потом произнес: – А дай-ка мне взглянуть на твою ложку. Вижу я, что на ней красивый узор, но не могу отсюда разглядеть, что же там вырезано.

Моя спина покрылась холодным потом. Я понял, что угодил в ловушку: на моей ложке был вырезан Мировой змей Йормунгард, раскрывший пасть на дне черпака и распустивший хвост по ручке. Но я не сдавался:

– Что ж, взгляни на нее – на ней узор, что в моей семье привыкли вырезать со времен деда моего деда.

Один из воинов взял ложку из моей руки и передал ее старику. Тот внимательно осмотрел ее и медленно, словно размышляя сам с собой, заговорил снова:

– Негоже доброму христианину носить при себе вещи с языческими узорами, да большого вреда в том нет. Случалось и мне брать в бою добрый нож или меч с языческими рунами. Так что ж, перековывать добрый клинок? Но вот что важно…

Я почувствовал, что старик снова напрягся:

– Важно то, какой знак ты носишь на сердце. Покажи нам свой нательный крест, и мы поверим тебе.

Он указал рукой мне на грудь. И он угадал, потому что на месте, где христиане носят крест, у меня под рубахой висел дарованный мне когда-то отцом Асгрима молот Тора. Было глупо забыть про него, выдавая себя за христианина, однако я не думал, что позволю кому-то себя обыскать.

Я попытался вскочить, но двое сидевших у меня по бокам воинов схватили меня за руки, а усатый навалился сзади. Тут же подбежали еще двое, и скоро я уже не мог пошевелиться. Усатый пошарил у меня за пазухой и вытащил наружу мой оберег. Увидев, что это молот, он рывком порвал тонкий кожаный ремешок и бросил оберег старику. Тот поймал его с неожиданной ловкостью.

– Такие вот молотки носят добрые христиане в Йорвике? – зло спросил он.

Я пытался оправдываться:

– В наших краях, по правде сказать, многие не отступили от старых богов. Да только не показываем того, чтобы не прогневить епископа.

– Расскажи это палачу перед смертью. То-то он посмеется твоим сказкам, – был ответ. – Мне ли не отличить молот, отлитый в Йорке от молотов, что видел я на убитых данах, когда мы три года назад задали вам жару под Лунденбургом.

Я сыграл в опасную игру и проиграл по собственной глупости. Не додуматься снять молот! Но проигрывать надо достойно.

– Задали жару? Слыхал я действительно, что нашим воинам под Лунденбургом пришлось изрядно попотеть… пересчитывая серебро, что дал им ваш король, – с вызовом сказал я.

И тут же получил удар в ухо от усатого. Старик рассвирепел:

– Прислушайся наш король к своему дяде, а не к церковникам, что окружают его с детства, то вашим воинам пришлось бы всем потеть в аду.

Но тут старик видно решил, что не стоит перед всеми осуждать своего короля, и осекся. Впрочем, он знал, как отвлечь внимание. Встав, он сказал воинам:

– Положите на огонь кочергу. Сейчас мы славно развлечемся, а заодно узнаем новости о данах и их козлобородом короле, да пошлет господь вшей ему в бороду.

Воины засуетились. Я снова попытался высвободиться, но держали меня крепко. Я понял, что самому мне не вырваться. И, значит, помощи можно ждать только от Кнута с Брандом. Однако они далеко и вряд ли услышат звуки возни в доме. Значит, надо сделать так, чтобы меня вывели на улицу. Я изловчился и ударил ногой по столешнице так, что она слетела с козел. В очаг посыпались миски с похлебкой. Раздалась ругань, и меня снова ударили в ухо. Старик приказал:

– Привяжите его к столбу на улице. Нечего засиживаться в доме. К тому же этот дан, видать, сильно боится кочерги, так что может прямо тут обмочиться или сделать еще чего похуже.

Все рассмеялись, и меня потащили на улицу. Я хотел сразу крикнуть что есть мочи, но сообразил – тогда саксы догадаются, что где-то недалеко есть другие даны, а я криком подаю им знак. Кнуту и Бранду вдвоем не справиться с десятком воинов, коли те будут настороже. Я молчал – случай покричать, не вызывая подозрений у меня скоро будет.

У меня отобрали меч и нож, сорвали кольчугу и рубаху. Затем привязали к коновязи, завернув руки за спину и закинув их на поперечное бревно, так что я стоял на коленях. Воины столпились вокруг, обсуждая, как быстро я заговорю, и делая ставки. Наконец в середину круга вышел старик. Перед ним встал усатый с раскаленной кочергой. Старый тан угрожающе сказал:

– Сейчас ты расскажешь нам, зачем ты здесь!

Я кивнул:

– Может, и расскажу, коли хорошо попросишь, а раскаленное железо нам в разговоре зачем?

– Зачем нам железо, ты сейчас узнаешь. – Старик подал знак, и усатый коснулся кочергой моего живота.

Я заорал во все горло, так что усатый даже отшатнулся. Конечно, кочерга жгла, но отец научил меня молча сносить боль, еще когда я едва доставал ему до пояса. Я кричал, надеясь, что мои люди узнают мой голос или захотят посмотреть, кого там так сильно пытают, что он орет, как недорезанная свинья. Если, конечно, они не легли подремать, зная, что до утра меня не будет, или не играют в кости, забыв обо всем вокруг.

Накричавшись, я заговорил. Я говорил быстро, опасаясь, что усатый захочет прижечь меня еще раз, а я не выдержу и все-таки исхитрюсь ударить его промеж ног.

– Меня зовут Сигурд сын Харальда, и я с острова Фюн, так что ведет нас доблестный ярл Паллиг сын Токе. Мы пришли к вам из Дании на семи десятках кораблей, и ведет нас славный конунг Свейн сын Харальда Синезубого сына Горма Старого. Из прочих ярлов с нами идут…

Старик рассмеялся:

– Все вы, даны, храбрецы только с безоружными! Чуть только рядом с вашей белой кожей оказывается железо, вы сразу идете на попятную. Давай, говори, но не пытайся меня провести! Я знаю имена ваших ярлов еще с той поры, как мы стояли против них у Лунденбурга.

Я продолжал и перечислил все имена ярлов, а также их отцов и дедов, рассказал, кто чем славен. Старик внимательно слушал и кивал. Потом он спросил:

– Ты думаешь, мы тут до утра будем слушать твою болтовню? Не заговаривай нам зубы. Говори, куда ваш козлобородый послал свои корабли, сколько людей у него в разных частях побережья? Где у него стоянка? Взяли ли вы Веседпорт?

Тан Годред задавал правильные вопросы. Так спрашивал бы разведчик, идущий впереди войска. И неспроста он сидит тут на постоялом дворе – видно, ожидает своих людей, что разослал дозорами по округе. Я спросил:

– Разве это важно теперь, господин? К тому времени, когда ваш король придет сюда, конунг Свейн будет уже далеко. А ты здесь в безопасности, даны сюда не дойдут. Тут и оставайся, грея свои косточки у очага.

Старик повторил свои вопросы, а потом подал знак усатому, и тот снова коснулся меня кочергой. Однако за время моего рассказа про датских ярлов кончик кочерги успел остыть, и теперь усатый должен был снова пойти домой и сунуть железку в огонь.

Тан Годред злился из-за задержки. Я спросил:

– У тебя самого нет родни на побережье? Если есть, то сейчас они, скорее всего, уже в руках у воинов нашего конунга. Не хочешь ли ты обменять кого-нибудь из них на меня? Конунг не будет возражать – в последнее время он не знает, куда девать саксонских пленников.

Старик не выдержал.

– Скоро здесь будет элдормен Ордульф с войском. И тогда мы посмотрим, чья стена щитов крепче.

Вот теперь все стало ясно. Выходило, пока в Лунденбурге собиралось большое войско, конунг Эдальрод все-таки прислал воинов своему дяде, чтобы внезапно ударить на нас, пока мы разбрелись по всему побережью. И эту весть стоило как можно скорее донести до Вилобородого.

Я пересчитал воинов вокруг меня. Всего их было восемь, не считая тана и молодого парня, что так неприветливо встретил меня у ворот. Если даже Кнут и Бранд смогут подобраться к постоялому двору незаметно, с восемью воинами они вряд ли справятся. Можно было надеяться, что старик отправит несколько человек в дозор, однако вряд ли это случится до наступления рассвета. А к тому времени я буду выглядеть, как жаренная на вертеле свинья.

Усатый вернулся, и старик снова задал свои вопросы. Я сделал вид, что кочерга меня пугает и торопливо заговорил:

– Наш доблестный конунг Свейн сейчас опустошает побережье на западе, потом собирается двинуться в Мерсию по Северну.

Старик недоверчиво покачал головой.

– Сейчас не времена Альфреда Великого, и Мерсия совсем не так беззащитна, какой была сто лет назад. Дочь Альфреда построила там немало бургов-крепостей. И теперь вашему осиному рою грабителей там непросто будет поживиться. Здесь-то понятно, что уже много лет, как не было ни одного набега, кроме как за скотом, и люди забыли, как себя защищать. Но Мерсия привыкла жить рядом с данами, и там-то вас всегда готовы встретить наточенным оружием и горячей смолой. Я не верю тебе.

– Эдгар, – сказал он усатому, – ну-ка заставь его говорить правду!

Я задергался:

– Я говорю правду, мы и правда пойдем на Мерсию, просто там у нас будет союзник, о котором я еще не сказал.

Тан Годред остановил усатого и приблизил свое лицо к моему:

– Что за союзник? Откуда он придет? Это даны с Мэна? Или скотты?

Я облизал губы. Кажется, я придумал, как мне пережить эту ночь. Я подмигнул старику и сказал:

– Союзник нашего конунга живет гораздо ближе к Мерсии, чем скотты.

Старик схватил меня за горло, так что я закашлялся. Потом он, очевидно, понял, что вряд ли я смогу говорить, когда меня душат, и ослабил свою хватку.

– На севере Нортумбрии есть могущественный ярл. Его зовут Утред. Его отец правил всей Нортумбрией, но после его смерти ваш конунг разделил Нортумбрию на две части. И Утреду достались земли на севере, а Эльфхельму, пришельцу из Мерсии, отдали юг. И Утреду такое решение совсем не понравилось. И все, что связано с Мерсией действует на него, как зубная боль. Вместе с конунгом Свейном он нападет на Мерсию, а потом вместе они выгонят Эльфхельма из Нортумбрии.

Старик наклонился прямо к моему уху:

– А ты откуда все это знаешь? Ты что, ближний человек козлобородого?

Я покачал головой:

– Я просто посланник. Конунг Свейн выбрал меня, чтобы передать вести ярлу Утреду, потому что я долго жил в Нортумбрии и знаю ваш язык.

То, что я рассказывал, было вымыслом от начала до конца, однако я знал, что в предательство всегда легко поверить. Я думал, что теперь меня с парой воинов отправят в ближайший большой город, и, если повезет, то Кнут и Бранд встретят нас по дороге, а если нет – то с двумя стражами я и сам смогу как-нибудь справиться. Однако этого не произошло. Старик, выслушав мой рассказ, приказал четверым воинам садиться на коней и скакать, несмотря на ночь. Двое должны были добраться до элдормена Ордульфа, а двое – до Лунденбурга. Меня же тан Годред решил самолично доставить к Ордульфу на следующий день. Он суетился, и видно было, что заговор северян был чем-то, во что на юге Англии верили легко.

Наконец старик успокоился и велел усатому снова нагреть на огне кочергу. А сам присел рядом со мной на полено и почти дружески сказал:

– Ну а сейчас ты нам расскажешь о себе, Сигурд сын Харальда.

И я понял, что ночь будет длинной. Теперь меня будут пытать, пока не убедятся, что я сказал правду о ярле Утреде. Я собрался с духом, хотя надежды вырваться становилось все меньше. Мои люди либо не слышали моего крика, либо не обратили на него внимания. Иначе они должны были бы уже дать о себе знать. По своей глупости я угодил в ловушку, из которой не мог вырваться сам, а помощи все не было. Я подумал о том, не это ли была та западня, о которой меня предупреждал отец Асгрима в храме в Оденсе? Палочка со знаком предательства, что легла поверх моей удачи. Западня, которая перечеркнет мою жизнь. Даже если я переживу эту ночь, будут ли у меня потом силы держать меч? Не поменяемся ли мы местами с моим братом Рагнаром? Не перейдут ли моя сила и удача к нему?

Тут я услышал уханье мышкующего филина. Потом этот звук повторился, и я понял, что Кнут и Бранд совсем рядом и подают мне знак, как давным-давно, когда по ночам мы лазили на поварню за сладкими пряниками в усадьбе ярла Паллига. Однако саксов вокруг меня было все еще слишком много, а ограда вокруг постоялого двора – слишком высока, чтобы к ним можно было подобраться незаметно. Теперь все зависело от меня.

Я расправил плечи, насколько это возможно, когда руки связаны за спиной и закинуты за бревно, и несколько раз перенес вес с колена на колено.

– И что же ты хочешь знать обо мне, досточтимый тан Годред? – спросил я старика. – Неужели такого прославленного воина занимает жизнь простого дана?

Старик почувствовал издевку:

– Меня занимает только одно, правду ли ты сказал про эрла Утреда, – ответил он. – И если я поверю, что ты говоришь правду, то, возможно ты переживешь эту ночь. А если ты возвел на эрла Утреда поклеп, то этой ночью встретишь свою смерть. И смерть эта будет не легкой и не почетной. Так что говори, откуда ты знаешь наш язык, что делал в Нортумбрии и почему козлобородый выбрал тебя своим посланцем?

Из дома вновь вышел с раскаленной кочергой усатый, и я подумал, что если я ошибся с уханьем филина и принял простое совпадение за знак, то мне, и правда, долго не прожить. Но, как говорил отец Асгрима, мы не в силах изменить свою судьбу, нити которой спряли норны еще при сотворении мира асами.

– Не слишком ли много вопросов ты задаешь за раз, старик? – Я бросил вызов, и теперь вернуть было уже ничего нельзя. – Я сказал, что я Сигурд Харальдсон, и этого достаточно.

Последние слова я проорал, надеюсь, что меня слышат за оградой.

Старый тан отшатнулся от меня, лицо его перекосилось от злобы и он подал знак усатому. Я ждал этого. Когда кочерга снова стала приближаться к моем животу, я, словно боясь раскаленного конца, стал отползать влево вдоль бревна, за которое были заведены мои руки. Одновременно я начал распрямлять правую ногу, вставая с колена на ступню. Усатый улыбнулся и сказал тану:

– Да этот трус боится боли! Неужто даны берут таких в войско?

В это время я уже привставал и на левую ногу, сдвигаясь по бревну еще дальше влево. Усатый сделал шаг вперед:

– Бревно скоро закончится, и тебе не уйти от меня, трус. Говори, что знаешь!

Последнее слово он произнес не до конца, потому что как раз в это мгновение я ударил его правой ногой в пах. Усатый согнулся, а старик и остальные бросились ко мне. Я отбивался как мог, но быстро получил удар промеж ног, несколько ударов по голове и по бокам. Я завыл по-волчьи, а старик снова сунул мне в живот кочергу, которую он выхватил у все еще согнувшегося усатого. В это время я заметил метнувшуюся от забора тень. И я улыбнулся старику, вдыхая запах горелого мяса.

Все было кончено через несколько мгновений. Кнут зарубил двух воинов, а Бранд одного. Усатого Кнут свалил ногой, а старого тана ударил яблоком меча, так что тот повалился на землю. Уйти удалось только молодому парню, который вскочил на бочку и разом перелетел через ограду.

Когда тан Годред очнулся, мы с ним поменялись местами. Теперь он был привязан к бревну, а я сидел напротив, прижимая к обожженному животу пропитанную мазью тряпицу.

– Как твое драгоценное здоровье, тан Годред? – спросил я.

Старый тан не ответил ни слова, а смотрел в одну точку куда-то мимо меня. Это меня не удивило. Старик умел проигрывать, и готовился достойно встретить свою смерть. Тогда я сказал:

– Вижу, ты решил молчать и думаешь, что я теперь в свой черед буду тебя пытать? Будь уверен, ты не умрешь здесь, потому что перед смертью тебе еще стоит увидеть нашего конунга Свейна Вилобородого. Так ты сможешь убедиться, что его борода совсем не похожа на козлиную, а имеет благородное обличие вил. Заодно ты расскажешь нашему конунгу о ярле Ордульфе – этого его развлечет. А вот твой человек сейчас умрет. Но сделает это с честью – с мечом в руке.

Кнут поднял с земли усатого. Тот неуверенно озирался по сторонам. Я кивнул, и Кнут дал ему в руку один из захваченных мечей. А я встал напротив, снова сжимая в руке Драконий Клык, – клинок, что подарил мне ярл Паллиг почти три года назад. Кнут хлопнул в ладоши и крикнул:

– Начали!

Схватка началась. Усатый шагнул ко мне. Он был осторожен, и не хотел нападать первым. А я не стал ждать. Я нанес первый удар справа сверху, метя в голову. Усатый отбил, но сам нападать не стал. Я крикнул:

– Ну, и кто из нас трус?

Усатый ничего не ответил, а сосредоточенно смотрел прямо перед собой. Я понял, что он считает меня совсем неопытным бойцом, который думает только о мести. Он не очень умен, и если показать ему слабость, то он начнет раскрываться. Я решил ему подыграть и напал снова. Он опять отбил мой удар, но сам вперед не пошел. Тогда я выкрикнул новое оскорбление и нанес сразу несколько ударов. Усатый отбил их все. Я показал, что слегка запыхался, и, изобразив сомнения, мельком посмотрел в его глаза. Он поверил мне.

Я снова шагнул вперед и ударил сверху и справа. Усатый увернулся и поставил свой меч над головой так, что мой клинок скользнул по его лезвию вниз. В этот раз усатый нанес удар. Он бил сверху, целясь мне в голову, а у меня не было щита, чтобы закрыться. Но я был быстр и совсем не устал. Так что я отпрыгнул вправо, перехватил свой меч обратным хватом и ударил снизу вверх по дуге перед собой. Усатый не успел закрыться или отойти, так что мой клинок вспахал кровавую борозду на его левом плече. Он поморщился от боли, начал разворачиваться ко мне лицом и опять поднимал свой меч. Однако я был быстрее. Я снова перехватил рукоять и нанес удар сверху ему в правую ключицу. Раздался чвакающий звук, и рука усатого упала вниз плетью, выпустив оружие. Я не стал ждать и уколол его в грудь. Усатый упал, и я два раза вогнал свой клинок ему в живот, пригвоздив его к земле. Мой противник застонал и умер.

Потом я вытер лезвие о рубаху убитого и подмигнул старику.

– Он был неплохим бойцом, однако слишком доверчивым. Как и ты, тан Годред. Неужели ты и вправду поверил, что ярл Утред предатель?

Старик ничего не сказал. Он по-прежнему смотрел в одну точку мимо меня. Как только забрезжил рассвет, мы отвязали старого тана от коновязи и погрузили на его собственную лошадь. Так мы тронулись в обратный путь. К полудню мы вернулись к мосту. Меня встретил Кетиль Борода. Он рассказал, что воины накормлены и разбиты на три отряда, один из которых отправился в дозор вверх по реке. Я поблагодарил его и решил лечь спать, сказав, что наутро сам отвезу своего пленника к ярлу Паллигу, где его расспросят о намерениях ярла Ордульфа и конунга Эдальрода. Кетиль указал мне на лежанку в одной из башен. Я сказал, чтобы меня не будили до утра и, несмотря на ноющие ожоги, быстро заснул.

Однако выспаться мне так и не удалось, потому что вечером к нам на плетеной из ивняка лодке, обтянутой шкурами, приплыл Асгрим Законник. Меня растолкал Кетиль, чтобы потом не терять времени на пересказ. Асгрим начал рассказывать:

– Когда мы хорошенько пограбили свою часть побережья, Токе стал думать о том, как бы нам добыть еще больше. Тут на беду воины подвели к сыну Паллига одного из пленников, что сам хотел поговорить с нашим вождем. Этот пленник назвался каким-то местным именем, которое невозможно запомнить, и сказал, что он сын тана. Он сказал, что его земли и так уже от нас пострадали, и что если мы обещаем сюда не возвращаться, то он отведет нас в большой город бриттов на севере. Бритты, или кумбры, как они сами себя называют, это дикие народы, которые отказались подчиниться саксам, и теперь живут среди холмов и пустошей, разводя овец и воруя их у соседей. Он сказал, что бритты совсем не ждут нападения, и что частыми набегами на порубежье они добыли себе немало сокровищ. Это было как раз то, о чем мечтал Токе. Он не стал слушать меня, когда я просил его сначала предупредить отца, а потом отправляться в неизведанные места всего с одним кораблем.

Асгрим жадно глотнул пива, что налил ему Кетиль, и продолжил.

– Этот сын тана, Эдрик или Эдред – не помню, повел нас через залив на север. Там мы высадились и пошли вдоль какой-то мелкой речушки в глубь страны. И там действительно оказался город бриттов. Ну, конечно, не совсем город – так, земляной вал, окружающий с два десятка низких домов. Мы подошли к нему рано утром, проведя ночь среди пустошей. Чуть только солнце поднялось, мы бросились на приступ. Но город оказался покинутым. Пока наши воины обшарили все дома в поисках хоть какой-то поживы, Эдрик пропал. Токе страшно разозлился и велел нам возвращаться к кораблю. Но не тут-то было. Как только мы вышли за вал, в нас полетели стрелы и камни из пращей. Эти бритты сидели за каждым валуном, и мы не успевали подставлять щиты. Токе, конечно, звал их сразиться в честном бою. Однако то ли они не поняли его слова, то ли просто не были глупцами, так что просто продолжали прятаться и стрелять в нас.

Асгрим одним глотком прикончил то, что еще оставалось в роге, и продолжил:

– Когда мы потеряли с полдюжины людей, стало ясно, что к кораблю доберутся немногие из нас. Тогда Токе сообразил, что нам надо вернуться в крепость. И все это случилось два дня назад. Как только стемнело в первый день, мы отправили двух гонцов вниз по речушке, чтобы просить помощи. Прошло совсем немного времени, после того, как они ушли, и нам через вал бросили их головы. Следующим идти вызвался твой брат Рагнар. Но Токе не пустил его, сказав, что хромому от бриттов не уйти. Так что пришел мой черед.

Мы с Кетилем переглянулись, а Асгрим кивнул на свой пустой рог. Кетиль налил ему еще пива, Асгрим выпил и снова стал рассказывать:

– Я тоже пошел вдоль речушки. Только не на юг, а на север. И, как оказалось, был прав. Я легко обошел их единственный дозор с той стороны, потому что кто-то из бриттов сильно храпел. Я еще немного прошел на север, а затем повернул на восток. Так я и шел, пока не набрел на другую речку. По ней я вернулся к морю. На берегу я украл лодку, и решил найти тебя, Сигурд. Потому что если о том, что случилось с Токе, узнает кто-нибудь, кроме тебя или ярла Паллига, то будет позор для всей нашей округи.

Я рассмеялся:

– Ты думаешь, я так уж хочу помочь Токе спастись от бесчестья?

– Я не знаю про Токе, но с ним твой брат, что бы промеж вами не случилось, – ответил Асгрим.

Я задумался, глядя в огонь. Рагнар и я были, как одно целое, до тех пор, пока меня не отправили заложником в Оденсе. Мы вместе плавали на лодке в грозу, вместе объедались до болей в животе украденными в погребе мочеными яблоками, вместе ухаживали за окрестными девчонками и вместе учились держать в руках оружие. Ради Рагнара я дважды отверг Бриану. Я думал, что смогу сохранить нашу дружбу такой, какой она была раньше. Мне хотелось, чтобы, как в детстве, я всегда мог положиться на брата, а сам идти следом, ни о чем не думая. Но после того, как Рагнар во второй раз оказался в дружине у Токе, стало ясно, что прошлого не вернуть. Хромота сломила его, и он понял, что ему не уйти далеко от кормового весла, а значит, не ему вести людей в бой. А я со своей удачей словно забрал все то, что раньше принадлежало брату. Да еще Бриана! И теперь, что бы я ни сделал, он будет меня ненавидеть. И если я сейчас спасу их с Токе головы от шестов бриттов, то больше любить они меня оба не станут.

Я поднял голову.

– Как же ты думаешь, мы сможем выручить Токе с командой одного корабля? Тут нужны лучники с пяти или шести кораблей, чтобы держать бриттов на расстоянии. У ярла Паллига столько без труда наберется. Я, конечно, тоже пойду со всеми.

Асгрим покачал головой.

– Пока они все соберутся, пройдет дня три. Бриттов там несколько сотен. Токе без еды и с водой, за которой нужно ходить под стрелами, столько не выдержит – попытается вырваться, покуда есть силы. Тут-то их всех и отправят по Радужному мосту.

Я усмехнулся:

– Ты сам сказал, их несколько сотен. Что мы сможем против них с пятью десятками.

– Там твой брат. Ты должен придумать, как им помочь, как тогда, под Хаммабургом.

И я снова уставился в огонь.

Наутро я собрал своих людей и сказал, что мне нужно четыре десятка человек, мечтающих о славе, чтобы прийти на помощь нашим угодившим в беду друзьям и соседям. Я смотрел на лица воинов и видел, что слава без богатства манит не всех. Тогда я сказал, что ярл Паллиг не пожалеет серебра, если мы спасем его сына, и что у бриттов тоже должно быть немало награбленного добра. Теперь идти желали все.

Но я оставил часть людей на мосту и послал других к ярлу Паллигу с захваченным мной таном Годредом. Весть о ярле Ордульфе должна была заставить Вилобородого закончить опустошение округи и снова собрать войско в кулак. Ярлу Паллигу же я велел передать, что иду на помощь Токе, и что надеюсь увидеть его корабли у берегов бриттов.

Потом мы налегли на весла и к вечеру пришли к речушке, по которой к морю вышел Асгрим. Там мы заночевали, а наутро наш «Летящий» отправился к устью следующей речки. Туда, где высадился Токе, и где мы надеялись повстречать «Сына бури». «Летящий» шел под парусом, чтобы с берега не было заметно, что гребцов на его борту за ночь поубавилось.

А я с тремя дюжинами людей и Асгримом за ночь поднялся вдоль реки на несколько поприщ. Было удивительно, как Асгрим помнит все приметы, хотя прошел в тех местах только один раз. Однако сам Законник говорил, что, когда каждое мгновение ждешь стрелу, летящую из ниоткуда, то поневоле запоминаешь каждую веточку на своем пути.

День мы провели, спрятавшись под обрывом реки и не разжигая костров. Когда стемнело, Асгрим повел нас на восток. Мы шли медленно, пробираясь по пустошам, освещенным лунным светом, а вперед пустили самых искусных разведчиков. До рассвета было еще далеко, когда один из разведчиков вернулся и рассказал, что разглядел впереди костры, и что там должен быть стан бриттов. По кострам выходило, что их там сотни полторы, а, значит, остальные отправились куда-то еще или сторожат крепость, сидя в засадах вокруг. Я собрал своих людей. Хотя мы были еще далеко от врага, я говорил почти шепотом:

– Мы должны подойти, пока бритты еще не оправились ото сна. Убиваем всех, кто носит юбку. Бегущих не преследуем. Забираем наших из крепости и – бегом к морю по берегу речки. Асгрим покажет, если что.

Вопрос задал Бранд:

– А если в юбках будут женщины, их тоже убивать?

На это ему ответил Асгрим:

– Не уверен, что при лунном свете ты отличишь их женщин от мужчин. Говорят, это нелегко сделать даже при свете дня. Так что лучше не думать, а сразу бить мечом.

Бранд кивнул, и я посмотрел на лица своих воинов, что казались совсем бледными в свете луны. Мы стояли: три дюжины против полутора сотен, и ни на одном лице я не видел ни испуга, ни сомнения. И Бранд, и Кнут, и Бьёрн Заноза, и остальные – всем не терпелось начать битву, не думая о смерти, что, возможно, ждала их через несколько шагов. Я почувствовал гордость за то, что это мне выпала честь вести их за собой. И в то же время я ощутил, что позором было бы обмануть их и привести за собой на бойню ради Рагнара и Токе. На мгновение я подумал, не лучше ли вернуться, однако быть рядом с товарищами и не попытаться их спасти стало бы еще худшим позором. Отказываться следовало еще там, на мосту. Я шагнул вперед и подал знак.

Мы развернулись неводом и пошли вперед сначала через пустошь, пригибаясь и ожидая, когда облака скроют луну, а затем, уже выпрямившись, через редкий лесок, поднялись на невысокий холм. С другой стороны холма был стан бриттов, а за ним – крепость, в которой, я надеялся, еще защищались люди Токе. Я обещал Тору и Одину щедрую жертву, если мы не встретим никого, пока не подойдем к врагу на полет стрелы. И асы, казалось, были довольны обещанной жертвой.

Конечно, впереди нас крались наши три разведчика, которые должны были по-тихому перерезать горло любому одинокому дозорному, однако, как говорил Эстейн Синий Змей, бой ночью только на треть зависит от тебя, а на две трети – от милости богов. Спрячется ли луна за облака, хрустнет ли под ногой сухая ветка – любая случайность могла стоить нам жизни. И я шел, обливаясь холодным потом от страха, что сейчас на нас из-за каждого дерева кинутся сотни орущих что есть мочи бриттов.

Когда мы перевалили через вершину холма, я вздохнул с облегчением, но тут же спереди раздалось тихое шипение. Это разведчики подавали знак об опасности. Мы застыли на месте и услышали, как чуть ниже нас хрустят ветки. Потом послышалось два негромких голоса, которые о чем-то спорили. Я подал знак, и мы все опустились на землю. Бритты подходили все ближе, и я считал мгновения до того, как один из них заметит кого-нибудь из нас в лунном свете, который казался мне теперь таким ярким, как свет солнца в полдень.

Слева от меня раздался шорох и, обернувшись, я увидел, что рядом со мной присел Торгрим Угорь – старший из разведчиков.

– Эти бритты, видно, идут на смену тем дозорным, что мы отправили во владения Хель за то, что они заснули во время своей стражи, – прошептал Угорь и показал куда-то за наши спины.

Я надеялся, что бритты просто пройдут мимо и спокойно удалятся своей дорогой. Но теперь выходило, что они поднимут тревогу, когда найдут тела своих зарезанных товарищей. Я показал Угрю на первого из бриттов, а сам стал тихо подбираться поближе ко второму.

Каждое мое движение казалось мне громким, как раскат грома, однако бритты были заняты своим разговором и ничего не слышали. Я не мог разобрать ни слова, но решил, что один жалуется другому на то, что их послали в дозор слишком рано. Я заметил, что между деревьев есть едва заметная тропинка, по которой бритты и поднимаются к вершине холма. Тихим шипением я подал знак Угрю, и мы спрятались около тропинки, поджидая, когда бритты подойдут к нам на расстояние вытянутой руки.

Я снова считал мгновения, а бритты медленно приближались. Наконец, до них осталось не больше двух десятков шагов. Я подумал, что боги на нашей стороне и в тот же миг поток жалоб прекратился, бритт шагнул в сторону с тропинки. Я увидел, как он подхватил сзади подол своей юбки и присаживается между деревьев. И тут же раздался громкий вопль, который мог бы, наверное, заглушить рев волн в бурю. Потом крик оборвался, и я увидел, как среди деревьев, там где присаживался бритт, показался кто-то из моих людей с мечом в руке. Я посмотрел на второго бритта, который замер на тропинке, повернувшись к своему товарищу, и увидел только, как Угорь всаживает в его спину нож.

Ко мне подбежал Кнут, пытаясь оправдаться:

– Этот засранец решил присесть по нужде прямо рядом со мной. Я прятался за кустом, но, кажется, он увидел среди листвы мои глаза.

– Теперь не время сожалеть, – ответил я. – Если промедлим, мы все отправимся в чертоги Валхаллы.

И я завыл волком. И три дюжины воинов подхватили мой вой и ринулись вниз к стану бриттов. Мы бежали, продираясь сквозь заросли, и никто из нас не догадывался, что ждет нас внизу. Как быстро бритты сообразят, что это не нападение волков, а гораздо более опасный враг? Успеют ли они выстроить стену щитов, так что мы разобьемся о нее, подобно волне, бьющейся о скалы? Мы скользили вниз, как черные тени, в серебристом лунном свете. Только тени не воют по-волчьи.

Мы выскочили из леса и оказались прямо посреди стана бриттов. Я видел множество шалашей и костров. Посреди стана стоял высокий шатер, а рядом с ним шест с насаженной на него головой. В суматохе: бегущих во все стороны воинов, кричащих женщин, рвущихся на привязи коней, – этот шатер казался островом спокойствия. Я разглядел, что там уже несколько десятков воинов встают щит к щиту, а за ними показался какой-то всадник.

Я крикнул и указал мечом на шатер. Не обращая внимания на бегущих во все стороны бриттов, мы бросились туда. Еще немного, и из разрозненной толпы там возникнет грозное войско, с которым не совладать трем дюжинам чужаков. Перед самым шатром мы замедлили бег и кое-как выстроили клин. Я встал на острие, и мы ударили. Наши щиты столкнулись со щитами бриттов, и казалось, сейчас мы разорвем их строй, а потом будем разить их, бегущих, в спины. Но они устояли. Только отступили на несколько шагов. Мой клинок вошел одному из них в горло над щитом, но они удержали строй. Наш клин разошелся, и теперь мы бились стенка на стенку. Убитые и раненые падали с обеих сторон, я свалил еще одного, только теперь мы были совсем беззащитны со спины, а бритты начинали приходить в себя. Близился рассвет, и на северо-востоке появился розовый полумесяц. Я решил сделать еще одну попытку.

Мы с Брандом переглянулись, и он подставил мне согнутое колено. Я оттолкнулся от него и подпрыгнул, на миг оказавшись над стеной бриттов. Я отбил щитом меч, которым мне пытались проткнуть живот, и одновременно ударил ближайшего бритта сверху в шею. Потом я навалился на их строй, а мои люди изо всех сил налегли на свои щиты. Строй бриттов снова разошелся, я вскочил на ноги, собираясь наконец последним усилием прорвать его. Однако тотчас же всадник, подскакал к нам совсем близко и отдал два коротких приказа. Мгновенно перед нами появились новые враги, и мне пришлось, прикрываясь щитом, отступать под их ударами.

Я успел рассмотреть всадника: он был в темном клетчатом плаще и черном шлеме с широким наносником. Из-под шлема торчала густая рыжая борода, скрывавшая рот и доходившая, казалось, до самых глаз. Рыжебородый повернулся к кому-то за своей спиной и рукой показал направо и налево от нас. Нетрудно было догадаться, что он посылает своих людей напасть на нас с боков, там, где наш строй кончался, и мы были беззащитны.

Надо было отступать, но так, чтобы нас не перекололи в спины. Надо было выстроиться в круг и постараться достичь крепости, не обращая внимания на летящие стрелы и падающих товарищей. Я оглянулся и увидел, что опоздал. Мои люди с левого и правого краев уже отходили к середине нашего строя, а сзади нас появились бритты с луками. И я подумал, что зря серебром соблазнил своих людей отправиться со мной. Выходило, будто я обманом завел свою дружину под клинки бриттов, от которых нам не скрыться. И я понял, что вот оно – то предательство, о котором говорил отец Асгрима. После такого, даже оставшись в живых, мне уже никогда не быть хёвдингом, и моя прежняя жизнь закончится. Так что лучше не ждать, а броситься в схватку, чтобы с почетом отправиться по Радужному мосту.

Но асы, как видно, не забыли обещанных им коня и козла. Потому что за спиной у бриттов прозвучал рог, и из крепости клином вышли люди Токе. Рыжебородый всадник куда-то ускакал, а стена щитов перед нами распалась, и скоро мы уже разили спины врагов. Мы бежали к крепости, а люди Токе бежали к нам навстречу, и скоро сын ярла Паллига, залитый чужой кровью, обнимал меня, а рядом Рагнара прижимал к груди Асгрим. Мы выиграли этот бой. Оставалось узнать, какой ценой.

Кнут быстро подсчитал наши потери: четверо убитых и девять раненых – немало серебра придется отдать ярлу Паллигу, чтобы заплатить за помощь сыну. У Токе за те три дня, что он сидел в крепости было всего семеро отправившихся в Валхаллу и с десяток раненных стрелами и камнями из пращей. Однако теперь было не время оплакивать убитых, потому как день только начинался. У нас не было времени обшарить стан бриттов в поисках серебра. Мы связали носилки, положили на них мертвых и раненых и со всех ног пустились к берегу.

Бритты еще два раза пытались преградить нам путь, устраивая засады, однако разведчики с Торгримом Угрем во главе каждый раз заходили им со спины, так что все обошлось только несколькими ушибами и царапинами. Единственное, что меня беспокоило, это то, что часть войска бриттов накануне куда-то ушла, а мы так и не смогли узнать, куда.

Вскоре запах соли и водорослей стал нарастать и, наконец, после одного из поворотов речушки, по берегу которой мы шли, показалось море. И первым делом на море я увидел «Летящего» и «Сына бури» – они покачивались на волнах в двух полетах стрелы от берега. Но они были не одни. Недалеко было еще три драккара, на которых воины готовились к высадке. И ближайшим к нам был «Красный змей» ярла Паллига. Я смог выдохнуть. Теперь было понятно, что часть бриттов вечером ушла к берегу встретить нового врага. Теперь, оказавшись меж двух огней им осталось только раствориться среди холмов и пустошей, не принимая боя.

Мы вышли на берег, подавая знаки «Летящему» и «Сыну бури». Кетиль Борода сразу посадил людей на весла и мой корабль стал медленно приближаться к берегу. Однако ему было не догнать «Красного змея», и ярл Паллиг первым сошел на берег. Он подбежал к Токе, который стоял во главе своих людей, осмотрел того с головы до ног и сказал:

– Много ли сокровищ ты нашел у бриттов, сын?

– Немного, отец, но всему виной предатель Эдрик – он завел нас в засаду, – ответил Токе. – Если бы не предательство, тебе не пришлось бы идти к нам на помощь.

Ярл посмотрел на сына и велел тому подниматься на борт «Красного змея». Потом он подошел ко мне.

– Как вы добрались до Токе? – спросил он.

– Дорогу нам показал Асгрим. – Я кивнул на стоявшего рядом друга. – Он один раз прошел сквозь дозоры бриттов, и решил, что сможет повторить свой путь и в другой раз.

Ярл кивнул Асгриму.

– Сдается мне, воин из тебя вышел лучше, чем мне раньше казалось, – произнес он с усмешкой.

Потом он посмотрел на моих воинов, заметил носилки с ранеными и убитыми и спросил:

– Много ли серебра вы взяли у бриттов.

Мои воины понурили головы, а я ответил:

– Столько, сколько сможет теперь добыть дружина Токе, когда вернется на «Сына бури».

Ярл усмехнулся:

– Этого ждать еще долго. Пока получите по три марки серебра у меня. А там – Токе сочтется. И заплатит семьям всех убитых виру, ведь они умерли по его вине.

Воины радостно закричали. Ярл усмехнулся, а потом тихо спросил у меня:

– Как тебе удалось заманить их за собой прямо в царство Хель?

– Я сказал, что ты дашь им серебра, ярл, – ответил я так же тихо.

– И ты не ошибся! – крикнул ярл и несколько раз тряхнул меня, схватив за плечи. – Верность дорогого стоит. И, я вижу, не зря Синий Змей сделал тебя хёвдингом на «Летящем». Но только один корабль – это совсем не много. Скоро посмотрим, как ты справишься с тремя.

Он развернулся и пошел к команде Токе. А я стоял и глупо улыбался, пока меня не привел в себя удар Асгрима по плечу.

– Когда твой брат ушел к Токе, у Токе стало на одного человека больше, чем надо, – сказал он. – Чтобы поддержать равновесие, думаю, тебе надо забрать одного человека у него.

Я улыбнулся.

– Если этот человек – ты, то у меня всегда свободно место на самом тяжелом весле.

– По сравнению с плетеной лодкой бриттов тяжелое весло на добром корабле выглядит гораздо надежнее, – ответил Асгрим.

Мы обнялись и пошли к воде, где уже зарылся носом в песок мой корабль… Если ярл не забудет о своих словах – первый из трех моих кораблей.

Глава 11

Мы вернулись на южное побережье залива как раз тогда, когда конунг Свейн Вилобородый собирался взять приступом крепость в Веседпорте. Все только и судачили о том, как там должно быть много серебра, и сколько там можно захватить добрых рабов, чтобы отправить их потом на далекий Юг к людям с лицами цвета хорошо выдубленной кожи. Так что, когда пришло время приступа, воинов на стены подгонять не пришлось. Команды сразу с трех дюжин кораблей одновременно полезли по шатким лестницам, не глядя на падающих рядом товарищей. И хотя саксы сражались храбро, но очень скоро они перестали успевать отбрасывать от вала лестницы, а запас больших камней и бревен, которые можно было скидывать вниз, у них закончился. Так что за время, которое мучимому жаждой воину нужно, чтобы опрокинуть себе в рот рог доброго пива, вал был захвачен. Вскоре открылись и ворота, и воины со всех сторон бросились внутрь. Потом говорили, что наших воинов в городе едва ли не было больше, чем саксов, считая со стариками, женщинами и детьми.

Нам Вилобородый велел стоять в стороне, не мешаясь, пообещав, что всю добычу разделят по справедливости. И я был этому рад. Теперь, когда в моей команде был Асгрим, мне стало с кем поделиться своими потаенными мыслями. И вот, когда мы стояли на холме в десяти полетах стрелы от Веседпорта, глядя на то, как наши воины волокут из города добычу и ведут пленников, я сказал:

– Я даже рад, что Вилобородый решил в этом деле обойтись без нас.

Асгрим недоверчиво посмотрел на меня.

– Ты так уверен, что Вилобородый разделит всю добычу по чести?

– Мне нет дела до добычи в этом городе, – ответил я. – Если Свейн даже и возьмет себе лишку, я не расстроюсь.

Потом я решился и спросил:

– Как ты думаешь, Асгрим Законник, почему меня не радует богатство, добытое грабежом? Ведь нас же всегда учили, что сильный всегда может забрать у слабого все, что ни захочет. Ведь это право сильного. И мы, приходя в чужие земли, берем свое, и горе слабакам и трусам, коли они не могут защитить свое добро. И так было спокон веков. И при сыновьях Рагнара Кожаные Штаны, и еще раньше. Всегда старший сын наследовал землю, а младшие становились морскими хёвдингами и своими мечами добывали себе богатство в чужих землях. Почему же мне по душе лишь серебро, взятое в честном бою? Почему мне не по нраву легкая добыча, которую можно взять, не построив стены щитов и не отразив щитом с дюжину ударов?

Асгрим задумался, но быстро нашелся:

– В усадьбе ярла Паллига мы часто слушали сказания про великих воинов: Сигурда Убийцу Дракона или сыновей Рагнара. И в этих сагах было много битв и много богатства, но не было того, что ты видишь сейчас. Но саги – это не вся правда. И коли твой отец взял бы тебя с собой в поход пораньше, ты бы постепенно привык к тому, как все выглядит на самом деле. Однако в своем первом бою ты мстил за смерть отца, вот и считаешь наши набеги чем-то постыдным.

Я покачал головой:

– Когда мы в первый раз выпустили свои стрелы в свеев, я еще не знал, что отец смертельно ранен. Но ты верно говоришь – тогда я хотел отомстить свеям за то, что они напали на нас. И потом, когда мы бились на кораблях – тоже. Я даже не думал, что и сам могу умереть.

– Ну вот, – продолжил свою мысль Асгрим, – тогда ты возненавидел тех, кто пришел в наши земли жечь и грабить. А теперь мы сами жжем и грабим в чужих землях, и тебе это не нравится. Ты с честью добыл себе славу и стал хёвдингом. Но так не могло длиться вечно. И, если ты не будешь ходить в походы за добычей, то у тебя не будет серебра, чтобы нанять воинов и корабли и защитить свою землю. Разве не так?

Я кивнул:

– Лучше мои зубы в чужой ляжке, чем чьи-то зубы – в моей, так?

Асгрим подтвердил. Тогда я сказал:

– Но только я верю, что когда-нибудь боги надоумят меня найти способ жить без того, чтобы жечь дома и грабить безоружных.

Асгрим только рассмеялся:

– Наши боги и сами не прочь взять, что плохо лежит. Вспомни мед поэзии, который Высокий украл у великана Гуттунга. Да еще и дочь великана соблазнил. Такую судьбу, о которой ты мечтаешь, можно выбрать, только поступив в дружину к какому-нибудь большому властителю: базилевсу в Миклагарде, например.

Я задумался, но больше ничего не сказал. Миклагард был от нас в нескольких месяцах пути. И стоило ли отправляться туда одному?

В Веседпорте мы взяли много серебра и пленников, так что на каждого воина пришлось почти по одной марке. Пленников предприимчивые работорговцы тут же погрузили на корабли и отправили на Юг. А серебро и золото Вилобородый велел везти на остров Вект, где решил зазимовать, чтобы не тратить время на переходы на Север и обратно – так уверенно он себя уже чувствовал в землях саксов.

От захваченного мной тана Годреда Вилобородый узнал, что ярл Ордульф с немалым войском выступил в поход. Он готовился напасть, пока наши корабли разошлись в разные стороны, и нас можно было разбить по частям. Потому конунг Свейн не стал медлить, собрал все корабли в один кулак и взял приступом Веседпорт. Я надеялся, что теперь мы нападем на саксов ярла Ордульфа, и будет славная битва. Но Вилобородый решил по-другому. Раз Ордульф идет на нас, его земли в Девоне остались без защиты. Вилобородый сказал, что тем веселее будет снова вернуться на южное побережье и проверить, много ли добра скопили тамошние жители со времен сыновей Рагнара Кожаные Штаны.

Ярл Паллиг не обманул, и сделал меня хёвдингом над тремя кораблями. Он сказал, что Старый Бу стал слишком осторожным и медлительным, поэтому будет лучше, если я смогу его время от времени подхлестывать, чтобы он не засыпал. Так я получил под свое начало «Вепря», несмотря на ворчание Старого Бу о молодых да дерзких. Вторым кораблем, чей хёвдинг теперь должен был следовать за мной был «Сын бури» Токе. Паллиг сказал, что у Токе есть выбор: либо пойти под начало Асбьёрна Серого Когтя, либо под мое. И Токе выбрал меня, так как решил, что со мной будет проще сладить.

Сам Токе поначалу готов был всем рассказывать, как мы спасли их головы от ножей бриттов. Однако потом, поразмыслив, как водится, стал говорить, что его отец с войском был уже близко, и что на самом деле это он со своими людьми спас меня, сгоряча напавшего на вражеский стан. Когда я спросил ярла, как сам он думает, прав ли Токе, ярл отвел меня в сторону от остальных и тихо сказал:

– Может, я и был уже близко, однако только норнам известно, сколько воинов бы нам стоило добраться до Токе. Бритты уже ждали нас на берегу, и вряд ли ушли бы так быстро, не ударь вы им в спину. Однако Токе, возможно, в один из дней станет ярлом вместо меня. И негоже будет, если все будут судачить о том, что он не проходит мимо ни одной западни.

Мне не оставалось ничего другого, как кивнуть.

Мы ушли от Веседпорта на юго-запад и вскоре вновь обогнули мыс, что звался Край Земли. В этот раз течения и ветра помогали нам, так что потеть на веслах почти не пришлось. Затем снова началась загонная охота, и снова мы разоряли небольшие деревеньки, в которых и взять-то было нечего, кроме нескольких овец да глиняных горшков. Поэтому, как всегда, когда добыча была жалкой, мы забирали на корабли крестьян, которые не успевали спрятаться среди пустошей. Наконец, мы вошли в небольшой фьорд в том месте, где три реки соединялись и образовывали одно большое устье.

Там Свейн Вилобородый собрал вождей на совет, который длился недолго. Конунг сказал, что его разведчики донесли о большом монастыре к северу от нас. И сам Свейн с большей частью людей собирался первым делом положить в свой походный сундук богатства жрецов Белого Христа. Ярла Паллига же он направил к городу, что лежал чуть западнее. Вилобородый сказал так:

– Дошли до нас вести, что здешний ярл Ордульф, что чуть было не напал на нас на севере, собрал в этом городе, что саксы называют Хлидафорд[39], большое войско. И было бы не очень мудро, нам всем разбрестись по округе в поисках добычи, пока это войско собрано в единый кулак и может ударить нам в спину в любое время. Потому разумно будет послать часть наших сил туда, чтобы не дать саксам и носу высунуть из их бурга.

И честь стоять перед Хлидафордом, пока остальные будут собирать серебро и золото по всей округе, выпала ярлу Паллигу. А уж он-то не медлил и передоверил это дело мне. Однако я не расстроился. Что бы ни говорил мне Асгрим, по мне лучше было иметь перед собой тысячу вражеских воинов, чем десять беззащитных деревень.

Я со своими тремя кораблями поднялся вверх по реке до самого Хлидафорда, который оказался обычным бургом, то есть не слишком большой круглой крепостью. Что было необычным, так это число воинов на валу и глубокий ров вокруг, заполненный водой. Спрятать такое большое войско в такой маленькой крепости означало, что случись осада, ему нечего будет есть. Значит, саксы хотели только отсидеться, надежно спрятавшись за валом и рвом, пока мы не разойдемся по округе. А потом внезапно напасть, когда наши воины будут возвращаться к кораблям с добычей и пленниками. По всему было видно, что ярл Ордульф был хитрее многих.

Название Хлидафорд было мне знакомо. Я помнил, как Бриана рассказывала про элдормена Ордульфа сына Ордгара. Он был дядей по матери конунга Эдальрода. И еще Бриана говорила, что ни у кого нет такой силы в этих местах, как у Ордульфа, и что отец ее, тан Эльфгар тоже служил элдормену, хотя его земли были восточнее. Я рассказал обо всем этом Асгриму, и тот взмолился:

– Сигурд, будь так добр, говори помедленнее, чтобы я успевал запоминать все эти саксонские имена. Почему, когда они пришли в эти места, они не смогли придумать имен получше?

Я вздохнул. Мне и самому эти имена запомнить было почти невозможно, но Бриана, помнится, всегда могла рассказать какую-нибудь подробность про каждого из них. Так у Ордгара была дочь, сестра Ордульфа, которая славилась неземной красотой. В те времена саксами правил могучий конунг, не чета нынешнему. И этот конунг послал своего друга посмотреть, так ли красива дочь Ордгара. Друг поехал, но увидев девушку, влюбился и сразу же женился на ней, забыв про клятву своему повелителю. Однако недолго длилось их счастье. Когда молодая жена узнала, что судьба предназначала ее самому конунгу, она убила своего мужа и вышла замуж во второй раз, уже за конунга. От этой женитьбы и родился Эдальрод.

Когда я рассказал обо всем этом Асгриму, тот восхищенно покачал головой.

– Это все похоже на сказы про Сигурда или про Атли[40]. Не думал, что такое коварство может встречаться и в наши времена.

Я усмехнулся:

– Коварство! Ты еще не знаешь, что было дальше. У старого конунга от прежней жены был старший сын Эдуард. Так вот, после смерти мужа мачеха пригласила Эдуарда к себе в усадьбу на охоту, и там ее дружинники его убили. Так Эдальрод стал конунгом.

Асгрим поморщился.

– Слыхал я, конечно, как убивают на свадьбах, и сжигают дома во время перемирия. Однако в наших краях виновному в таком черном деле никогда не стать хёвдингом даже самого маленького корабля. А здесь он господин над всей страной. Видно, боги мстят ему за вероломство его матери.

– И выбрали своим орудием Вилобородого! – Мы оба расхохотались.

Но при взгляде на крепость наше веселье само собой прошло. Над воротами появилось белое знамя с красным драконом, а воинов на валу как будто прибыло. Я уже прикидывал, не больше ли их, чем нас, и сможем ли мы удержать их в осаде, если вдруг они решат сделать вылазку. Поэтому я приказал не оставаться у кораблей по нашему обыкновению, а устроиться на соседнем холме, поставив шатры и огородив стан вкопанными в землю под наклоном толстыми кольями. Токе и Старый Бу ворчали, что их люди и так устали от работы на веслах, пока мы поднимались по вверх по течению. Однако я показал им на воинов на валу, и они нехотя согласились, что осторожность редко бывает неразумной.

Мы устроились на нашем холме и тут снова начались споры с Бу и Токе, которые хотели отпустить чуть ли не всех людей поживиться в округе. Мне снова пришлось рассказывать им про возможную вылазку и про коварство врага. На это они отвечали, что последних смельчаков среди саксов убили три года назад под Лунденбургом, и что теперь саксы не отважатся выйти из крепости, даже если их будет вдесятеро больше, чем нас. Я рассказал им про саксонского тана, что я захватил в плен, и про то, что если бы у саксов был стоящий вождь, они давным-давно напали бы на нас. Ни Токе, ни Бу мне не поверили. Бу сказал, что бурги как раз и придумали строить, чтобы в них отсиживаться, а не принимать битву. А Токе добавил, что я стал слишком осторожен после того, как бритты чуть не насадили мою голову на шест. Так мы спорили довольно долго, но в конце концов решили, что с каждого корабля можно будет отпустить по десять человек, и саксы в крепости не заметят, что нас стало меньше. Это оказалось верным решением, потому как к вечеру наши воины вернулись и принесли с собой немало снеди, хотя и жаловались на то, что во всех окрестных деревнях не сыскать и серебряного крестика.

На холме мы провели два дня, и все это время саксы нас не беспокоили, так что я начинал склоняться к мнению Бу и Токе об их доблести. На третий день к крепости с севера прискакал отряд всадников. Мы не могли помешать им попасть внутрь, а только разглядывали их с нашего холма. Видно было, что всадники – не простые воины, потому как один из них держал стяг с таким же красным драконом, что глядел на нас с башни.

К нам же прибыл гонец от ярла Паллига. Он рассказал, что Вилобородый разграбил богатый монастырь и опустошил всю округу. И теперь Хлидафорд остался последним местом, где можно взять добычу на четыре дня пути вокруг. По уговору весь бург со всеми людьми и добром должен был достаться ярлу Паллигу, и ярл не хотел звать никого на помощь, иначе пришлось бы делиться добычей. Однако и брать приступом его он не хотел, так как прослышал про большое число защитников. Потому он предлагал мне, пользуясь нашей малочисленностью, выманить саксов из крепости, а сам он готов был с вечера спрятать свое войско в леске неподалеку.

Мы снова собрались втроем со Старым Бу и Токе, чтобы обсудить, каким образом нам выманить защитников из-за стен. Первое предложение сделал Бу:

– Самое правильное – это наловить несколько жрецов Белого Христа и убивать их одного за другим перед воротами.

Я поморщился, но ничего не сказал. Бу возразил Токе:

– Во всей округе мы не видели ни одного жреца и добыть их можно, только послав к конунгу Свейну, – может, он оставил себе десяток после того монастыря, что разорил.

Бу не сдавался:

– Тогда можно привести крестьян и тоже убивать их одного за другим.

Токе снова нашел в этом предложении изъян:

– Сегодня туда прискакал знатный человек с дружиной. Возможно, сам ярл здешних мест со своими хёвдингами. Как ты думаешь, станут они ставить на кон свои жизни ради кучки крестьян?

Бу задумался, но тут же предложил снова:

– Может быть, если мы будем убивать женщин и детей, то сумеем заставить их напасть?

Я снова поморщился, однако по-прежнему ничего не сказал. Но у Токе опять нашлись возражения:

– Нам нужно, чтобы они напали на нас ночью, тогда мой отец ударит им в тыл. Если мы начнем кого—то убивать сейчас, то саксы не будут дожидаться ночи. Разве не так?

Бу заворчал, что Токе не на нашей стороне, а на стороне саксов, и сказал, что теперь пусть Токе сам чего-нибудь придумает. Сын ярла помолчал, а потом сделал свое предложение:

– Давайте поставим у нас на холме несколько крестов и распнем на них кого-нибудь, как распяли здешнего бога. На кресте смерть долгая, и саксы могут решиться ночью освободить наших пленников или сделать их смерть легкой.

Глаза у Бу засияли:

– Вот это – отличное предложение. А то, по правде говоря, последние дни выдались какими-то слишком скучными.

Теперь настал мой черед возражать:

– А кого мы распнем?

Бу с Токе задумались. Наверное, было бы неплохо распять какого-нибудь священника или тана, однако таких у нас в плену не было. А распинать крестьян было попросту глупо. Не договорившись ни до чего, Бу с Токе посмотрели на меня. Я встал и сказал:

– Я пойду и просто брошу им вызов. Должна же у них быть хоть какая-то честь.

Бу рассмеялся, а Токе сказал:

– Многие бы сказали, что такая наивность не к лицу хёвдингу.

Но я взял с десяток людей и направился к крепости. Там я подошел на полет стрелы к воротам и крикнул:

– Я – Сигурд Харальдсон, прозванный Быстрым Мечом и Грозой Саксов. И я говорю, что саксы – трусы. Найдется ли среди вас кто-нибудь, кто с этим не согласен?

Ответом мне было молчание.

Я повторил свой вызов во второй раз, а мои люди принялись по-всякому бранить и оскорблять саксов. Но ответа из крепости не было. Я понял, что ярл Ордульф, если это был он, твердо решил отсидеться в крепости, несмотря ни на что. Я уже собирался уходить, но все же крикнул в третий раз наугад:

– Мне говорили, что король саксов трус. Теперь я знаю, что он пошел в своего дядю.

Из крепости по-прежнему не донеслось ни звука, и я подал знак своим людям, что мы можем возвращаться в свой стан на холме. И тут решетка в воротах поползла вверх. Верно, опасаясь какой-нибудь хитрости, саксы не стали поднимать ее целиком, а оставили только небольшую щель, чтобы человек мог, согнувшись, пролезть. И этот человек вскоре появился. И тут я понял, что Бу и Токе, возможно, предлагали не совсем глупости, потому что, когда сакс выпрямился, я решил, что он, должно быть, ростом с медведя. На нем была кольчуга, а в руках он держал щит и меч, однако шлем он не надел, и его усеянная шрамами лысая голова блестела на полуденном солнце.

Самым правильным для меня было развернуться и спокойно уйти. Лысый сакс не стал бы меня преследовать. А честь свою можно было бы попытаться спасти, сказав, что я хёвдинг и не к лицу мне биться с кем-либо, кроме самого ярла Ордульфа, а лысый явно им не был. Однако отец учил меня, что о своей чести воин должен заботиться сам. И даже если сто скальдов расскажут сто драп о моей доблести, если бы я ушел сейчас, то в глубине души знал бы, что струсил.

Я шагнул к воротам, и лысый, усмехнувшись, спросил по-датски:

– Как, говоришь, тебя зовут? Гроза Саксов? – Он рассмеялся. – Остаются ли твои штаны сухими сейчас, Гроза Саксов? Думаешь, твой бог примет тебя в своих чертогах обделавшимся?

Со стен крепости послышался смех.

– Не хвали пиво, пока оно не выпито, – ответил я, вспомнив слова Высокого. – Зовут меня Сигурд Харальдсон, прозванный Быстрым Мечом и Грозой Саксов. И скоро все в крепости в этом убедятся, когда я возьму себе на память твой щит и сделаю из него стол для своей дружины.

Лысый снова усмехнулся:

– Что ж, Сигурд, прозванный Быстрым Мечом, посмотрим, так ли быстр твой меч, как твой язык. И знай, что убьет тебя сегодня Сигвульф сын Виглафа.

Я не стал дальше соревноваться в насмешках и предпочел поберечь дыхание – в этом поединке оно должно было мне понадобиться. Мы стали сходиться, и вначале оба были настороже. Сигвульф оценивал меня, а я его. После первых выпадов, казалось, что я могу быть чуть быстрее, но если он один раз достанет меня мечом, который был на пол-локтя длиннее моего, то не спасут ни щит, ни шлем. Потому я решил не слишком приближаться к Сигвульфу, а стал кружить вокруг него, выбирая подходящее время для удара.

Сигвульф кружился вместе со мной, не переставая дразнить меня.

– Давай биться, как мужчины, маленький Сигурд, – кричал он, чтобы было слышно на валу и в башне над воротами. – Я знаю, что мать совсем недавно оторвала тебя от сиськи, но ей стоило объяснить тебе, что называя кого-то трусом надо отвечать за свои слова.

Со стены что-то кричали, подбадривая своего бойца. Я молчал и продолжал кружить вокруг него. Наконец Сигвульфу это надоело, и он рванулся ко мне, размахивая мечом вправо и влево. Я легко ушел в сторону от его ударов, но сам постарался к нему не приближаться. Сигвульф выругался и снова пошел вперед. Я снова ушел в сторону, не желая меряться силой ударов, потому как знал, что силы у него больше моего. Однако Сигвульф не сдавался и снова прыгнул мне навстречу, а я снова уклонился. Раздалась брань и обещания раздавить мне череп, как только я попаду к нему в руки. Потом Сигвульф снова пошел вперед, и в этот раз он все сделал быстрее, чем раньше, так что я проскользнул на волосок от его клинка. Так долго продолжаться не могло. Рано или поздно он меня достал бы. А сам я не видел ни малейшей щелки в его обороне, чтобы ударить самому. И выходило, что бой этот я проигрывал. Однако сделав несколько шагов, Сигвульф угодил ногой в кротовью нору и заметно захромал на левую ногу. Я воспрял духом. Теперь уже я кружился вокруг него, а он едва успевал поворачиваться, чтобы подставить свой щит. Больше он не бранился. А я готов был двигаться еще быстрее, чтобы он начал задыхаться. Теперь поединок стал склоняться в мою пользу, и крики со стены поутихли. Я готовился нанести решающий удар, но что-то мне не давало покоя.

Я сместился вправо и ударил. Сигвульф, слегка поморщившись, развернулся влево и принял удар на свой щит, однако сделал это чуть медленнее, чем надо, так что удар пришелся не в середину щита, а почти в обод. От щита откололся небольшой кусок, и он стал теперь напоминать луну за два дня до полнолуния. Я снова шагнул вправо и тут вспомнил слова Брианы, когда мы бились с ней на спор много месяцев назад: Большой Сигвульф был поединщиком ярла Ордульфа! И это у него Бриана научилась притворяться хромой! Это была ложная хромота! И я чуть было не угодил в западню. Выходило, что Бриана спасла мне жизнь.

Я понял, что задумал Сигвульф. Он хотел, чтобы я, пользуясь его неповоротливостью, попытался достать его левый бок за щитом и оказался бы совсем рядом с ним. Здесь он бы и нанес свой решающий удар, резко повернувшись на будто бы больной ноге. Так сделала Бриана, чтобы выиграть у меня. Но тогда мы дрались тупым оружием, а сейчас передо мной стоял вооруженный саженным мечом великан.

Я показал плечами, что снова двинусь вправо, и увидел, как Сигвульф начинает поворачиваться влево, чтобы встретить меня. Его лицо морщилось – он показывал, как больно ему ступать на левую ногу. Одновременно он начал заносить вверх свою правую руку с мечом, чтобы нанести решающий удар, как только я буду близко. Но вместо того, чтобы снова двинуться вправо, я прыгнул влево, под правой рукой Сигвульфа. Сакс был слишком занят своей игрой, поэтому не успел ни отпрыгнуть, ни повернуться. На мгновение я оказался у него с правого бока и изо всех сил ударил сзади в незащищенную правую ногу.

Удар был из неудобного положения, поэтому я даже не достал до кости. Однако я задел жилу, и кровь хлынула ручьем. Сигвульф, несмотря на боль, повернулся и обрушил на меня свой меч. Я закрылся щитом, и он разлетелся на части. Моя левая рука онемела, хотя клинок и не пробил кольчугу. Со стены радостно закричали – они не заметили, что у их поединщика рана гораздо опаснее моей.

Я отскочил на несколько шагов, пытаясь отдышаться. Сигвульф сделал шаг в мою сторону. Вся его правая штанина из серой превратилась в бурую.

– Твой меч, и правда, быстр, Сигурд сын Харальда, – сказал Сигвульф и упал.

С башни раздался стон, как будто одновременно вздохнули несколько человек. Затем мне крикнули оттуда, что я получу пять марок серебра, если дам забрать раненого. И я был бы рад отдать им его, ведь он был славным бойцом, однако ярл Паллиг хотел от меня другого – я должен был как следует раздразнить саксов и заставить их напасть на нас. Потому я сделал два осторожных шага вперед, опасаясь подвоха, ведь сакс легко задушил бы меня в объятьях, окажись я с ним рядом. Одним взмахом клинка я отсек его голову и показал ее саксам на стене, насадив на острие длинного меча Сигвульфа. С башни раздались обещания мести, а я только громко рассмеялся. Я показал отрубленную голову моим людям, и они приветствовали меня радостными криками. Потом мы вернулись на свой холм, а голову я велел насадить на высокий шест лицом к крепости.

Старый Бу похлопал меня по плечу.

– Многие бы сказали, что это был славный бой. Правда, ты, как я погляжу, не сильно спешил разделаться с этим малюткой.

– Мне просто хотелось немного размяться и согреться, – ответил я, растирая свою онемевшую левую руку. – А то я стал что-то мерзнуть.

Бу улыбнулся и закивал. Потом он стал серьезным и сказал:

– Теперь, если они не придут за головой этой ночью, то завтра я пойду помочиться им на ворота – вряд ли они отважатся высунуться.

Токе покачал головой и сказал, что не верит в то, что саксы выйдут из-за вала и примут открытый бой. Но мы с Бу были уверены, что такого оскорбления им не смыть иначе как кровью.

Мы послали весть ярлу Паллигу о том, что этой ночью ожидаем вылазку. Ярл в ответ передал, что он и его люди готовы. Тогда я велел открыть несколько бочек, и воины принялись черпать из них полными рогами. Людям в крепости могло показаться, что мы празднуем мою победу, поднимая полные рога пива, однако в бочках была вода, и я, хоть и с большим трудом, заставил наших людей ее пить. К заходу солнца наш стан был полон спящих вповалку людей, из него доносились песни, а половина дозорных, что мы ставили каждый вечер, исчезла. На самом деле все наши воины были в кольчугах и не выпускали из рук рукояти мечей.

Когда стемнело, мы стали ждать саксов. Однако первая часть ночи прошла спокойно. Разведчики, что оставались у крепости, доносили, что там все тихо, и не слышно ничего, что походило бы на подготовку к вылазке. Мы ждали дальше, и постепенно напряжение стало спадать. Кое-кто и вправду заснул. Старый Бу ворчал, что, видно, ему придется утром тащиться к крепости, чтобы исполнить свою клятву, а Токе твердил, что с самого начала не верил в нашу затею.

Но когда небо начало светлеть, к нам вернулись разведчики. По их словам, внутри крепости у ворот собирались воины, раздавались приглушенные голоса, время от времени звякало оружие. Я подал знак нашим людям приготовиться. Мы вглядывались в темноту, но по-прежнему ничего не происходило. Наконец мне стало казаться, что в одном месте мрак сгустился. Я показал на него Асгриму, и тот шепнул мне в ответ:

– Они идут, я слышу их шаги, когда приставляю ухо к земле.

Я сжал запястье Кетиля Бороды, тот похлопал меня по руке. Саксы подходили ближе, и казалось, скоро мы сможем расслышать звук их дыхания. Еще несколько шагов. Еще несколько мгновений тишины. Потом на востоке появилась светлая полоска, и сквозь отсутпающую тьму стало возможно различить ряды саксов, что стояли в половине полета стрелы от нашего стана. Их было не меньше двух сотен, и, судя по щитам и отсутствию торчащих копий, это были бывалые воины, вооруженные мечами и топорами. Такие вламываются в стену щитов, разбрасывая все на своем пути. Это не крестьяне с их косами, переделанными в острия копий, что стояли бы и пытались держать нас на расстоянии. Саксы тоже разглядывали наш стан – вбитые в землю колья и стоявшие чуть поодаль большие шатры – по одному на каждый корабль.

В середине строя саксов стоял высокий воин в шлеме, украшенном петушиными перьями. Он поднял руку и крикнул:

– За святую деву Марию и святого Румона!

Все саксы бросились вперед как один. Но не успели они добежать до ограды нашего стана, как между кольев встали наши воины. Саксы подожгли факелы и бросили в нас, отчего ближайший шатер вспыхнул. При свете поднимающейся зари и в сполохах горящего шатра началась сеча. Саксы бились храбро, а колья стояли слишком редко, так что кое-где им удалось оттеснить наших людей от ограды. Вокруг воина в шлеме с петушиными перьями собрались их лучшие бойцы. Они бились не мечами, а топорами так же, как и многие из нас. Там, где опускались и поднимались их тяжелые лезвия, наши люди пятились. Основной их натиск пришлелся на середину нашего строя, где стояли люди Токе, а их уже до этого сильно потрепали бритты. К тому же у Токе был самый маленький корабль и самая маленькая команда. Я кивнул Асгриму, и тот занял мое место в нашей стене щитов. Из строя я вытянул Бранда и Бьёрна Занозу. Втроем мы побежали на помощь Токе.

Мы успели как раз тогда, когда стена щитов Токе начала колебаться. Она прогнулась, и вместо двух рядов воинов в нескольких местах осталось только по одному. Вот еще один наш воин упал, и в промежуток ворвались сразу два сакса. Тут их встретили мы. Ударив щитами в щиты мы с Брандом оттеснили их назад, а Бьёрн Заноза несколько раз ударил из-за наших плеч. Токе тоже увидел угрозу и подал знак. К нам на помощь двинулся Рагнар, стоявший в последнем ряду. Вчетвером мы остановили саксов, однако оттеснить их назад не могли. Саксы напирали, а из-за плеч их переднего ряда можно было в любое мгновение получить сокрушающий шлемы удар топора на длинной рукояти. Ни я, ни Бьёрн Заноза не могли опустить щит и попытаться достать кого-нибудь из саксов снизу. Рагнар встал рядом с Бьёрном и сказал мне вполголоса:

– Саксы окружают нас. Они растягивают крылья своего войска, так что скоро у нас не хватит людей, чтобы встречать их.

Я вспомнил битву с бриттами. Тогда нам тоже не хватило людей, чтобы растянуть строй против более многочисленных врагов. Но в этот раз мы сами решили не становиться в плотно сбитый прямоугольник, ощетинившийся сталью во все стороны. Мы встали дугой по краям нашего стана и хотели, чтобы как можно больше саксов вступило в битву. Это нам удалось, однако теперь мне стало казаться, что мы перехитрили самих себя: саксы сражались лучше, чем мы ожидали. Я представил, что было бы, если бы впереди саксов бился тот великан, чья голова теперь украшала шест. Строй Токе разорвали бы быстрее, чем я успел бы сосчитать до сотни. Но и теперь выходило, что ярл Паллиг может попросту не успеть прийти к нам на помощь.

Еще несколько отбитых ударов, и задетая в поединке с Сигвульфом левая рука опять онемела. Рядом со мной упал один из людей Токе. Бранд был ранен, и на его место встал Рагнар. Новые удары, и Рагнар зашатался от задевшего его шлем вскользь удара топора. Я услышал крик Старого Бу:

– В круг! В круг!

Это значило, что по краям нашего строя мы не смогли удержаться, и теперь воины должны были загнуть края дуги в круг. Сделать это было нелегко, потому как приходилось отступать, отбиваясь сразу от нескольких наседающих противников. Я невольно оглянулся и чуть было не пропустил выпад сакса, стоящего передо мной. Заноза за моей спиной хмыкнул – именно ему пришлось отбивать лезвие меча, нацелившееся мне в голову. В то же самое мгновение, мой щит зацепили бородой топора и попытались пригнуть к земле. Сакс прямо передо мной нанес колющий удар, и чтобы уклониться, мне пришлось бросить щит. Бьёрн заноза шагнул в первый ряд мимо меня, пробормотав:

– Иногда заноза колет сильнее быстрого меча.

Я посмотрел вокруг. Со стороны моей команды Асгриму удалось загнуть свой конец дуги, однако справа, где стояли люди Бу, саксы уже зашли нам в тыл. Похоже было, что сейчас они ударят нам в спины. Я посмотрел на саксов перед нами и увидел их вождя в шлеме с перьями. Широкое забрало закрывало верх его лица, но даже пышные саксонские усы не могли скрыть его улыбку. Он узнал меня, хотя сейчас было только раннее утро, а мою кольчугу и лицо заливала кровь, и провел ребром ладони по горлу.

И в это время прозвучал рог. Этот звук я не мог не узнать – то был Заклинатель Битв – рог ярла Паллига. Ярл шел нам на помощь. Разгоряченные боем саксы сначала ничего не заметили. Но наши люди разом приободрились, и Бу сам повел воинов врагов, зашедших к нам в тыл.. Асгрим тоже, словно с новыми силами, ринулся на врага. Саксы остановились, а затем начали в свой черед отходить. Тут рог зазвучал снова. Я крикнул:

– Один и Тор!

И тут же рванулся вперед из-за спины Бьёрна Занозы. Мой клич подхватили все наши люди. Мы давили саксов, и внезапно я почувствовал, как они дрогнули. Щиты, в которые мы упирались, чуть-чуть подались назад. Потом натиск с их стороны пропал, и мы смогли сделать шаг вперед. Первыми начали убегать те воины, что пытались охватить нас с краев. Они наступали толпой и теперь не успевали встать плечом к плечу, чтобы встретить наш ответный удар. Еще немного, и начала редеть уже и середина строя саксов. Послышались крики о засаде и предательстве. Казалось, пролетело только несколько мгновений, а поле битвы стало совсем другим. Теперь это наши крылья охватывали поредевший строй врага, где в середине бился их вождь, окруженный, как видно, своей ближней дружиной. Над ними реял стяг с красным драконом. Мы давили и кололи, однако саксы стояли все так же твердо. То и дело у них падал какой-нибудь воин, и тут же на его место вставал другой. Мы сжимали кольцо, но и тяжелые саксонские топоры собирали свою жатву в наших рядах.

Я крикнул на языке саксов:

– Элдормэн Ордульф, ты будешь жить, если вы сложите оружие! – Я был уверен, что это сам Ордульф, потому как так твердо дружина могла стоять только вокруг своего ярла.

– Псы! Вы еще не знаете, как могут умирать саксы! – был ответ.

Потом он крикнул своим людям:

– Отправим в ад еще десяток язычников, прежде чем господь заберет нас в рай!

Дружина ответила тем же кличем, что и в начале битвы:

– За святую деву Марию и святого Румона!

Их оставалось не более двух дюжин, но стояли они твердо. И я не хотел терять еще людей, пытаясь добраться до ярла Ордульфа. И еще я подумал, что среди них могут быть отец и братья Брианы. Я велел моим людям отступить на два шага, потом крикнул:

– Лучники, ко мне!

Кое-кто из наших воинов кинулся к шатрам за луками, которые они оставили там, потому как в ближнем бою от лука мало прока. Ордульф снял свой шлем с петушиными перьями и посмотрел мне в глаза:

– Ты лишен чести, Сигурд сын Харальда.

Я кивнул:

– Коли, запятнав свою честь, я сохраню хотя бы пару лишних гребцов у себя на корабле, так быть по тому. Но мудрее будет, если все мы сохраним свою честь, а вы сложите свое оружие. Я клянусь всеми богами, что мы сохраним вам жизнь.

Ордульф усмехнулся:

– Кто поверит клятве язычника?

– Тот, кто знает, как язычник любит серебро, – ответил я. – Кто будет резать стельную корову? Кто будет убивать заложника, за которого заплатят выкуп?

Ордульф кивнул головой. Потом спросил:

– Дашь ли ты клятву, что никто не тронет моих людей?

– Назначь за них цену, и будь спокоен. – Я воткнул меч в землю и поклялся Одином и Тором, что мы возьмем за всех приличную каждому виру серебром и не будем никого убивать.

Ордульф поглядел на своих людей. Кто-то из них был готов биться до смерти, но другие, услышав, что им предложили достойный способ остаться в живых, согласно кивали. Вождь саксов вздохнул, воткнул свой меч в землю, как и я, и положил щит. Его воины поступили так же. Стяг с красным драконом упал.

Я кивнул Асгриму, чтобы он занялся ими, а сам пошел посмотреть, чем занят наш ярл Паллиг. С высоты холма было видно далеко. Я увидел, что на помощь нам Паллиг послал только небольшой отряд – две корабельных команды, не больше. Остальные в это время взяли приступом крепость. Над башней теперь на месте стяга с красным драконом развевался стяг с красным вороном, принадлежащий Паллигу. Большая часть войска, вышедшего из крепости с Ордульфом, разбежалась. На траве вокруг нашей ограды из кольев лежало три десятка убитых саксов. Наших тоже полегло немало: у меня в команде – четверо, у Токе – семеро, у Бу – пятеро. Да и раненых было больше двух десятков.

Ко мне подошел Бу.

– Славная была битва, – сказал он, потирая руки. – Теперь самое время по справедливости поделить добычу, что ярл Паллиг взял в этой крепости, да и на всех парусах идти домой. В войске Высокого и без моих людей хватает эйнхериев[41].

Токе был того же мнения. Да и не мудрено: за два боя он лишился чуть не половины команды. Когда Рагнар сказал Токе, сколько людей тот теперь сможет посадить на весла, Токе побледнел от гнева.

– Дай мне пленных саксов, мы принесем их в жертву богам! – глядя сверху вниз, приказал мне он.

Я покачал головой:

– Я поклялся сохранить им жизнь за выкуп, и сдержу свою клятву. – Я был тверд.

Токе разозлился еще больше:

– Ты забыл с кем говоришь?! Я – сын ярла!

Я тоже начал злиться:

– И этот ярл велел тебе слушаться меня, чтобы не попасть в очередную ловушку!

Токе хотел меня ударить, но сдержался или побоялся. Вместо этого он сказал:

– Это ты поставил мою команду в середину строя под удар ближней дружины саксонского ярла. И я не знаю, что ты сейчас пообещал этому ярлу и в чем клялся. Но я клянусь, что никто из этих саксов не уйдет отсюда живым.

Я презрительно присвистнул.

– Немного поздно для такой клятвы. Ее стоило давать, когда у саксов еще было оружие. Но тогда что-то твоих отважных слов было не слыхать.

Токе бросился на меня, однако Бу встал между нами. А ему на помощь пришли Асгрим и Рагнар. Токе вырвался и пошел в крепость к отцу. За ним отправились и мы с пленниками, оставив только людей присмотреть за ранеными и собрать шатры.

Когда я нашел в крепости ярла Паллига, Токе уже успел переговорить с ним. Несмотря на это, ярл встретил меня улыбкой.

– Славная была битва, и славная добыча ждет доблестных, – сказал он вместо приветствия.

– Не все могут порадоваться победе вместе с нами, а многие не порадуются уже никогда, – ответил я.

Ярл кивнул:

– Серебро – лучшее лекарство для ран, а те, кто сейчас пирует в Валхалле, будут рады узнать, что родня получила их долю в добыче.

Потом ярл спросил:

– Слыхал я, что в дружине Токе больше воинов полегло, чем в твоей?

– Ты слыхал правдивые слова, ярл. На середину нашего строя, где стояли люди Токе, пришелся главный удар саксов. Нам повезло – если бы они поставили лучших воинов по краям, нам пришлось бы намного хуже. Но я сам бился рядом с Токе в этой схватке.

– Ты поступил правильно, Сигурд, когда пришел на помощь моему сыну. Но слыхал я также, что ты подарил жизнь многим саксам, среди которых немало их лучших воинов. Правда ли это?

Я понял, что одной похвалой все не закончится.

– И это чистая правда, ярл. Саксы сдались, когда я поклялся отпустить их за выкуп. Мы потеряли многих в этой битве, и я не хотел множить наши потери. Ведь эти саксы забрали бы с собой и кого-то из наших.

– На волчьей охоте нет пощады щенкам. Оставляя жизнь ярлу и его лучшим дружинникам, ты даешь им собраться с силами и встретить нас в другой раз с большим войском. К тому же они будут знать наш обычай воевать и наши хитрости. Многие бы сказали, что ты поступаешь неразумно. Что, не было у тебя лучников?

– Были, ярл. – Я говорил, опустив голову, понимая, к чему он клонит. – Но вряд ли саксы остались бы, как овцы, стоять, пока мы бы закидывали их стрелами.

– Я послал тебе людей в подмогу. Надо было дать и им окрасить кровью руны на своих клинках.

– Прости, ярл. Я не подумал об этом.

– Мне рассказывали, как ты бился с великаном вчера. И сегодня ты бился славно. К тому же все можно исправить.

Я поднял взгляд, догадываясь, что сейчас скажет Паллиг. И он подтвердил мои догадки.

– За ярла мы получим выкуп. Остальных надо скормить собакам. Я прикажу Асбьёрну Серому Когтю этим заняться.

После смерти отца и бегства Эстейна Синего Змея Ярл Паллиг был единственным человеком, которого я слушался, не раздумывая. Однако сейчас он предлагал мне сделать что-то позорное, что-то, чего он никогда бы не предложил, например, Токе. Моя клятва для него была не важнее, чем клятва ребенка. А о моей чести он вообще не думал. У меня с языка готов был слететь злой ответ, но одна мысль удержала меня.

– Прости, ярл, но мои люди ждут выкупа за пленных саксов, а за таких воинов полагается немалая вира. Сколько серебра ты дашь, если хочешь забрать саксов себе?

Паллиг на мгновение лишился дара речи. Почему-то о выкупе он не подумал. Несколько раз он открывал рот, собираясь сказать что-то, но потом закрывал, не издав ни звука. Требование выкупа было справедливо – это были наши пленники, взятые в жестокой сече. Никто не мог просто отнять их у нас.

Наконец ярл спросил:

– Сколько их там?

– Двадцать два, – ответил я.

– Я дам вам за каждого по две марки серебра и ни маркой больше!

Я понял, что моя хитрость сработала.

– Мне надо узнать, сколько готовы саксы дать за свою жизнь.

Ярл начал злиться.

– Сорок четыре марки или не получите ничего!

Я снова опустил взгляд.

– Я пойду переговорю с моими воинами. До вечера у тебя будет ответ, ярл.

– Переговори, Сигурд сын Харальда, и лучше тебе поумерить свою жадность и свою спесь, иначе к вечеру у тебя не будет трех кораблей.

– Ты очень милостив, ярл, – сказал я и пошел из крепости к своим людям.

Сначала я подошел к захваченному нами элдормену Ордульфу. Он сидел на земле, глядя на реку, а Бьёрн Заноза присел невдалеке с обнаженным мечом в руке. Я мог доверять Бьёрну, к тому же он не сильно разбирал язык англов. Я сказал Ордульфу:

– Элдормен Ордульф, я поклялся, что сохраню вам всем жизнь.

Ордульф резко повернул ко мне голову.

– Да, я помню, ты поклялся своими богами, и такая клятва священна даже для язычников.

– И я сделаю все, что от меня зависит, чтобы эту клятву сдержать.

Ордульф почувствовал в моих словах неуверенность.

– Все, что от тебя зависит? А что от тебя не зависит? От кого еще может зависеть твоя клятва, кроме тебя и твоих богов?

Я вздохнул и сказал:

– Еще я давал клятву своему ярлу, ярлу Паллигу с Фюна.

Ордульф был готов плюнуть мне в лицо:

– Ты пришел сюда сказать мне, что твоя клятва не стоит и лопнувшего бычьего пузыря?

Я был готов к его презрению.

– Я выполню то, в чем клялся, но мне нужна твоя помощь, элдормен Ордульф.

Я объяснил ему, чего хочет Паллиг и спросил, каков выкуп можно собрать за его людей. Ордульф задумался, а потом сказал:

– За свою жизнь я готов дать триста марок серебра, а за моих лучших воинов – прибавить к своему выкупу еще шестьдесят марок. Если этого хватит, то вы получите серебро через три дня. Если захочешь получить больше, надо будет ждать еще недели две – страна разорена вами.

– Ты щедр, элдормен. Я пойду скажу про твой выкуп воинам. Если они согласятся, ты останешься у нас, а твоих воинов я отпущу невредимыми, как поклялся.

Ордульф кивнул, а потом сказал:

– Среди воинов есть мой слуга. Я хочу, чтобы он остался со мной. Его зовут Волчонок – с ним мне легче будет переносить плен. А через три дня, когда весть о моем плене дойдет до Эсканкастера,[42] я пошлю его за выкупом, и мы уговоримся, где будем его ждать.

– Если твой слуга сам того захочет, – согласился я.

Затем я собрал всех воинов и спросил, достоин ли ярла выкуп в триста марок. Воины задумались – на каждого выходило примерно по две марки – не намного меньше, чем получили три года назад с конунга Эдальрода как выкуп за всю Англию. Старый Бу сказал было, что пятьсот марок гораздо больше достойны ярла, чем триста. Однако, когда я сказал, что триста марок будут через три дня, а пятьсот придется ждать еще две недели, то Бу тоже призадумался. Ждать долго никто не хотел, потому как многие собирались вернуться домой, а не зимовать на острове Вект вместе с конунгом Свейном Вилобородым. После долгих обсуждений воины сошлись на том, что и триста марок – очень достойный выкуп.

Тогда я сказал, что за захваченных воинов нам ярл Паллиг предложил сорок четыре марки, а ярл Ордульф – шестьдесят. Тут набивать цену никто не думал, и все согласились, что шестьдесят марок больше, чем сорок четыре, на целых шестнадцать марок. Привели Ордульфа, и он торжественно поклялся, что серебро доставят через три дня. После этого я сказал, что нет проку кормить и охранять пленников три дня, если за все платит ярл Ордульф. И воины согласились, что ярл должен оставаться у нас как самый дорогой заложник, а остальные могут позаботиться о том, чтобы серебро было собрано как можно раньше.

Итак, мы отпустили двадцать одного пленника. Я смотрел, как их перевезли на другую сторону реки, и они скрылись из глаз в ближайшем лесу. После этого я вернулся в крепость и в самой большой палате самого высокого дома нашел ярла Паллига. Он сидел за столом, заваленным захваченным у саксов оружием, и рассматривал узор на одном клинке. Я сказал ему:

– Мои воины сделали выбор – саксы дали больше, чем готов дать ты, ярл.

Ярл резко спросил:

– Где пленники, Сигурд?

– Мы отпустили всех, кроме ярла Орудльфа и его слуги. Ордульф через три дня заплатит нам за своих людей шестьдесят марок. И еще триста за себя. В них есть и твоя доля, – добавил я, надеясь как-то его успокоить.

Однако это не сработало. Лицо Паллига побледнело от гнева, а рука перехватила рукоять меча, который он до этого рассматривал.

– Ты обманул меня! – взревел он и вскочил с лавки.

– Я исполнил свою клятву и добыл серебра для своих воинов, – я старался отвечать твердо, хотя чувствовал дрожь в своем голосе.

Паллиг удержал себя в руках. Он не стал нападать на меня с мечом, а просто прошипел:

– Вон!

Я развернулся и пошел к двери. Паллиг крикнул мне вслед:

– Пленного ярла пусть сторожит Токе. А то ты и его отпустишь…

В тот вечер был пир. Ярл велел поставить столы прямо в поле у ворот крепости, потому как ни один дом внутри, даже храм Белого Христа, не мог вместить всех наших воинов. Мы сидели прямо под начинающим темнеть небом, а слуги из саксов разносили хлеб, жареную колбасу и наливали совсем недавно сваренное пиво. И в тот вечер я сильно перебрал, потому как многие хотели выпить со мной. Бывалые воины говорили, что я пошел в своего отца, и что честь для них, биться со мной в одном строю. Бранд, Кнут, Бьёрн Заноза, Асгрим – все радовались тому, что поход завершен, и что наши пояса теперь отяжелеют от серебра. Подошел Рагнар, и мы с ним выпили по полному рогу, обняв друг друга за плечи, как в детстве. Поначалу мне было невесело из-за ссоры с ярлом, но пиво, как говорят, веселит больную душу. Потому к закату я уже забыл обо всех неприятностях. Боги любят меня, казалось мне, и помогут обрести богатство и славу.

Ярл Паллиг, по-видимому, решил тоже забыть про нашу ссору, потому что сказал мне здравицу, добавив, правда, что я своеволен, как и мой отец. Потом он добавил, что мудрый вождь должен время от времени давать своим воинам чуть больше свободы, чтобы они не привыкали во всем полагаться на его повеления. В войне такая привычка вредит. У меня словно камень упал с души, и я выпил еще один рог пива.

Как-то незаметно мои друзья куда-то исчезли: кто пошел искать охочих до ласк женщин, которых немало в любом большом воинском стане, кто свалился под лавку, перебрав пива. Так что скоро я сквозь накатывающий сон заметил, что рядом сидит Токе и о чем-то говорит мне. Потом сын ярла подал мне рог, и мы выпили еще, скрестив руки. После этого мои глаза закрылись.

Наутро я проснулся от того, что мне на лицо падал дождь. Голова гудела, как наковальня под ударами молотобойцев. Я еле открыл глаза и увидел, что дело вовсе не в дожде. Это Асгрим тонкой струйкой лил на меня воду из шлема. Я попытался улыбнуться.

– Славно мы вчера попировали.

Асгрим не улыбнулся в ответ. Я резко сел, несмотря на боль, ударившую изнутри в лоб, подобно тарану.

– Что случилось? – спросил я.

– Ярл Паллиг приказал до полудня отчалить. До нас дошли слухи о том, что конунг Эдальрод, наконец, выступил на запад. Мы идем на остров Вект, где саксам нас не достать. Тебе на «Летящем» ярл велел отправляться первым и найти место для следующей ночевки.

Я вздохнул. Это значило, что трех кораблей под моим началом больше нет. А вместо этого нам на «Летящем» предстоит день провести на веслах, заглядывая во все небольшие заливы, чтобы найти безопасную стоянку. Морщась от боли в голове, я пошел к реке умыться. Наш стан был полон суеты. На корабли грузили припасы из крепости. Бочонки с пивом, мешки с зерном и мукой, копченые окорока, сушеную рыбу – все то, что могло пригодиться во время зимовки вдали от дома.

Только наклонившись умыться к реке, я вдруг заметил, что на моем правом боку висят пустые ножны – нож, подаренный Гунхильд, пропал. Я кинулся обратно к месту, где мы пировали, однако слуги уже разбирали столы, так что я не смог сразу найти то место, где меня разбудил Асгрим. А когда нашел, то ножа там не оказалось. Я бегал по полю, заглядывал под козлы, однако знакомой костяной ручки нигде не было видно. Я сильно разозлился и готов был схватить первого же сакса и трясти до тех пор, пока его соотечественники не отдадут мою вещь. Но меня снова нашел Асгрим и сказал, что пора отплывать, иначе ярл будет недоволен. Я рассказал ему про нож, однако мой друг отмахнулся от моей потери.

– Тебе пора перестать думать о Гунхильд, иначе ты так и помрешь холостым, – засмеялся он. – А этот нож – только лишнее напоминание о ней. Хочешь, я найду тебе женщину повеселее из тех, что мы захватили?

Я покачал головой, но все же бросил свои поиски и вернулся на корабль. Мы тотчас же отплыли. Чтобы опередить остальные наши корабли, мы гребли без перерыва, даже когда шли вниз по течению реки, а потом еще и искали стоянку поудобнее. Я сам не один раз садился на весла. Наконец мы выбрали удобный залив, закрытый от ветра с востока и запада, и с впадающей в него большой рекой, так что пресной воды хватило бы на всех. Я оставил Асгрима с полудюжиной людей готовить стоянку и следить, как бы не появилось войско Эдальрода, а сам на «Летящем» поплыл встречать ярла.

Ярл Паллиг одобрил мой выбор. И велел, чтобы и на следующий день «Летящий» шел впереди остальных кораблей. Это значило, что снова нам придется весь день грести что есть сил, пока остальные будут еле-еле работать веслами, но если таково было мое наказание за вольность с пленными, то я готов был потерпеть. Да и мои люди были слишком довольны своей добычей, чтобы роптать. К тому же первый корабль всегда занимал самое лучшее после корабля ярла место на стоянке.

Вечером я сидел у костра со своими воинами и слушал, как Асбьёрн Серый Коготь рассказывает про свои скитания в землях фризов несколько лет назад. Рассказ был не очень веселым, потому как Асбьёрн слишком часто отвлекался на то, чтобы перечислить, кто во что был одет и у кого какой узор был на оружии. Я даже стал мечтать о том, что скоро мы будем сидеть за одним костром с Хрольвом Исландцем. Уж тогда-то точно скучать не придется.

Ко мне подсел Асгрим и тихо сказал, наклонившись к самому уху:

– Если раньше Токе просто ненавидел тебя за то, что ты удачливей в битве, то теперь у него есть новый повод. Он считает, что ярл ценит тебя намного больше, чем его самого. Никому ярл не спустил бы такого проступка, как тебе. И он все время думает о своем единокровном брате, что растет в Оденсе.

Я усмехнулся:

– Этому брату еще много лет предстоит ходить, держась рукой за юбку матери. Чем он опасен для Токе?

Асгрим наклонился еще ниже.

– Токе-старший вырос таким никудышным вождем потому, что слишком долго его опекала покойная мать. С Токе-младшим такого не случится. Ярл найдет ему приемного отца, который сызмальства научит его жизни воина. А потом, когда ярл тоже отправится в Валхаллу по Радужному мосту, то и поможет взять его часть наследства.

Я задумался:

– Да, отдавать сына в приемыши, фостри – разумный обычай. Токе был бы совсем другим, если бы рос в доме у Старого Бу или у моего отца. Но что в этом такого тайного, что ты шепчешь мне эти вещи на ухо, точно замышляешь заговор.

Асгрим посмотрел на меня и покачал головой.

– Ты должен чуть-чуть быстрее соображать, Сигурд, если хочешь подольше пробыть хёвдингом. Подумай, кому ярл сможет отдать сына на воспитание через несколько лет.

Я усмехнулся.

– Я не привык заглядывать так далеко. Мало ли у него верных людей. Один Асбьёрн Серый Коготь многого стоит.

– Через несколько лет Асбьёрн может уже сидеть у очага и просить женщин принести ему теплого молока с медом, чтобы скорее уснуть. Приемный отец должен быть молодым, почти старшим братом, чтобы подольше жить бок о бок со своим фостри. Подумай, на кого может посмотреть ярл?

Я подумал и внезапно понял, что сейчас гложет Токе хуже, чем моя слава воина.

– Ты хочешь сказать, что ярл со временем может отдать своего младшего сына в мою семью, если она у меня будет.

– Да, я сам слышал, как ярл об этом говорил сегодня Трехпалому Кьяртану, своему оружейнику. А Токе не такой тугодум, как ты, он сразу сообразил, почему ярл начал тебя так привечать. К тому же Токе знает, что для Гунхильд ты на многое готов пойти. Потому, если ярл вдруг объестся грибами и помрет, то так просто с тобой договориться не получится. И за серебро тебя не купишь.

Я лишь покачал головой.

– Все это – дела далекого будущего, а мы не знаем, как встретим завтрашний закат.

Асгрим толкнул меня в плечо.

– Ты не знаешь, а Токе знает, что справиться с тобой легче сейчас, чем через несколько лет. И он что-то замышляет. Потому, если ты хочешь встретить завтрашний закат с легким сердцем, то будь осторожен.

Я снова вспомнил про предсказание отца Асгрима. Однако в это лето с битвами было покончено. За отпущенных саксов я уже получил свое от ярла. Так что я рассмеялся и поднял рог.

– Давай поговорим о Токе младшем, когда я женюсь и у меня самого будет большая усадьба, где мог бы жить знатный фостри. А сейчас не время забивать голову грустными мыслями.

Асгрим снова покачал головой, как бы удивляясь моей глупости, но все же ответил:

– Тогда дай мне заняться твоей женитьбой.

– Ха, женись сперва сам! – Мы сдвинули наши рога так сильно, что пиво из них перелилось через край и плеснуло на песок у наших ног.

На следующий день мы отплыли и долго не могли найти место, где было бы безопасно пристать. Мы проплыли мимо устья большой реки, но там стало бы неспокойно, если бы восточный ветер превратился в бурю, что, по словам Кетиля Бороды, в этих местах не раз случалось. Лишь к вечеру мы выбрали место, и в этот раз я оставил на берегу Бьёрна Занозу, а сам отправился встречать ярла. Кетиль был прав. Ветер долго кружил, но в конце концов задул с востока и стал крепчать. Волны становились выше, и на их гребнях уже кое-где начинала появляться пена. Было самое время, чтобы найти тихую стоянку и переждать непогоду, греясь в палатке у теплых углей с рогом крепкого пива.

Наши корабли появились довольно скоро – видно, ярл Паллиг велел налечь на весла, когда ветер стал свежеть. Они шли примерно в десяти полетах стрелы от берега, чтобы не напороться на рифы. Первым шел «Красный змей» самого ярла. Кетиль повернул к нему и вскоре мы уже двигались борт к борту. К моему удивлению, ярл велел мне и Асгриму перебраться на его корабль. Мои люди положили весла на борт «Змея», и, хотя сильно качало, я все же смог пройти по этому хрупкому мосту, не уронив достоинства, приседая или хватаясь за снасти. За мной, только один раз коснувшись рукой весла, перешел Асгрим.

Что еще больше удивило меня, так это то, что на «Змее» меня встретил Рагнар. Он показал на Паллига, который в это время на носу в окружении своих ближних людей разговаривал с Токе, и сказал:

– Плохие вести. Ночью ярл саксов и его слуга закололи стража и сбежали. Об этом мы узнали утром, когда вы уже отплыли. – Он вздохнул. – Эх, рано мы радовались большому выкупу! Не следует гневить богов и раньше времени похваляться удачей.

– А что же Токе? Кто из его людей стоял на страже?

– Хромой Ари. Токе оставил их на корабле, когда все остальные сошли на берег. Видно, Ари нашел бочонок с пивом и не захотел отстать от своих товарищей, что веселились на берегу. Может, он заснул, а, может, просто его как-то обхитрили, но Ари теперь мертв, а саксы исчезли так тихо, что никто ничего не заметил.

Я потряс головой.

– Ари был не из слабых. Неужто смогли они голыми руками справиться с ним?

– То мне не ведомо, – ответил Рагнар. – Только говорят, его закололи ножом.

– Не может быть! – не поверил я. – Мы отобрали у них все оружие.

– Токе говорит, что не все, и что ты виноват в том, что ярлу вернули его слугу. Вдвоем они справились с Ари.

– Поэтому сам Токе здесь? Спешит рассказать обо всем отцу и, как всегда, отвести от себя вину?

Рагнар помрачнел. Он понял, что мой упрек может касаться и его.

– Токе не говорил о подробностях. Сказал только, что Паллиг должен первым узнать все с его собственных слов.

Я кивнул.

– Спасибо, что предупредил, брат.

Вместе с Рагнаром мы перешли на нос. Токе обернулся при нашем появлении. Он указал на меня своему отцу и сказал с обидой:

– Лучше ты сам расспроси Сигурда обо всем, потому как мне ты не веришь.

Ярл Паллиг дал мне знак подойти и спросил:

– Скажи, Сигурд, о чем был ваш уговор с ярлом саксов?

– В том нет тайны, – ответил я. – Ярл Ордульф обещал нам триста шестьдесят марок серебра за себя и за своих воинов. Выкуп должны были собрать через три дня, а потом ярл бы послал за ним своего слугу, когда бы мы уговорились о месте обмена.

– А что за слуга остался с ярлом? – вновь спросил Паллиг.

Я помотал головой.

– Я не знаю его имени. Невеликого роста, черноволосый, с короткой бородой. Ярл кличет его Волчонком. – Я посмотрел в глаза Токе. – Кое-кто сказал бы, ярл, тебе лучше расспросить твоего сына о людях, что были отданы под его охрану.

Паллиг кивнул.

– Я этим и занимаюсь тут с утра. Но Токе твердит, что видел, как ты о чем-то разговаривал со слугой ярла саксов перед тем, как передать их обоих Токе. И говорили вы не по-нашенски.

– Что ж, – вздохнул я, – Токе мог бы стать хорошим впередсмотрящим, если заметил, как я сказал саксу два слова, проходя мимо. Только он не сказал, что я говорил и с другими саксами. Им я сказал, что они свободны, а Волчонку, что он остается.

Токе сразу же вмешался:

– Вот видишь, отец, он говорил с ними!

Я повернулся к нему.

– И что с того? Найдется ли кто-то, кто объяснит мне, к чему все эти расспросы?

Ярл сказал:

– К тому, что ярл англов и его слуга сбежали, как тебе уже, наверное, сообщил твой брат, пока вы там шептались.

Я начал злиться:

– О сбежавших пленниках стоит расспрашивать того, кто их сторожил. А у меня их забрали уже два дня как. Да и какая мне выгода отпускать пленников, что должны мне выкуп?

Ярл кивнул, соглашаясь, Токе напрягся, как перед прыжком, а потом сказал:

– Какая тебе выгода, я скажу чуть погодя. А теперь ответь, Сигурд, знаком ли тебе этот нож?

Он достал из-за спины тряпицу, развернул ее, и я увидел в его руках клинок, подаренный мне когда-то Гунхильд. Пусть поздно, но я почуял ловушку.

– Конечно, я знаю этот нож, Токе, – ответил я с улыбкой. – Это же мой нож, что я потерял на пиру у Хлидафорда два дня назад. Хорошо, что ты его нашел.

При этих моих словах люди ярла подошли ближе, а слева от меня встал Асбьёрн Серый Коготь.

– Тебе этот нож, должно быть, был дорог, Сигурд? – спросил с такой же улыбкой Токе. – Ведь я слышал, что подарила его тебе молодая женщина. Почему же ты не стал искать его тогда, после пира, как сделал бы каждый на твоем месте?

Я почувствовал, что ловушка вот-вот захлопнется, однако все еще не мог понять, с какой стороны придет удар. Но, как говорят, нити нашей судьбы уже сотканы, и мы не в силах ничего изменить, потому надо смело идти навстречу опасности. И я сказал:

– Ты прав, Токе, этот нож мне дорог. Потому как подарила его мне Гунхильд – твоя жена, ярл! – Я повернулся к Паллигу. – И Рагнару она подарила такой же. Посмотри, какая тонкая резьба на обоих.

Рагнар, стоящий за моей спиной, вынул из ножен свой нож, который когда-то хотел подарить Бриане, и протянул его ярлу рукояткой вперед. Ярл помрачнел, но спокойно оглядел оба ножа и кивнул:

– Моя жена слишком щедра к моим воинам, однако у нее было немалое приданое, так что я не обеднею от этого дара.

Но Токе уже нельзя было сбить с толку, и он продолжил, обратившись к моему брату:

– За что же, Рагнар, госпожа подарила вам ножи?

Рагнар не был готов к такому вопросу, потому ответил сразу, и не подумав:

– О том лучше спросить Сигурда. Они с госпожой давно знакомы, а я-то и видел ее только на пирах во главе стола.

Я видел, к чему он клонит и видел, как темнело лицо Паллига, однако Токе, казалось, решил не расспрашивать больше о причинах такого подарка.

– Почему же, Сигурд, ты не объявил о потере? Ведь нож, наверное, был дорог тебе?

– Я решил, что его подобрал кто-то из саксов, прислуживающих на пиру, и уже успел надежно спрятать. А у меня не было времени обшаривать каждого из них, потому как ярл велел отправляться искать место для стоянки.

Токе кивнул, а потом вкрадчиво спросил:

– То есть тебе неведомо, почему твоим ножом был заколот Ари?

– Нет, неведомо, – резко ответил я. – Если бы ты подумал головой, а не задницей, ты бы тоже догадался, что кто-то из слуг-саксов мог найти нож на пиру и отдать его своему ярлу или этому самому Волчонку.

Я посмотрел на Паллига, и ярл согласно кивнул. Мы стояли на носу корабля, то и дело поднимающегося на волну или соскальзывающего с нее. Из-за борта на нас летели соленые брызги. Солнце совсем скрылось за тучами цвета потускневшего олова. В десяти полетах стрелы от нас по левому борту берег из зеленого становился черным. А по правому борту виднелись остальные корабли ярла Паллига, также как и «Красный змей» перекатывающиеся на темно-серых волнах. Я оглянулся назад и увидел, что лица у всех, окружавших нас людей стали необычно суровыми то ли от соленых брызг, то ли от того, что Токе пытался обвинить меня в предательстве. Только лицо Асгрима оставалось совершенно спокойным, даже безмятежным.

Я вспомнил те слова, что Асгрим говорил мне накануне вечером. Как всегда он оказался мудрецом, а я глупым, как новорожденный щенок. Токе явно что-то задумал и теперь не стоило ожидать, что он остановится. Но я не знал за собой никакой вины, и потому сказал:

– Если ты хочешь в чем-то обвинить меня, то стоит подождать, покуда вернемся на остров Вект. Там мы попросим конунга Свейна собрать суд, который взвесит твои слова против моих и выслушает свидетелей…

Я не успел договорить, как Токе тихо сказал:

– Ты хитер, Сигурд. Ты знаешь, что не все из нас станут дожидаться суда на острове Вект. Но меня тебе не провести!

– Тогда вынимай меч, и решим это сейчас! – крикнул я ему в лицо, обнажая свой клинок.

Токе тоже стал вытаскивать свой меч, хотя и не слишком быстро. И я понял, почему он не торопится, когда железная рука впилась мне в кисть и не дала вытащить лезвие из ножен. Асбьёрн Серый Коготь сказал:

– Будет лучше, если вы оба отдадите свои мечи, пока ярл раздумывает над своим решением.

Я нехотя отдал меч, и Токе поступил так же. Ярл посмотрел на нас и сказал:

– Только нерадивый хозяин выливает помои из своего дома прямо под ноги гостям. Я не хочу тревожить конунга из-за ссоры двух мальчишек.

Я понял, что он не хочет, чтобы имя его жены и сестры конунга стало поводом для пересудов всей дружины. Что ж, я тоже не особо хотел, чтобы о Гунхильд кто-то мог подумать недоброе. И я согласился:

– Пускай Токе расскажет все, что у него на уме. Пусть выльет свои помои только перед тобой, ярл.

А Токе, казалось, только этого и надо было. Он гордо расправил плечи и начал:

– Многие спросят, зачем Сигурду было отпускать ярла саксов без выкупа? – он оглядел всех воинов вокруг, и те согласно закивали. – Любому, кто видит Сигурда только издалека, ничего такого и в голову не придет. Однако я-то сотни раз сидел с ним рядом у костра и знаю, что Сигурд иначе относится к нашим врагам саксам, чем мы сами. Жалеет их, словно они ему родственники. А если кто забыл, то я напомню, что в самом начале нашего похода Сигурд высадил на берег рабыню из местных, не взяв за нее выкупа.

Рагнар порывался что-то сказать, но решил пока обождать. Воины слушали, хотя на лицах некоторых из них проглядывало недоверие. Но Токе продолжал:

– И я тоже думал о том, почему вдруг Сигурд стал таким странным, ведь еще год назад он без жалости рубил любых врагов?

Он сам же ответил на свой вопрос:

– И когда я задумался, то словно деревянная игрушка-головоломка сложилась у меня в руках. Сигурд хочет получить землю в Англии – он сам о том не раз сказывал. Потому он и хочет завести нас в ловушку. Сначала он послал весть через рабыню, когда стало известно, куда мы идем, потом отпустил ближнюю дружину ярла саксов, тоже сказав им немало слов, которые никому из нас было не разобрать. А затем, когда ты, отец, назначил его разведывать места для стоянок, он передал нож и помог сбежать и самому ярлу.

Когда Токе говорил, то все мои поступки, словно бусины, нанизывались на нить и превращались в ожерелье предателя. И хотя у каждого из них была своя причина, но я заметил, что на лицах многих, кто слушал, появилось раздумье.

Ярл недоверчиво покачал головой.

– Сигурд дал мне клятву. И мне еще не пришлось усомниться в его верности. Зачем ему предавать меня ради саксов?

Токе оглянулся по сторонам и, словно нехотя, проговорил:

– Не хотел я толковать о том при всех, однако выбора у меня нет. И ты сам отец так решил. Потому я скажу все как есть, без утайки.

Он помолчал несколько мгновений, и можно было услышать, как негромко плещет парус, когда ветер чуть слабеет. Лицо ярла напряглось, но он не остановил своего сына.

– Так вот, отец, – сказал Токе, – мыслю я, что Сигурд желает завести нас в ловушку, потому что желает тебе смерти.

Моя рука коснулась ножен на том месте, где должна была быть рукоять меча. Я задыхался от гнева, и не мог связно вымолвить ни слова. И Токе, пользуясь моим замешательством, продолжил почти скороговоркой:

– А желает он тебе смерти, потому что положил глаз на твою жену! Я сам видел, как они целовались, и Асгрим может поклясться в том же.

Все посмотрели на Асгрима, а тот, по-моему, в первый раз в жизни не сразу нашел, что ответить. Он покраснел и только выдавил несколько слов:

– То был детский спор…

– Если то был детский спор, то почему я видел, как Сигурд на пиру в твоем доме, отец, притворившись пьяным, проскользнул вслед за Гунхильд в ее покои? Или не было такого, Сигурд?

Токе смотрел мне в глаза. И все вокруг смотрели на меня. И самый ненавидящий меня взгляд был у ярла Паллига. Я должен был сразу крикнуть, что Токе лжет, что ничего такого не было, но вместо этого я только начал бормотать что-то бессвязное. Ярлу было достаточно на мгновение увидеть мое замешательство, и он не стал ждать оправданий, а выхватил меч.

Я стоял перед ним в двух шагах, и когда он шагнул ко мне, занося клинок для удара, я даже не успел сообразить, что у меня нет оружия. Моя рука все пыталась нащупать рукоять, чтобы защититься, хотя в мыслях я уже прощался с жизнью. Тут Рагнар сзади дернул меня за пояс, и я повалился на спину. Ярл с ревом бросился вперед, однако я успел откатиться в сторону между скамей и его меч ударил там, где был мой живот всего мгновение назад.

Тут время для меня словно замерло. Я будто со стороны увидел, как воины ярла бросили весла и тянут ко мне руки, как ярл заносит клинок для нового удара, как Асбьёрн Серый Коготь отталкивает Рагнара и тот летит в сторону.

Я вскочил на ноги, толкнул ногой в грудь ближайшего ко мне гребца и прыжком вскочил на планширь. Не оглядываясь, я бросился в воду. Не показываясь на поверхности, я греб что было сил, чтобы отплыть подальше от корабля. Рядом с моей головой в воду вошли два копья. Легкие мои горели – им не хватало воздуха, а я все еще боялся всплывать. Одежда тянула меня вниз. Я сделал еще несколько гребков, благодаря богов, что на мне не было кольчуги, и, когда мои руки уже начало сводить судорогой, вынырнул на поверхность. С низким горловым звуком я раскрыл рот, чтобы вдохнуть, и тут же прямо мне в лицо ударила волна. Я пытался вдохнуть, однако из моего рта с кашлем вырывались соленые брызги. Легкие сводило, и я почувствовал леденящий ужас. Мне казалось, что я так и задохнусь здесь, уже на поверхности, как брошенный в море щенок. Ноги дергались, будто я отбивался ими от дочерей Ран, что хотели утащить меня в свои чертоги.

Наконец, я сделал первый вздох, по моим легким прокатилась волна боли, но ужас стал отступать. Еще мгновение, еще один приступ боли – и я сумел вдохнуть воздух во второй раз. Теперь мне стоило опасаться другого – вряд ли ярл позволит мне избежать смерти. Я начал вертеть головой, однако из-за волн не мог ничего разглядеть. Я плыл, каждый миг ожидая удара копьем или попросту веслом по голове. Где-то рядом должен был быть «Красный змей», но я не решался подняться над волнами. С высокой кормы корабля меня могли заметить раньше, чем я бы увидел опасность. Потом я сообразил, что волны должны идти с востока, и, значит, если они били мне в лицо, то корабль должен быть где-то слева. Я повернулся, и наполовину высунув голову из воды, дал волне себя поднять. И тут же увидел «Красного змея». Пока волны помогали мне. От гребней пены у любого на корабле рябило в глазах, и заметить пловца было совсем не легким делом.

Мне повезло дважды: во-первых, перед тем, как я прыгнул за борт, корабль шел под парусом, и пока парус спустили, он успел уйти вперед на половину полета стрелы. Вторая милость богов ко мне была в том, что я, даже не подумав о том, прыгнул с левого борта, а остальные наши корабли, даже «Летящий», шли правее. Теперь ближайший из них был намного дальше от меня, чем драккар ярла.

Я снова поднялся на волне и увидел, что на «Красном змее» спускают весла – ясно было, что ярл будет искать меня, пока не убедится в том, что я навеки остался во владениях Эгира. Мог ли я ждать помощи? Не стоило ли мне попытаться добраться до «Летящего»? Моя команда не даст убить меня без суда! Я уже было начал грести в сторону «Летящего», когда увидел, как мой корабль снова подходит бортом к кораблю ярла, а потом уходит вперед. Мои люди не будут искать меня! Кто-то увел их отсюда. Я подумал о Рагнаре – теперь, если меня объявят вне закона, он станет единственным хозяином корабля.

Красный змей» пошел в мою сторону. Мне не осталось ничего, кроме как перевернуться на спину и только время от времени делать взмах руками, чтобы лицо показалось над водой. Я лежал почти без движения и гадал, подарят ли мне боги еще одну милость. Скоро мне показалось, будто сквозь шум бьющихся волн я слышу мерный плеск весел. Я не стал ничего делать: если с корабля меня пока не видят, то реши я снова осмотреться, меня тут же заметят. А если меня уже увидели, то скрыться от быстрого драккара не под силу ни одному пловцу, даже если он скользит в воде, как лосось.

Весла плеснули еще с дюжину раз, а потом плеск стал удаляться. Где-то вдалеке прозвучал приказ, которого я не разобрал, а я все не отваживался высунуть голову из воды. Не знаю, сколько прошло времени. Я считал про себя, но удары волн были неравномерными и сбивали меня со счета. Затем я почувствовал, что начинаю замерзать. Мы у себя дома привыкли к ледяной воде, а сейчас было лето, так что поначалу я не беспокоился. Потом со страхом ощутил, как по моим ногам ползут мурашки. Еще немного – и их начнет сводить. Я решился и, повернувшись, огляделся по сторонам. Корабли были далеко и уходили на восток, видно, решив, что я пошел на дно. Я развернулся к берегу и поплыл, надеясь еще и согреться.

Намокшая одежда мешала плыть в этих волнах. Первым делом, развязав обмотки, я скинул башмаки. Стало намного легче, однако все-таки я двигался очень медленно. Меня тянул ко дну пояс с широкими серебряными бляхами. Пока меня искали, пояс сослужил хорошую службу, не давая мне всплыть. Серебро на поясе было всем богатством, что у меня теперь осталось, и я держался за него, сколько мог. Но каждая сажень давалась мне все с большим трудом, и я подумал, что лучше будет остаться на берегу без серебра, чем попросту не добраться до берега. Пояс ушел на дно, и я остался только в рубахе и штанах. Так я плыл, чувствуя, что холод, на время покинувший меня, возвращается.

Берег медленно, но приближался, однако когда до него оставалось не больше полета стрелы, я почувствовал, что начался отлив. Я греб, и волны толкали меня вперед, но берег почти не становился ближе. Словно бросаясь в сечу, я собрал последние силы и начал грести в два раза быстрее, понимая, что надолго меня не хватит. Я не поднимал голову, чтобы не сбивать дыхание, потому не знал, двигаюсь ли вперед. Я начал задыхаться, но не останавливался. Про себя я решил, что следующие двенадцать гребков станут последними. Даже если потом меня унесет обратно в море. На седьмом я почувствовал, как моя нога чего-то коснулась. На девятом – я рукой загреб песок. Волны время от времени приподнимали меня, но когда они откатывались, то я уже касался водорослей. Я остановился и ногами нащупал дно, однако набежавшая волна ударила меня и понесла к берегу. Уже у самого берега я вцепился руками в дно, чтобы меня не утащило обратно. Из воды я выбрался на четвереньках. Так же на карачках я прополз по мокрому песку среди оставленных отливом водорослей и ракушек и выбрался на сухое место. Сил идти куда-то не было. Я выжал одежду, надел ее и закопался в нагревшийся за день песок. Так я и заснул.

Глава 12

Разбудили меня голоса.

– Похоже, что этот дан опился пивом и упал со своего корабля в море, – произнес сипловатый голос.

– Теперь его ждет веселенькое похмелье, – ответил другой.

– К счастью для него, оно будет недолгим, – со смехом ответил сиплый.

Я открыл глаза и увидел над собой двух рассматривающих меня крестьян. Прямо в грудь мне были нацелены железные острия вил.

– Проснулся, – сказал левый крестьянин. – Что ж, так будет даже лучше. Он должен увидеть, как саксы платят свои долги.

Крестьянин замахнулся вилами, собираясь пригвоздить меня к песку. Я хотел повернуться на бок, увернувшись от удара, но почувствовал, что мое тело не слушает меня. В голове, как рой пчел, мелькали мысли. После того, как меня изгнали из войска, лишили дома и чести, возможно, смерть была бы лучшим выходом. Но разве для этого я вчера изо всех сил греб к берегу, борясь с волнами и отливом? Разве не позорно умереть на пустынном берегу от руки какого-то крестьянина с его заржавленными вилами?

Я разлепил губы и негромко проговорил:

– Ордульф… У меня дело к элдормену Ордульфу…

Вилы ударили в песок сбоку от меня.

– Гляди-ка, – сказал сиплый, – он говорит по-нашему…

– Да, я говорю по-вашему… – Я спешил, потому что сиплый снова начал замахиваться. – И у меня дело к элдормену Ордульфу. Вы получите награду, если отведете меня к нему.

Сиплый замедлил свой замах.

– Этот дан думает, что он обхитрит нас, – сказал он с сомнением. Потом он рассмеялся и снова замахнулся. – Лучший дан – мертвый дан.

Но другой остановил его руку.

– Может, нам и правда дадут награду. Пара серебряных монет нам бы не помешала, – сказал он. – А отправить его в ад никогда не поздно. Да и вилы – слишком легкая смерть для дана. За сожженные дома он должен гореть на костре, а за разграбленные церкви ему отрубят руки.

Сиплый нехотя кивнул. Он перехватил вилы черенком вниз и ударил меня ими в голову.

В следующий раз я очнулся посреди толпы. Нас окружали дома, и я понял, что крестьяне привезли меня в город. Я лежал на боку со связанными за спиной руками. Мой лоб жгло, словно к нему приложили раскаленные клещи. Голова гудела. Я едва смог открыть глаза, которые были чем-то склеены. Видно, моей засохшей кровью. Люди вокруг смотрели на меня с ненавистью. Время от времени из толпы ко мне подбегали мальчишки. Кто-то просто плевал мне в лицо, а те, кто посмелее, пинали меня ногами.

Я застонал и снова попросил отвести меня к элдормену Ордульфу. В ответ раздался смех. Невысокий воин ударил меня древком копья в живот и сказал с издевкой:

– Да ведь элдормен у вас в плену. Ты, может, хочешь, чтобы мы отвезли тебя к своим?

Я собрался с силами и проговорил:

– Ордульф уже на свободе и скоро будет здесь. – Я догадался, что слухи о побеге ярла еще не дошли сюда. – И он даст вам награду за меня.

Среди толпы послышались выкрики. Кто-то предложил начинать складывать костер, а воин с копьем снова ударил меня и сказал:

– Даже если ты говоришь правду, тебе это не поможет. У нас тут не милуют данов. Так что молись своим поганым богам, а мы тут проследим, чтобы ты отправился к ним хорошо прожаренным.

В это время сквозь толпу, раздвигая людей лошадьми, протиснулись несколько всадников. Один из них, в кольчуге и шлеме спросил у кого-то, что тут происходит. Ему ответил воин с копьем:

– Мы поймали дана, господин, сейчас устроим для него добрый костерок, чтобы он согрелся. А то, вишь, замерзает.

Ударивший меня черенком вил на берегу крестьянин выступил вперед.

– Этого дана поймали мы с братом. Он говорит, что у него дело к элдормену Ордульфу. Говорит, что нам за него дадут награду.

Я попытался улыбнуться крестьянину. Видно, он не хотел, чтобы меня сожгли бесплатно.

Всадник в шлеме, видно, тан, покачал головой.

– Наш досточтимый элдормен в плену у данов. А даже если он освободится, не верится мне, что станет он давать серебро за такого жалкого пленника. Скорее уж наградит вас, если вы принесете ему его голову.

– Подожди отец, дай мне взглянуть, – произнес всадник в сером плаще за спиной тана.

Этот голос был знаком мне, но я не мог поверить, что снова его слышу.

Всадник в плаще тронул коня и выехал чуть вперед. Он сдвинул с головы свою накидку, чтобы лучше рассмотреть меня, и рыжие волосы упали ему на лицо. Вернее, ей, потому что это была Бриана.

Она посмотрела мне в лицо и спросила:

– Какое дело у тебя, дан, к элдормену Ордульфу?

Я попытался улыбнуться ей, но потом сообразил, что она не назвала меня по имени. Видно было, что ей не хочется, чтобы в толпе узнали, что мы знакомы.

– У элдормена долг передо мной, – сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал спокойно. – Многие скажут, что долг, не отданный вовремя, – урон чести.

– Не тебе тут говорить о чести, дан, – сурово сказал тан Эльфгар, отец Брианы, чье имя я хорошо помнил по ее рассказам.

Потом он обернулся к дочери:

– Ты знаешь его? – Он обвел глазами толпу и объяснил им:

– Моя дочь была в плену у данов, и ей удалось сбежать. Не зря мы так долго молили господа о милосердии.

Я едва не рассмеялся, но сумел удержаться. Что ж, господь или я, но Бриана действительно вернулась домой. А мне мои боги что-то не очень помогали в последнее время.

Бриана еще раз внимательно посмотрела на меня и сказала:

– Я несколько раз видела этого дана. Он у них был хёвдингом – вождем над кораблем – человеком не из последних. – Она замолчала, а затем продолжила. – Потому грехов на нем больше, чем на простом дане, и смерть на костре была бы для него слишком легкой. Он заслуживает суда и смерти более мучительной. Надеюсь, что суд элдормена Ордульфа удостоит его четвертования или смерти на колесе. То будет достойной карой за все его злодеяния. Она повернула коня и стала выбираться из толпы. Народ одобрительно заголосил. Я хотел крикнуть вслед Бриане что-нибудь про месть отвергнутых жен, но промолчал. К чему все это теперь? Костер, четвертование или смерть на колесе – какая разница? Я не доставлю ей радости и не покажу, что испугался.

Тан Эльфгар подал знак, из толпы вышли несколько воинов и, подняв меня за связанные руки, поволокли куда-то. Мои ноги волочились по земле, а вывернутые плечи болели, однако я был приучен терпеть боль. И это было еще не самое страшное.

Попетляв между домами, воины втащили меня на большую площадь перед каменной церковью. Из дома с высоким крыльцом вышел какой-то знатный господин, судя по его толстой золотой цепи на груди. Он подошел к нам, и воины растолковали ему, что меня ждет суд элдормена, когда он вернется.

Человек с золотой цепью посмотрел на меня и с издевкой произнес:

– Добро пожаловать в Эсканкастер, Сигурд сын Харальда. Надеюсь, тебя достойно встретили?

Я всмотрелся в его лицо и узнал тана Годреда. Когда мы в последний раз виделись, мои люди связанным везли его к ярлу Паллигу. Это его людей мы убили на постоялом дворе несколько недель назад.

Я покачал головой:

– Гостей у вас здесь принимают без почета. Никто не усадил меня у огня и не налил полный рог пива. Надеюсь, у ярла Паллига прием был получше.

Тан Годред поморщился. Не стоило мне упоминать о его плене, однако я не удержался. Тан еще раз посмотрел на меня сверху вниз и сказал:

– Ярл Паллиг получил за меня сотню марок серебра. Достойный выкуп. Но слегка больше, чем я собирался заплатить. Ничего, теперь пришло время мне возместить часть убытка. Если не серебром, так хотя бы свершившейся местью.

Тан Годред повернулся к сопровождавшим его воинам.

– Властью данной мне элдорменом Ордульфом на время его отсутствия я объявляю, что суд состоится здесь же и сейчас же. Я знаю этого человека – он соглядатай данов и враг всех саксов. За наши разоренные церкви и сожженные деревни его ждет смерть. Есть ли кто-нибудь среди вас, – он посмотрел по сторонам, – кто скажет слово в его защиту?

Все рассмеялись, но я, свисая между двумя воинами, все же произнес, хотя и без особой надежды:

– Я не разорял деревни и не сжигал церкви. Везде я бился честно, и ярл Ордульф и его ближние дружинники могут подтвердить мои слова.

Тан Годред ударил меня кулаком в лицо.

– Не смей произносить имя нашего элдормена, ты, датский ублюдок!

Я сплюнул кровь, и все же выговорил разбитыми губами:

– Я спас жизнь вашему ярлу и его ближним людям. У него передо мной долг.

Тан Годред рассмеялся.

– Наш ярл у вас в плену и вряд ли замолвит за тебя слово. Так что не отнимай понапрасну мое время.

Я начал говорить, что элдормен Ордульф теперь на свободе и прикажет сохранить мне жизнь, чтобы вернуть долг, однако Годред махнул рукой. Воины, что держали меня, разжали руки, и я упал лицом в утоптанную землю.

– Властью, данной мне элдорменом Ордульфом, я приговариваю Сигурда сына Харальда к четвертованию. Завтра в полдень четыре лошади разорвут его на части за все те злодеяния, что учинили даны на нашей земле.

Я понял, что если буду дальше пытаться оправдаться, то только уроню свою честь. И еще я понял, что тан Годред не слишком сильно хочет, чтобы я говорил с Ордульфом. Ведь это от него мы узнали, что элдормен Ордульф с войском выступил в поход против нас, а свои земли оставил почти без защиты. Зная это, Вилобородый ударил на юг. Так что и сам тан Годред был в ответе за наши злодеяния на этих землях. А мне пощады ждать не стоило. И смерть надлежало встречать достойно. Я лежал молча. Годред развернулся и пошел к своим палатам. Однако подняться на крыльцо ему не дали – подбежал какой-то священник и начал что-то говорить. Тан кивнул и снова повернулся ко мне.

– Завтра воскресенье – светлый день нашего господа, потому Сигурд сын Харальда не будет четвертован завтра. Приготовьте коней к понедельнику, – приказал Годред, – а его пока бросьте в яму. Пусть там он молит своих поганых богов о быстрой смерти.

Годред ушел, а меня снова потащили, вывернув руки. Скоро я оказался один с цепью на ноге на дне глубокой вонючей ямы, где держали пленников. Небо над моей головой закрыла решетка. Еды и воды мне не дали. Я уселся в угол и попытался уснуть. Однако, несмотря на усталость, сон не шел.

Я думал о том, как за два дня потерял все, что у меня было: славу, богатство, товарищей по оружию, свободу, наконец. И всему виной была моя страсть к Гунхильд, на которую она даже не и не думала отвечать. Время от времени я вспоминал разворачивающую коня Бриану, ее последний взгляд и слова о четвертовании. Жестокие слова, которые я сам заслужил своей глупостью и верой в несбыточное.

Так прошел остаток дня. Рана на лбу саднила, голова болела, горло пересохло. Время от времени сверху летели камни – это стражники заставляли меня подняться и дать себя разглядеть любопытным. Каждому хотелось увидеть хёвдинга данов, врага всех саксов, перед тем, как четверка лошадей разорвет его на части.

Опустилась ночь, и на черном небе появились звезды. Я встал к южному краю ямы, стараясь разглядеть Путеводную звезду. Только оттуда ее и можно было увидеть. Она висела там, где был мой дом, которого я лишился, где жили моя мать, брат и сестры. Куда скоро вернется мой второй брат Рагнар, который теперь получит мою долю добычи и сможет сам набирать команду на свой корабль.

Сверху послышались голоса. И я подумал, что в этот раз стражники потревожат меня напрасно – в темноте ямы меня все равно нельзя будет разглядеть. Я стоял и ждал, когда сверху прилетит камень, однако вместо этого на веревке мне спустили сушеную тыкву с водой. Я начал жадно пить, когда услышал молитву на латыни, которую кто-то едва слышно бормотал наверху. Я не стал вслушиваться – у саксов свои обычаи. Если благодаря молитвам лошади разорвут меня без долгих мучений, что ж, пусть молятся.

Однако внезапно среди всей этой непонятной латыни я разобрал слова:

– Сигурдус ответис Брианус…

Потом снова послышалась латынь. Я решил, что мне померещилось. Однако через некоторое время слова повторились. Я судорожно вздохнул. Я не знал, радоваться мне или грустить, но теперь в бормотании я, казалось, узнал голос Брианы. Теперь я слушал во все уши.

Наконец, сверху снова донеслось:

– Сигурдус ответис Брианус…

В этот раз слова звучали чуть громче, чем обычно. Я догадался, что Бриана стоит и молится около решетки, закрывающей яму, а недалеко от нее стоят стражники. Потому она не решается позвать меня. Но звуки из глубины ямы вряд ли долетят до ушей стражников. Я ответил едва слышно:

– Я слышу тебя, Бриана. – Я грустно рассмеялся. – Благодарю тебя за выбранную казнь. Целых четыре лошади – большая честь для простого морехода. Ты пришла попрощаться?

Латынь стихла, а потом Бриана начала говорить на языке саксов:

– Обрати свои помыслы к господу нашему Иисусу Христу, прими его в свое сердце, ибо только в вере христовой путь к спасению.

Потом она снова забормотала на латыни. Я крикнул вверх:

– Не трать свои слова понапрасну. Мне все равно не понять их. Я не откажусь от веры отцов, чтобы перед смертью мне повязали на шею деревянный крестик. Или ты думаешь, что от молитв кони совсем ослабеют.

Бриана замолчала, а потом снова сказала на саксонском:

– Господь милостив к заблудшим, и только в его силах даровать спасение.

Наверху наступило молчание. Я хотел крикнуть еще что-то, но внезапно мои мысли натолкнулись на препятствие, как корабль налетает на подводную скалу. Я понял. Сегодня днем, когда я лежал связанный среди толпы, только слова Брианы о суде элдормена помогли мне избежать костра, который уже начинали складывать. Теперь она говорила о том, что я должен принять веру в Белого Христа. «В вере христовой путь к спасению». И она не добавила «спасению души», о котором так часто молила у меня в постели после любовных ласк. Сменить веру значило просто сохранить жизнь. Бриана пыталась спасти меня?

Я в первый с самого рассвета почувствовал, как боги благосклонно посмотрели в мою сторону. Бриана давала мне надежду. Однако зачем мне жизнь? Я опозорен и лишен всего. Конечно, умереть на берегу с вилами в груди – смерть недостойная хёвдинга. Но теперь мне выпала почетная смерть на виду у сотен людей. Обо мне могут спеть скальды, как о Рагнаре Кожаные Штаны, который на своем корабле сел на мель у здешних берегов и которого восточные англы бросили в яму с гадюками. Четыре лошади – почетная смерть, которая завершит мою короткую жизнь и, может, вернет мне славу. Это ли не конец, о котором мечтает каждый? И даже Токе не сможет мне в этом помешать.

Токе! Почему я раньше не вспомнил о том, кто меня предал? Из-за того ли, что я и сам чувствовал вину? Или боль в голове и жажда лишили меня на время способности ясно мыслить? Но ведь Токе знал, что между мной и Гунхильд никогда ничего не было. Даже тогда на пиру в палатах ярла Паллига я вернулся на свое место гораздо быстрее, чем нужно, даже чтобы просто расстегнуть и застегнуть пояс. Токе всегда мне завидовал и пытался оправдаться, представив свои поступки правильными, придумав им причины, которых не было. И на корабле ярла Паллига во время скорого суда он вел себя так же. Ухватился за соломинку, чтобы вывернуться. И при этом чуть не замарал честь самого ярла Паллига при всей команде «Красного змея». Чего еще от него можно было ждать? Ему удалось очернить меня и спасти свою шкуру, однако мое преступление против чести ярла, и правда, было суровым. Или не было?

Я стоял и думал и очень скоро понял, что произошло. Токе вовсе не хватался за соломинку. Он размышлял и готовился. И мой нож на пиру пропал не случайно. Ведь Токе сидел тогда рядом со мной, подливая пива! А то, что он рассказал о моей любви к Гунхильд перед воинами, было вовсе не последней надеждой в попытке оправдаться. Он сделал так нарочно – он хотел посеять слухи о том, что сын Гунхильд, быть может, рожден не от ярла Паллига, а от меня! Конечно, пока ярл жив и силен, никто не стал бы повторять подобные сплетни во весь голос. Но случись что – прилетевшая из ниоткуда стрела или внезапно налетевшая буря – и можно было бы сказать, что сын Гунхильд, которого ярл все чаще называл своим наследником вместо самого Токе, мог быть объявлен незаконнорожденным!

Понятно, когда стали шептаться, что ярл подумывает о том, чтобы сделать своего младшего сына моим фостри, Токе крепко задумался. И придумал, как сбить одной стрелой двух воронов. И теперь он радовался, потому что был уверен, что со мной покончено. И уже наверняка строил новые козни.

Я вдохнул полной грудью смрадный воздух ямы и расправил плечи. Я снова хотел жить! Жить, чтобы отомстить предателю! Но чтобы выжить, был только один путь – пусть даже не по правде, но надо было отказаться от веры в своих богов и назвать своим единственным богом Белого Христа. Я снова вспомнил пророчества отца Асгрима, жреца в Оденсе. Предательство, которое похоронит под собой мои богатство и славу. Страшнее такого предательства нет! Но то же пророчество говорило о том, что и после предательства снова будет удача в бою и снова будет богатство. Непонятно только для кого: для меня, который вряд ли выйдет отсюда живым, или для моего брата Рагнара, который теперь стал хозяином «Летящего».

Но Рагнар, даже если он отвел от меня удар ярла Паллига, не станет мстить за меня Токе. Ведь Токе его друг, а меня все равно уже нет. И если «Летящий» не пришел ко мне на помощь, это значило, что все в войске, даже моя команда, приняли на веру слова сына ярла.

Я представил лицо Гунхильд. Что ждет ее? Даже если ярл не осмелится поднять руку на сестру своего конунга, слухи станут расти, а Токе будет их вкладывать в нужные уши. И никто его не остановит. Кроме меня…

Я опустился на колени, забормотал какие-то бессвязные слова, а потом крикнул наверх стражникам:

– Я хочу перед смертью принять веру в Белого Христа! Позовите священника!

Конечно, никакой священник не пришел ко мне ночью. Но наутро я услышал голоса. Над решеткой склонились головы в накидках и меня спросили, правда ли я готов стать христианином. Я подтвердил, стоя на коленях и продолжая делать вид, что молю их бога о прощении. Наверху началась суматоха. Кто-то с кем-то спорил. Наконец, уже ближе к полудню, решетку открыли, а вниз спустили лестницу. По лестнице спустился кузнец, который расковал мою цепь, и я поднялся наверх.

Там меня уже ждали несколько священников. Один из них, с золотым крестом на груди, сказал:

– Я аббат Эдгар из монастыря Эсканкастера. Правду ли мне говорят, что ты хочешь принять святое крещение?

Я зажмурился, словно от яркого света, и громко произнес:

– Этой ночью я услышал голос бога. И бог сказал мне, что, только приняв веру в него, я смогу спокойно умереть. И теперь я хочу, чтобы меня крестили священники Белого Христа.

Священники отвернулись от меня и стали совещаться. Наконец аббат Эдгар повернулся ко мне.

– Странно слышать подобные слова от человека, погрязшего в язычестве и причинившего немало вреда христианам и слугам господним. Однако Иисус милостив, и мы не вправе отказать в такой просьбе даже кровавому язычнику. Ибо каждая спасенная душа на Страшном суде вопиет перед господом о прощении всех людских грехов.

После этого он подал знак стражникам, и меня снова спустили в яму. Однако на этот раз цепи на меня не одевали. Я сидел на дне ямы и думал о том, как отнесутся мои боги к такому предательству. В это время наверху были слышны споры и разговоры. Несколько раз мне кричали, чтобы я встал во весь рост, потому что жители города хотят увидеть кающегося грешника. Я послушно вставал во весь рост, а потом опускался на колени и изображал молитву. Слышно было, как кто-то изумляется, а кто-то недоверчиво возражает.

Потом мне снова спустили лестницу. Поднявшись наверх, я увидел тана Годреда с воинами и аббата Эдгара со своими священниками. Годред зло спросил меня:

– Что тут несут о крещении? Ты, поганый язычник, который готов был бы ограбить сам Святой престол в Риме, хочешь креститься? Ты надеешься, что я в это поверю?! Я же знаю твою изворотливость! Ты хочешь избежать смерти!

Я, опустив глаза к земле, повторил, что ночью услышал голос, который велел мне очиститься, приняв веру в Белого Христа. И что я хочу умереть христианином.

Годред некоторое время молчал, раздумывая. Потом сказал:

– Знай, никакое крещение не спасет тебя от четвертования. И я не верю ни одному твоему слову.

Тут за меня вступился аббат Эдгар. Он сказал, что никто не должен отказывать в крещении заблудшему, и что крещение язычника – богоугодное дело. К тому же молва о крещении закоренелого язычника и к тому же дана, привлечет в монастырь многих богомольцев, а с ними – немалые дары.

Услыхав про дары, Годред пристально посмотрел на аббата. Тот ответил ему таким же внимательным взглядом. Казалось, они о чем-то молчаливо сговаривались. Годред сказал:

– Я не верю в то, что у него чистые намерения.

Он повернулся к воинам и спросил, не разговаривал ли кто с пленником вечером и ночью. Стражники ответили, что никаких разговоров не было, а к яме приходила только монахиня из монастыря сестер-августинок и молилась за спасение моей души. Годред начал расспрашивать дальше, но стражники только мотали головами: они назвали имя Брианы, но сказали, что никаких разговоров меж нами не было, и сестра говорила в основном на латыни, так что они разобрали только несколько слов о милосердии христовом.

Годред недоверчиво покачал головой, но тут снова начал говорить аббат Эдгар. Он сказал, что это чудо, что невеста христова, избавленная милосердием божьим от языческого плена, своим словом теперь может обращать язычников в истинную веру. Он снова заговорил о богомольцах и дарах.

Годред снова пристально посмотрел на аббата, и тот ответил ему таким же пристальным взглядом. Годред сдался.

– Пускай его крестят, но завтра его ждет казнь. И никакое крещение этому не помешает! – сказал он.

Аббат закивал и сказал, что четвертование – это дело владык земных, и владыки небесные не будут ему мешать. Он только попросил, чтобы казнь отложили на несколько дней: меня не могли крестить, пока я не выучу божьи заповеди, а на это потребуется время. К тому же многие богомольцы захотят воочию увидеть мое покаяние, а это будет сложно сделать, когда лошади уже разорвут меня на части.

Годред снова возразил, но аббат не сдавался. Он снова заговорил о вере и сказал немало слов, которые я не понял – Бриана никогда их при мне не произносила. Похоже, что и Годред понял не все, но в конце концов они уговорились о том, что казнь будет отложена до следующей пятницы. А если до того времени я не смогу запомнить все божьи заповеди, то так тому и быть. В конце концов, и среди добрых христиан немало таких, что не могут повторить их без подсказки. Но Иисус все равно принимает их в свои владения. После этого меня снова посадили в яму.

Я был зол: только что я отказался от веры в моих богов, но это не принесло спасения, о котором говорила Бриана. Или она настолько ослабела умом, вернувшись в родные края, что и вправду решила, будто умереть христианином будет для меня лучше? Или думала, что таким образом искупает свои грехи? Но зачем мне перед смертью снова позорить себя? Так саги обо мне не сложат.

Я уже думал отказаться от своих слов, когда над моей головой голос Брианы снова зачитал молитву на латыни. Я тихо крикнул:

– Крещение или не крещение, а спасения не будет. Ты зря стараешься, Бриана, хотя я благодарен тебе за помощь и за то, что ты забыла старые обиды.

Молитва внезапно прервалась, и я услышал вздох или сдавленный смешок. Потом Бриана заговорила по-саксонски:

– Только вера – путь к спасению. Только уверовав в господа, спастись можно.

Потом она снова стала молиться на латыни, но в конце одной из молитв я четко услышал:

– Верус Брианус. Амен.

– Амен, – крикнул я со дна ямы. Хотя веры в Бриану у меня не было. И я снова думал о том, что крещение будет свидетельством моего предательства для всех моих товарищей, для братьев и матери: предал своего ярла, а теперь предал и богов. Голова моя по-прежнему болела, рана на лбу жгла, будто загноилась, пить мне давали очень мало, а от голода начались рези в желудке. Меня трясло, и сил, чтобы бороться, оставалось все меньше.

Но я снова вспоминал о Токе. Я должен жить, чтобы отомстить и расстроить его козни. И если, подобно лучу солнца между грозовых туч, оставался хоть проблеск надежды, то надо было слушать Бриану.

На следующее утро, когда по первому приказу тана Годреда меня должны были казнить, у ямы снова появились люди. Мне спустили лестницу, и я с трудом по ней поднялся. Меня качало. Наверху я увидел аббата Эдгара, Бриану и еще несколько монахов и монахинь. Вокруг толпились люди. Аббат спросил:

– Готов ли ты, Сигурд сын Харальда, покаяться?

Я понял, чего от меня ждут. Я упал на колени – ноги совсем не держали меня – и стал молить Белого Христа простить мне мои прегрешения. Люди вокруг загомонили. Многие крестились, а кто-то поднимал над толпой детей, чтобы они могли увидеть кающегося дана. Украдкой я оглянулся. Воинов было немного, и стояли они расслабившись. Видно, Годред, и правда, перенес казнь.

Ударяясь головой о землю, чтобы боль от раны на лбу вернула мне ясность ума, я подумал о побеге, но решил, что из города мне все равно не выбраться без чьей-либо помощи. А кто будет укрывать дана? Даже Бриана вряд ли стала бы помогать, зная, что ее не простят ни отец, ни ее священники. Да и куда мне бежать? На острове Вект меня, наверное, объявили вне закона, а до родных мест добраться можно, только если встретить какой-нибудь наш корабль, занимающийся грабежом. Но как угадать, куда он придет? Я продолжал кланяться.

Потом ко мне подошел аббат Эдгар и указал на двух монахов. Он сказал, что они будут учить меня божьим заповедям. Я решил, что меня отведут в какую-нибудь церковь, однако вместо этого один из монахов, худой и высокий, спустился со мной в яму. Он назвался отцом Осборном и сказал, что вместе с отцом Вилфредом будет нести мне слово божье. До пятницы я должен выучить несколько молитв, и чем прилежнее я буду учиться, тем больше гирек будет на весах с праведной стороны, когда в преддверии рая будут взвешивать мои грехи. Может быть, я даже ухитрюсь избежать вечных мук в аду, добавил он, и через какую-нибудь тысячу лет, пройдя очищение, попаду в рай. После этого он принялся рассказывать мне о Белом Христе.

Жизнь на дне ямы скупа на развлечения, и стоит радоваться любому скальду, даже если время от времени его сага напоминает бред умирающего от лихорадки. Сначала я молча слушал брата Осборна, не задавая вопросов, но потом все-таки решил спросить, хотя с детства меня учили, что невежливо прерывать рассказчика, если он только совсем не завирается:

– Если твой бог такой могучий, то почему послал на смерть своего сына, а не пошел сам и не убил всех грешников?

Брат Осборн прямо подскочил и начал мне объяснять про жертву, которую надо принести, стал рассказывать про какого-то бонда со странным именем, жившего давно, кому бог приказал принести в жертву своего сына, а потом заменил его ягненком. Тогда я спросил, зачем нужна была жертва, и брат Осборн ответил, что бог решил проверить, насколько сильна вера того бонда.

– Просто проверить веру? – переспросил я. – Какой жестокий у вас бог! Да, конечно, у нас тоже приносят жертвы. Говорят, что в битве с данами Хакон ярл победил только потому, что принес в жертву Одину своего младшего сына. Но тогда он должен был отстоять свои владения, и боги приняли его жертву и даровали победу. И это была настоящая жертва без хитростей с баранами. У нас жертвы не приносят просто так. Ведь только живая жертвенная кровь заставляет богов слышать нас, – повторил я слова, которые когда-то услышал от отца Асгрима.

Брат Осборн вскочил на ноги и начал бранить меня за то, что я слишком привержен поганым языческим богам. Он даже сказал, что сам он никогда не поверит, будто я могу стать христианином. И я сказал ему:

– Мне неведомо, отчего ты злишься, ведь я задаю вопросы, чтобы лучше понимать Белого Христа, а вовсе не для того, чтобы тебя обидеть.

Брат Осборн кое-как успокоился, присел и стал объяснять дальше. Он говорил, что его бог, в отличие от Одина, милосерден, и потому, испытав веру, не принял жертву. А сын божий явился в этот мир нарочно, чтобы принести себя в жертву за все людские грехи, коих немало. И искупил их, став жертвой собственному отцу. Потом отец Осборн добавил, что, видно, мне этого никогда не понять, на что я честно ответил:

– Как раз в этом ты ошибаешься, отец Осборн. Здесь мне все понятно, ведь я с детства слышал, как Один принес себя самого в жертву себе, чтобы обрести мудрость. Так что тут твой бог, возможно, поступил разумно.

Отец Осборн, несмотря на то, что я перестал с ним спорить, снова разозлился на мои слова и крикнул наверх, чтобы спускали лестницу. На прощание он сказал, что я умру язычником, глухим к словам господа.

Я думал, что мое крещение сорвалось, когда в яму спустился второй монах – отец Вилфред. Был он невысоким и коренастым, а над веревкой, подпоясывающей его, нависало небольшое брюшко. Мне он понравился больше отца Осборна, потому как сразу было видно, что люди его уважают. Плохому священнику никто не станет приносить хорошую еду и питье.

Отец Вилфред сел прямо на землю и спросил:

– Брат Осборн сказал, что ты не принимаешь подвига христова и все время бормочешь про каких-то языческих богов. Так ли это?

Я ответил, что, наоборот, хочу лучше разобраться с верой в Белого Христа, а старых богов поминаю только для того, чтобы было понятнее. Брат Вилфред кивнул.

– Я так и сказал отцу Осборну, но он еще молод и нетерпелив. К тому же у него нет опыта разговора с язычниками, ведь он никогда не выезжал из Уэссекса.

– А ты, брат Вилфред, часто разговаривал с язычниками? – спросил я.

– Достаточно, чтобы понять вас, бесовское отродье, – кивнул священник. – Я два года был в плену на острове Мэн, пока меня не выкупили братья.

– Значит, ты знаешь про наших богов? – задал я новый вопрос.

– Да уж, пришлось кое-что о них узнать, – нехотя согласился брат Вилфред.

– Тогда расскажи мне, брат, без утайки, чем же Белый Христос лучше, чем они?

Брат Вилфред кивнул:

– Немало язычников уже обратил я к вере христовой, и не в первый раз меня спрашивают о том же. Потому знаю я, как говорить с вами. Скажи мне, Сигурд сын Харальда, кому охотнее помогают ваши боги: ярлу или рабу?

Это был странный вопрос:

– Наши боги помогают тому, кто приносит большую жертву. А какую жертву может принести раб? Козленка?

– Выходит, ваши боги будут помогать ярлу, даже если он творит несправедливость, коли жертва хороша?

Здесь я задумался, но ненадолго.

– Коли ярл творит несправедливость, против него восстанут свободные люди.

Но брата Вилфреда не так легко было переспорить:

– Выходит, если у ярла есть большая дружина, чтобы заставить свободных людей повиноваться, то никто ему не указ?

– Как никто? А конунг, что стоит над ярлом, – я не сдавался.

Тут брат Вилфред привстал, словно готовился к бою.

– А кому поможет конунг, ярлу, что пришлет ему богатые дары, или свободным людям или тем более рабам?

Мне пришлось согласиться, что конунг скорее польстится на серебро, чем станет защищать простых бондов от их ярла. Священник словно нанес какой-то хитрый удар.

– А надо конунгом ни у кого нет власти?

– Над нашим конунгом Свейном никого нет, он потомок самого Одина, и его предки получили свою власть из рук богов, еще когда боги жили промеж людей.

Брат Вилфред продолжал спрашивать:

– А боги?

Тут я задумался. Потом ответил:

– Конечно, боги над конунгом, но он может умилостивить их щедрыми дарами. Да и нет им дела до простых людей. – Я подумал, что и до меня им нет дела, если только я не принесу Одину большую жертву.

Брат Вилфред поднялся надо мной, словно побеждая в схватке.

– А Христу есть дело до всех, даже слабых и убогих. И он велит, чтобы с ними обращались по справедливости. И для него нет различия между рабом и ярлом. А несправедливость ярла для Христа стократ горше, чем несправедливость простого бонда. И готов он карать ярлов и конунгов, коли не чтут они его заповедей, а на простых людей обращает свое милосердие. Потому каждый раб и каждый бонд чувствуют на себе милосердие божье.

Он достал что-то из холщовой сумки, что весела у него на плече.

– А сейчас ты увидишь милосердие божье своими глазами. Дай мне осмотреть твои раны.

Пока священник врачевал мою рану я молчал, а он говорил без умолку. Но вот он закончил и дал мне воды из кожаной фляги.

– Христос милосерден ко всем, даже к врагам и рабам. Потому простые люди готовы идти на смерть за него.

Я почувствовал, что начинаю понимать, почему саксы в этих краях предали веру в старых богов и повернулись к Белому Христу. Про себя я также решил, что будь я ярлом, я никогда не позволил бы священникам появляться в своих землях. Но вслух я задал более простой вопрос:

– Брат Осборн говорил, и ты сейчас повторил, что Белый Христос велит быть милосердным ко всем. Даже к врагам. Мало кто в моих краях назвал бы пощаду для врагов разумной.

Брат Вилфред кивнул.

– Да, это то, что волнует всех язычников. Никто не понимает, как можно щадить врагов. Вы ведь привыкли чуть что вспороть брюхо ближнему своему. Но Христос учит миловать кающихся, тех, кто признал свои грехи и принял Христа в свое сердце. И ты еще, возможно, увидишь милосердие господне.

Я сказал, что все равно не понимаю, зачем щадить врагов. Священник вздохнул и объяснил еще раз:

– Ты можешь отнять жизнь, но не можешь оживить мертвого. Даже вчерашний враг может сослужить службу сегодня, если он искренне раскаялся. Что будет лучше для нашего тана: убить тебя или взять в свое войско, чтобы ты защищал нас?

– Взять в свое войско, – сказал я, а про себя подумал: «Если я искренне раскаялся».

Брат Вилфред, видно, понял, о чем я подумал.

– Коли ты действительно раскаялся, то взять в войско, коли нет, то четвертовать. Таков правильный ответ. И Христос не велит нам щадить тех, кто упорствует в своих грехах.

Я кивнул и сказал, что теперь намного лучше понимаю заповеди Белого Христа, и просил продолжать.

Так прошло три дня. Я много говорил с братом Вилфредом и с братом Осборном, который все же решил набраться мудрости обращения у более опытного человека. Священники принесли мне немного еды, так что мой жар прошел, и я стал крепче стоять на ногах. Время от времени мне приказывали вылезти из ямы, и я показывал свое покаяние, стоя на коленях и произнося молитвы, которым меня научили. Вокруг собиралось все больше народа, и дети, что раньше плевали в меня, теперь подбегали, просто чтобы дотронуться до моей руки. Люди показывали на мою заживающую рану на лбу и говорили, что я получил ее, в своем рвении кающегося от ударов лбом о землю. По разговорам я понимал, что зрелище кающегося дана привлекает людей со всего Девона, а некоторые даже приходят с северо-востока, из тех мест, что мы недавно грабили.

На мою рубаху я теперь надевал колючую шерстяную одежду, которую брат Осборн называл власяницей. Кроме того, мне даже дали ночной горшок, чтобы священники могли спокойно ступать на дно ямы.

Однако приближался день казни, а ничего в моей судьбе не менялось. Я несколько раз видел Бриану, но каждый раз она была окружена другими монахинями, и ничего не могла мне сказать. В четверг в полдень меня торжественно крестили в большой каменной церкви. Когда с мокрой головой я вышел наружу, у церкви собралось несколько сотен человек, и все они дивились увиденному «чуду», как они его называли.

Я же злился, что терплю весь этот позор, возможно, зазря. Годред ни разу не пришел, чтобы на меня посмотреть, и, проходя из церкви обратно к своей яме, я увидел, что на площади ставят высокий помост. Когда я спросил стражника, для чего он, тот усмехнулся и сказал, что с помоста тан Горед сможет лучше увидеть мою казнь.

В ночь на пятницу я снова не смыкал глаз. Я вспоминал отца, мать, братьев и сестер. И еще я думал о Токе. Если я умру, то никто не помешает ему стать ярлом, и тогда нашу землю будут ждать беды: вряд ли Токе станет мудрым и справедливым правителем. И я уже знал, с какой подлости он начнет, чуть только его отец выпустит меч из своих рук. Я также думал о Паллиге и о том, что в чем-то предал его. Ведь он доверял мне больше, чем своему старшему сыну. Я вспоминал о своей команде: что они подумали, когда узнали, что ярл чуть не зарубил меня за шашни с его женой и за то, что я тайно помогал саксам? И что подумают, когда узнают, как я на коленях выпрашивал прощение у Белого Христа?

Я решил, что если казнь все же состоится, то перед смертью я успею выхватить меч у одного из воинов, уж очень они расслабились, видя меня на коленях. Так что я вернусь в Валхаллу и там поведаю Высокому, что лишь ради мести Токе я согласился склонить голову под воду, что лили на меня в церкви.

Наступило утро. Мне спустили лестницу, и веселящиеся воины повели меня на площадь. По дороге я гадал, у кого из этих шестерых смеющихся надо мной людей будет проще раздобыть оружие. Я выбрал невысокого светловолосого стражника в коротком красном плаще без кольчуги. Я заметил, с каким высокомерием он смотрит на меня. Такой ни за что не подумает, будто избитый пленник может быть для него угрозой. Наоборот, он подойдет ближе и постарается пнуть меня напоследок, ничего не опасаясь.

На площади собралась толпа, и стражникам пришлось расталкивать людей, прокладывая себе путь. Наконец мы пробились сквозь толпу и вышли на свободное место прямо напротив помоста, на котором уже ждал меня тан Годред. В середине площади были вбиты четыре столба, к которым были привязаны сильные кони. Там же стояли конюхи. Слева от них я увидел большую толпу монахов и монахинь. И среди них в первом ряду я заметил Бриану. Она, не отрываясь, смотрела на меня. Я сделал вид, что не заметил ее. Если она решила полюбоваться на мою казнь, я не подам вида, что меня это занимает.

Годред посмотрел по сторонам и поднял руку. Я понял, что сейчас стражники отведут меня на мое место между столбов. Там меня повалят на землю и по очереди привяжут руки и ноги к болтающимся у ног коней ремням. Медлить было нельзя, однако тут я заметил, что тан Годред хочет что-то сказать. Я решил, что своей речью он сможет отвлечь внимание стражников, и подождал, пока он начнет. Невысокий стражник толкнул меня в спину, чтобы я поклонился тану. Теперь я знал, что мой меч ждет меня сзади и правее.

Тан Годред начал говорить о злодеяниях данов и о том, как я убил его людей. Он говорил, что каждый дан должен будет узнать о моей смерти, и эта смерть должна устрашить всех северян. Я перестал слушать, потому что в словах тана не было ничего, кроме глупости. Как смерть одного может устрашить других, кто счастливо вернулся из похода с серебром?

Вместо этого я стал представлять, как буду сейчас биться: как ударю низкорослого локтем в челюсть, и пока он будет падать, лезвием вниз вытащу меч из его ножен. Как круговым движением рассеку горло второму стражнику, стоящему у меня за спиной левее. Как перехвачу меч и нападу на воина слева от меня. У них не было щитов, и их можно было бить в незащищенную руку. Как быстрым движением прикончу пытающегося подняться низкорослого.

Тан Годред заканчивал говорить. Сейчас он должен был отдать приказ. И для меня тоже пришло время. Я начал медленно поднимать правую руку, выставляя локоть. И в это мгновение в толпе послышались крики. Годред замолк на полуслове, а с краю толпы появились всадники. И я узнал первого из них – то был элдормен Ордульф.

Люди расступились перед своим повелителем, и всадники подъехали к помосту. Ордульф вытер пот со лба – было жарко – и спросил:

– Это к моему приезду ты приготовил веселое зрелище, тан Годред.

Годред поклонился на своем помосте и ответил:

– Я надеюсь, что вид разрываемого конями дана доставит тебе удовольствие, господин, и позволит показать, как мы рады твоему счастливому возвращению из плена.

– Зрелище мертвого дана веселит мое сердце, но скажи, откуда он тут взялся? – Ордульф развернул коня и посмотрел на меня.

Годред хохотнул и сказал:

– Этот дан, что называет себя Сигурдом сыном Харальда, свалился за борт, опившись пивом. И теперь его ждет тяжелое похмелье.

Ордульф посмотрел на меня.

– Что ж. Я видел одного дана, что называл себя таким именем. И когда я впервые это имя услыхал, то и сам молил господа, чтобы этого дана разорвало дикими лошадьми.

Годред перекрестился.

– Видать, господь внял твоим молитвам, господин, – сказал он.

Ордульф подъехал ко мне.

– Скажи, Сигурд сын Харальда, ты, правда, упал за борт, опившись пивом? Если это так, то это было опрометчиво с твоей стороны. Нынче волны высоки, и корабли сильно качает, чтобы без опаски пьяным мочиться с кормы.

Я разлепил губы.

– Нет, ярл Ордульф. Меня бросили за борт, решив, что я помог тебе сбежать.

Ордульф усмехнулся.

– Видно, тебя не очень любили в вашем войске, коли поверили в такое обвинение.

Я ответил, опустив голову:

– Не все любили меня, ярл.

Затем я поднял взгляд и посмотрел ему в глаза.

– Но думаю я, что все же помог тебе и твоим людям достаточно, не умаляя своей чести и не нарушая своих клятв. А за тобой – долг.

Ордульф встретил мой взгляд.

– Согласен, ты помог мне, как велела тебе честь. Но долга у меня перед тобой нет, ведь не вы отпустили меня, а я сам ушел от вас. А перед тем ты убил моего поединщика и помог взять мой город. Так что все равно тебя стоит казнить, хотя ты, возможно, и не так плох, как твои товарищи.

Годред почувствовал сомнение в голосе ярла.

– Он и моего лучшего дружинника убил в поединке. Так что казнь эта – богоугодное дело.

Я смотрел на Ордульфа и Годреда.

– Разве я не честно бился в поединках, о которых вы говорите? Разве ваши поединщики вышли против меня безоружными? Или у них за спиной стояли стражники, как сейчас у меня?

Годред зло засмеялся.

– Тебе не разжалобить элдормена. И не думай, что тебе дадут еще с кем-нибудь тут сразиться.

Как раз на это я и надеялся, но по взгляду Ордульфа понял, что такому не бывать. Элдормен покачал головой, а потом дал знак стражникам схватить меня. Они сделали это так быстро, что я не успел даже дернуться, отвлеченный разговором.

Ордульф сказал:

– Ты, может быть, и не плох для дана. Однако мы не из тех, кто оставляет врагов в живых. Слишком много вреда ты принес нашей земле. Потому я подтверждаю твой приговор. – Он посмотрел по сторонам и крикнул стражникам: – Тащите его! Кони уже застоялись.

Меня оторвали от земли и понесли. Я вырывался, но меня ударили в живот так, что я несколько мгновений ловил ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. В толпе раздался вздох, и тут же я услышал крик:

– Мы молим о милосердии, господин!

Я узнал голос Брианы. Пока мои руки и ноги привязывали к ремням, Бриана говорила Ордульфу о том, что я стал христианином и раскаялся в своих прегрешениях. Я не видел ее, но догадывался, что она стоит на коленях. Ордульф сначала молча слушал, а потом велел поднять меня.

– Ты, и правда, стал христианином? – спросил он.

– Меня крестили вчера, – ответил я, уже ни на что не надеясь.

– И ты покаялся в своих грехах?

– Да, ярл, – снова ответил я, думая о том, какой позор ждет всю мою родню, когда слухи о моей жалкой попытке спасти жизнь, отказавшись от своих богов, дойдут до Дании.

Ярл улыбнулся:

– Бриана дочь Эльфгара, вижу я, что твое пребывание среди данов, сделало тебя слишком мягкосердечной к этим грабителям. Однако у нас с данами свои счеты. Так что, коли он теперь христианин, то ему же лучше. Он может спасти свою душу, и Христос, возможно, простит его. Однако я его прощать не намерен.

Бриана, стоя на коленях, сказала:

– Я не одна прошу милосердия.

И тут же все монахи и монахини, стоявшие рядом с ней, тоже опустились на колени. Я увидел, что о милосердии молят и отец Осборн, и отец Вилфред, и даже сам аббат Эдгар. Я понял, что в этом и был замысел Брианы – сделать так, чтобы все священники Эсканкастера просили о моем прощении. Вот на что она надеялась!

Однако по лицу Ордульфа я видел, что он все еще колеблется. Он почесал подбородок, но потом как бы в разговоре с самим собой покачал голой. Ответ был: нет. И тут произошло то, чего я никак не ожидал. Вслед за священниками, один за другим, на колени начали опускаться горожане. Те самые люди, которые в первый день кидали в меня камнями, теперь просили сохранить мне жизнь! И вскоре вся толпа словно вросла в землю: все, и мужчины, и женщины, и дети, стоя на коленях в пыли, молили ярла даровать мне жизнь.

Ордульф недовольно покрутил головой, но сказал:

– Ты, видно, и вправду, раскаялся, Сигурд сын Харальда, раз за тебя просит весь город. Что ж, я сделаю так, как хотят люди. Но от тебя я жду клятвы.

Стражники отпустили мои руки. Я выпрямился во весь рост и обвел глазами всю площадь. Я был поражен и не сразу смог заговорить. Я убивал саксов и захватывал их крепости. Благодаря мне сотни соплеменников этих людей попадут на невольничьи рынки далекого Юга. Мои вчерашние товарищи на острове Вект готовились зимовать, чтобы следующей весной прийти снова. Но я принял крещение от священников Белого Христа и сказал слова о раскаянии. И теперь саксы просили своего элдормена сохранить мне жизнь. Будь на моем месте Токе, он бы посмеялся над их наивностью и легко дал бы какую угодно клятву. А потом бы добрался до острова Вект и вернулся бы сюда с кораблями голодных до поживы викингов. Но мне было не смешно. Я чувствовал, что понимаю, почему Белый Христос побеждает старых богов. Иногда прощение значит больше, чем сила оружия. Эти люди поверили мне, и теперь я не мог их обмануть, не запятнав свою честь. И я заговорил, обращаясь ко всем людям на площади:

– Вы знаете меня только неделю. Но вы упросили вашего элдормена отменить мою казнь. И теперь моя жизнь принадлежит вам. И я клянусь, что в следующий раз, когда враги подойдут к воротам вашего города, я буду защищать вас, пока мы не победим, или пока я не умру, или пока вы сами не разрешите меня от моей клятвы. Так сказал я, Сигурд сын Харальда.

Я увидел, как Бриана поднимается с колен. За ней вставали монахи, а за ними – и все остальные. И аббат Эдгар крикнул:

– Да здравствует элдормен Ордульф! С молитвой и божьей помощью мы победим язычников!

И народ разразился приветствиями: они славили Ордульфа и кричали о том, что бог на их стороне. Только тан Годред стоял молча, с ненавистью глядя на меня. Но я ответил ему торжествующим взглядом. Я сохранил жизнь и, значит, я сумею отомстить Токе и доказать, что ярл Паллиг напал на меня без вины. Даже если для этого мне придется идти на службу элдормену саксов – что ж, быть по сему!

Пророчество сбылось – Сигурд Гроза Саксов умер. На площади стоял Сигурд Щит Саксов. И это его ждали слава и богатство.

Эпилог

Я шел по Эсканкастеру, и на боку у меня висел короткий нож – знак того, что я был свободным человеком. Близился полдень, солнце светило ярко и отражалось в многочисленных лужах, оставшихся от прошедшего ночью дождя. Я месил уличную грязь своими новыми башмаками и часто останавливался, чтобы ответить на приветствия узнавших меня горожан.

После помилования, дарованного мне элдорменом Ордульфом, я сохранил свободу, но должен был тут же связать себя клятвой и согласиться служить в дружине Ордульфа, вернее, в дружине одного из его танов. Я думал, что выбор элдормена падет на Годреда, чтобы за мной следили с пристрастием. Однако первым к Ордульфу обратился тан Эльфгар, отец Брианны. Он сказал, что его старший сын Эдмунд был среди тех воинов, что я отпустил после битвы у Хлидафорда, когда их хотели прирезать, и теперь пришел его черед вернуть должок. Так что я оказался в ближней дружине Эльфгара безземельным воином с оружием и столом за счет тана. Из города мы так быстро направились на запад в усадьбу Эльфгара, что я даже не успел поблагодарить Бриану.

Неделю люди тана присматривались ко мне. Они глядели, как я обращаюсь с оружием, какие у меня привычки в схватке, как далеко я пускаю стрелы. Часто разговоры заходили о данах, и несколько раз чуть не дошло до драки, когда разгорался спор о том, чьи воины сильнее. Но появлялся Эльфгар, и все успокаивались. И тан говорил так:

– Сигурд не враг нам, даже если и был врагом. С пленниками он поступил по чести, и теперь нам надо думать не о том, как отплатить ему за грехи его соплеменников, а о том, что перенять у него, чтобы побеждать их в бою.

Так же ко мне присматривались и в доме тана: как и что я ем, вытираю ли я руки о скатерть или о бороду, как часто пользуюсь гребнем и ищу вшей в волосах. Когда я начал каждое утро купаться в холодеющей реке, многие удивились и сказали, что были уверены, будто даны моются лишь после битвы, чтобы смыть кровь. Сами они, правда, мылись пореже моего, лишь раз в неделю, долго перед этим таская воду в мыльню, где ее грели на печи.

Я понимал, что тан больше всего опасается моего побега, потому мне не удавалось побыть в одиночестве за оградой его усадьбы. Пару раз я пытался отпроситься в город повидать священников, однако Эльфгар отвечал, что время для этого еще не пришло. А если мне хочется помолиться или попросить отпущения грехов, говорил он, то для этого годится и отец Кинебальд – пропахший кислым пивом деревенский священник. Но беседовать с отцом Кинебальдом о чем-то, кроме цен на овес и ячмень было бесполезно, потому я нечасто заходил в его небольшую покосившуюся церквушку.

И все же с каждым днем я замечал, что доверие ко мне растет. Как-то раз во время наших упражнений я один остался с оружием в руках, и никто не бросился сломя голову меня разоружать. Да и потом на море начались бури, так что я не смог бы добраться до острова Вект, даже если бы захотел. Но я не хотел. Я был уверен, что следующей весной на нашем берегу снова высадится ярл Паллиг, и тогда я смогу сквитаться с его сынком. Однако время от времени на меня накатывала тоска. Я представлял, что в стене щитов напротив меня будут стоять Рагнар, Асгрим, Кетиль Борода. И тогда я не знал, что буду делать. Как бы то ни было, никто не встал на мою защиту там, на корабле ярла. И никто не вернулся, чтобы подобрать меня из воды. И значит, все они поверили в сказку Токе и отказались считать меня своим товарищем и братом. Да, Рагнар оттолкнул меня от меча ярла, однако сам он меч не достал. Видно, Токе здорово заморочил ему голову. Но я не мог бы ничего сделать с Токе, находясь в войске ярла. И выходит, перейдя на сторону саксов, я поступил правильно. Не говоря уже о том, что с самого начала мне не нравилось жить грабежами.

Так я успокаивал себя, хотя совсем не был уверен, что смогу поднять меч на кого-то из своих, приди такая нужда. Я рассказал тану Эльфгару о том, что у меня есть кровный враг среди данов, и что я сделаю все, чтобы убить его. Мне кажется, после этого тан стал верить мне чуть больше.

И вот уже в начале осени пришел день, когда тан Эльфгар послал меня и еще троих воинов в Эсканкастер за новыми кожаными нагрудниками. Пока мои новые товарищи торговались с кожевниками о цене, я отпросился до обеда и пошел навестить монахов и Бриану.

Сначала я зашел к Вилфреду и Осборну и поблагодарил их за христианскую науку и свое спасение. Вилфреда я даже позвал заехать к нам в усадьбу, сказав, что наш местный священник не может связать двух слов на латыни и даже я на этом языке говорю лучше.

– Амен, братус Вилфредус, – сказал я ему, чтобы показать свое умение.

Брат Вилфред рассмеялся и пообещал заехать, потому что не ожидал от меня такого рвения в изучении латыни. Мы с ним будем вместе читать Писание, сказал он. Брат Осборн тоже обещал заехать, хотя его я не звал, но сказал, что мы все будем рады его видеть. Затем брат Осборн проводил меня в женский монастырь, где теперь обитала Бриана. Он рассказал, что хотя она только послушница и не приняла постриг, но теперь не последний человек в обители, так как помогает матери-экономке. А мать-экономка – вторая по старшинству монахиня после матери-настоятельницы. И это великая честь для такой молодой девицы. Но она знает латынь и счет и до своего плена проходила послушничество в монастыре около Лунденбурга.

Я знал от тана Эльфгара, что Бриана еще не приняла постриг, и это наполняло меня какими-то неясными надеждами.

Мы пришли в монастырь, который состоял из небольшой церкви, двух домов и сада, окруженного высоким забором. Брат Осборн попросил одну из монахинь проводить нас к Бриане. Мы вошли в узкую келью, где места было только для стола, стула и небольшого сундука с книгами. Девушка сидела там, склонившись над толстой книгой. Брат Осборн начал говорить о том, что привел меня поблагодарить за милосердие и тут же вспомнил о каком-то примере из жизни святых, который был похож на мою судьбу. Но Бриана попросила ему дать мне сказать самому.

Я смотрел на нее в белом шерстяном подряснике, который натягивался на груди и на бедрах, смотрел на ее зеленые глаза и вишневые губы. Поначалу слова не шли у меня с языка, однако потом я выдавил из себя:

– Я пришел поблагодарить тебя, госпожа, за то, что помогла мне увидеть свет веры Христовой, и за то, что своим милосердием спасла мою грешную жизнь.

Бриана улыбнулась, показав белые зубы и ободряюще кивнула, чтобы я продолжал. Тогда я сказал, что моя жизнь теперь принадлежит ей, как и всем простым людям, что просили за меня перед элдорменом Ордульфом.

Бриана ответила, что служение господу заставляет ее испытывать милосердие ко всем божьим созданиям и что она рада, что, приняв веру Христову, я наконец смогу искупить свои великие грехи. Затем она повернулась к брату Осборну и сказала ему, что мать-настоятельница сейчас как раз ведет спор о толкованиях Писания с аббатом Эдгаром, и спросила, не хотел бы он к ним присоединиться. Брат Осборн немедленно попросил разрешения уйти, даже не поинтересовавшись тем, не стоит ли забрать с собой и меня. Мы с Брианой остались наедине.

Я сглотнул комок в горле и сказал:

– Я очень благодарен тебе, госпожа, за ту помощь, что ты оказала мне, несмотря на обиды, что я тебе причинил.

Бриана шагнула ко мне и спросила:

– Мы одни, Сигурд. Почему ты зовешь меня госпожой?

Я подошел к ней вплотную и ответил, глядя в глаза:

– Потому что, если я не буду звать тебя госпожой, то боюсь, я не смогу удержать себя в руках, как подобает простому воину на службе твоего отца.

Она ответила на мой взгляд и сказала:

– Когда мы одни, зови меня Брианой.

Я резко обнял ее, и она прижалась ко мне всем телом. Мы целовались, и одновременно мои руки скользили вниз по ее подряснику. Она отстранилась, и я чувствовал, как она расстегивает на мне пояс.

– Нам придется научиться делать это быстро, – прошептала она, когда я начал задирать вверх полу ее подрясника.

– Здесь не так много места, как когда-то, – ответил ей я так же шепотом.

– Это неважно, если мы так давно не были вместе. – Бриана приспустила мои штаны, обняла меня за шею и обвила ногами.

Я поднял ее, и она впилась зубами себе в плечо, чтобы скрыть стон.

– Мы снова вместе, Сигурд, – едва слышно прошептала она.

Все произошло так быстро, что мы даже не потрудились запереть дверь. Но удача была с нами, и когда брат Осборн вернулся, чтобы меня забрать, я уже как раз завершал свой рассказ про коварство Токе.

Монах спросил, о ком это мы говорим, и Бриана ответила:

– Сигурд рассказывает об одном свирепом язычнике. Давайте вместе помолимся о том, чтобы его забрало пекло.

Брат Осборн хотел что-то возразить, но мы уже опустились на колени. Тогда он тоже присоединился к нам и произнес какую-то короткую молитву на латыни. После этого Бриана встала первой, и я понял, что молитва была придумана, чтобы скрыть ее измятый подрясник. Теперь она сказала, что ее ждут ее книги, пожелала нам счастливого пути и просила брата Осборна приводить меня почаще, чтобы вместе помолиться.

Со священником мы расстались на пороге монастыря. Оттуда я пошел искать своих товарищей-саксов. Люди так же, как и раньше, приветствовали меня, а я думал о том, что теперь мне надо убить Токе, получить от элдормена Ордульфа надел плодородной земли и забрать Бриану из монастыря, пока она еще не дала обет монахини. Нелегко, но разве не об этом я когда-то втайне мечтал. Не знаю кто услышал меня, Христос или мои старые боги, но мои желания начинали исполняться…

Карта

Примечания

1

Пятиугольник – созвездие Большой Медведицы.

2

Тан – у англо-саксов – представитель служилой аристократии, управляющий небольшой областью от имени короля или эрла (правителя большой области).

3

Хёвдинг – вождь.

4

Скальд – поэт в средневековой Скандинавии.

5

Ярл – у скандинавов – правитель большой области. То же, что и эрл у англо-саков.

6

Бонд – в средневековой Скандинавии – свободный человек, владеющий своим хозяйством.

7

Конунг – король у скандинавов.

8

Судья и толкователь законов.

9

Йорвик – скандинавское название Йорка.

10

Лунденбург – англо-саксонское название Лондона в IX – X вв.

11

Один – верховный бог в германо-скандинавской мифологии, отец и предводитель асов – верховных богов.

12

Гардарики – «страна городов» – скандинавское название Руси. Вальдемар – Владимир.

13

Патцинаки – печенеги, кочевые племена Причерноморья.

14

Ромейское – Черное море.

15

Берсерк – воин, посвятивший себя богу [битая ссылка] Одину. Перед битвой берсерки приводили себя в ярость. В сражении отличались неистовостью, большой силой, быстрой реакцией, нечувствительностью к боли.

16

Локи – бог хитрости и обмана в скандинавской мифологии.

17

Поприще – мера длины, около 185 метров.

18

Слейпнир – восьминогий конь Одина.

19

Стрибьёрн – племянник шведского короля Эйрика Победоносного. Отца Стирбьёрна король Эйрик отравил на пиру, а его самого с 60 кораблями изгнал из страны. Стирбьёрн долго служил королю Дании Харальду Синезубому, а потом попытался вернуть себе шведский престол, но был убит в битве на полях Фюри.

20

Валхалла (Вальгалла) – в германо-скандинавской мифологии «чертог убитых» – находящийся на небе замок, принадлежащий Одину, жилище павших в бою храбрых воинов, которые там пируют, пьют неиссякающее медовое молоко и едят неиссякающее мясо вепря. В замке павшим воинам и Одину прислуживают девы-воительницы – валькирии.

21

Йомсборг – крепость в устье Одера, основанная Харальдом Синезубым для контроля над торговлей со славянами. Крепость защищали йомсвикинги – боевое братство, со своим уставом и обычаями, похожее на рыцарский орден.

22

Мидгард – мир людей.

23

Ран – великанша, божество шторма и бури, жена морского великана Эгира. Дочери Ран – девы-волны.

24

Одно из имен бога Одина.

25

Всеотец – одно из имен бога Одина.

26

Свитьод – центральная часть Швеции.

27

Гётланд – южная часть Швеции.

28

Асгард – мир богов-асов.

29

Хьорунгаваг – залив у побержья Норвегии, где норвежский ярл Хакон разбил войско вторгнувшихся в его земли йомсвикингов около 985 года.

30

Историческая область – центральная часть современной Швеции.

31

Тинг – общее собрание всех свободных людей области. На тинге обсуждались все важные вопросы, и там же устраивался суд, разбирающий тяжбы.

32

Винтанкастер – Винчестер.

33

Стислейф – скандинавское имя князя вагров, самых западных славян, Мстислава.

34

Бискуп – епископ.

35

Хаммабург – Гамбург.

36

Фризы – народ живший на берегу Северного моря, предки современных голландцев.

37

Вект – остров Уайт.

38

Веседпорт – Уотчет.

39

Хлидафорд – Лидфорд.

40

Сигурд и Атли – герои «Песни о Нибелунгах» – скандинавско-германского героического эпоса.

41

Эйнхейрии – в скандинавской мифологии лучшие из воинов, павшие в битве, которые живут в Валхалле.

42

Эсканкастер – Эксетер.

Content

Сигурд
Быстрый меч
Алексей Пишенин

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Эпилог

Карта

Примечания