Макс Глебов

Запрет на вмешательство

Глава 1

Скоростной лифт с тихим шелестом нес меня к полетной палубе. Вой сигнала тревоги не способствовал укреплению душевного равновесия, а периодические толчки, достигавшие шахты лифта даже сквозь многометровый слой грунта и брони, подсказывали мне, что база еще держится только каким-то чудом. Похоже, защитное поле еще не сдохло окончательно, и содрогания пола кабины – это лишь вибрации от взрывов боеголовок, бьющих по не прикрытой полем периферийной инфраструктуре лунной базы. В ином случае лифт бы уже никуда не ехал.

Что сейчас творится на поверхности и в космосе, я мог только догадываться, но творилось там нехорошее. Лифт резко затормозил. Куда резче, чем я этого ожидал, и меня буквально выбросило в ангар, где одиноко стоял мой истребитель. Вся эскадрилья уже ушла в бой, и только меня тревога застала на нижних ярусах базы, что, видимо, и спасло мне в итоге жизнь.

Запрыгнув в кабину и подключившись к интерфейсу боевой машины, я с ужасом осознал, что моих товарищей уже нет в живых. Видимо, они погибли в первые же минуты боя, пытаясь не позволить пока неизвестному мне противнику безнаказанно расстреливать базу с низкой орбиты. Что происходит в космосе, я по-прежнему не видел. Данные со сканеров не поступали, и, боюсь, я понимал причину этого явления. Запустив двигатель, я, цинично поправ все полетные инструкции, приподнял истребитель над палубой и немедленно включил форсаж. Других машин, кроме моей, в ангаре не было, а заботиться о сохранности оборудования базы в свете происходящего я не видел никакого смысла.

Палуба, стены и потолок ангара слились для меня в размытые тени. Мелькнули раздвинутые в стороны створки внешних ворот, и надо мной открылся космос во всей своей черноте с яркими точками звезд и многочисленными рукотворными вспышками взрывов ракет и снарядов.

Я едва успел. Сканеры задней полусферы бесстрастно зафиксировали момент попадания тяжелого снаряда в ангар, из которого только что вырвался мой истребитель. Защитного поля над станцией приборы уже не видели, так что снаряду никто не мешал, и ангар превратился в жерло извергающегося вулкана.

На тактической проекции передо мной во всей своей беспощадности развернулась, наконец, полная картина битвы. Нашу лунную базу атаковал крейсер повстанцев. Откуда он взялся в этой глуши, о которой и знали-то всего несколько сотен ученых и военных во всей Шестой Республике, мне было совершенно неясно. Но сейчас это не имело никакого значения. Крейсер нависал над базой и бил по ее сооружениям уже не только главным калибром, но и плазменными пушками. Хорошо хоть аборигены не могли видеть эту огненную вакханалию, происходящую на их естественном спутнике – база располагалась на обратной стороне Луны. Мысль эта возникла в моей голове автоматически, сказался последний год, проведенный мной на исследовательской станции, наблюдавшей за недавно обнаруженной новой человеческой цивилизацией. При таком уровне развития местных жителей Центральная Республиканская Академия категорически не приветствовала любое вмешательство в их дела, и мы всячески старались себя не обнаруживать.

Сквозь треск помех, наводимых системами радиоэлектронной борьбы крейсера, до меня наконец-то достучался хоть кто-то из командования базы.

– Седьмой, слышишь меня? Здесь полковник Нивен.

– Седьмой на связи. Слышу вас, но плохо.

– Заставь его сместиться в сторону пятой батареи ПКО. Это последнее, что у нас осталось. Мне нужно сократить подлетное время. Любой ценой! Я не знаю, как ты это сделаешь, но он должен зависнуть прямо над пусковыми шахтами, иначе все будет зря. Понял, седьмой?

– Вас понял. Выполняю.

Ну и приказ! Это как я буду заставлять крейсер сместиться? Он же крейсер, а кто я? Букашка по сравнению с ним. Тем более, что сканеры повстанцев меня уже засекли, и сейчас по мне начнут долбить ракетами малого радиуса, благо из зенитных пушек им меня пока не достать. Все, что у меня есть против них – скорость и маневренность. Хорошо хоть авианосец они с собой не притащили, тогда бы сразу была труба. Но моим товарищам и крейсера за глаза хватило, вспомнил я, автоматически отмечая места падения обломков машин моей эскадрильи на поверхность Луны.

Я вновь включил форсаж. Плевать на ресурс – понятно, что этот бой, скорее всего, последний. Истребитель может хоть что-то сделать крейсеру, только зайдя с кормы. Нежные двигательные установки, конечно, прикрыты броней по максимуму, но эмиттеры плазмы не спрячешь в броневой кокон, так что призрачный шанс есть. А мне и не нужно повреждать крейсер – только создать угрозу и заставить совершить маневр в нужном мне направлении.

База умирала. Это было совершенно очевидно, но полковник Нивен не зря считался опытным офицером, и умел терпеливо ждать, когда этого требовала боевая обстановка. Представив себе, как он там, среди рушащихся перекрытий на нижнем уровне бункера, пытается не потерять управление немногими уцелевшими системами, я еще прибавил скорость, хоть, казалось, что это уже невозможно. Лунная база, конечно, строилась, как объект двойного назначения, но все-таки, прежде всего, она задумывалась как исследовательская, а не как военная, так что долго выдерживать огонь крейсера она не могла, я это понимал прекрасно.

Думаю, командир крейсера быстро сообразил, что я собираюсь атаковать его корабль сзади, да и нетрудно было догадаться. Я обходил противника по большой дуге как раз со стороны той самой пятой батареи, которая пока молчала и никак себя не обнаруживала, поэтому и была еще цела. Самым логичным действием корабля повстанцев, если он вообще сочтет нужным как-то реагировать, было бы подрезать мою траекторию, сократив расстояние между нами, и в результате резко повысить эффективность работы всех своих зенитных систем. Я очень надеялся, что командир повстанцев так и поступит, но пока он упорно продолжал долбить базу, не желая отвлекаться на такую мелочь, как мой истребитель.

Мне требовалось как-то спровоцировать врага. В принципе, помимо того обходного маневра, который я сейчас предпринимал, существовал еще один путь, которым я мог попасть за корму крейсера, причем так было бы даже быстрее, вот только шансов на успех в этом варианте почти не просматривалось. Если прижаться вплотную к корпусу корабля противника и на форсаже лететь вдоль него, то системы наведения просто не будут успевать отслеживать истребитель – слишком малое время он будет находиться в зоне их действия. Правда, к борту еще надо прорваться, и в этом, собственно, и заключалась главная проблема. В эскадренном бою такие маневры не редкость, но там вражеский корабль атакуют сразу десятки истребителей и торпедоносцев, и внимание зенитных средств размазано между ними. Здесь же я один, и весь арсенал ближней обороны крейсера будет бить по моей машине, так что не стоит и пытаться, но намерение можно продемонстрировать.

Я бросил истребитель в резкий вираж и сам пошел на сближение с крейсером. Обрадованные таким подарком зенитчики повстанцев встретили меня дружным ракетным залпом. На таком расстоянии это пока было не очень страшно. Средства радиоэлектронной борьбы истребителя достаточно надежно подавляли системы самонаведения ракет противника, а маневренность моей машины вполне позволяла мне уворачиваться от не слишком точно летящих ракет. Тем не менее, долго этот танец продолжаться не мог. Это понимал я, понимал это и командир крейсера повстанцев, и его такой расклад более чем устраивал.

Я несколько раз хаотически дернул машину в разные стороны, имитируя панику при подходе очередной волны ракет, вновь развернулся и рванул от крейсера, как бы в отчаянии пытаясь увеличить дистанцию. Почуяв возможность быстро решить хоть и мелкую, но неприятную проблему, командир повстанцев решил не дать мне возможности оторваться, и крейсер тяжело качнулся, вслед за мной.

– Седьмой, ты молодец, – донесла до меня голос полковника система связи, – но этого мало! Тяни его дальше.

Каждая секунда промедления могла стать для меня последней. Одно дело дразнить крейсер на параллельных курсах, уходя от его ракет резкими маневрами, и совсем другое удирать от него, когда по сторонам без существенной потери скорости особо не подергаешься. По-хорошему мне стоило включить форсаж и быстро выйти из зоны эффективного огня зенитных средств врага, но тогда крейсер бросит преследование и все будет зря. Я скрипел зубами, но терпел. Близкий взрыв ракеты хлестнул по тонкой броне истребителя веером поражающих элементов. Взвыл сигнал оповещения о повреждениях и тактическая проекция высветила передо мной список вышедших из строя систем. Пока ничего смертельного – наиболее важные узлы истребителя дублированы, иногда неоднократно, но еще пара таких подарков и повреждения станут критическими. Я резко сменил вектор тяги и с переворотом ушел в сторону, на чем потерял еще несколько сотен метров дистанции, но увернулся от очередной волны ракет. Еще немного и по мне начнут бить зенитные пушки, вот тогда – точно хана, да и ракеты на такой дистанции наводятся куда эффективнее с помощью подсветки с крейсера.

Что-то изменилось в картине боя, и я не сразу понял, что именно. Мне было как-то не до того, что происходит на поверхности Луны, да и вообще где-либо, кроме небольшого участка космоса, где танцевал в пляске со смертью мой истребитель. А, между тем, изменилось многое. Крейсер попытался резко сменить курс в сторону открытого космоса, а потом несколько раз тяжело содрогнулся всем корпусом, надломился и начал разваливаться на куски.

– Седьмой, ты меня слышишь? – помехи исчезли, но голос полковника Нивена я расслышал с трудом, настолько он был слаб.

– Слышу вас, первый. Наблюдаю разрушение крейсера повстанцев. Обломки захвачены притяжением Луны и падают на поверхность.

– И рад бы поздравить тебя с победой, лейтенант, но поздравлять не с чем – в этом бою проиграли все. Базы больше нет, тебе некуда возвращаться. Мне осталась пара минут, сейчас здесь все окончательно обрушится.

Словно в подтверждение слов полковника я услышал из системы связи грохот и вскрик. Тем не менее, через несколько секунд Нивен вновь вышел на связь.

– Скорее всего, сюда никто не прилетит еще многие годы, а может и никогда. Гражданская война в центральных мирах Республики приняла куда большие масштабы, чем те, о которых вам говорили. Наступает хаос, и об этой дальней базе в ближайшие десятилетия никто не вспомнит, – полковник тяжело закашлялся. – Мне уже все равно, но тебе умирать незачем. Будь все как раньше, я представил бы тебя к Ордену Первого Консула – заслужил. Вот только, боюсь, некому будет ни писать представление, ни ставить на него резолюцию. Разрешаю посадку на планету и отменяю запрет на вмешательство в жизнь аборигенов. Там такие же люди, как мы, а может и лучше, если учесть то, что сейчас творится в Шестой Республике. Надеюсь, с твоей помощью они смогут избежать того, во что вляпались мы, если, конечно, ты сочтешь нужным им в этом помочь. На орбите уцелела часть сети научных сателлитов. Я уже передал вычислителю твоей машины коды доступа к ней. Это все, что я могу для тебя сделать. Прощай, седьмой.

Последние слова полковника были еле слышны, а через несколько секунд я вновь услышал в наушниках грохот рушащихся перекрытий, и сигнал пропал окончательно.

Я не послушался полковника и все же совершил посадку на поверхность Луны, но ни одного целого входа в базу так и не нашел – сплошные груды обломков и многометровые завалы. Даже пятую батарею ПКО, добившую вражеский крейсер, повстанцы успели уничтожить перед своей гибелью. Если на нижних уровнях базы кто-то и уцелел, помочь им я был не в силах. Постояв над руинами базы еще несколько минут, я вернулся к истребителю и запустил двигатель.

Обогнув Луну, я направил машину к планете. Половина голубого шара лежала в тени, и я чуть подправил курс, чтобы войти в атмосферу над дневным полушарием. Я не был ни историком, ни специалистом по развивающимся цивилизациям, но год, проведенный на станции, и близкое знакомство с одной весьма симпатичной научной сотрудницей пробудили во мне интерес к этой теме, и каких-то знаний я даже нахватался. Хорошо, что Летра улетела в центральные миры месяц назад, а ведь я так переживал… Кто знает, как сложилась ее судьба в хаосе мятежа, но, по крайней мере, она не лежит сейчас под тоннами лунного грунта и обломками перекрытий в руинах лунной базы.

Там, внизу, по местному летоисчислению приближался к середине двадцатый век. Электричество, нефть, расцвет механики и электротехники, двигатели внутреннего сгорания, автомобили, танки, винтовая авиация, недавно отгремевшая одна большая война и уже стучащаяся в двери следующая, судя по всем признакам, еще более масштабная и разрушительная…

Здравствуй, мой новый дом!

Глава 2

Атмосфера встретила меня неприветливо. Космический истребитель не предназначен для полетов в плотной газовой среде, особенно если он имеет боевые повреждения. Нет, в экстренных случаях истребители вполне могут садиться на планеты, но при этом они обладают грацией чугунного утюга и перенапрягают двигатели работой в крайне неустойчивых режимах, ведущих к их быстрому износу, а иногда и выходу из строя.

Я пытался вести машину как можно аккуратнее, но уже на шестидесяти километрах над уровнем моря вычислитель истребителя начал со злобным писком выдавать сообщения о новых повреждениях, вызванных нештатным использованием маршевых и маневровых двигателей. Дыры в тонкой броне, пробитые поражающими элементами ракет мятежников, категорически не способствовали нормальному обтеканию машины встречным потоком воздуха, что при моей скорости приводило к сильному перегреву обшивки и расположенных непосредственно под ней технических отсеков, в которых проходили важные коммуникации. Машина на глазах теряла управляемость. Вычислитель выдавал весьма неутешительный прогноз. Я мог рассчитывать не более чем на пару минут более-менее управляемого полета, а дальше истребитель просто начнет разваливаться. Сейчас подо мной простирались бескрайние леса восточной части крупнейшего континента планеты. Вводя истребитель в атмосферу, я планировал совершить посадку гораздо западнее. Там начинались более населенные места, но все еще можно было надеяться приземлиться незамеченным. Теперь же выбора у меня не осталось, и, снизившись еще немного, я приказал вычислителю катапультировать спасательную капсулу. Резкий рывок, запредельная перегрузка до красной пелены в глазах, кратковременная потеря сознания… Все-таки система катапультирования космического истребителя совсем не рассчитана на выброс капсулы с пилотом в плотных слоях атмосферы.

Рев одноразовых тормозных двигателей, треск ломающихся древесных стволов, сильный удар, сотрясший капсулу и снова выбивший из меня сознание. Впрочем, боевой скафандр быстро привел меня в чувство, впрыснув в кровь необходимый коктейль стимуляторов.

Не знаю уж, что случилось с вычислителем, катапультировавшимся вместе со мной в спасательной капсуле, но он зачем-то переключился в голосовой режим коммуникации. Хотя, может быть, это и было предусмотрено какими-то регламентами и инструкциями, уже не помню.

– Лейтенант Ирс, – донеслось из наушников шлема, – вы совершили аварийную посадку на планету Земля. Спасательная капсула повреждена при ударе о поверхность. Нарушена целостность корпуса. Тест систем жизнеобеспечения провален. Система связи повреждений не имеет. Энергетическая установка функционирует в штатном режиме. Внешние условия пригодны для жизни. Состояние вашего организма удовлетворительное.

– Где упал истребитель?

– Точное место падения указать не имею возможности. Истребитель разрушился и частично сгорел в плотных слоях атмосферы планеты. Отдельные обломки достигли поверхности на расстоянии от десяти до тридцати километров к западу от точки приземления спасательной капсулы – ответил вычислитель и спроецировал на забрало моего шлема карту прилегающей местности с областью рассеяния обломков.

– Превосходно, – не удержался я от едкого комментария. Вычислитель мои слова невозмутимо проигнорировал.

* * *

Итак, что мы имеем в активе? Ну, во-первых, пригодная для жизни планета, населенная не такими уж и дикими людьми. Последнее утверждение, конечно, несколько натянуто, но, учитывая обстоятельства, господин лейтенант, я бы на вашем месте не привередничал. Основные языки аборигенов я знаю – спасибо Летре и ее гипнолингвиситической аппаратуре. Местную историю я помню довольно поверхностно, но то, что здесь творилось в течение последней сотни лет, представляю неплохо, да и вычислитель, если что, всегда подскажет, так что в этой части с натурализацией, надеюсь, проблем не возникнет. Что еще? А еще у меня кое-что сохранилось из технических средств, до которых этому миру еще лет двести пыль глотать. Прежде всего, конечно, выживший при посадке вычислитель и остатки сети сателлитов на орбите. При наличии работоспособной системы связи это очень много. Кроме того, есть личное оружие, хотя по здравому размышлению тащить с собой плазменный пистолет, наверное, не стоит, как и любое другое снаряжение, объяснить происхождение которого я не смогу. Следовательно, придется мне подальше спрятать скафандр, личное оружие и прочее сохранившееся оборудование, кроме того, которое можно носить незаметно, а такое у меня тоже имеется. Спасибо пилотской паранойе – все мы предпочитаем на крайний случай иметь резервную прицельно-навигационную систему и средства связи, энергонезависимые от истребителя, но способные работать в паре с его вычислителем. В моем случае это контактные линзы, на которые при необходимости проецируется информация с десятка устройств размером не больше горошины, размещенных в различных органах и тканях моего тела. Например, в ладонях, под кожей за ушами, в печени, почках и даже сердце. Вместе эти компоненты фактически являются весьма своеобразным вычислителем, части которого несколько разнесены в пространстве, что ничуть не мешает им работать, как единое целое. А вот в мозг ничего толкового втыкать так и не научились – практика показала, что не нужно этого делать, не идет это человеку на пользу. В общем, будет мне, чем местных жителей удивить, даже не демонстрируя им высокотехнологичные устройства.

Теперь минусы и проблемы. Главное – я здесь никто. Взялся неизвестно откуда, никак не вписан в местную социальную среду, а она тут весьма специфична и не в меру подозрительна к чужакам. Государство мне попалось во многом параноидальное, видящее врагов и шпиёнов чуть не в каждом втором своем гражданине, и столкновения с его силовыми структурами мне избежать вряд ли удастся. То есть нужна внятная и непротиворечивая легенда. Конечно, технический уровень здесь невысок, даже фотографии на документах плоские, черно-белые и такого качества, что лучше бы их не было. Единых баз данных нет вообще, а те, что есть – на бумажных носителях. Просто рай для разведчика-нелегала, от которого я мало чем на данном этапе отличаюсь. Но вот есть одна беда – нет у меня средств для изготовления липовых документов даже такого качества. На лунной базе это, конечно, сделали бы на раз, а вот проектировщикам спасательных капсул и боевых скафандров как-то не пришло в голову оснастить свои изделия подобными устройствами. Можно, конечно, попробовать воспользоваться чужими документами, но их надо где-то взять, что в условиях мирного времени не так просто сделать, да и возраст и пол должны совпадать, как и внешность, хотя бы в общих чертах. Ну и проколоться при таком подходе проще простого на любой мелочи, связанной с биографией персонажа, чьи документы я попытаюсь присвоить.

Размышляя над всем этим, я параллельно маскировал место падения спасательной капсулы, в которую аккуратно сложил все то, что с собой решил не брать. Одежды, подходящей для местных реалий, у меня, естественно, не нашлось, так что пришлось пока остаться в летном комбинезоне, надеваемом под боевой скафандр, благо поздняя весна в этих широтах не обещала серьезных холодов. Местечко, где я оказался, представляло собой глухую тайгу, так что с маскировкой не такой уж большой капсулы особых проблем у меня не возникло.

Примерно через час, проверив все еще раз и убедившись, что связь с оставшимся в капсуле вычислителем и со спутниками на орбите функционирует штатно, я заставил ближайший к точке моего приземления сателлит сделать снимок с орбиты, чтобы убедиться, что пилот какого-нибудь случайного самолета, если его занесет в эти края, ничего любопытного не заметит. Обломки истребителя и спасательную капсулу тайга проглотила надежно, но в паре мест все же поблескивали на солнце наиболее крупные обломки, и я решил проложить свой маршрут таким образом, чтобы пройти мимо них и окончательно ликвидировать следы своего вторжения в этот мир.

Сверившись с картой, я лишь покачал головой. Занесло меня не куда-нибудь, а в Тувинскую Народную Республику. Это странноватое государство образовалось в южной Сибири через четыре года после коммунистического переворота в России. Пережив смутные времена гражданской войны, захват войсками адмирала Колчака и последующую китайско-монгольскую интервенцию, республика, не без помощи Красной Армии, провозгласила независимость, которая была признана Советским Союзом и чуть позже Монголией. Почти весь остальной мир считал эту территорию частью Китая, и признавать ТНР отказался. Впрочем, несмотря на формальную независимость, власть в республике принадлежала все тем же коммунистам, только местного разлива, считавшим товарища Сталина старшим братом и учителем.

Мне с моей внешностью, близкой к европейской, среди местного населения остаться незамеченным было не так уж просто. Впрочем, русских в республике тоже хватало, и этот факт я намеревался повернуть к своей пользе.

Отсиживаться в тайге я не собирался. По прогнозам, составленным нашими учеными-историками с помощью вычислителя луной базы, выходило, что совсем скоро агрессивный и опасный западный сосед товарища Сталина развяжет войну против СССР. И, вроде как, он имеет все шансы поставить Советский Союз в очень неудобную позу, ибо после революции в этой большой стране под мудрым руководством Вождя и Учителя происходят события, мягко говоря, неоднозначные, так что все ее многочисленные танки и самолеты могут и не помочь в организации внятного отпора супостату.

Перспектива победы безумного Адольфа и захвата им власти над большей частью мира меня совершено не радовала, и именно поэтому я изначально выбрал Советский Союз в качестве места высадки. Коллеги моей ученой подруги ели свой хлеб не зря, и редко ошибались в моделировании будущего цивилизаций докосмического уровня развития. Их расчеты говорили о том, что основная тяжесть войны с Гитлером ляжет именно на плечи товарища Сталина и граждан его страны, а не на англо-саксов, уже два года довольно активно бодающихся с Адольфом в Европе, Атлантике и Северной Африке. А на восточных рубежах страны Советов еще и самурайская Япония нет-нет, да поглядывает в сторону Сибири, вспоминая обиды, нанесенные ей у озера Хасан и реки Халхин-Гол. Правда, у этих воинственных желтолицых персонажей сейчас куда больше проблем с намечающимся американским эмбарго на поставку нефти, без которой островная империя загнется не через месяц, так через год, так что они-то как раз вряд ли полезут в драку с Советским Союзом. Но даже если война придет только с запада, ключевые события, которые определят дальнейшую судьбу этого мира, будут происходить именно здесь.

Тайга на моем пути оказалась действительно глухой, но где-то в паре десятков километров от точки падения капсулы сателлиты рассмотрели заброшенную заимку старообрядцев, к которой я сейчас и приближался. Учитывая, что мне требовалась правдоподобная легенда и хоть какая-то местная одежда, проверить это место, безусловно, имело смысл.

Никакого опыта хождения по тайге я не имел, так что скорость передвижения оставляла желать лучшего. Идти приходилось, что называется, на общей эрудиции, поскольку выживанию в лесах и джунглях кислородных планет в пилотской подготовке уделялось, мягко говоря, не слишком много времени.

К заимке я вышел, когда уже ощутимо стемнело. Место это действительно оказалось давно заброшенным. Те, кто здесь когда-то жил, видимо, ушли в тайгу и не вернулись. Причин у этого могло быть много. Опасных хищников вокруг хватало, и я уже не раз успел похвалить себя за то, что решил-таки в последний момент прихватить с собой штатный пистолет.

Забор из горизонтальных жердей давно проиграл битву с дождями и ветром и во многих местах зиял проломами. С хозяйственными постройками, стоявшими по периметру обширного двора, заросшего травой и молодыми деревьями, дело обстояло не лучше. Их осмотр не занял много времени. Если в этих сараях и загонах для животных и было когда-то что-то ценное, сейчас оно представляло собой лишь бесформенные кучи какого-то гнилья.

Дом, сохранился несколько лучше. Толстые бревна пока держались, а крышу хозяева подновили, видимо, почти перед самым своим исчезновением. Дверь слегка покосилась, но казалась еще довольно крепкой. Снаружи она была закрыта на засов, но замок отсутствовал, и я, повозившись немного с заржавевшей задвижкой, проник в давно покинутое жилище.

Судя по всему, здесь жил всего один человек. Нет, когда-то этот дом населяла большая семья, но потом, видимо, что-то произошло. Возможно, болезнь, а может и что-то еще. Но хозяин в итоге остался только один. В доме оказалось две жилых комнаты, прихожая и что-то вроде кухни, хотя с полной уверенностью идентифицировать назначение этого вытянутого помещения я не смог. Крыша во многих местах протекла, и часть обстановки была безнадежно испорчена, но кое-что все-таки сохранилось.

Тщательно обшарив грубо сработанную мебель, я стал обладателем пары относительно подходящих мне по размеру бесформенных, но довольно теплых штанов, трех ветхих рубах, каких-то очень старых, но аккуратно заштопанных стеганых курток, нескольких смен странного вида белья и, главное, пачки пожелтевших бумаг, явно служивших местным жителям документами, удостоверявшими личность и закреплявшими социальный статус.

Я внимательно прочитал и запомнил имена живших здесь когда-то людей, даты их рождения, а в некоторых случаях и смерти. Общая картина складывалась плохо. Видимо, в этой глуши с документированием даже рождений и смертей все обстояло не слишком хорошо, что уж говорить о других, менее значимых фактах биографии граждан. Но кое-что я все-таки понять смог. Лежавшие в отдельном ящике документы принадлежали, видимо, последнему обитателю дома – Ивану Терентьевичу Нагулину, одна тысяча восемьсот девяностого года рождения.

Судя по названиям, которые я смог разобрать на нескольких потемневших от времени и сырости обложках книг, был он, как и вся его семья, старообрядцем, ушедшим в леса вместе с родителями еще в конце девятнадцатого века, и с тех пор, сидевшим в тайге практически безвылазно. По возрасту Иван Терентьевич вполне годился мне в отцы, и, немного поразмышляв, я решил, что лучшего варианта для своей легенды, я, наверное, не найду.

* * *

К началу войны я все-таки опоздал. Вышедший из тайги старообрядец, решивший после смерти отца вернуться в мир, вызвал у представителей власти республики законное недоверие. Отсутствие у меня других документов, кроме паспорта «родителя», выданного еще в царской России, тоже не способствовало моему плавному вхождению в местный социум. Мне повезло, что некоторые правильные слова я успел почерпнуть из выходящей здесь на русском языке газеты «Тувинская правда», грубо наклеенной на стену дома какого-то казенного учреждения города Кызыл. Местной народной милиции я сдался в сугубо добровольном порядке, вследствие чего бит был аккуратно и без излишеств, чисто для профилактики и понимания, в какую структуру попал.

Районный милицейский начальник, в чье заведение меня препроводили после задержания и первичной обработки, довольно скептически отнесся к моим словам про надоевшую до рвоты тайгу и жажду вернуться на родину предков. Похоже, мой случай был здесь не уникальным, хоть и достаточно редким. После допроса, проведенного со скукой в глазах, он накарябал на желтоватом листе бумаги какие-то слова и вызвал заспанного конвойного, который отвел меня в камеру с земляным полом и неровными плохо окрашенными стенами. Кормить меня никто здесь не собирался, но воды все-таки дали.

Уже ближе к вечеру за мной прибыл представитель местной службы безопасности. Эта организация носила сложное название «Управление государственной внутренней политической охраны». В отличие от милиционеров, прибывший оказался русским, и форма на нем была заметно качественнее. Под охраной бойца с сильно устаревшей даже по здешним меркам винтовкой меня отвезли в центральную часть города на весьма колоритном и нещадно благоухавшем гужевом транспортном средстве.

Мурыжить в камере меня не стали и сразу отправили на допрос. Здешние специалисты подошли к делу тщательнее, в том смысле, что били дольше и вдумчивее. Тем не менее, калечить меня они не собирались, ибо, вроде бы, пока было не за что. Я, естественно, сопротивления не оказывал, за исключением своевременного напряжения и расслабления необходимых групп мышц, а также легких движений корпусом и конечностями, помогавших минимизировать ущерб моему организму от не слишком ловких и умелых ударов следователей.

Первый допрос оказался всего лишь знакомством. Никаких внятных вопросов, кроме идиотских обвинений в шпионаже и работе на подрывные контрреволюционные организации я не услышал. Естественно, я на все делал круглые невинные глаза, изображая полное непонимание, и раз за разом тупо рассказывал про отца-старообрядца, погибшего в тайге, и выкошенную какой-то заразной болезнью остальную семью, которую почти и не помню. Впрочем, следователь особо и не настаивал. Видимо, здесь так было принято, и меня пропускали через стандартную психологическую обработку перед нормальным допросом, который состоялся только через неделю.

Не знаю, сколько бы длилась вся эта история, и, возможно, законопатили бы меня в итоге на какие-нибудь рудники или в лагеря, ибо бесплатная рабочая сила крепнущей экономике Народной Республики была совсем не лишней, но тут терпение у фюрера германской нации Адольфа Гитлера закончилось, и он таки отдал приказ о нападении на СССР. Информация о начале войны всколыхнула Тувинскую Народную Республику с неожиданной силой. Настолько неожиданной, что ее довели даже до меня – бесправного арестанта, хотя мне-то как раз они могли бы этого и не рассказывать, поскольку знал я о происходящем куда лучше любого из здешних следователей, и даже лучше самого товарища Сталина, поскольку с низкой орбиты отлично видно, как выдвигаются к границе бесконечные колонны танков и пехоты, как суетятся техники на аэродромах, подвешивая бомбы к самолетам, и как, повинуясь железной воле своего фюрера, вся эта армада, рыча тысячами моторов, приходит в движение и под гул артиллерийской канонады переходит советскую границу.

Тувинская коммунистическая власть была многим обязана товарищу Сталину, так, что в тот же день, двадцать второго июня, объявила Германии войну, и устами Великого Хурала провозгласила, что «Тувинский народ во главе со всей революционной партией и правительством, не щадя жизни готов всеми силами и средствами участвовать в борьбе Советского Союза против фашистского агрессора до окончательной победы над ним». Во как! И вот тут-то я и заявил, что тоже так хочу – не щадя и всеми силами!

Даже и не знаю, чем я убедил местную охранку, но, похоже, подрывного элемента или реального шпиона во мне все-таки не видели. Да и что взять с русского, который рвется в дружественный Советский Союз воевать за товарища Сталина? Зачем тратить на него силы и время, если можно отпустить этого наивного молодого парня в СССР и заодно еще раз прогнуться перед могучим соседом в плане того, что «в едином порыве…», ну и дальше в том же духе. Таких как я, не в смысле вышедших из тайги без документов, а в смысле русских, желающих бить фашистских агрессоров вместе с советскими братьями, в Туве нашлось неожиданно много. Похоже, пропаганда, несмотря на явную дикость местности, была поставлена здесь на широкую ногу, причем, скорее всего, не без помощи советских товарищей.

В итоге мне выдали документ, в очередной раз поразивший меня своей вопиющей невнятностью и полным отсутствием средств защиты от подделки. Из этой бумаги следовало, что я – Петр Иванович Нагулин, одна тысяча девятьсот двадцать первого года рождения, русский. И, собственно, все. Ни гражданства, ни места жительства, ни образования, ни рода занятий, ни даже номера – ничего. В общем-то, понять местных товарищей, выдавших мне этот документ, было можно. Я утверждал, что даже точно не знаю, на чьей территории находилась заимка моего отца. Куда идти я знал лишь примерно, но шел много дней и вышел из леса в Туве. Очень хочу в Советский Союз и прошу местных товарищей мне помочь. Где мои документы? А не было их, в тайге-то, ну, или отец потерял или спрятал куда-то так, что я не нашел. В Туве меня никто оставлять не собирался, а дальнейшая судьба русского, попросившегося на войну в Советский Союз, их совершенно не интересовала. Жили как-то без него, пока из тайги не вышел – проживем как-нибудь и после, когда он отправится на родину предков добывать себе воинскую славу или, что куда вероятнее, жестяную звезду на обелиск.

* * *

Поезд шел медленно, кланяясь каждому столбу и подолгу застревая на неприметных полустанках. Влияние большой войны чувствовалось и здесь, но пока лишь по напряженным лицам местных жителей и обилию людей в форме.

Как я ни старался, но бюрократическая машина слишком медленно реагировала на внешние раздражители, даже такие сильные, как начало войны. Широко распропагандированная советскому народу непреложная истина, что «красная армия всех сильней», привела к тому, что всю серьезность положения чиновники, особенно тыловые, осознали далеко не сразу.

В общем, в эшелоне, идущем к фронту, боец Петр Нагулин в моем лице оказался лишь в конце июля. Уже отгремели пограничные сражения, в которых погибла самая подготовленная часть кадровой армии СССР, уже две недели шли тяжелые бои под Смоленском, набирали обороты сражения за Киев и Ленинград, а на юге немцы и румыны выходили на подступы к Одессе. А я медленно тащился через огромную страну в вагоне-теплушке с трехъярусными нарами, до отказа набитом такими же, как я парнями, весело и уверенно рассуждающими о том, как они будут бить фашистов – политическая пропаганда и здесь работала без сбоев. Вот только каждые несколько часов я прикрывал глаза, притворяясь спящим, и просматривал спроецированные на поверхность контактных линз снимки с орбиты. То, что я видел, мне категорически не нравилось. Мы ехали в ад. С песнями, смехом и бесшабашным задором, присущим молодости.

Глава 3

Рядом со мной плюхнулся на нары высокий парень с круглым лицом и вечной улыбкой на губах. Я уже не раз обращал на него внимание – не сиделось человеку на месте. Кроме того, старший лейтенант НКВД, сопровождавший поезд, именно его назначил старшим по нашему вагону. Чувствовалось, что в мирной жизни был он неисправимым оптимистом, и свое легкое отношение ко всему происходящему притащил и сюда, в приближающийся к фронту деревянный вагон с пополнением для обескровленных в боях стрелковых дивизий.

– Ты чего такой мрачный, боец? – спросил парень, ерзая и устраиваясь поудобнее.

– Война, она, вообще, штука невеселая, – пожал я плечами, пытаясь дать понять беспокойному соседу, что к разговору не расположен.

– Да ты, никак, боишься? – в его голосе не слышалось никакого негатива, скорее, искреннее удивление, – Меня Борисом зовут, я из Воронежа родом.

– Петр, – представился я и пожал протянутую руку. – Конечно, боюсь. Глупо недооценивать противника.

– Ты это, – Борис понизил голос, но улыбка с его лица никуда не делась, – не дрейфь и говори тише, а лучше вообще помолчи, чем такое болтать. Если до замполита твои слова дойдут, огребешь проблем, а оно тебе надо? Моральный дух бойцов РККА высок и незыблем. И нечего его подрывать.

– Дух – это важно, – не стал я спорить, – значит, будем укреплять.

– Не, Петя, не боишься ты, – внимательно посмотрел на меня Борис, – это я поначалу подумал, твои слова услышав, да, видать, ошибся. Серьезный ты очень, и, похоже, знаешь что-то такое, чего нам, простым бойцам, знать вообще-то не положено.

Ну неужели на моем лице все прям вот так и написано? Так ведь и действительно недолго в неприятности вляпаться, если первый встречный насквозь меня видит…

– Мне отец про первую мировую рассказывал, – осторожно ответил я не в меру проницательному собеседнику, – Сам он не воевал, но с теми, кто там побывал, общался. Не хотел бы я в тех окопах оказаться. Немногие оттуда вернулись.

– Про империалистическую-то… – усмехнулся Борис, – ну, так там другое совсем было. За интересы буржуев народ погибал, а мы нашу социалистическую Родину защищать едем. Надо разницу понимать.

– Да я и не спорю, – решил я не обострять дискуссию. И так привлек к своей скромной персоне лишнее внимание, пора уже сменить скользкую тему. – Когда нам оружие выдадут, не знаешь? Неуютно как-то – фронт скоро, а руки пустые. Я в тайге вырос, там без ружья никак нельзя. Вот и сейчас будто голым себя чувствую.

– В тайге говоришь? Охотник? – заинтересовался Борис. Я обратил внимание, что и другие соседи по вагону начинают прислушиваться к нашему разговору.

– Конечно, охотник. В тайге все мужчины – охотники.

– И стреляешь, наверное, неплохо, при такой-то практике? – спросил сидевший на соседних нарах парень с непослушным вихром волос, который он все время безуспешно пытался пригладить.

– Отец был доволен, – уклончиво ответил я, – а самому мне судить сложно, не с кем сравнивать. Для успешной охоты моих умений хватало.

– Про оружие не знаю, – вспомнил о моем вопросе Борис, – выдадут, не беспокойся. Вот приедем, разгрузимся, распределят нас в боевую часть, там и оружие получим.

– Хорошо, если так… – я демонстративно зевнул и прислонился к покачивающейся стенке вагона, – Посплю я чуток, сморило меня что-то.

Я прикрыл глаза и слегка напряг нужные мимические мышцы, активируя интерактивный режим работы с контактными линзами. Для начала, где мы? Так, ближайшая крупная станция – Христиновка. Это на три сотни километров южнее Киева и километров на двадцать северо-западнее Умани. Будем мы там где-то через пару часов, если опять не застрянем, кого-то пропуская, или немцы не разбомбят путь. Обстановка на этом участке фронта меняется весьма стремительно. Киев пока держится, благодаря построенным еще перед войной укрепрайонам, но немцы упорно продвигаются на флангах, охватывая город с севера и с юга.

Вот на южный фланг нас и везут, только почему мы все еще едем вперед? Мы же не кадровая часть с оружием, боеприпасами и четко поставленной задачей. Из нас еще надо что-то сформировать, хоть как-то обучить тех, кто совсем не в теме, оружие выдать, наконец. А мы куда лезем? И почему так беспечно? Даже сюда уже должны залетать немецкие самолеты, а идущий к фронту посреди дня эшелон – не та цель, которую летчики люфтваффе сочтут второстепенной. Но это понятно мне, с моим уровнем информированности, которого сейчас нет здесь больше ни у кого, включая руководство РККА и вермахта, хотя у немцев с этим все же получше – как ни крути, а господство в воздухе сильно улучшает качество авиаразведки.

Итак, о чем же еще не знают в высоких штабах? Или знают, но пока не успели должным образом отреагировать и отдать необходимые приказы. Связь здесь и сейчас… Не будем о грустном. А не знает в этом поезде никто, кроме меня, о том, что меньше чем в паре сотен километров к западу от нашего эшелона немцы бросили в бой свежую пехотную дивизию, и казавшаяся более-менее устойчивой оборона города Гайсин рухнула, похоронив под собой надежду удержать фронт. Восемнадцатый мехкорпус генерал-майора Волоха, несколько дней до этого цементировавший оборону двенадцатой армии, был расчленен на части, понес большие потери и стремительно теряет боеспособность, беспорядочно отходя на восток. Но даже не это самое страшное. На пути дивизии вермахта, взявшей Гайсин, еще хватает войск красной армии, которые хоть и отступают, но оказывают яростное сопротивление, регулярно переходя в контратаки. Гораздо хуже то, что воспользовавшись успехом соседей, первая горно-егерская дивизия генерал-майора Хуберта Ланца сформировала ударную моторизованную группу, которая за один день совершила семидесятикилометровый рывок на юго-восток, оказавшись в глубоком тылу советских войск, и в образовавшийся разрыв начали стремительно втягиваться все новые соединения немецкого сорок девятого корпуса. Оборона советских войск в районе Умани оказалась дезорганизована, и что там на самом деле происходит, никто в руководстве юго-западного фронта толком не знает. И вот в эту-то мясорубку мы и едем, оставаясь в безмятежном неведении относительно того, какая участь ждет нас в ближайшем будущем.

Я чувствовал абсолютное бессилие. Здесь и сейчас от меня ровным счетом ничего не зависело. Никто не будет слушать бредни рядового бойца, даже толком и не бойца еще, а так, зеленого новобранца, не нюхавшего пороху и даже не приписанного ни к какой воинской части.

Я открыл глаза, потянулся, разминая плечи и спину, и встал со своего места. У небольшого окна на удивление никого не было, и я выглянул наружу. Поезд все так же неспешно плелся вперед, демаскируя себя столбом дыма из трубы. На очередном изгибе пути я смог рассмотреть наш эшелон более подробно. На последней станции, где паровоз заправляли водой и углем, кто-то умный или просто достаточно ответственный решил все же не пренебрегать средствами ПВО в прифронтовой зоне и прицепил к поезду платформу с зенитно-пулеметной установкой конструкции Токарева. Стволы счетверенных пулеметов «Максим» образца тридцать первого года смотрели в небо, а над мешками с песком виднелись каски расчета.

Счетверённая зенитная пулемётная установка М4. Ее основа – четыре пулемета конструкции Максима. Разработана коллективом Н. Ф. Токарева в 1928-1931 годах. В мобильном варианте монтировалась на железнодорожных платформах и в кузовах грузовых автомобилей. Калибр 7,62 мм. Применялась для борьбы с воздушными целями на высоте до 1400 м. Успешно использовалась также против пехоты и небронированной техники.

Наличие хотя бы такой защиты от воздушного нападения не могло не радовать, но в ее высокую эффективность я не верил. Жаль, что пулеметная платформа располагалась через четыре вагона от меня – случись что, я даже не успею вовремя предупредить зенитчиков об опасности.

– Что высматриваешь? – рядом вновь оказался Борис.

– Да так, душно стало, решил свежим воздухом подышать.

– Это ты дым от паровоза свежим воздухом называешь? – усмехнулся мой не в меру разговорчивый попутчик, слегка поморщившись.

Ветер регулярно сносил угольный дым на вагоны, и запах действительно нельзя было назвать приятным – неизбежные издержки местных железных дорог. На самом деле это еще цветочки. Вот если бы мы ехали через тоннель…

Легкий зуд за ухом заставил меня насторожиться. Что-то нехорошее и опасное произошло совсем недалеко отсюда, и вычислитель, оставшийся в поврежденной спасательной капсуле, послал мне через один из сателлитов сигнал тревоги. Я подставил лицо набегающему потоку воздуха и прикрыл глаза.

Сейчас я словно бы сам находился на низкой орбите. Безоблачное небо позволяло рассмотреть на земле любую мелкую деталь. Впрочем, аппаратуре научных спутников особых помех не смогла бы создать даже плотная облачность. Я видел наш поезд, продолжающий свой путь на запад, видел все еще ничего не замечающих зенитчиков, а также приближающиеся к нам с юго-запада низколетящие цели, выделенные мерцающими красными рамками.

«Мессершмитты» Bf.109 – две пары, одна чуть выше другой. Идут уверенно, явно зная о нас и не желая раньше времени привлекать к себе внимание ПВО эшелона. До нас им лететь меньше минуты. Пояснительные надписи рядом с маркерами вражеских самолетов подсказывают, что это модификация «Е». Не самая последняя, но зато здесь, на восточном фронте, именно «ешки» немцы используют в качестве истребителей-бомбардировщиков. Самое то, что нужно для атаки на наш поезд.

И что делать? Предупредить никого, кроме соседей по вагону, я точно не успею. Поезду, конечно, уже прямо сейчас следовало бы начать торможение, но он и так плетется не слишком быстро. Тридцать секунд…

– Воздух! – заорал я, отворачиваясь от окна, – Быстро все из вагона!

Я метнулся к двери, откидывая в сторону фиксатор и упираясь в нее плечом. Створка медленно поехала в сторону.

– Ты чего орешь? – удивленно спросил Борис, выглядывая в окно. – Оставь дверь в покое! Там же нет никого!

– Глаза разуй! – злобно огрызнулся я, борясь с дверью, – «Мессеры»! Четыре штуки. С юго-запада заходят!

Длинный паровозный гудок и резкий рывок начавшего тормозить поезда послужили хорошим подтверждением моим словам, но я не стал терять время на продолжение дискуссии, выбрал момент, когда проносящаяся мимо земля показалась мне достаточно ровной, оттолкнулся посильнее и полетел в траву.

Приземлился я довольно удачно. Пару раз перекатился по не слишком каменистому грунту и, кажется, даже синяков себе не наставил. Последовать моему примеру, похоже, никто не торопился, а зря. На каждом вражеском самолете по четыре пулемета калибром под восемь миллиметров, плюс бомбы – по четверть тонны смертоносного груза. Нашему насквозь деревянному поезду хватит за глаза.

Я успел отбежать достаточно далеко и упасть в небольшой овражек, поросший не слишком густым кустарником, когда со стороны головы поезда донеслись первые взрывы и треск пулеметных очередей. Все верно, паровоз – первоочередная цель. Но там мелькнули только два узких силуэта – еще двое зашли с хвоста и сейчас обрабатывали эшелон бомбами и пулеметным огнем. От крыш и стен вагонов веером летели щепки. О том, что происходило внутри, я старался не думать. Помочь погибающим товарищам я не мог ничем. Все, что было в моих силах, я уже сделал.

Первыми на вражескую атаку отреагировали зенитчики и бойцы НКВД, сопровождавшие наш состав. Счетверенные пулеметы били куда-то в небо, но даже мне из моего укрытия было видно, что опыта стрельбы по низколетящим скоростным целям у расчета очень мало, если, конечно, он есть вообще. Упреждение они брали неправильно, а скорректировать прицел по трассерам просто не успевали. Поезд все-таки остановился, и сейчас из горящих вагонов выпрыгивали люди. Никакой системы в их действиях я не увидел. Кто-то сразу падал на землю, то ли убитый, то ли просто в поисках укрытия. Другие пытались бежать к не слишком далекому лесу, но близким он мог показаться только тогда, когда по тебе не стреляют…

Взвод НКВД покинул свой вагон в относительном порядке, правда, навскидку я насчитал лишь половину его бойцов. Остальные, видимо, погибли при обстреле и бомбежке, но командир был жив, и, повинуясь его приказу, рядовые и сержанты разбежались вдоль поезда, пытаясь внести хоть какой-то порядок в царивший повсюду хаос.

Мое укрытие находилось метрах в тридцати от последнего вагона – несмотря на невысокую скорость, поезд успел проехать довольно приличное расстояние, прежде чем остановился. Немецкие самолеты парами проносились над разбитым эшелоном. Бомбы у них, видимо, закончились, но они продолжали поливать разбегающихся людей пулеметным огнем. Наша зенитная платформа уже с минуту не подавала никаких признаков жизни. Сквозь дым пожара проглядывали неподвижные стволы «Максимов», беспомощно глядящие в небо. По «мессерам» никто не стрелял, и они заходили на цель, как на учениях.

Добежавший до последнего вагона боец в форме НКВД что-то кричал, но за треском пулеметов и гулом пожара я ничего разобрать не смог. Он попытался заглянуть внутрь вагона, но оттуда на него пахнуло таким жаром, что он отшатнулся и сделал два неловких шага назад.

– Прячься за вагон! – заорал я, видя, как вдоль поезда в его сторону бежит цепочка пыльных султанчиков, поднятых пулями.

Боец меня услышал, но, видимо, не понял, что я от него хочу. Он лишь повернулся в мою сторону, но тут пулеметная очередь перечеркнула его спину, и он, дернувшись несколько раз, завалился вперед, инстинктивно попытавшись уцепиться за стену вагона, но внезапно ставшие слабыми руки соскользнули, и парень сполз на землю, выронив винтовку.

Большинство из тех, кто успел выскочить из вагонов и не погиб в первые минуты бомбежки, уже преодолели почти половину расстояния до леса, но вражеские летчики не собирались давать им шанс уйти живыми. Кто-то пытался затаиться в складках местности или притвориться убитым, но помогало это слабо. Лежащий на земле человек – слишком удобная мишень для самолета.

Вылезать из такого удачного укрытия мне категорически не хотелось. Здесь на меня никто не обращал внимания, а от осколков надежно прикрывали наклонные земляные стенки. Но в тридцати метрах от моей позиции лежала вполне исправная на вид винтовка, и я знал, что в моих руках это оружие может дать бегущим к лесу людям несколько дополнительных секунд.

Я прикрыл глаза, разглядывая местность сверху. Вычислитель обрабатывал поступающее с орбиты изображение, отфильтровывая дымы, так что видел я все достаточно четко. Дождавшись, когда обе пары вражеских самолетов окажутся в неудобном для атаки положении, я выскочил из оврага и бегом метнулся к погибшему бойцу, а точнее, к выпавшему из его рук оружию.

Приклад винтовки Мосина, в просторечии «мосинки», удобно лег в мою ладонь. Оружие действительно оказалось неповрежденным, и я счел, что мне крупно повезло, причем дважды. Не только в том, что винтовку не разбило пулями, но и в том, что в руки мне попало именно это оружие. Да, прицельных приспособлений для стрельбы по скоростным низколетящим целям у нее не имелось, но они мне и не требовались. Зато «мосинка» обладала отличной для этого времени точностью боя. Фокус заключался в том, что ее ствол имел коническую форму, немного сужаясь от казны к дульному срезу. Это приводило к дополнительному обжатию пули при выстреле и не позволяло ей «гулять» в канале ствола.

Проверив оружие и убедившись, что винтовка заряжена и готова к стрельбе, я еще раз окинул взглядом поле боя. Бегущим к лесу людям, которых оказалось теперь куда меньше, требовалось еще секунд тридцать, чтобы достичь укрытия, но обе пары мессеров, одна за другой, уже заходили в атаку.

Я приложил винтовку к плечу и активировал боевой режим прицельно-навигационной системы. Конечно, изначально, она предназначалась совсем не для стрельбы из ручного оружия по самолетам, но при этом обладала большой гибкостью настроек, а в последние полтора месяца у меня имелось достаточно времени, чтобы адаптировать свои микроимпланты и контактные линзы к местным реалиям.

Вместо сплошного дыма, от горящего поезда я увидел чистое небо с четкими отметками целей и точками прицеливания, учитывающими необходимое упреждение. Первая пара «мессеров» вот-вот должна была пройти над вагонами. Я выбрал ведущего, и навел оружие на полупрозрачный контур самолета «летящий» впереди цели. Легкое покалывание в ладонях сообщило мне о том, что включилась система подавления дрожания рук. Грубое наведение на цель осуществлял я сам, но в точной наводке мне помогали биоимпланты, использующие для этого мою собственную нервную систему. Спуск оказался длинным и тяжелым, о чем я знал в теории, но все же был не вполне готов к тому, что на спусковой крючок придется давить так сильно.

Выстрел! Рукоятку затвора влево, потом назад до отказа. Теперь дослать затвор веред и рукоятку вправо. Смена цели… наведение… Выстрел!

После пятого толчка в плечо магазин опустел. Ни один из вражеских самолетов не взорвался в воздухе и не рухнул на землю, но только ведущий второй пары дал короткую и какую-то неуверенную очередь по бегущим к лесу людям. Остальные вышли из атаки, так и не открыв огонь из своих пулеметов. За двумя мессерами тянулся не слишком густой, но отчетливо видимый темный шлейф. Все четыре немецких истребителя плавно развернулись на запад и быстро исчезли за лесом.

Я отменил боевой режим имплантов, положил винтовку рядом с ее погибшим хозяином и устало опустился на землю. От опушки леса к горящему поезду возвращались уцелевшие бойцы. Кто-то помогал идти раненым, кто-то с трудом ковылял сам. Я почувствовал на себе пристальный взгляд и обернулся. От соседнего вагона на меня молча и очень внимательно смотрел старший лейтенант НКВД – командир взвода охраны нашего разгромленного эшелона.

Глава 4

Весь остаток дня мы оказывали помощь раненым и хоронили погибших. Никаких средств связи у нас не имелось, а если что и было, то сгорело в разбомбленных вагонах.

Ни со стороны Умани, ни из тыла никакого движения по железной дороге не наблюдалось, зато несколько раз в стороне от нас пролетали немецкие бомбардировщики и истребители. Мы слышали взрывы и гул артиллерийской канонады. Ситуация на фронте продолжала стремительно ухудшаться.

Никакими средствами для транспортировки раненых мы не располагали. Носилки, сделанные из плащ-палаток и вырубленных в ближайшем лесу жердей, несколько облегчали ситуацию, но все равно наша маршевая часть выглядела, как ходячий госпиталь. Медиков среди нас не было, так что кроме примитивной перевязки помочь раненым мы ничем не могли.

Командир взвода НКВД, от которого осталось двенадцать бойцов, старался держаться, но разгром эшелона давил на него неподъемным грузом. Похоже, старший лейтенант считал, что именно он несет ответственность за все произошедшее.

– Товарищи красноармейцы, если кто-то еще не знает, я старший лейтенант Федоров. Назначен сопровождать ваш воинский эшелон, а значит, ваш командир. А раз так, то всем слушать боевой приказ! – произнес он севшим голосом, прохаживаясь перед нашим неровным строем, – Сейчас мы походной колонной выдвигаемся в западном направлении вдоль железнодорожных путей. Раненых будем нести по очереди. Уже вечер, но оставаться здесь на ночевку мы не можем – нас ждут в Умани. Именно там все вы должны получить оружие и распределение в части. Если потребуется, будем идти всю ночь. Вопросы есть?

Я дернулся было спросить, зачем нам без оружия и с ранеными на руках самим идти в ловушку, в которую на глазах превращаются окрестности Умани, но посмотрев в глаза старшему лейтенанту, передумал. Здесь люди мыслили совсем другими категориями, и никакие разумные доводы не могли поколебать решимость этого офицера выполнить приказ и доставить нас в предписанный пункт назначения. Да и не знал старлей о том, что на самом деле сейчас происходит вокруг нас, а правдоподобно объяснить ему, откуда это известно мне, я не мог.

Тем не менее, наш временный командир заметил что-то такое на моем лице. После окончания боя он регулярно поглядывал в мою сторону, но до этого момента так ничего и не спросил.

– Боец, у тебя вопрос? – старлей развернулся ко мне всем корпусом.

– Красноармеец Нагулин, – представился я, сделав шаг из строя, – товарищ старший лейтенант, мы идем к фронту. Обстановка не вполне ясна, но судя по всему, она сильно ухудшилась за последние часы. У нас есть винтовки ваших погибших бойцов и расчета пулеметной платформы. Сейчас их несут ваши люди, но, может быть, имеет смысл раздать это оружие нам?

– Будет надо – раздадим, – отрезал старлей, ничего не объясняя, – Разобрать носилки с ранеными! Мы выдвигаемся.

– Товарищ старший лейтенант…

– Выполняйте приказ, боец. Или мне его повторить? – старлей нехорошо сощурился, а за его плечом сержант в форме НКВД потянулся к оружию.

Ну, выполнять, так выполнять.

– Есть, – четко ответил я, поедая глазами начальство, ибо проверять, что будет дальше, если я начну настаивать, мне совершенно не хотелось.

– Вот так-то лучше, – просипел окончательно севшим голосом старлей и широким шагом отправился в голову начавшей движение колонны. Сержант еще некоторое время смотрел на меня недобрым взглядом, но потом развернулся и побежал вслед за командиром.

Армейская дисциплина, особенно в боевой обстановке – штука, несомненно, замечательная, но я совершенно не собирался продолжать выпрашивать у командира винтовку. Я всего лишь хотел сказать ему, что идти вдоль железнодорожных путей по ходу поезда, чтобы попасть в Умань – дело бесперспективное. Если мы так поступим, то километров через сорок, а это для нашей колонны очень много, окажемся на станции Христиновка. Только оттуда есть ветка к Умани, которая идет практически в обратном направлении – на юго-восток. Сама Умань сейчас от нас километрах в двадцати пяти к югу, и если уж туда идти, то лучше напрямик через поля и перелески, а не вдоль железки, которая мало того, что сильно удлиняет путь, так еще и как магнитом притягивает немецкую авиацию. Последнее, конечно, прямо сейчас не так страшно, поскольку уже темнеет, и до утра вражеские самолеты над нами не появятся, но вот то, что к моменту нашего прибытия к Христиновке мы все еще застанем там наших, а не немцев, весьма сомнительно.

– Ну что, Петя, нарвался? – за размышлениями я не заметил, как рядом со мной оказался Борис, – Много ты болтаешь, причем не там, где надо. Я вот тоже поговорить люблю, но всегда знаю, где это можно делать, а где нельзя. Это же НКВД, понимать надо. А ты приказы обсуждать, да в боевой обстановке. Видел, как тот сержант винтовку лапал? Не сомневайся, шмальнул бы не раздумывая, по одному движению брови командира.

– Да я и не сомневаюсь, – не стал я спорить, – это по его лицу видно было.

– Ты у себя в тайге, я смотрю, одичал совсем. Держись меня, а то пропадешь. Скажи спасибо, что никто старлею или его сержанту не нашептал, как ты вагон самовольно покинул… Видать, со страху это эпизод забыли. Но сейчас, вроде, поспокойнее стало, так что может кто и вспомнит, если живы, конечно, те, кто видел.

– Это ненадолго, – негромко ответил я и сразу пожалел о сказанном.

– Что ненадолго? Забыли что ли ненадолго? Так я тебе о том и…

– Нет. Я не об этом, я про «поспокойнее». Скоро это закончится.

– Да что закончится-то?

– Тишина эта, если ее можно так назвать. Ты хоть понимаешь, куда мы идем?

– Ну, в Умань, командир же тебе прямо сказал.

– Да вот не в Умань! Умань вон там! – я махнул рукой к югу, перпендикулярно направлению нашего движения, – А пути эти ведут на станцию Христиновка, которая западнее Умани на двадцать километров. Там же передовая со дня на день будет, если не завтра к утру! Слышишь как громыхает?

– Да что ж, командир хуже тебя знает что ли? – в голосе Бориса прозвучало настороженное недоверие. – У него и карта есть! Ну, должна быть. А ты-то откуда знаешь, где она, Умань эта? И про Христиновку?

– Просто учиться надо было хорошо в школе, Боря, а не о девчонках на уроках мечтать. Меня вот отец учил – не было школы в тайге. Ты же живешь в великой стране победившего социализма, и должен знать географию своей необъятной Родины. Ты названия станций, которые мы проезжали, запомнил?

– Ну…, – тоном ниже протянул Борис, явно не ожидавший от меня такой отповеди, – Тальное, кажется, проезжали… И Ватутино.

– Ты хоть примерно понимаешь, где мы?

– Да не то чтобы, я ведь из Воронежа…

– А карту СССР ты тоже никогда не видел? Отсюда до твоего Воронежа, между прочим, всего каких-то семьсот километров. Пешком дойти можно.

– Слушай, Петр, что ты ко мне привязался? Понял я, что ты географию хорошо знаешь.

– Ну а раз понял, то нечего глупые вопросы задавать. Давай лучше подумаем, как командиру доложить, что железка эта нас в Умань не приведет.

– Бесполезно, – мотнул головой Борис, – Не будет он тебя слушать, да и меня тоже. Ты ведь что предлагаешь? Свернуть в поля и идти напрямик? Но ведь так и с пути сбиться недолго, ориентиров-то никаких нет. А рельсы – вот они, не заблудишься.

– Я проведу, – мои слова прозвучали без должной уверенности. Я это понимал, но уж очень мне не хотелось идти туда, куда вел нас старший лейтенант.

– Послушай меня, Петя…, – в темноте я с трудом различил усмешку Бориса, – ты сам-то себе веришь? Ночью, без дороги, с ранеными на руках, в незнакомой местности… Это тебе не пальцем по карте родной страны возить в тепле и уюте. Ты не обижайся, но глупости это все. В конце концов, у нас есть приказ, и его нужно выполнять.

Дальше мы шли молча, постепенно втягиваясь в ритм, а минут через тридцать пришла наша очередь нести раненых, и стало совсем не до разговоров.

* * *

Как ни стремился старший лейтенант двигаться быстро, но три привала сделать нам все-таки пришлось. Слишком вымотались люди за день, и выдержать непрерывный ночной марш, да еще и неся на себе раненых, они были просто не в состоянии.

После разгрома эшелона нас осталось человек сто пятьдесят. Раненых, которых пришлось нести на носилках, оказалось двадцать семь, но к утру шестеро из них умерли, однако этим наши потери не ограничились. Видимо, не мне одному не нравилась идея идти вслепую без оружия навстречу наступающим немцам, а то, что передовая недалеко, могло вызывать сомнения только у глухого. На последнем привале перед самым рассветом сержант по приказу командира провел перекличку. Семнадцати бойцов наш отряд недосчитался. Кажется, я начинал понимать, почему старлей так кисло отнесся к моему предложению раздать нам винтовки погибших.

Утро встретило нас неприветливо. Неясный гул, всю ночь звучавший на западе, перерос в непрерывный грохот, в котором уже отчетливо различались отдельные сильные взрывы. Но хуже всего было то, что слышался он теперь не только с запада, но и с севера и даже с северо-востока.

До старшего лейтенанта, несмотря на всю его непоколебимую решимость выполнить приказ, наконец тоже стало доходить, что что-то идет не совсем так, как ему бы того хотелось.

– Бойцы! – обвел он нас хмурым взглядом, – есть кто родом из этих мест?

– Ответом командиру было молчание. Нас всех мобилизовали в восточных регионах страны. Борис со своим Воронежем, наверное, был самым западным из нас, так что порадовать старлея мы ничем не могли. Ну, почти.

– Красноармеец Нагулин! – я вышел из строя.

– Опять ты? – в голосе старшего лейтенанта звучали нехорошие нотки, – Местный?

– Нет, товарищ старший лейтенант. Но я могу нарисовать карту-схему и примерно указать, где мы находимся.

– Карту-схему, значит? – задумчиво протянул командир, глядя на меня исподлобья, – Ты откуда такой взялся, красноармеец Нагулин? Ты ведь недавно мобилизован, так? Даже начальную подготовку не проходил. Вас, вообще-то, должны были в резервную часть сначала отправить, но уж как вышло, так вышло. Но из винтовки ты стреляешь ловко, я сам видел, а теперь, оказывается, и карту читать можешь, да не только читать готовую, но и нарисовать свою. Где научился?

– Отец учил. Мы жили почти на границе СССР с Тувинской Народной Республикой. Он старообрядцем был, и образование еще в царской России получил, а потом его дед доучивал, уже на нашей заимке. Я в тайге вырос, потому и стреляю хорошо, и с оружием обращаться умею. А географией с детства увлекаюсь. Мечтал, что когда вырасту, буду путешествовать и новые земли открывать. Эту местность по карте неплохо знаю, но сам здесь раньше не бывал.

Не поверил мне старлей, ни разу не поверил, но кивнул и достал из полевой сумки блокнот и химический карандаш.

– Рисуй свою карту, Нагулин, но смотри, если к немцам заведешь…

– Товарищ командир, – напрягся я, вычерчивая линию железной дороги от Тального до Христиновки и немного дальше, чтобы показать общее направление на Теплик, – я ведь, как и вы, не знаю, где сейчас противник. Я схему нарисую, а куда идти – не мне решать.

Федоров лишь молча кивнул, показывая, что меня услышал, и продолжил внимательно смотреть, как на листе его блокнота появляется железнодорожная ветка, ведущая от Христиновки на юго-восток к Умани и как я отмечаю сами эти населенные пункты.

– А дороги, реки, мосты лесные массивы? – спросил старлей, когда я протянул ему готовую схему.

– Моя память тоже имеет свои пределы, товарищ командир, – развел я руками. – Я изобразил то, что помню. Мы, по моим грубым прикидкам, находимся где-то здесь, километрах пятнадцати от станции Христиновка.

– То есть ты утверждаешь, что всю ночь мы шли совсем не туда, куда следовало, и не приблизились к Умани ни на метр?

– Так и есть, товарищ ст…

– Молчать! – прорычал Федоров. – Почему сразу не доложил?!

– Я пытался, товарищ старший лейтенант. Вы не стали меня слушать.

Старлей промолчал, продолжая сверлить меня взглядом. Крыть ему было нечем, но стереть меня в порошок, похоже, очень хотелось. Умею я наживать себе врагов, надо с этим что-то делать.

– Встать в строй, – наконец приказал он, убрав мою карту в планшет, и развернулся к нашей поредевшей маршевой команде, – Продолжаем движение вдоль железнодорожных путей. На ближайшей станции сдадим раненых медикам, доложим в Умань и получим дальнейшие указания. Взяли носилки! Начать движение!

Ситуация складывалась хуже, чем я думал. Признавать свою ошибку Федоров не захотел, а может, просто считал свои действия правильными. Идея получить помощь на станции была бы вполне здравой, если бы не постоянно придвигавшийся к нам гул передовой.

Сателлиты передавали с орбиты безрадостную картину. Немцы уже захватили станцию Христиновка, куда так рвался наш командир. Железнодорожный путь в нескольких местах перед нами и позади нас был разбит вражескими бомбами. Помимо нашего эшелона на путях догорали еще два состава, и в сложившихся обстоятельствах что-то ремонтировать или растаскивать выгоревшие вагоны никто не собирался, да и не смог бы при всем желании. А севернее железной дороги нас стремительно охватывала шестнадцатая моторизованная дивизия вермахта, уже почти добравшаяся до Тального, причем помешать ей захватить этот населенный пункт оборонявшиеся там войска были явно не в состоянии. За нашей спиной на востоке еще оставался в руках РККА Новоархангельск, но к нему уже подходили с юга одиннадцатая танковая дивизия немцев и дивизия СС «Лейбштандарт». Организованные командованием юго-западного фронта контрудары наносились с крайним ожесточением, но разбивались о грамотно выстроенную немцами вязкую оборону, а между тем, угроза полного окружения уже совершенно отчетливо нависала над шестой и двенадцатой советскими армиями, а также над остатками второго механизированного корпуса.

Сражение кипело вокруг нас, но каким-то чудом до сих пор непосредственно наш отряд не затрагивало, если, конечно, не считать разгром эшелона, в котором мы ехали к фронту. Требовалось срочно что-то предпринять, иначе наш безоглядно преданный делу Ленина-Сталина, но совершенно неадекватный командир доведет нас до немецкого плена, что в мои планы совершенно не входило. Вот только что именно нужно делать, я пока не понимал.

Везение закончилось минут через пятнадцать. Сначала почти над нами пролетел на восток одинокий истребитель И-153 «Чайка» с красными звездами на крыльях, вызвавший в нашей колонне бурное оживление. Самолет шел низко и явно имел боевые повреждения, но это из нашего отряда видел только я. Остальные размахивали руками и пилотками, приветствуя первого представителя советской авиации, увиденного ими с момента разгрома нашего поезда. А потом я ощутил за ухом знакомый неприятный зуд.

Старший лейтенант шел сейчас где-то впереди, а я как раз нес носилки, так что добежать до него не имел никакой возможности. Зато совсем недалеко от меня шагал тот самый сержант, который столь недвусмысленно дал мне понять, чем может закончиться обсуждение приказов командира в боевой обстановке.

– Товарищ сержант! Впереди противник! Слышу звук мотоциклетных моторов в километре слева по ходу движения за перелеском!

– Колонна, стой! – надо отдать должное, на мое предупреждение сержант отреагировал со всей серьезностью. Он убежал искать командира и вскоре они вернулись уже вдвоем.

– Всем тихо! – скомандовал старлей и стал напряженно вслушиваться в наступившую тишину, которая оказалась весьма относительной, ведь вокруг нас изрядно погромыхивало.

– Нет там ничего! – секунд через десять произнес сержант, поймав на себе вопросительный взгляд командира. – Я никаких подозрительных звуков не слышу.

Еще бы он слышал! На таком расстоянии лес надежно глушил звуки моторов, но ничем другим я не мог объяснить свое знание о приближающихся немецких мотоциклистах. Да и не о них одних…

– Не меньше трех мотоциклов и что-то еще, более тяжелое, но не танки. Может, грузовик, а может и бронетранспортер – лязгает там что-то, – упрямо глядя в глаза Федорову, доложил я. – Вон там, видите? Вдоль рельсов идет дорога. Потом она уходит влево и за лес поворачивает. Оттуда они и идут.

Старший лейтенант колебался, но действовать требовалось немедленно, и он решился.

– Журков, Блохин, выдвигаетесь вперед и аккуратно проверяете, что там за поворотом. Остальным укрыться за насыпью. Быстро! Да не с этой стороны! С противоположной от дороги! Сержант Плужников!

– Я!

– С красноармейца Нагулина глаз не спускать!

– Есть!

До поворота дороги бойцы Федорова ожидаемо добежать не успели. Куда им, уставшим от долгого марша, тягаться с моторами BMW?

Два мотоцикла с колясками выскочили из-за леса почти одновременно. Секунд за пять до этого Блохин и Журков услышали звук их моторов и метнулись к обочине, одновременно маша нам руками. Вместо того чтобы затаиться за каким-нибудь укрытием, оба бойца НКВД вскинули винтовки и открыли огонь по немцам. Ничего не поделаешь – их так учили, и они хорошо усвоили урок.

Мотоцикл BMW, с пулеметом MG-34 на боковом прицепе. Различные модели подобных мотоциклов широко использовались вермахтом в ходе второй мировой войны.

Ехавший впереди мотоцикл вильнул в сторону. Возможно, водитель был ранен, но управления машиной не потерял. Видимо, эти немцы не впервые сталкивались с противником, и в значительной степени были готовы к подобной ситуации. Во всяком случае, пулемет на втором мотоцикле выдал длинную очередь буквально через пять секунд после первого выстрела бойцов НКВД. Блохин стрелял, стоя в полный рост, и первым стал жертвой ответного огня, поймав грудью сразу несколько пуль. Журков, видимо, имел какой-то боевой опыт и вел себя более грамотно. Он скатился в неглубокий кювет и пытался оттуда стрелять по мотоциклистам, но силы оказались слишком неравными. Бойца просто задавили огнем двух пулеметов.

Я лежал за невысокой насыпью и с внутренним содроганием думал, что вот сейчас наш старлей вскочит в полный рост и попытается поднять нас в атаку – с десятком винтовок у его людей и голыми руками у всех остальных. Однако этого все-таки не случилось.

– Сержант, раздать оружие красноармейцам! – негромко, но отчетливо приказал Федоров.

– На всех винтовок не хватит, товарищ старший лейтенант. Кому выдавать?

– Нагулину выдай. Остальным – как получится.

– Есть.

Немцы, тем временем, остановились. У ближайшего к нам мотоцикла один из них оказывал помощь раненому. Водитель показавшегося из-за поворота третьего мотоцикла сразу развернул свою машину и поехал назад. Видимо, собирался доложить старшему начальнику об инциденте. Еще один немец медленно двигался по направлению к позиции бойцов Федорова, стараясь держаться так, чтобы не перекрывать сектор обстрела страхующему его пулеметчику.

Я, наконец-то, получил в руки оружие и три снаряженные обоймы. Пять патронов в винтовке и еще пятнадцать в патронной сумке. Немного, но и за это спасибо.

Вражеские мотоциклисты убедились, что в живых из нападавших никто не остался, и вновь расселись по своим машинам, забрав оружие убитых. Раненого повезли в тыл, а оставшиеся немцы дождались своих товарищей, ездивших на доклад к командиру, и вновь неторопливо покатили по дороге в нашу сторону.

– Отряд, к бою! – наш старший лейтенант не знал сомнений. Врага нужно уничтожать везде, где его встретишь и всеми имеющимися в твоем распоряжении средствами. Такова был парадигма этого жестокого времени. Этому учили уставы, вдалбливали на многочисленных занятиях преподаватели и политработники, пока это понимание не стало неотъемлемой частью бойцов и командиров РККА. Хорошо хоть Федоров осознавал всю важность эффекта внезапности, и приказ отдал достаточно тихо.

– Товарищ старший лейтенант! – решил я все же попытаться предотвратить это безумие, – там, сразу за поворотом, два бронетранспортера с пехотой и еще несколько грузовиков!

– Что-то много ты слишком знаешь, Нагулин! – прошипел старлей, – может, зря я приказал тебе винтовку выдать? Может, скажешь мне еще, откуда они здесь? И где наши части?

– Вы ведь сами все понимаете, товарищ старший лейтенант, – негромко ответил я, сильно опасаясь, что сейчас мне опять прикажут: «Молчать!» Но, видимо, заблаговременное предупреждение о противнике создало мне некий кредит доверия в глазах командира, и он предпочел все же меня дослушать, – Если немцы уже здесь, значит, станция Христиновка ими давно захвачена, а фронт прорван. Наши, видимо, отошли на юг и на север. Впереди канонады не слышно, зато справа и особенно сзади гремит все сильнее.

Конечно, сказал я далеко не все, что знал. Немцы, на которых мы нарвались, были одним из передовых подразделений сто двадцать пятой пехотной дивизии вермахта. Мы так глубоко забрались в мышеловку, в которую превратилась Умань и ее окрестности, что нормальных путей отхода уже не осталось. Прорываться на запад – чистое сумасшествие. Там если кто из наших и есть, то только остатки разгромленных и окруженных частей. Уходить на север, в направлении Киева, смысла тоже нет. Мало того, что там сейчас все забито немецкой пехотой, подтягивающейся вслед за ушедшими вперед к Тальному моторизованными частями, так еще и перспектив у нас, даже если прорвемся, не будет никаких – вляпаемся в новый еще более крупный котел, который тоже уже обозначается со всей определенностью вокруг столицы советской Украины. На востоке нас ждут три отборные немецкие дивизии, две из которых танковые, и ловить нам в этом направлении совершенно нечего. Остается юг, но там мы в лучшем случае найдем окруженные части шестой и двенадцатой армий. Конечно, это гораздо приятнее, чем сразу в плен к немцам, но тоже довольно безрадостно.

– Прекратить панику, боец! – пытаясь убить меня взглядом, произнес старший лейтенант, но где-то в глубине его зрачков я видел неуверенность и даже страх. Понимал командир, что я прав, очень хорошо понимал, но перед подчиненными старался этого не показывать.

– Есть прекратить панику, товарищ старший лейтенант, – ответил я, бросив руку к пилотке, – У нас один путь остался – на юг. Там должны быть наши. Они нам хоть нормальное оружие дадут. А с двумя десятками винтовок против пяти пулеметов мы все равно ничего не навоюем, только зря ляжем здесь все, не нанеся врагу должного урона.

Что-то очень нехорошее увидел я во взглядах старлея и сержанта. Даже и не знаю, чем бы для меня это закончилось, но тут из-за леса, рыча мотором и лязгая гусеницами, выбрался первый «Ганомаг». Я отчетливо видел пулемет, установленный на крыше кабины бронетранспортера и ряды касок над броней.

– С тобой после закончим, – бросил мне Федоров, и, пригнувшись, побежал куда-то на правый фланг, – К бою! Отряд, по немецко-фашистским захватчикам, огонь!

Ну, вот и все. Ладно бы сам под гусеницы бросился, но тут же больше сотни молодых парней, большая часть из которых без оружия! Я перехватил винтовку поудобнее и осмотрелся. Вокруг меня беспорядочно хлопали выстрелы, а безоружные бойцы просто лежали на земле, не высовываясь, чтобы не попасть под град пуль, сыпавшихся на наше невысокое укрытие с двух сторон – от ушедшего вперед мотоциклетного дозора и от выползших из-за леса «Ганомагов». Немецкие пехотинцы уже бодро выпрыгивали из кузовов бронетранспортеров, и занимали позиции в кювете, явно готовясь к атаке.

– Почему не стреляешь, Нагулин!? – взревел у меня над ухом заместитель командира.

– Позицию выбираю, товарищ сержант, – как можно тверже ответил я, – надо пулеметы заткнуть, а то нас всех тут положат.

– Огонь, боец! А то я сам тебя сейчас положу!

– После боя расстреляете, товарищ сержант, а сейчас не мешайте, – зло ответил я и переполз на несколько метров влево, где от недавно простучавшей по насыпи очереди поднялось пыльное облако.

Продолжать испытывать терпение сержанта было просто опасно. Я на секунду прикрыл глаза, чтобы посмотреть на поле боя сверху. Наибольшую угрозу для нас сейчас представляли, как ни странно, не «Ганомаги», а два пулемета на проскочивших мимо нас мотоциклах. Эти немцы находились гораздо ближе к нашей позиции и били по ней куда прицельнее, чем пулеметчики с бронетранспортеров.

Я выбрал в качестве цели ближайший к нам мотоцикл, немного расслабил руки и плечи, вошел в боевой режим и резким движением чуть приподнялся над насыпью. Хлопок моего выстрела потерялся в треске пулеметных очередей и винтовочной пальбы. Я не стал смотреть на результат и сразу опустился за насыпь. Тем не менее, меня заметили, и в рельсы с гулом ударило сразу несколько пуль.

– Один есть, – сообщил я сержанту, еще раз воспользовавшись «видом сверху», – сейчас сменю позицию и заставлю замолчать второго.

– Уверен, что попал? – недоверчиво переспросил Плужников.

– Уверен, – я утвердительно кивнул, – но прямо сейчас проверять не рекомендую. Вот второго успокою, тогда будет безопаснее.

– Не рекомендует он… – начал сержант, но я его уже не слушал, быстро переползая еще дальше влево.

Выстрел! Висок дернуло резкой болью, но я даже не сразу обратил на это внимание. На этот раз появления моей головы над рельсами, похоже, целенаправленно ждали, правда, немного не там, где я на самом деле оказался. Но реакцию немец продемонстрировал отменную. Повезло еще, что в голову мне прилетела не пуля, а выбитый ей из насыпи камешек. Но звоночек для меня прозвенел очень нехороший. Если все время так подставляться под вражеский огонь, мой славный путь на этой планете может закончиться, толком не успев начаться.

– Готово, – кивнул я сержанту.

Пулеметный огонь на нашем фланге стих, и Плужников высунулся из-за насыпи, чтобы оценить обстановку.

– Трое из четырех немцев целы, – сообщил он, сползая обратно. – У пулеметов возятся. Один за мотоциклом лежит, но шевелится – ранен, наверное. А ты говорил, что двоих снял.

– Пулеметы молчат?

– Молчат, – согласился Плужников.

– Оба?

– Оба.

– Значит, я свою задачу выполнил. А теперь, товарищ сержант, у меня созрела разумная инициатива, но мне нужна помощь. Окажете?

Плужников ответить не успел. Нас прервали характерные хлопки выстрелов из немецких пехотных минометов. Глупо было бы надеяться, что передовая часть немецкой пехотной дивизии забудет взять с собой это компактное и весьма эффективное оружие. По штату у немцев такое изделие фирмы «Рейнметалл» имелось в каждом взводе, и сейчас мы имели удовольствие испытывать на себе, каково оно, когда тебе на голову сыплются пятидесятимиллиметровые мины.

– Ложись! – заорал сержант, явно знакомый с этим оружием противника.

Я-то и так лежал, а вот красноармейцы, сбившиеся в плотную группу вдоль насыпи справа от нас, отреагировали на команду не сразу. На первый раз нам повезло, и мины легли с недолетом, но играть в эту рулетку дальше было не просто опасно, а преступно.

– Товарищ сержант! Нужно отводить людей. Иначе всех сейчас нашинкуют! – у нас же даже индивидуальные ячейки не отрыты, не то что окопы, а насыпь от мин не защитит. Вон балка между холмами – неплохой путь для отхода. И лесок там имеется…

– Не было приказа на отход, – отрезал сержант, приподнимаясь над рельсами и стреляя в сторону противника, – Ты что, боец, уставов не знаешь? Противник должен быть смело и стремительно атакован всюду, где он будет обнаружен!

Я мысленно простонал. Если кто здесь и не знал уставов, так это сержант и наш командир. Из-за этой фразы, с бессмысленной беспощадностью вбитой политработниками в головы бойцов и командиров красной армии, уже погибло столько отличных парней, что просто хотелось выть. И ведь никто ни разу не вспомнил, что относится она только к НАСТУПАТЕЛЬНОМУ бою, о чем в полевом уставе РККА от тридцать девятого года совершенно недвусмысленно сказано. А мы чем сейчас занимаемся? Наступаем? Но не затевать же прямо здесь, под минометным обстрелом, военно-теоретический диспут с сержантом НКВД!

Вторая серия мин легла с перелетом, но с этой стороны насыпь нас не прикрывала, и крики раненых показали, что осколки нашли свои цели.

– Мне нужна ваша помощь, товарищ сержант, – напомнил я Плужникову. – Нужно заткнуть пулеметы на «Ганомагах», иначе они так и будут прижимать нас к земле, а минометчики уже почти пристрелялись.

– Что ты опять придумал, Нагулин? – повернулся ко мне сержант, скатившись с насыпи после очередного выстрела.

– Видите этот бугор? – я показал Плужникову на небольшой холм у нас в тылу, поросший кустарником и невысокими деревьями. – Я, как вы могли убедиться, неплохо стреляю, а там очень перспективная снайперская позиция. Уверен, что достану оттуда немецких пулеметчиков, а может и минометные расчеты, если они в прямой видимости. Старший лейтенант приказал вам следить за мной, а мне в любом случае нужен второй номер для контроля окружающей обстановки – немцы не дураки, могут и с фланга нас обойти. Поможете?

Плужников выглядел неглупым человеком, хоть и сильно отрихтованным здешней политической системой. Колебался он не больше секунды – бой, он многое в мозгах по местам расставляет.

– За мной, боец!

Вот это правильно. Если не можешь предотвратить безумную затею подчиненного, нужно ее возглавить!

Мы быстро преодолели пятьдесят метров до балки. Я успел подумать, что наш маневр мог выглядеть, как дезертирство и попытка покинуть поле боя, но красноармейцам и старшему лейтенанту сейчас было явно не до нас. Хоть бы вдоль насыпи нормально рассредоточились, что ли…

Намеченной мной позиции мы достигли меньше чем за минуту, но положение нашего отряда за это время успело сильно измениться к худшему. Очередная серия мин легла почти точно за насыпью, и убитых и раненых ощутимо прибавилось. Хорошо, что минометов у немцев было всего три, иначе все уже давно бы закончилось.

– Давай быстрее, Нагулин, – несильно пихнул меня в спину Плужников, когда мы выбрались на холм. Видимо, увиденное сверху его сильно не порадовало.

– Есть быстрее, товарищ сержант, – сосредоточенно ответил я, поднимая винтовку.

До «Ганомагов» отсюда было метров четыреста. Немецкая пехота уже развернулась в цепь и начала движение в нашу сторону, стремясь непрерывной стрельбой помочь своим пулеметчикам не давать нашим бойцам высовываться из-за насыпи. Фланговый охват немцы к моему удивлению так и не предприняли. Видимо, решили, что с таким слабым противником справятся и так. Вот сейчас и поглядим.

Еще раз внимательно оглядев немецкие позиции сверху, я обнаружил, где устроились минометчики. Сейчас они наносили нам самый большой урон, и начинать следовало именно с них. К сожалению, один из расчетов от меня закрывал дальний «Ганомаг», но два других миномета просматривались неплохо. Конечно, наблюдая за немцами отсюда, засечь вражеские позиции я бы не смог, но взгляд с орбиты дает немалые преимущества, и я собирался воспользоваться ими по максимуму.

Первые три выстрела я сделал практически без пауз. Два – по расчету правого от меня миномета, и один – по пулеметчику переднего «Ганомага». Магазин винтовки опустел, и я мола протянул руку за оружием сержанта. Тот хотел было что-то возразить, но посмотрел на поникшего за своим пулеметом вражеского солдата и протянул мне винтовку.

Расчет пехотного миномета у немцев состоял из двух человек, так что еще три моих выстрела заставили замолчать второй миномет и последнего пулеметчика на заднем бронетранспортере. Солдат противника я старался не убивать, целясь больше в их оружие, а не в них самих. Сменить погибшего пулеметчика несложно, а вот сам пулемет во время боя обычно заменить нечем. То же можно сказать и о миномете, но его сложнее повредить винтовочной пулей. В любом случае, огневой вал, прижимавший наш отряд к земле, резко ослаб, осталось только заставить замолчать третий миномет.

– Пора менять позицию, товарищ сержант. Если нас засекли, мины полетят именно сюда.

Я, конечно, сгущал краски. Расчет третьего миномета, сильно впечатленный почти мгновенной гибелью и ранениями товарищей, прекратил огонь и тоже решил сменить позицию, что оказалось нам только на руку. Я надеялся, что место, куда они переместятся, не будет прикрыто тушей бронетранспортера.

Мы побежали вправо, вновь спустились в балку и быстро взобрались на соседний холм. Эта позиция оказалась менее удобной, но зато теперь я видел расчет третьего миномета противника. Плужников зарядил и отдал мне мою винтовку, забрав назад свою.

Я сделал еще два быстрых выстрела, и подбирающаяся к нашей позиции немецкая цепь окончательно лишилась огневой поддержки. Бойцы старшего лейтенанта оживились, и открыли по противнику более интенсивный и прицельный огонь, насколько это было возможно имеющимися у них средствами, а немцы, наоборот, несколько замешкались из-за резкого изменения обстановки.

Я помнил, что у противника есть еще, как минимум, один пулемет на третьем мотоцикле, но где он сейчас, я не видел, даже используя панораму со спутника. За поворотом дороги, не подставляясь под наш огонь, остановились три грузовика. Из двух из них сейчас выпрыгивали немецкие пехотинцы и подгоняемые лающими командами унтеров, бежали прямо через лес на помощь своим товарищам.

Я сделал еще несколько выстрелов, стремясь добавить неразберихи в боевые порядки противника.

– Товарищ сержант, надо срочно уводить людей, пока немцы не перегруппировались и не пришли в себя. У нас много раненых. Это лучший момент для отхода – потом не оторвемся.

Плужников бросил на меня быстрый взгляд и открыл было рот для очередной отповеди в духе приведенной ранее цитаты из устава, но реальность жестокого боя, видимо, все же сместила что-то в его явно неглупой голове и вместо очередной трескучей фразы он буркнул только: «Нужно доложить командиру», и начал пригнувшись спускаться с холма.

И тут случилось то, во что я старался не верить, но чего все равно где-то внутри боялся. Внизу, на наших позициях, грянуло нестройное «Ура!» и человек пятьдесят красноармейцев – все, кто еще мог стоять на ногах – рванулись во главе со старшим лейтенантом в контратаку. Меньше чем у половины из них были винтовки. Остальные сжимали в руках камни, а кто-то и просто бежал навстречу врагу с пустыми руками, помогая себе лишь яростным криком.

– Зачем?!!! – у меня просто не хватало слов, чтобы выразить свое возмущение и непонимание, но теперь мне ничего не оставалось, кроме как поддержать огнем эту самоубийственную контратаку.

От леса вновь ударили пулеметы, да не один, а сразу три. Видимо, немцы из грузовиков принесли их с собой. А я, наивный, думал, как мне объяснить Плужникову и Федорову, что если мы даже отобьемся от немцев сейчас, нас через полчаса накроют артиллерией или обойдут с флангов, а скорее и то и другое вместе. Не обойдут, и не накроют. Некого будет обходить и накрывать.

Я стрелял с максимальной скоростью, которую мог выжать из «мосинки» и одновременно орал ушедшему вниз сержанту, чтобы он вернулся и принес патроны, но, похоже, Плужников меня не слышал.

Через минуту мой невеликий боезапас иссяк, а у немцев все еще оставался один пулемет, и вновь захлопала пара пятидесятимиллиметровых минометов. Из тех, кто поднялся в почти мгновенно захлебнувшуюся контратаку, под прикрытие насыпи смогли вернуться человек десять, но и там уже рвались мины, хорошо хоть не очень густо.

Немцы, воодушевленные своим успехом, вновь двинулись вперед. С нашей стороны по ним больше никто не стрелял. И тут я увидел сержанта. Плужников пытался остановить бегущих к балке красноармейцев, но у людей больше уже не было никаких моральных сил продолжать сражаться. Избиение на неудачной позиции и последовавшая за этим совершенно непродуманная и неподготовленная контратака сломили их боевой дух и волю к сопротивлению.

Все закончилось очень быстро. Немецкие солдаты добрались до железной дороги, остановились, перебросили через пути десяток гранат, дождались взрывов и рывком преодолели насыпь. Живых на бывшей позиции нашего отряда, похоже, не осталось. Спастись смогли только те красноармейцы, кто успел добежать до балки.

Глава 5

Преследовать нас немцы не стали. Видимо, у них был свой приказ, и отвлекаться от его выполнения их командир счел нецелесообразным. Я отправился догонять остатки нашего отряда, уходившие на север, куда нам двигаться категорически не следовало, но дорога на юг была отрезана немецкой колонной, а запад и восток казались мне ничем не лучше севера.

Сержанта я нашел только через несколько часов и то лишь благодаря данным с орбиты. Следопыт из меня был пока что абсолютно бездарный. Вся моя практика хождения по лесам сводилась к паре недель пути по тайге, опять же с помощью спутниковой навигации. Что у меня имелось в достатке, так это выносливость и хорошая координация движений, благодаря чему я все же двигался по пересеченной местности достаточно быстро.

Плужников и еще трое бойцов остановились на привал прямо в гуще леса – выходить на открытое место они, видимо, опасались. Сержант и двое красноармейцев сидели на стволе упавшего дерева и ели тушенку из мятой банки, запивая ее водой из фляг и заедая ржаным хлебом. Четвертый боец, в котором я с удивившей меня радостью узнал Бориса, стоял на посту, сосредоточенно вглядываясь в лес. Как-то укрыться или хотя бы присесть он не пытался, но головой вертел с достойным лучшего применения усердием. В результате я заметил его первым, хотя, по идее, все должно было произойти совершенно наоборот.

– Борис! – Негромко окликнул я часового.

Красноармеец дернулся, хватаясь за винтовку, и я поспешно добавил:

– Это я, боец Нагулин. Выхожу медленно и с пустыми руками.

Я забросил винтовку за спину, и неспешно направился в сторону лагеря моих товарищей.

– Ты один? – уточнил сержант, вскочивший при первом звуке моего голоса и чуть не вываливший тушенку на землю.

– Один, – подтвердил я, – за мной никто не шел, я, похоже, последний. Что с командиром?

– Погиб в самом начале контратаки, – коротко взглянув мне в глаза, ответил Плужников, – скосили первой же очередью.

– Товарищ сержант, разрешите вопрос?

– Не разрешаю, Нагулин. Потом поговорим, я сам тебя позову, – сержант бросил выразительный взгляд на собравшихся вокруг нас красноармейцев. – Боец Синцов!

– Я!

– Заступаешь на пост.

– Есть!

– Чежин и Нагулин, давайте быстро ешьте, и надо продолжать движение.

Я на всякий случай проверил, что творится вокруг, но непосредственной опасности не обнаружил. Мы забрались в относительно глухое место, до которого ползущим по дорогам немецким колоннам пока дела не было.

– Стройся! – тихо скомандовал сержант, когда мы добили банку тушенки и съели остатки хлеба, – Слушай боевой приказ! Учитывая неблагоприятное изменение обстановки и гибель старшего лейтенанта Федорова, наша главная задача – скорейший выход к своим. Как старший по званию, принимаю командование отрядом. Мой заместитель – красноармеец Нагулин. Прорываться будем на восток по кратчайшему пути. Передвигаемся скрытно, с превосходящими силами противника в бой не вступаем. Кто без приказа откроет огонь – расстреляю лично. Вопросы есть?

– Товарищ сержант, что у нас с боеприпасами? – тут же влез я, – У меня боезапас полностью израсходован.

– Оружие и патроны к осмотру! – кивнул сержант, и сам первым стал доставать обоймы из патронных сумок.

На пятерых у нас оказалось три винтовки и сорок патронов к ним. Не просто негусто – вообще ничто. Плужников мрачно осмотрел это богатство и выдал несколько неожиданное для всех решение:

– Винтовки берут Чежин, Нагулин и я. Нам с Чежиным – по десять патронов, Нагулину – двадцать. Синцов – в головной дозор. Остальная группа держится вместе. Чежин, наблюдаешь за тылом. Нагулин, в любом раскладе ты – снайпер. Вперед не лезешь, выбираешь позицию самостоятельно и прикрываешь действия отряда.

– Есть!

– Вопросы? – сержант еще раз окинул нас взглядом, – Ну, раз вопросов нет, выдвигаемся.

Все-таки восток. Логику сержанта вполне можно было понять, и спорить я не стал. Во-первых, сейчас все вокруг так смешалось, что я уже и сам не мог определить, куда идти безопаснее, ну а во-вторых, внятно объяснить Плужникову причину, почему на восток идти не нужно, я все равно не мог.

Раскрывать перед кем-либо свои возможности я не собирался. Слишком многие силы здесь захотят поставить их под свой контроль, а становиться марионеткой в руках сильных мира сего в мои планы не входило. Так что любые свои слова и действия я вынужден был соотносить с возможностью рационально объяснить их в рамках существующих реалий, а также уровня знаний и умений, которым мог обладать рядовой красноармеец, пусть и потомственный охотник и таежный житель.

Мы осторожно пробирались через лес, внимательно осматриваясь вокруг, и я тоже усиленно делал вид, что ожидаю какой-нибудь пакости от каждого куста, хотя отлично знал, что ближайшие немцы сейчас в четырех километрах от нас едут и идут пешком по дороге на Тальное. Это тыловые части и пехота спешили за вырвавшимися вперед механизированными соединениями, уже почти замкнувшими кольцо вокруг попавших в котел советских армий.

Мысли мои были далеки от оптимизма. Возможно, я изначально выбрал неверную стратегию и недооценил все те опасности, которые ждали меня на фронте. Или же переоценил те преимущества, которые давало мне высокотехнологичное оборудование и сателлиты на орбите. Расстаться с жизнью в той ситуации, в которой я оказался, представлялось мне теперь делом простым и незамысловатым, а вот выжить и достичь своих целей, наоборот, казалось задачей достаточно нетривиальной.

Что мне стоило, например, явиться к местным властям в летном комбинезоне, с плазменным пистолетом на поясе и кучей всяких чудесных приборчиков, от которых здесь все впали бы в благоговейный ступор? Да ничто не мешало, ну, почти. Хотите, товарищ Сталин, войну выиграть малой кровью? Да, пожалуйста! С моей спутниковой группировкой ваши генералы всегда будут на десять шагов впереди врага в вопросах разведки на любую глубину, вплоть до Берлина и побережья Нормандии. Хотите полезные ископаемые из месторождений, о которых вы знать не знаете и не слышали никогда? Не вопрос! Вот же они, со спутников все видно. Хотите новые технологии? Тоже могу отсыпать, только тут вашим ученым повозиться придется – слишком разные у нас уровни развития. Но все равно рывок в этом вопросе обеспечить можно. Замечательно звучит, но… А дальше-то что?

А дальше посадят тебя, лейтенант Ирс, в золотую клетку с бриллиантовым унитазом и толпой самых лучших девочек, каких ты сам выберешь, и будешь ты ковать щит страны, но, главное, не столько щит, сколько меч. А за пределами этой клетки будут стоять в три ряда лучшие люди товарища Берии с самым продвинутым в мире оружием, которое ты сам же в их руки и отдашь, и со строжайшим приказом ликвидировать объект «пришелец» при малейшей угрозе его попадания в руки врагов. Ну и, конечно же, немедленно уничтожить означенный объект при любых его действиях, могущих прямо или косвенно угрожать жизни и здоровью руководителей советского государства, равно как и его ленинско-сталинским основам. Ты о такой жизни мечтал, лейтенант?

Нет уж, спасибо. Лучше вот так – по лесам, с примитивной винтовкой в руках, с угрозой в любую секунду получить пулю или осколок от случайного снаряда, но зато без пистолета у виска и ласкового голоса наркома внутренних дел над ухом. Потому что отдать то, что у меня есть властям любого государства этого мира – только все испортить. Причем и для мира, и для себя лично.

Конечно, мир этот жил как-то без меня, и я думаю, жил бы себе и дальше какое-то время, вот только он такой не первый и далеко не единственный. Примитивных человеческих цивилизаций по галактике разбросано немало, а еще больше в ней мертвых планет, на которых когда-то жили люди. До уровня развития хотя бы нашей Шестой Республики доживает едва процентов пять таких миров, вернее, только сама Шестая Республика и дожила. Большинство человеческих цивилизаций сгорает в апокалипсисе ядерной войны, погибая полностью или откатываясь на уровень средневековья, отягченного необратимо разрушенной экологией и наследственными болезнями. Из тех немногих, кто смог удержаться на грани и перешагнуть эту пропасть, большая часть гибнет в результате техногенных, экологических или социальных катастроф, а зачастую от всех трех этих напастей одновременно. Они медленно убивают природу своей планеты, своими руками превращают собственных детей в придатки электронных устройств, для которых виртуальные пространства становятся ближе и понятней живых людей, легализуют наркотики и разного рода извращения, реформируют систему образования так, чтобы отучить людей мыслить самостоятельно. Все больше решений отдается на откуп искусственному интеллекту, который, вроде бы, подконтролен и понятен своим создателям, но только до определенного момента. Им кажется, что все это делается для людей, для их же блага, для повышения управляемости общества, но в какой-то момент накапливается критическая масса скрытых противоречий, негативных изменений в экологии, мелких, но критичных ошибок в системах управления гигантскими производственными комплексами… И происходит взрыв. А дальше у каждой цивилизации свой уникальный путь в пропасть.

Летра показывала мне записи, сделанные в одном из таких миров дронами-разведчиками и научными сателлитами. Сведения эти, вообще-то, считались секретными, но не настолько, чтобы моя подруга сильно опасалась последствий их разглашения. А я тогда испугался. Возможно, впервые в жизни я испытал такое чувство страха. Тот мир погиб от вышедшего из-под контроля оружия, сочетавшего в себе новейшие разработки в области психотропных отравляющих веществ, продвинутые нанотехнологии и боевые вирусы. Вырвавшийся на свободу штамм не убивал живых существ – он изменял их. Сам вирус был только транспортом – капсулой для доставки в поражаемый организм молекул психотропного яда и наномашин, компактно упакованных внутри белковой и липидной оболочек вирусной частицы. Психотропный препарат, попадая в кровь, подчинял разум человека единственной цели – превращению всех окружающих людей в таких же идеальных и совершенных созданий, как он сам. Наномашины, проникавшие в организм, делали зараженного сильным, малочувствительным к боли, выносливым и по-своему даже высокоинтеллектуальным. Вот только ненадолго. Такое насилие над организмом сжигало его за несколько месяцев, но пока носитель был жив, он хитро и изощренно действовал, стараясь заразить как можно большее число людей, еще не пораженных вирусом. Коварство этого оружия заключалось в том, что зараженный после легкого получасового недомогания начинал чувствовать себя помолодевшим и полным сил, причем видно это становилось не только ему, но и окружающим. Отступали болезни, включая хронические, улучшалось самочувствие, разглаживались морщины, резко повышалась работоспособность. И при этом возникало непреодолимое желание сделать столь же счастливыми и молодыми всех вокруг, для чего и нужно-то было всего лишь подержать человека за руку, поцеловать или даже просто выдохнуть воздух в его сторону с близкого расстояния. Но счастье длилось недолго. Через два месяца после заражения старые болезни возвращались с утроенной силой, а вслед за ними появлялись новые, и человек начинал стремительно стареть. Смерть наступала от лавинообразного отказа всех систем организма. Больше ста дней с момента заражения не проживал никто. Вирус не щадил ни людей, ни животных. Видеоматериалы, показанные мне Летрой, были собраны из разных источников и очень грамотно нарезаны и смонтированы. Буквально за час перед моими глазами прошли последние полгода существования мира, шедшего к своему апокалиптическому концу многие тысячелетия. Я никогда не думал, что смотреть на это будет так страшно.

Этот пример был, наверное, самым ярким и шокирующим, но далеко не единственным. Тем не менее, в отличие от более чем двух десятков цивилизаций, не сумевших пережить «подростковый возраст», Шестой Республике сопутствовала удача. Она счастливо избежала ядерного конфликта, хотя несколько наиболее опасных лет балансировала буквально на лезвии ножа. Ну а потом ей не дал погрузиться в мир виртуальных грез и наркотического дурмана грандиозный прорыв в космических технологиях, позволивший нам вырваться к звездам, причем не единичными исследовательскими кораблями, а массово – с помощью колониальных транспортов, оснащенных гипердвигателями. Открытие гиперперехода при тогдашней сумме технологий и фундаментальных знаний можно было назвать откровенным чудом, но нам повезло, и дальний космос дал людям цель и работу на долгие десятилетия. Мы уже было решили, что самое страшное позади, когда грянул Мятеж… Страшный и иррациональный, он поразил сразу несколько крупнейших колоний, а потом перекинулся и в Метрополию. В тот момент я уже служил на лунной базе, и из-за жесткой военной цензуры не знал никаких подробностей, кроме тех, которые доводило до нас руководство. За месяц до гибели базы к нам прилетел транспорт поддержки и выгрузил саморазвертывающийся комплекс противокосмической обороны. Батареи врылись в лунный грунт и встали на боевое дежурство, а транспорт убыл обратно и увез с собой мою Летру. Больше никто из центральных миров к нам не прилетал, пока не появился крейсер мятежников. Полковник Нивен явно что-то знал о том, что происходит в Метрополии и колониях, но мне он этого рассказывать не стал даже перед смертью, а может, просто не успел. Но я для себя сделал один простой, но неутешительный вывод – вырвавшись в космос, мы лишь отсрочили гибель своей цивилизации, и вот теперь накрыло и нас.

Летра говорила, что мы изучаем примитивные цивилизации, чтобы понять, где же ошибка, которая ведет к саморазрушению. Поэтому и существовал запрет на вмешательство – для чистоты эксперимента, так сказать. И вот теперь я здесь, и запрет отменен. Но что делать, я не знаю, вернее, я знаю, чего точно делать не стоит. Я не пойду со своими технологиями и знаниями к властям. Если я хочу что-то изменить и жить здесь долго и счастливо, а потом оставить этот мир своим детям и детям их детей, я сам должен стать властью, причем взять эту власть ненасильственно, по крайней мере, в этой стране. Надежду на то, что за мной кто-то прилетит из Метрополии, я похоронил почти сразу. Что-то в голосе полковника Нивена подсказало мне, что глупо на это рассчитывать. Что ж, будем спасать этот мир от него самого, а заодно спасать и себя, я ведь очень рассчитываю прожить здесь все те полторы с хвостиком сотни лет, которые отмеряны мне природой.

Что-то задумался я о глобальном, а между тем, следовало решать текущие проблемы.

– Товарищ сержант, впереди в полутора километрах дорога. Я слышу шум моторов, – доложил я командиру.

– Может, наши? – влез со своим вопросом шедший справа Борис.

– Красноармеец Чежин, – тут же сделал стойку на нарушение субординации Плужников, – наряд… отставить! Еще раз откроешь рот без приказа и не для доклада – передашь винтовку Синцову. Усвоил?

– Усвоил, товарищ сержант, – сник Борис, – больше не повторится.

Но на меня он продолжал смотреть, с надеждой ожидая ответа на свой вопрос.

– Отряд, стой! – негромко приказал Плужников и сделал знак идущему впереди Синцову остановиться, – Всем соблюдать тишину. Слушай внимательно, Нагулин.

Я прикрыл глаза.

– Колонна идет, товарищ сержант. Грузовики и пехота. Моторы не наши – немцы это, и их много. Одновременно слышу не меньше пяти машин.

– Ну, грузовики понятно, – задумчиво произнес сержант, – хотя я вообще ничего не слышу. Но в прошлый раз с мотоциклами ты все верно сказал, так что и здесь, наверное, расслышал правильно. Но пехоту-то ты как услышать мог?

– Оружие позвякивает. И этот звук размазан по широкому фронту. Большая колонна. Не меньше двух рот, я думаю.

– Так, – сержант на несколько секунд задумался, – Чежин, Шарков, догоняете Синцова и остаетесь на месте. Укрыться в зарослях и чтобы ни звука!

– Есть! – негромко ответили красноармейцы.

– Нагулин, за мной!

Когда мы отошли метров на сто в сторону дороги, Плужников тихо произнес.

– Ты хотел о чем-то спросить, Нагулин. Сейчас самое время, спрашивай.

Я вздохнул.

– Товарищ сержант, зачем старший лейтенант Федоров поднял людей в контратаку? Ну, очевидно же было, что из этого ничего не выйдет.

Плужников кивнул. Он явно ждал этого вопроса и заранее заготовил ответ.

– Это война, Нагулин. Жестокая война, в которой есть свои правила, не нами придуманные, не нам их и менять. Устав требует от красноармейца вести наступательный бой. В нем написано, что если враг навяжет нам войну, Рабоче-Крестьянская Красная Армия будет самой нападающей из всех когда-либо нападавших армий. А наступательный бой заключается в решительном движении всего боевого порядка вперед и ведется путем подавления противника всей мощью огня, атаки его боевого порядка всеми силами. Вот так и действовал товарищ старший лейтенант Федоров. А ты, боец, считаешь, что нужно было бежать?

– Организованный отход перед превосходящими силами противника это не бегство, товарищ сержант, – возразил я, – Бегство – это оставление позиций вопреки приказу вышестоящего командира, а разве у товарища Федорова был приказ оборонять эту железнодорожную насыпь до последнего человека? Или, может быть, у него был приказ атаковать вышедшую из-за леса немецкую ротную колонну? Нет! Приказ у него был совершенно другой. Товарищ старший лейтенант должен был доставить доверенных ему людей в пункт сбора в Умани, где их уже ждали представители частей, понесших потери в боях с врагом. Именно этот приказ, на мой взгляд, и следовало выполнять, учитывая все обстоятельства, включая наличие у нас на руках раненых и отсутствие оружия у большей части отряда. Все, что я предлагал до боя и во время него, было направлено именно на то, чтобы сохранить людей и выполнить приказ командования. А что получилось? Вы же сами все видели, товарищ сержант.

Плужников скрипнул зубами, но промолчал. Видимо, с этой точки зрения он сегодняшний бой не рассматривал. Пользуясь возникшей паузой, я продолжил.

– А что касается устава, так в нем ведь не только наступательный бой предусмотрен. В четырнадцатой статье сказано, что оборона должна использоваться всякий раз, когда нанесение поражения противнику наступлением в данной обстановке невозможно или нецелесообразно. А в двадцать второй статье прямо говорится, что каждый случай является на войне уникальным и требует особого решения, поэтому в бою необходимо всегда действовать, строго сообразуясь с обстановкой. В нашем случае, когда нет цели удержания конкретного рубежа, а противник обладает подавляющим превосходствам в силах, устав предписывает такие действия, как подвижная оборона, выход из боя и отход. Все это описано в статьях с четыреста семнадцатой по четыреста двадцать вторую. Неужели товарищ старший лейтенант всего этого не знал? Не верю!

Слушая меня, сержант мрачнел все больше, а после того, как я закончил, он молчал еще секунд тридцать.

– Вот что, красноармеец Нагулин, – ответил, наконец, Плужников, – Старший лейтенант Федоров был моим командиром и старшим товарищем, и он погиб в бою за нашу Родину, честно выполнив свой долг. Как и любой человек, он мог совершать ошибки, но своей смертью он их искупил. Будем считать, что я не слышал всего того, что ты мне сейчас сказал. Я служу в НКВД, если ты не забыл, и будь на твоем месте любой другой красноармеец из нашего отряда, я бы тебя арестовал за попытку подрыва боевого духа бойцов подразделения и пораженческие настроения. Но я видел, как ты вел себя в бою. Ты отличный стрелок, не трус, не дурак, и уж точно не немецкий пособник. Но ведешь ты себя глупо, и я никак не могу понять, почему.

– Потому что нельзя закрывать глаза на ошибки, которые стоят жизни сотням молодых парней, призванных с оружием в руках защищать Родину, а вместо этого бессмысленно погибших, так и не добравшись до своих частей. Если не делать выводов и ничего не менять, то это будет повторяться из раза в раз, пока в нашей армии не закончатся бойцы. А что касается смерти, так она может искупить ошибку только тогда, когда эта ошибка не повлекла за собой лавину других смертей. Вы уж простите, товарищ сержант, если задел за живое.

Плужников остановился и резко развернулся ко мне. Я молча стоял и смотрел ему в глаза – без вызова, спокойным взглядом человека, уверенного в своей правоте.

Сержант хотел было что-то ответить, но лишь безнадежно махнул рукой и пошел дальше. Отсюда уже и он слышал звук моторов, так что нам стало не до разговоров, да и не собирался, похоже, Плужников продолжать эту опасную беседу.

Пока сержант наблюдал за дорогой, я думал о том, что делать дальше. Пробираться к своим, конечно, было нужно, но вот как именно это делать, я пока не понимал. Здесь ведь возможен выбор из массы вариантов. Во-первых, можно пытаться выйти из окружения в том составе, который мы имеем сейчас. В этом случае нам даже не нужно добывать оружие для двух бойцов, оставшихся без винтовок, поскольку что три, что пять «мосинок» в открытом столкновении с немцами нас не спасут, и рассчитывать мы можем только на скрытное передвижение по ночам и некое чудо, которое позволит нам незаметно преодолеть передовую. Идея эта мне не слишком нравилась. К окруженцам здесь, как я успел понять, относятся без особого восторга, и только выход к своим с оружием в руках и документами, а лучше громкий прорыв через линию фронта, может как-то смягчить этот негатив. Мелкой группой эффектно не прорвешься, да и шансов сгинуть где-то по дороге более чем достаточно, хотя сразу отбрасывать этот вариант я все же не стал, решив позже обдумать его более детально.

Второй вариант – присоединиться к крупному отряду и выходить из окружения вместе с ним. Таких более или менее организованных групп сейчас в почти захлопнувшемся котле бродило немало. Наиболее сплоченные и не потерявшие пока управления части находились на юге, и можно было предложить сержанту пробираться туда, но, честно говоря, мне все меньше хотелось попасть под командование очередного лихого лейтенанта или капитана, руководствующегося в своих действиях больше идеологией, чем здравым смыслом. Беречь людей в армии самого справедливого в мире государства не привыкли, хоть устав это и предписывал совершенно недвусмысленно. Слова «малой кровью» как-то мгновенно забылись, разбившись о жестокую действительность, а ведь как красиво было написано: «Самым ценным в РККА является новый человек Сталинской эпохи. Ему принадлежит в бою решающая роль. В любых условиях и во всех случаях мощные удары Красной Армии должны вести к полному уничтожению врага и быстрому достижению решительной победы малой кровью». Но кто сейчас вспоминал эти строки устава? Последняя атака старшего лейтенанта Федорова стояла у меня перед глазами, и я не понимал, что буду делать, когда и если меня бросят в такую же бессмысленную мясорубку. Этот вариант я пока решил отложить, как совершенно негодный.

Оставалось, по сути, всего два решения: найти небольшой отряд, возглавляемый грамотным командиром, и влиться в него, или самим набрать из одиночных красноармейцев, пробирающихся к своим, более-менее боеспособное подразделение. Командовать при этом, конечно, буду не я, а сержант Плужников, но это, явно не худший вариант – с сержантом кое-какое взаимопонимание у меня, кажется, наклевывается.

Оба этих решения имели один общий недостаток. Практически невозможно было предсказать, как поведет себя новый командир или сержант Плужников, если командиром останется он. И тот и другой могли принять решение присоединиться к более крупной части, а не выходить из котла самостоятельно, и помешать этому я бы не смог. В результате оба кажущихся удачными варианта грозили свестись к уже рассмотренному очень печальному раскладу.

– Нагулин! – шепотом позвал меня сержант, и я осторожно переместился к его наблюдательной позиции, – Похоже, прошли немцы. Можно пересекать дорогу. Приведи наших.

– Есть! – так же тихо ответил я и стал пробираться назад в чащу леса.

Когда мы вернулись к сержанту, ситуация на дороге снова изменилась, но на этот раз нам, кажется выпал шанс, правда, как всегда, не бесплатный. Движущийся в сторону фронта грузовик «Бюссинг-наг» в сопровождении одинокого мотоцикла выглядел в текущих обстоятельствах довольно странно. То ли немцы сочли, что здесь уже относительно безопасно, то ли грузовик сломался и отстал от колонны, но факт оставался фактом – к нам приближался противник, который был нам по зубам, и упускать такую возможность не стоило.

– Товарищ сержант, в километре к западу по дороге движутся грузовик и мотоцикл, – доложил я командиру. – Приближаются к нам, скоро появятся в прямой видимости. Больше я там никого не слышу. Мы плохо вооружены и почти не имеем боеприпасов. Разрешите уничтожить немцев и захватить оружие и транспортные средства?

Сержант дернулся и посмотрел на меня с некоторым удивлением. Ну да, я раньше все сбежать норовил с поля боя, а тут такое…

– А если там пехота, в грузовике? – с сомнением произнес Плужников, – тут-то они нас и возьмут тепленькими.

На самом деле я знал, что под брезентовым тентом «Бюссинга» людей нет – сканеры сателлита легко засекли бы инфракрасное излучение человеческих тел. Но сержанту надо было ответить что-то другое.

– Риск есть, – согласился я, но небольшой. – Если бы там пехота была, зачем бы тогда мотоцикл в охрану отрядили?

– Разумно, – кивнул сержант. – А справишься? Отсюда до дороги метров двести пятьдесят…

– Двести семьдесят, – уточнил я, – справлюсь, товарищ сержант. Только вы с Чежиным по машинам не стреляйте, пожалуйста. Не хотелось бы грузовик повредить или пулемет на мотоцикле пулями разбить – полезные это вещи в отрядном хозяйстве. А вот если кто-то из немцев успеет выскочить и залечь, тогда ваша помощь мне точно понадобится.

– Наглый ты, Нагулин, – усмехнулся Плужников. – Обвиняешь командира в неумении стрелять? Да ладно, не напрягайся. Я тебя понял. Чежин, слышал, что мой заместитель сказал? Стрелять только по немцам, покинувшим транспортные средства.

– Есть! – шепотом ответил Борис, бросив на меня короткий взгляд.

Мотоцикл показался из-за поворота через пару минут. За ним с небольшим интервалом ехал тентованный грузовик. Двое солдат в кабине «Бюссинга» и двое на мотоцикле. Двигались немцы не слишком быстро и внимательно смотрели по сторонам. Чувствовалось, что здесь им неуютно. Что ж, это правильно – беспечность в прифронтовой полосе имеет свойство выходить боком. Вот только вряд ли бдительность вражеских солдат могла им в этой ситуации помочь.

Мой первый выстрел предназначался водителю мотоцикла. Этот немец был самым мобильным из всех, и мог в любой момент соскочить со своей машины и укрыться в какой-нибудь придорожной канаве, из которой его потом пришлось бы выковыривать, теряя время.

Немец умер мгновенно – пуля в висок не оставляет шансов. Конвульсивным движением рук водитель вывернул руль, и мотоцикл перевернулся. Это несколько осложнило дело, поскольку вторым в очереди у меня стоял пулеметчик, но сейчас он некоторое время был не опасен. Даже если солдат не получил серьезных травм, ему еще предстояло выбраться из-под опрокинутого мотоцикла.

Водитель грузовика, похоже, не сразу понял, что произошло. То ли он не услышал выстрела, то ли просто сработали рефлексы, но первой его реакцией была попытка уклониться от столкновения с внезапно перевернувшимся мотоциклом. «Бюссинг» резко затормозил, и его повело влево. А вот пассажир понял все сразу. Судя по знакам различия, это был унтер-офицер и, видимо, имел он немалый боевой опыт. Дверь кабины немец распахнул еще до того, как грузовик остановился, и выпрыгнул из машины, уйдя перекатом в кювет. Реакции этого вояки можно было только позавидовать, и я досадливо поморщился.

Вторым выстрелом я успокоил водителя, дернувшегося было последовать примеру своего командира. Пулеметчик пока не подавал признаков жизни – то ли был оглушен, то ли просто затаился. Но он сейчас волновал меня в меньшей степени, главной проблемой оставался сбежавший унтер, грамотно определивший, откуда ведется огонь и занявший позицию где-то за грузовиком. Впрочем, почему где-то? Вот он – лежит в придорожной канаве, раскладывая приклад своего МП-40, и пытается решить, что ему делать дальше.

В другой ситуации наиболее разумным было бы немного подождать. Немец не знал о моих возможностях, и рано или поздно высунулся бы, чтобы осмотреться. Для точного выстрела мне хватило бы и одной секунды. Но этот унтер отлично знал свое дело, и понимал, что время работает на него, а подставляться под огонь невидимого противника бессмысленно. Рано или поздно на дороге появится очередная немецкая колонна и тогда ему будет достаточно просто дать очередь в воздух, предупреждая своих об опасности. Но ведь просто лежать, вообще не высовываясь, он тоже не мог – вдруг я не один, и мои товарищи предпримут обход.

По сути, сейчас результат схватки зависел от того, у кого крепче нервы, ну и от ряда случайностей, таких как появление на дороге дополнительных действующих лиц. Правда, случайным этот фактор был только для немца, а я прекрасно знал, что минут пятнадцать-двадцать у нас есть, а дальше на сцене нарисуется очень серьезная немецкая часть, в составе которой есть даже десяток танков чешского производства. Эти легкие машины, носившие в девичестве название LT-38, но потом переименованные немцами в 38(t), на момент начала войны составляли почти пятую часть всего немецкого танкового парка, но мне сейчас было решительно без разницы, легкие это танки или средние – встречаться с ними я не имел никакого желания.

– Товарищ сержант…

– Я понял, – ответил Плужников, не дослушав, – Сейчас мы заставим его высунуться. Боец Чежин, за мной! Будем обходить противника справа.

– Пошумите немного, товарищ сержант, – попросил я командира. – Пусть нервничает. Только, пожалуйста, не забудьте про пулеметчика. Что-то он слишком тихо себя ведет там, под мотоциклом. Не верю я, что он насмерть разбился. И еще. Я пока ничего не слышу, но думаю, что у вас есть максимум минут десять. Потом на дороге могут появиться немцы.

Плужников молча кивнул и, пригнувшись, побежал вперед-вправо, совершенно не стесняясь с хрустом ломать сапогами попадающиеся под ноги ветки.

Я внимательно следил за немцем. Секунд через сорок унтер услышал, как сержант с Борисом ломятся через подлесок и действительно занервничал, но высовываться не спешил – понял, похоже, что его провоцируют. Умный оказался вояка, и опытный. Мне в какой-то момент даже жалко стало его убивать. Эх, найти бы такого офицера у нас… Вот с кем я бы не побоялся переходить линию фронта.

А немец, между тем, принял решение, причем, на мой взгляд, единственно верное в данной ситуации. Он видел результаты моей стрельбы и отлично осознавал опасность. Заслышав шум справа, унтер быстро пополз по придорожной канаве в противоположную сторону. Ему нужно было преодолеть метров пятьдесят до места, где лес вплотную подходил к дороге. Дальше он, видимо, собирался внезапным броском пересечь несколько метров до ближайших кустов и затаиться за ними или уйти вглубь зарослей.

Нормальный план, если считать, что я его не вижу и ожидаю, что он прячется где-то за грузовиком. Пока отреагирую на его появление в пятидесяти метрах слева, пока прицелюсь… В общем, у немца могло получиться. Однако не срослось. Я ждал его броска, и как только унтер выпрыгнул из своего укрытия, сухо треснул выстрел моей винтовки.

Почти одновременно со мной выстрелил и сержант. Пулеметчик все-таки остался жив и попытался воспользоваться личным оружием при приближении Плужникова и Чежина, но мое предупреждение не пропало даром, и немец не успел ничего сделать.

Когда мы с Синцовым и Шарковым добежали до перевернутого мотоцикла, сержант с помощью Бориса уже снял с коляски пулемет MG-34 и сосредоточенно обыскивал убитых немцев и вывалившиеся из бокового прицепа вещи на предмет оружия боеприпасов. Я не стал им мешать и решил сразу заняться «Бюссингом».

Немецкий пулемет MG-34 в ручном варианте с коробом для ленты на 50 патронов. Калибр 7,92 мм. Прицельная дальность 400 м. Предельная дальность 600 м (по групповым целям). Скорострельность 600-1000 выстрелов в минуту.

– Бойцы, за мной! – махнул я рукой отставшим от меня тяжело дышавшим красноармейцам и забрался в кузов съехавшего на обочину грузовика.

Ящики, коробки, какие-то мешки, в общем, сборная солянка из разных грузов. У нас категорически не было времени на то, чтобы исследовать все это. Изначально мелькавшую у меня мысль загнать грузовик и мотоцикл в лес и там разобраться с добычей в спокойной обстановке я отмел, как нереальную. Сам я не умел водить ни грузовики, ни мотоциклы, а имевшиеся у меня теоретические знания можно было применить только располагая достаточным временем. На спутников своих я в этом вопросе тоже не надеялся. Шансы на то, что среди них найдутся два водителя, представлялись мне исчезающе малыми, а время на выяснение было бы потеряно.

Итак, что здесь самое интересное…

– Консервы! – раздался справа голос Синцова, бодро вскрывшего найденным здесь же ломиком один из ящиков.

– Берем, – кивнул я, – только так, чтобы бежать с этим грузом можно было. Нам, скорее всего, предстоит длинный марш-бросок.

– А это еще что? – удивленно произнес Шарков, вскрыв длинный ящик, лежавший у самого борта.

Я перегнулся через нагромождение мешков и по моей спине пробежал приятный холодок.

– Это, товарищ боец – то, что мы унесем отсюда, даже если придется бросить все консервы. А ну-ка, взяли быстро! Нужно вытащить ящик из кузова – мне эту штуку еще собирать предстоит, не переть же ее прямо в ящике. И проверьте здесь все – возможно, тут есть еще такие. Мне нужен дополнительный запас патронов.

Глава 6

«Бюссинг» и мотоцикл нам пришлось сжечь. Скажу честно, жаба душила отчаянно, но оставлять врагу столько ценного имущества тоже было нельзя. Мы едва успели, и когда машины вспыхнули жарким бензиновым пламенем, до подхода немецкой колонны с танками оставалось меньше трех минут.

Давненько я не бегал так быстро, навьючив на себя кучу тяжелых железок. Сержант держался молодцом и почти от меня не отставал, а вот остальных красноармейцев пришлось максимально разгрузить, чтобы они хоть как-то могли держать темп. До появления немцев мы успели удалиться от дороги метров на семьсот. Бежать через лес с изрядным грузом – то еще удовольствие, но стимул у нас был очень хороший и парни выкладывались, как могли.

– Нагулин, стой! Перейти на шаг! – задыхаясь, приказал сержант.

Вместо перехода на шаг Борис и остальные бойцы просто завалились на землю, тяжело дыша, как вытащенные из воды рыбы.

– Встать немедленно! – зашипел я на них, – можете медленно идти или даже стоять, но только не лежать!

– Ну ты и лось, охотник, – с ноткой восхищения в голосе произнес все еще не восстановивший дыхание сержант, – Как ты с этой дурой и ранцем, набитым патронами, столько пробежал, да еще и в таком темпе?

Сам сержант тащил пулемет MG-34, который тоже весил немало, и две сотни патронов к нему. Свои винтовки мы отдали Синцову и Шаркову, но в плане веса это помогло не слишком сильно, так что выдохся сержант едва не сильнее, чем менее подготовленные красноармейцы.

– Нужно идти дальше, товарищ сержант, – я добавил в голос настойчивости, – немцы почти наверняка попытаются прочесать лес.

Дороги отсюда видно уже не было, но, пользуясь остановкой, я оценил ситуацию сверху. Немецкая колонна остановилась – горящий грузовик мешал проезду. Однако заминка оказалась недолгой. Офицер с майорскими пагонами махнул рукой, указывая на препятствие, и головной танк аккуратно спихнул горящий грузовик с дороги, не обращая никакого внимания на гулко хлопающие в кузове патроны и летящие искры. Такая же судьба постигла и перевернутый мотоцикл.

Пока немецкие танкисты изображали из своей машины бульдозер, повыпрыгивавшая из грузовиков пехота развернулась цепью и ждала команды начать прочесывание. Немцы не знали, в какую сторону от дороги мы ушли, поэтому майору пришлось отправить две группы. Вражеский командир, видимо, имел подробную карту местности и прекрасно понимал, что более-менее подходящий для нашего отхода лес лежал только по одну сторону дороги. Вторую группу он отправил на всякий случай, чтобы не получить неожиданный удар в спину, если коварные русские, устроившие засаду на дороге, решили не убегать, а затаиться неподалеку.

Лес, в котором мы сейчас находились, скорее можно было назвать перелеском. Он имел ширину всего в пару километров и тянулся вдоль дороги километра на четыре. Вдоль всей его опушки шла довольно сильно разбитая, но вполне проезжая в это время года дорога, и это сильно ухудшало наше положение.

Предприимчивый немецкий майор немедленно отправил в объезд леса две группы, в каждую из которых входил бронетранспортер, грузовик с пехотой и пара мотоциклов. Цель этих групп была совершенно очевидна – перекрыть нам возможность уйти полями, покинув лесной массив. До вечера оставалось еще часов пять, и рассчитывать отсидеться в лесу до темноты мы не могли. Оставался только прорыв, но сержант и остальные мои товарищи пока о нависшей над нами угрозе ничего не знали.

– Может, не полезут немцы в лес-то? – с надеждой в голосе предположил чуть отдышавшийся Борис, – у них ведь приказ, наверное. Зачем им эта задержка?

– Полезут, – мрачно возразил Плужников, – о попавших в засаду машинах они наверняка уже доложили своему командованию по радио. Не думаю, что им прикажут двигаться дальше, не ликвидировав угрозу движению тыловых колонн. Так что отставить разговоры и продолжаем движение!

Плужников рассуждал вполне здраво, и это меня в очередной раз порадовало, но теперь следовало довести до командира всю сложность нашего положения.

– Товарищ сержант, нас обходят мобильными группами справа и слева. Мотоциклы, бронетранспортеры и пехота на грузовиках, – доложил я Плужникову через пару минут.

– Пока мы в лесу, они нам не особо страшны, – ответил сержант, но было видно, что полученная информация его не порадовала, зато для себя я отметил, что мои сведения он больше под сомнение не ставит.

– Если лес большой, и мы идем быстро, тогда да, – возразил я командиру, – но не думаю, что немцы просто так это затеяли. Они ведь тоже понимают, что серьезный лесной массив прочесать не в их силах, а раз они за это взялись, значит, не так уж этот лес и велик. Звук я, кстати, слышу слева и справа, то есть там, как минимум, есть лесные дороги, по которым может пройти техника.

– Плохо, что карты нет, – в голосе сержанта слышалась досада, – идем, как котята слепые.

Я регулярно поднимал руку, останавливался и прислушивался, прикрывая глаза. Плужников и красноармейцы при этом мгновенно замирали, стараясь максимально соблюдать тишину. Минут через десять план немецкого майора стал ясен окончательно.

– Грузовики остановились, товарищ сержант. Похоже, они высаживают пехоту, а вот «Ганомаги» и мотоциклы поехали дальше, я их слышу уже где-то впереди. Если там лес кончается…

– Тебе это ничего не напоминает, таежный житель? – зло усмехнулся сержант.

– Загонную охоту это напоминает, товарищ командир, – кивнул я, – пехота организует облаву, выгоняя нас по единственному еще не перекрытому направлению, а там нас будут ждать бронетранспортеры и мотоциклы. Все верно немцы рассчитали. Сколько нас, они не знают, и воевать с нами в лесу может оказаться чревато большими потерями. Вот и хотят они нас выгнать под огонь пулеметов, а может и чего потяжелее. Теперь я абсолютно уверен, что лес скоро закончится, и как только мы покажемся на опушке, нам конец.

– Тогда нужно принять бой здесь, товарищ командир! – с неожиданной твердостью произнес Синцов, слышавший наш разговор. Если уйти все равно невозможно, значит, нужно драться.

– Что думаешь, Нагулин? – повернулся ко мне сержант. – Боец дело говорит?

– Ты, Синцов, парень, конечно, героический, – усмехнулся я, глядя на своего товарища, – и твой порыв достоин всяческого уважения, но я не для того уже почти два километра тащу на себе эту тяжеленную хреновину, чтобы вот так просто принять здесь смерть от немецкой пули. Товарищ сержант, я предлагаю прорыв. Через пехотные цепи мы не пройдем – их слишком много, и нас просто задавят массой, а вот мотоциклисты и экипажи бронетранспортеров полагаются больше на огневую мощь, чем на численность, и я хочу это использовать.

– Ты собираешься воевать с этой штукой против бронетранспортеров и, как минимум, шести пулеметов, боец?

– У нас есть перед немцами фора. Небольшая, минут десять-двенадцать, я думаю. За это время мы должны разобраться с бронетранспортерами и мотоциклистами. Кстати, вон уже и опушка проглядывает – там нас и будут ждать.

Мы говорили на ходу, но сержант все-таки обернулся ко мне и на его лице я прочел серьезные сомнения.

– Товарищ сержант, я хоть раз вас подводил? – решил я обойтись без долгой аргументации, на которую сейчас все равно не было времени.

Плужников колебался – не так уж хорошо он меня знал, хотя боевых эпизодов в нашем недолгом знакомстве уже хватало. Однако ситуация не располагала к длительным раздумьям, и сержант решился.

– Хорошо, Нагулин, говори, что делать.

– Нам нужно принять влево, товарищ сержант. Видите там возвышенность, и лес редеет? С этого холма должно неплохо просматриваться поле перед нами. Немцы, вероятнее всего, где-то там. Не думаю, что они оставили технику у самой границы леса. Скорее, отошли метров на сто пятьдесят, чтобы обзор иметь и чтоб мы неожиданно на них не выскочили. Думаю, они заранее наметили точку, в которую нас будет выгонять пехота, и заняли позицию напротив. Так сказать, лучшие места в партере.

– Любишь театр, боец?

– Не имел возможности посещать, товарищ сержант. В тайге с театрами некоторая напряженка. А фразу эту от отца слышал.

– А я театр люблю, но вот в роли актера себя пока не пробовал. Если тебе верить, сейчас я это упущение исправлю.

– Тут, товарищ сержант, главное, чтобы все это дело вместо театра в кровавый цирк не превратилось, поскольку кто будет смеяться последним, совершенно неясно.

Мы, наконец, добрались до более-менее удобной позиции и распластались на земле. Поле отсюда действительно просматривалось, но подлесок, раскачиваемый легким ветерком, сильно мешал обзору. Впрочем, это сержанту и красноармейцам он реально смазывал картинку, а мои оптические фильтры вполне справлялись с такой несерьезной помехой.

– Вон они, красавцы, – показал я Плужникову, куда смотреть.

Сержант кивнул. Теперь и он видел метрах в двухстах от леса и, соответственно, в трех сотнях метров от нас серые туши «Ганомагов» и каски мотоциклистов, оставивших свои машины на обочине дороги и занявших позиции недалеко от бронетранспортеров.

Что ж, пришла пора моей добыче показать, на что она способна.

– Товарищ сержант, вы с немецким пулеметом справитесь?

Плужников лишь усмехнулся в ответ, передергивая затвор MG-34 и проверяя подачу ленты из цилиндрического короба, прикрепленного к лентоприемнику.

– Я-то с этим зверем справлюсь, а вот что ты будешь делать со своей бандурой, Нагулин? Ты хоть знаешь, что у немцев спер? Я такую пушку первый раз вижу.

– Не волнуйтесь, товарищ сержант, меня с детства любое оружие слушается. Вот как стащил в шесть лет отцовскую винтовку и шмальнул из нее по вороне, так с тех пор и понимаю любое ружье с первого взгляда. А это та же винтовка, даже калибр стандартный – семь девяноста два – только ствол длинный и патрон мощный.

Я, конечно, сильно упрощал. Немецкое противотанковое ружье «Панцербюксе-38», или, если коротко, PzB 38 действительно было разработано под принятый в вермахте винтовочный калибр, но на этом все сходство с винтовкой и заканчивалось. Это мощное однозарядное оружие было полуавтоматическим и имело даже что-то общее с артиллерийским орудием – своеобразную лафетную компоновку, при которой ствол и затворная группа после выстрела откатывались назад, открывая затвор и выбрасывая гильзу. Весило это чудо немецкой военной инженерии больше шестнадцати килограммов и к началу войны разработчики сильно упростили и облегчили конструкцию, отказавшись от лафетной схемы и полуаватоматики. Но мне достался именно такой вариант, и, пожалуй, это было неплохо, ибо скорострельность в данной ситуации – наше все.

Немецкое противотанковое ружье PzB 38 (Panzerbüchse 1938). Калибр 7,92 мм, прицельная дальность 400 м. Бронепробиваемость 30 мм с дистанции 100 м и 20 мм с дистанции 300 м. Вес 16,2 кг. Патрон снаряжался бронебойно-трассирующей пулей с химическим зарядом (отравляющее вещество раздражающего действия)

– Товарищ сержант, вам по немцам на поле лучше не стрелять. Расстояние большое, видимость плохая, да и сидят они в основном за броней. А вот обеспечить мне несколько дополнительных минут, не давая приблизиться пехоте из леса, вы со своим пулеметом сможете очень даже хорошо.

Плужников спорить не стал. Он, вообще, оказался человеком последовательным в своих действиях, и если уж в этот раз доверил организацию боя мне, то отступать от этого решения не собирался.

– Бойцы! Занять позиции за естественными укрытиями фронтом вглубь леса, – скомандовал сержант, – При обнаружении противника – огонь на поражение.

Сам сержант установил пулемет за корявым пнем, оставшимся от упавшего дерева. Ствол, к сожалению, служить укрытием не мог, поскольку лежал в направлении склона, как раз в сторону, откуда мы ждали пехоту противника.

Я немного сместился вправо, стараясь, чтобы между мной и «Ганомагами» было как можно больше кустов и веток – обнаружить себя яркой вспышкой первого же выстрела мне совершенно не хотелось. Устроившись поудобнее, я зарядил свое «панцербюксе» и проверил устойчивость ружья, опирающегося на двуногую сошку.

– Позицию занял, к стрельбе готов! – сосредоточенно доложил я, совмещая маркеры системы целеуказания с примитивными прицельными приспособлениями своего оружия. – Прошу разрешения на открытие огня.

– Огонь!

Грохот выстрела «панцербюксе» и впрямь немногим уступал противотанковой пушке. Мимо! Вот зараза! Затвор открылся, гильза улетела в траву. Я выдернул из прикрепленного к стволу короба следующий патрон и вновь зарядил ружье. Прицельные маркеры слегка сместились, учитывая результат пристрелки. Выстрел!

Вторая попытка оказалась удачнее. Звук бронебойной пули, ударившей в лобовую броню «Ганомага» был слышен даже отсюда. Я знал, что немецкий офицер, командовавший перекрывшей нам дорогу маневренной группой, находится в левом от нас бронетранспортере. Корпус у «Ганомага» открыт сверху, и при взгляде с орбиты можно отлично рассмотреть, сколько человек сейчас в машине, и какие знаки различия они носят. Место командира в этих бронетранспортерах находится справа от механика-водителя, и именно там я увидел офицерскую фуражку и погоны обер-лейтенанта.

Лишить противника грамотного командования – первейшая задача любого командира в бою, если, конечно, он хочет победить малой кровью. Не всегда это возможно, но если уж такой шанс есть, его нужно использовать на все сто процентов.

Пятнадцатимиллиметровая броня «Ганомага» не смогла противостоять пуле с твердосплавным сердечником, способной на этой дистанции пробить стальную плиту толщиной в два сантиметра. Тело обер-лейтенанта отбросило назад, на второго номера пулеметного расчета, возившегося с лентами к MG-34.

Только теперь немцы отреагировали на угрозу. Звук моего первого неудачного выстрела они, несомненно, слышали, но вспышку не видели, и никаких последствий для себя тоже не обнаружили. Мало ли что там, в лесу, могло грохнуть? Может, своя же пехота гоняет русских диверсантов, спаливших «Бюссинг» и мотоцикл. Зато после гибели обер-лейтенанта они как с цепи сорвались. Первым залился длинной очередью пулемет на командирском «Ганомаге». Его немедленно поддержал коллега на втором бронетранспортере, а потом и пулеметчики-мотоциклисты.

Цели немцы не видели, но предполагали, что враг затаился где-то на опушке леса, откуда, собственно, они и ждали появления противника, и сейчас пулеметчики заливали ее огнем из всех стволов. Случайные пули иногда посвистывали над нами, но в основном они выкашивали кусты и валили молодые деревца метрах в пятидесяти от нас ниже по пологому склону.

Я продолжал стрелять, как автомат, перезаряжая «панцербюксе» и наводя его на цели в порядке убывания их опасности. Плотность пулеметного огня на глазах спадала, но где-то через минуту захлопали пехотные минометы, привезенные немцами с собой. Минометчики старались бить по опушке, но первый залп пошел с перелетом и, одна мина разорвалась в опасной близости от нашей позиции. По стволам деревьев простучали осколки, матерно ругнулся Плужников, но у меня не было времени отвлекаться на происходящее за спиной. Я немедленно переключился на новые цели, и достаточно быстро подавил минометные расчеты, в спешке занявшие крайне неудачные позиции.

В двух коробах, закрепленных по обе стороны ствола моего ружья, хранилось по десять патронов. В очередной раз протянув руку, чтобы перезарядить оружие, я наткнулся на пустоту. Оперативный запас иссяк, и теперь нужно было доставать патроны из сумки. В моей стрельбе возникла вынужденная пауза, но и со стороны поля больше не раздавалось выстрелов, зато я отчетливо расслышал громкий крик на ломаном русском:

– Русский, не стреляй!

Возле командирского «Ганомага» я увидел немецкого солдата, вставшего в полный рост с поднятыми вверх руками. Дальше он кричал на чудовищной смеси русского и немецкого:

– Не стреляй! Я сдаюсь! Вы убили всех, здесь больше никого не осталось. Мой отец был коммунистом. Его ценил сам Эрнст Тельман! Отца арестовали в тридцать третьем, и я не знаю, что с ним теперь. Я не хотел воевать с вами – меня мобилизовали и отправили сюда! Не стреляй!

* * *

Когда пуля, пробив лобовую броню «Ганомага», убила обер-лейтенанта Мюллера, обер-ефрейтор Иоган Шульц находился слева от него, на своем месте механика-водителя. Увидев, что случилось с командиром и поняв, что броня его не защитит, Иоган распластался на полу боевого отделения бронетранспортера. Сейчас от него, как от водителя, никаких активных действий не требовалось, и солдат предпочел укрыться от вражеского огня как можно надежнее. Пулемет наверху застучал, посылая длинные очереди куда-то в сторону леса, откуда, как говорил погибший командир, должны были появиться подгоняемые пехотой русские. Буквально секунд через двадцать на Шульца сверху упал убитый пулеметчик, а вслед за ним и сменивший его второй номер расчета. Откуда-то снаружи раздались характерные хлопки минометных выстрелов, но вскоре стихли и они.

Треск выстрелов раздавался уже со всех сторон, но Шульц четко понимал, что что-то в этой операции пошло сильно не по плану. Он осторожно выбрался из-под тел погибших товарищей. Интенсивность стрельбы быстро снижалась, и лишь долетавшие от недалекого леса регулярные гулкие хлопки формировали звуковую доминанту развернувшегося сражения. Неожиданно выстрелы стихли, и Иоган решился приподнять голову над бронированным бортом. Открывшаяся картина его потрясла. Всюду лежали мертвые тела немецких солдат, погибших прямо на своих позициях. Шульц понял, что остался один, и его объял животный страх. Судя по всему, весь этот ужас стал результатом работы русского снайпера, но почему его пули пробивали броневые листы? И почему он не стреляет, ведь он наверняка видит его?

Иоган зажмурился, приготовившись к смерти, но выстрела все не было, и тогда механик-водитель резким движением перебросил свое тело через борт бронетранспортера, приземлился на четвереньки, и, вскочив, закричал, судорожно вспоминая слова из немецко-русского военного разговорника:

– Русский, не стреляй!

Он кричал что-то еще. Позже Шульц так и не смог вспомнить, что именно. Кажется, что-то про отца, про немецких коммунистов и Эрнста Тельмана. Как бы то ни было, но это подействовало – страшный русский снайпер так и не выстрелил, зато со стороны леса раздалась команда на неплохом немецком, в котором Шульц едва различал какой-то неуловимый акцент, легко сошедший бы, впрочем, за особенности диалекта.

– Стой, где стоишь, солдат! И не дергайся.

Из леса раздалась длинная пулеметная очередь и несколько винтовочных выстрелов, однако стреляли явно не в Шульца, и немец остался стоять в полный рост. Словно эхом в глубине леса рассыпалась дробь резких хлопков и перестук автоматных очередей. Более солидно отозвался MG-34, но все это было еще довольно далеко, не меньше чем в полукилометре, а из леса уже выбежала четверка русских солдат. В одном из них механик-водитель легко узнал виновника того ужаса, в который превратилась казавшаяся столь легкой охота на русских окруженцев. Молодой солдат не отличался богатырским телосложением, хоть и был довольно высок, но весьма нелегкое противотанковое ружье нес непринужденно, будто оно весило пару-тройку килограммов, а ведь за его плечами болтался еще и набитый чем-то ранец, причем Шульц сильно подозревал, что железа в нем более чем достаточно.

Пробежав примерно половину расстояния до бронетранспортеров, тот русский, что нес пулемет, развернулся и дал длинную очередь по опушке леса – не стремясь в кого-то попасть, а просто, чтобы оттуда никто не торопился высовываться.

– Машина на ходу? – без предисловий спросил солдат с «панцербюксе» в руке. Щульц ничуть не удивился, что именно этот русский в группе вражеских солдат владеет немецким языком.

– Яволь! – Иоган непроизвольно принял стойку «смирно».

– Заводи, солдат! – русский слегка подтолкнул Шульца к «Ганомагу», – Не бойся, Красная армия – самая гуманная армия в мире. У нас даже в уставе написано, что к пленному врагу личный состав РККА великодушен и оказывает ему всяческую помощь, сохраняя его жизнь. Но это только если пленный враг ведет себя правильно. Ты все понял, солдат?

– Яволь, – повторил Шульц и бодро полез на броню.

* * *

Красноармеец Синцов погиб мгновенно. Шальная мина, залетевшая на нашу позицию, взорвалась в метре от него, не оставив бойцу никаких шансов. Сам того не зная, Синцов прикрыл своим телом командира, и Плужникову достался лишь один осколок, вырвавший клок волос над ухом и оставивший глубокую кровоточащую царапину. Крови из этой раны вытекло много, но серьезной опасности она не представляла. Борис, как умел, перевязал командира бинтом из индивидуального перевязочного пакета, и Плужников вновь припал к своему пулемету, ожидая подхода немцев из леса.

Я всего этого не видел. Сержант рассказал мне о гибели Синцова только после того, как мы бегом преодолели расстояние, отделявшее нас от немца, торчавшего посреди поля с поднятыми вверх руками, загнали его в «Ганомаг» и заставили завести и развернуть машину. Мы на максимальной скорости уходили в сторону ближайшего лесного массива, более крупного, чем тот островок леса, в котором мы столь неудачно пытались скрыться раньше.

Немецкий средний полугусеничный бронетранспортер SdKfz 251, (Sonderkraftfahrzeug 251). Создан фирмой Hanomag в 1938 году на базе артиллерийского тягача. Броня: 14,5 мм (днище и крыша корпуса – 8 мм). Максимальная скорость 53 км/ч.

Сказать по правде, мы едва успели. Наш трофейный «зондеркрафтфарцойг» развивал по бездорожью не больше тридцати пяти километров в час, и мы успели отъехать от разгромленной немецкой позиции всего пару сотен метров, когда на опушке леса появились первые вражеские пехотинцы. Надо отдать должное пленному механику-водителю, он делал свою работу честно – видимо, жить очень хотелось. Пули немецких винтовок и пулеметов бессильно стучали по кормовым бронедверям «Ганомага». В голову их командира не пришло захватить с собой что-то наподобие моего ружья – воевать в лесу с танками немцы не собирались, так что теперь им оставалось лишь бессмысленно жечь патроны, стреляя нам вслед. Впрочем, дисциплинированный немецкий офицер, командовавший облавой, быстро пресек бесполезную трату боеприпасов, и огонь прекратился.

До леса мы добрались без осложнений, но дальше нужно было принимать какое-то решение. Вот так просто разъезжать по немецким тылам на бронетранспортере, мягко говоря, не стоило. От машины требовалось избавиться, поскольку глубокие следы, оставляемые ее гусеницами, спрятать мы не могли никак, а то, что немцы от погони не откажутся, не вызывало сомнений не только у меня, но и у сержанта. Правда, какое-то время в запасе у нас имелось. Картинка со спутника показывала, что пока организовать преследование немцы не смогли. Гнаться за нами на грузовиках и мотоциклах после разгрома маневренной группы их командование, видимо, сочло опрометчивым, а для того, чтобы подтянуть более серьезные силы требовалось время.

Выбирать нам не приходилось, и лес, в который мы спешно отступили, находился совсем не на востоке, куда изначально планировал двигаться сержант, а на юго-западе от начальной точки нашего маршрута. Хотели мы того, или нет, но мы приблизились к Умани, куда так стремился старший лейтенант Федоров.

Площадь лесного массива, в который мы вломились на «Ганомаге», была вполне достаточной, чтобы в относительной безопасности дождаться здесь уже недалекой ночи. Вот только, как оказалось при внимательном рассмотрении, не мы одни выбрали его в качестве временного убежища. Сателлиты фиксировали значительное скопление людей в восточной части леса. Кроме большой группы окруженцев, возможно даже какой-то организованной части, это никто быть не мог – не станут же немцы зачем-то забираться в лес и сидеть там, стараясь не себя не обнаружить. Своим эффектным появлением мы подложили этим людям первосортную свинью, как магнитом притягивая внимание врага к месту их дневки. Я, правда, надеялся, что задерживаться здесь на ночь они не планируют, но все равно чувствовал себя как-то неуютно.

– Нагулин, видишь вон тот овраг? – тронул меня за плечо сержант. – Прикажи пленному загнать бронетранспортер туда.

– Есть, – ответил я и перевел приказ механику-водителю.

Немец ощутимо занервничал. В том, что рано или поздно мы решим покинуть «Ганомаг», он и раньше не сомневался, но теперь, когда это стало фактом, пленный всерьез обеспокоился своей дальнейшей судьбой, он ведь больше был нам не нужен. Тем не менее, приказ немец выполнил беспрекословно, прекрасно понимая, что в ином случае он лишь приблизит возможные проблемы, а то и создаст себе их на пустом месте.

– Чежин, свяжи пленному руки за спиной, – приказал Плужников, когда бронетранспортер остановился. – Нагулин, спроси его, как привести машину в полную негодность, не устраивая здесь стрельбу и взрывы.

Минут десять мы курочили ломами двигатель и трансмиссию так выручившей нас машины, ибо оставлять исправную технику врагу сержант не желал категорически. Покончив с этим вандализмом, мы бросили истекающий маслом и рабочими жидкостями «зондеркрафтфарцойг» и углубились в лес.

Вскоре выяснилось, что я недооценил болезненность урона, нанесенного нами противнику. Устраивать на ночь глядя целую войсковую операцию по нашему отлову немцы не стали, но минут пятнадцать сосредоточенно долбили по лесу из гаубиц, а перед самым закатом справа от нас прошла пара Юнкерсов Ju-88, накрывших центральную часть леса бомбовым ковром из нескольких сотен мелких осколочных бомб СД-1. Сказать честно, нам очень повезло, что они сбросили свой груз не у нас над головами.

Все это время мы отсиживались в небольшом карьере, заброшенном еще до войны и успевшем густо зарасти молодыми деревьями. Фактически, это была внушительных размеров яма, в центе которой даже имелось небольшое озерцо с чистой на вид водой, которой мы наполнили опустевшие за день фляги.

– Товарищ сержант, неужели это мы им так перцу под хвост насыпали, что они аж авиацию по наши души прислали? – удивленно произнес Борис, провожая взглядом удаляющиеся немецкие бомбардировщики.

– По всему выходит, что да, – пожал плечами Плужников, – хотя, если честно, я тоже не ожидал такой бурной реакции.

– Эксцесс исполнителя, – пожал я плечами.

– Чего? – вытаращился на меня Борис.

– Поясни, Нагулин, – сержант тоже посмотрел на меня с интересом.

– Командир пехотинцев, которые выгоняли нас из леса, наш отряд не видел и численность его себе не представляет. Он слышал интенсивную стрельбу, причем в общей массе звуков четко выделись выстрелы противотанкового ружья – оружия, которого у немцев с собой не было. Потом его люди были обстреляны из пулемета и винтовок, а когда они вырвались на опушку – увидели разгромленную маневренную группу и удирающий бронетранспортер. Что мог немецкий офицер доложить вышестоящему начальнику? Операция провалена, это очевидно. Понесены большие потери в людях и технике, это тоже факт. Кто будет в этой ситуации крайним, объяснять не надо, а значит, что делает офицер? Докладывает о столкновении с крупным и хорошо организованным отрядом противника, имеющим на вооружении противотанковое оружие, с помощью которого и была уничтожена бронетехника его подразделения. Силами пехоты преследовать врага он не имел возможности и максимум, что смог сделать – обстрелять отступающий на захваченном «Ганомаге» арьергард диверсионного отряда противника. Зато он выслал разведку, которая установила направление отхода врага и примерный район его дислокации. Дальше объяснять?

– Не, – качнул головой Борис, – дальше мы сами видели.

– Так, – напряженно произнес сержант, поднимаясь, – Чежин и Шарков, остаетесь с пленным и готовите лагерь к ночевке. Огонь не разводить. Провести ревизию имеющегося продовольствия и боеприпасов. Вернусь – доложите.

– Есть!

– Нагулин, за мной! Нужно осмотреться на местности.

Мы выбрались из бывшего карьера, и отошли от лагеря метров на двести. Уже ощутимо стемнело, и видимость оставляла желать лучшего, но сержант вытащил меня сюда явно не для разглядывания кустов и деревьев.

– Догадываешься, зачем позвал? – словно услышав мои мысли, спросил Плужников.

– У вас накопилось ко мне множество неприятных вопросов, товарищ сержант, – ответил я, обозначив легкое пожатие плечами, – и вы хотите получить на них ответы.

– Накопилось, – согласился Плужников, – и действительно неприятных. Ты откуда немецкий знаешь, боец?

Вопрос этот рано или поздно мне обязательно должны были задать, и, я был уверен, что зададут его не раз, поэтому заранее подготовил по возможности непротиворечивую историю, хотя, конечно, понимал, что шита она белыми нитками и по-настоящему серьезные люди в нее не поверят. Врать сержанту мне отчаянно не хотелось, но ситуация обязывала, и, внутренне вздохнув, я начал излагать:

– Моя родная бабка, Имма Клее, была чистокровной немкой из семьи крестьян-колонистов, перебравшихся в Россию в конце прошлого века. Как уж они встретились с моим дедом, я не знаю. Слышал только, что было это уже после переезда нашей семьи в Сибирь. Подробностей мне никогда не рассказывали. У нас к бракам с иноверцами относились, скажем прямо, сугубо отрицательно, и бабке пришлось очень непросто, как и деду, впрочем. Но любовь – штука всесокрушающая, особенно при грамотном применении, и своего они добились. Имма оказалась еще той штучкой, и задвинуть себя в угол никому не позволила, настояв на том, что ее дети будут говорить по-немецки не хуже, чем по-русски. Дед ее поддержал, да и сам лет через десять после свадьбы уже свободно говорил на родном языке жены. Вот так и пошло. Я-то бабку помню довольно смутно, только по раннему детству, но основам немецкого меня учила именно она. Сильная была женщина, повезло с ней деду, жаль только умер он рано, я его не помню совсем. Дальше меня учил отец. В тайге зимы длинные и скучные, а я с детства любил учиться, благо книг разных в нашем доме всегда хватало – не бедная семья была.

– Бабка, значит, – прищурился Плужников, – ну, допустим. А как объяснишь, что на незнакомой местности ориентируешься, как во дворе собственного дома, и географию знаешь, как будто специально учил карту предстоящих боевых действий?

– Так специально и учил, товарищ сержант, – с искренним удивлением ответил я, заставив Плужникова ощутимо дернуться. – Я же говорил уже, что с детства имел тягу к знаниям, а география – вообще одна из моих любимых наук. Вы думаете, я только карту Советского Союза знаю? Ничуть не бывало. Ту же Германию, будь она неладна, я знаю не хуже. И Англию, и САСш, вплоть до столиц и основных городов каждого штата. Если хотите проверить, можете выбрать любую страну мира, и я назову вам ее столицу, пару крупнейших городов, опишу, где она находится на глобусе, какие там наиболее крупные реки и горы и какие народы ее населяют, а если надо, то и примерную карту нарисую…

– Стоп! – остановил меня Плужников, – пока достаточно. Слова твои я проверю, но позже, а сейчас ответь мне еще на один вопрос: где ты научился так обращаться с немецким противотанковым ружьем? Только не надо петь мне песни про то, какой ты знатный охотник. Это ведь почти пушка, и вряд ли ты по лесным зверям и птахам стрелял из подобных систем. История про убитую тобой в шестилетнем возрасте ворону, извини, меня не устроит. Ты выстрелил двадцать один раз – один патрон в стволе плюс двадцать в коробах на ствольной коробке. При этом достоверный промах был только один, и, судя по тому, что я увидел на поле, больше ты не мазал. С трехсот метров! Из незнакомого оружия с чудовищной отдачей, и сквозь листву и ветки, почти полностью перекрывающие обзор. Как ты это сделал?!

– Я люблю и умею стрелять, товарищ сержант, – спокойно ответил я, – а все, что имеет ствол, понимаю интуитивно, так я устроен. Особенно легко мне дается хорошее оружие, в котором все до мелочей продумано его создателями. Про это немецкое ружье я, правда, такого сказать не могу – слишком оно сложное и тяжелое, но все равно понятное. Будет возможность, дайте мне в руки заведомо незнакомый мне образец, и я разберусь с ним за пару минут. Что же касается стрельбы сквозь ветки кустов и деревьев, так это как раз мой основной таежный навык – я всю сознательную жизнь стреляю в таких условиях.

– Складно излагаешь, боец, – покачал головой Плужников, – и я тебе даже верю, в основном. Но не потому, что твои ответы не имеют изъянов, а потому, что я отлично понимаю, что если бы не ты, то лежал бы сейчас сержант Плужников, простреленный немецкой пулей, у той железнодорожной насыпи. Как твое имя, боец?

– Петр.

– Ну а я – Иван. Будем знакомы, – протянул мне руку сержант, и я ее с удовольствием пожал. – Так вот, Петр, в том, что ты не шпион и не враг, я практически убежден, но я всего лишь сержант, и если мы все-таки выйдем к своим, мои слова в твою защиту могут тебе и не помочь. Ты необычен, боец, а необычен, значит, опасен. Ты слишком много знаешь и умеешь для вышедшего из тайги охотника, и видел эти твои умения не только я. Чежина и Шаркова будут допрашивать, как и немца, впрочем, и то, что они расскажут, наверняка заинтересует очень многих. Так что готовься, товарищ Нагулин, и будь осторожнее в своих словах и действиях, это я тебе, как сотрудник НКВД с немалым опытом, настоятельно рекомендую.

Глава 7

На сон сержант выделил нам четыре часа. Ровно в три мы планировали свернуть лагерь и покинуть этот ставший очень опасным лес. Понятно, что все дороги немцы перекрыли, но Плужников считал, что проскользнуть ночью мимо патрулей шанс у нас есть. В принципе, я был с ним в этом согласен, особенно учитывая мои возможности по определению местонахождения противника.

Говорить сержанту о том, что в восточной части лесного массива прячутся другие окруженцы, я не стал. Я был уверен, что они сейчас могли скорее ухудшить наше положение, чем помочь выкрутиться из сложившейся ситуации. Уход из ловушки малой группой в данном случае представлялся мне делом более реальным, чем прорыв большим отрядом. Помочь своим, конечно, хотелось, но я сильно опасался, что такая попытка может вылиться для нас в очень большие неприятности, а уйдя сами и немного пошумев при отходе, мы могли отвлечь немцев и дать этим людям хоть какой-то шанс. Однако, к сожалению, мои планы так только планами и остались.

Сержант в приказном порядке отправил меня спать, исключив из графика караулов.

– Ты мне нужен свежим и бодрым, – отмел Плужников все мои возражения, – от твоего слуха и внимательности будут зависеть наши жизни, так что быстро спать, и чтобы до подъема я тебя не видел.

Выспаться, правда, нам так и не дали. Тревожный зуд за левым ухом разбудил меня часа через полтора. Не открывая глаз, я внимательно всмотрелся в картинку со спутника. В сторону нашего лагеря медленно двигалась цепь источников теплового излучения, в которых сканеры сателлита без труда опознали людей. Пока они находились довольно далеко, но, судя по вектору движения, на нас они должны были выйти обязательно.

Я бесшумно выбрался из-под плащ-палатки и направился к сержанту, как раз только что сменившему на посту Бориса.

– Ты что здесь делаешь, Нагулин? – недовольно начал Плужников, но осекся, увидев мой жест, призывающий соблюдать тишину.

– У нас гости, товарищ сержант, – тихо ответил я. – Идут цепью с юго-востока. Нас, похоже, пока не видят, но, видимо, знают, что мы где-то здесь.

– Немцы? Ночью?

– Не похоже. Ночью ловить в лесу хорошо вооруженных диверсантов может только самоубийца. Это наши. Как видно, не только мы решили здесь отсидеться, а прохлопать наше громкое появление мог только слепой.

– Наши, говоришь… А если все же нет?

– Разрешите мне проверить, товарищ сержант.

– Уверен, что справишься?

– Уверен.

– Не рискуй там особо. Даже если это наши, ночью могут с перепугу начать стрелять.

– Не беспокойтесь, товарищ сержант, мне лишний металл в организме совершенно ни к чему – буду предельно осторожен.

– Ну, тогда вперед, Нагулин. А я пока остальных разбужу. Будем ждать тебя вон там, – сержант махнул рукой на поросший кустарником край карьера.

Далеко уходить я не стал. То, что никакие это не немцы мне было известно и без всякой разведки, но просто так сказать об этом сержанту я не мог – возникли бы ненужные вопросы, которых и без того уже накопилось немало.

Через три минуты я вернулся в лагерь и доложил Плужникову, что видел людей в нашей форме.

– Нужно как-то аккуратно привлечь их внимание, товарищ сержант. Если они наткнутся на нас неожиданно, возможны неприятные случайности. Ближайшие к нам бойцы уже совсем недалеко. Можно веткой хрустнуть, к примеру, ну или как-то еще себя обозначить.

– Разумно, – кивнул сержант, и, осторожно надломил ветку куста, под которым мы сидели. Звук получился правильный – не слишком громкий, чтобы не выглядеть нарочитым, но и не настолько тихий, чтобы на него не обратили внимания.

Я демонстративно прислушался.

– Сработало. Звуки приближаются – они идут сюда. Стараются не шуметь, я их едва слышу. Думаю, это разведка. Разрешите, я изображу часового? Так будет естественнее.

– Действуй.

Я окинул взглядом лес и выбрал место, относительно неплохо подсвеченное пробивающимся сквозь разрывы в кронах лунным светом. Именно там я и занял свой «пост», неторопливо прохаживаясь из стороны в сторону, неудержимо зевая и всячески изображая сосредоточенную борьбу с дремотой.

В режиме дополненной реальности мои контактные линзы обозначали приближающихся красноармейцев слабо светящимися контурами. Наши гости подобрались к лагерю уже метров на пятьдесят, но дальше пока не двигались. Меня они видели, но с ходу соваться к нам не рискнули и, судя по тому, что двое из них сейчас быстро уходили вглубь леса, скоро следовало ожидать появления на сцене новых действующих лиц.

Ждать пришлось минут сорок. Все это время я продолжал свой спектакль и с интересом наблюдал, как двое разведчиков вернулись к основной стоянке окруженцев, доложили о найденных неизвестных и выдвинулись обратно к нашему лагерю с группой поддержки, состоящей из полновесного взвода.

Вскоре ко мне, не скрываясь, подошел сержант, всеми силами изображая только что проснувшегося бойца, идущего сменить на посту своего товарища.

– Они здесь, – практически бесшумно, одними губами, сообщил я сержанту, – Рассредоточиваются вокруг лагеря.

Плужников подождал с минуту, а потом негромко, но так, чтобы его услышали, произнес:

– Товарищи, мы знаем, что вы окружили наш лагерь. Выходите спокойно, мы свои. Оружия у нас в руках нет.

Ответом ему послужила тишина, но секунд через пятнадцать справа от нас треснула ветка, и раздался такой же негромкий голос:

– Кто такие? Представьтесь.

– Сержант Плужников, войска НКВД. Со мной трое красноармейцев и пленный немецкий солдат. Мы – все, что осталось от маршевой части, следовавшей по железной дороге в Умань. Наш эшелон разбомбили немецкие самолеты, а потом большинство из тех, кто выжил, погибли в ходе двух столкновений с немецкими войсковыми колоннами.

– Документы, форму, знаки различия, оружие сохранили?

– Форма и документы в порядке, – спокойно ответил сержант, – даже у пленного имеются. А вот личное оружие было только у меня. Предполагалось, что остальным красноармейцам его выдадут в Умани, но туда мы так и не доехали, и уцелевшие бойцы взяли винтовки погибших сотрудников НКВД, а остальное оружие добыли в бою. Теперь прошу представиться вас.

– Капитан Щеглов, – ответил голос из темноты, – Предъявите документы, сержант, и прикажите своим людям и, кхм… пленному выйти на свет.

* * *

Наши соседи по лесному массиву оказались остатками сто тридцать девятой стрелковой дивизии, входившей в шестую армию, о чем нам поведал командир разведчиков капитан Щеглов. До нашей беседы с местным особистом он старательно не рассказывал подробностей, но врагов или дезертиров капитан в нас не видел, так что кое-что мы все-таки узнали.

Дивизия довольно долго держалась под ударами механизированных частей вермахта, но, растратив силы в контратаках, была в итоге рассеяна все той же немецкой сто двадцать пятой пехотной дивизией, одна из колонн которой встретилась нам у железной дороги.

Дивизия была рассечена на несколько частей, и при беспорядочном отходе батальоны и полки перемешались. В итоге здесь скопилась сборная солянка из разных подразделений общей численностью около двухсот человек. Командование принял на себя подполковник Лиховцев – начальник штаба шестьсот девятого стрелкового полка. Командир полка погиб, пытаясь организовать прорыв на юг, где по его сведениям еще оказывала организованное сопротивление врагу сильно потрепанная шестая армия.

Приняв командование, подполковник Лиховцев решил выходить к Новоархангельску, который, как он надеялся, еще находится в наших руках.

Глядя на происходящее с орбиты, я видел, что планы эти совершенно безнадежны. Мы оказались вне основного котла, в который угодили шестая и двенадцатая армии, и, теоретически имели выбор, куда прорываться – на восток, за линию фронта, или внутрь котла. Немецкие части располагались везде вокруг нас, но путь на юг, внутрь кольца окружения, все же представлялся более реальным, просто потому, что был короче.

Я ни секунды не сомневался в том, что командование окруженных армий предпримет попытку прорыва, и, судя по попавшим в кольцо силам, шансы на успех у них имелись. Но вот какой процент личного состава погибнет при этом в атаках на закрепившегося на достигнутых рубежах хорошо вооруженного и не испытывающего недостатка в боеприпасах противника, предсказать я бы не взялся. Единственное, что я понимал прекрасно, так это то, что участвовать в этой игре со смертью мне очень не хочется, поэтому план Лиховцева прорываться на восток казался мне в тот момент более разумным.

Вот только делать это требовалось немедленно. В этом лесу не стоило задерживаться ни одного лишнего часа, поскольку если дождаться здесь рассвета, то шансы вообще никуда отсюда не уйти начнут стремительно приближаться к ста процентам. Тем не менее, пока я не наблюдал никаких приготовлений к выступлению. Нас привели в большой лагерь, где даже горело несколько костров в ямах, достаточно грамотно замаскированных рассеивающими дым ветками. Большинство бойцов спали, и будить их явно никто не собирался.

Первым на допрос к особисту отправился Плужников, что выглядело вполне логично. Немца куда-то увели сразу после нашего прихода в лагерь, а нас оставили под охраной пары красноармейцев, сложив наше оружие и вещи здесь же неподалеку. За врагов нас явно не держали, но до решения начальника особого отдела оружие возвращать тоже не собирались. В принципе, достаточно лояльное отношение к нам объяснялось довольно просто. Наверняка люди подполковника Лиховцева вели наблюдение за местностью, и многие здесь были в курсе того, что мы отошли в этот лесной массив на захваченном бронетранспортере. Видели они и крутившихся у опушки мотоциклистов, приехавших несколько позже по нашим следам. Потом немцы долбили по лесу артиллерией и авиацией, опять же явно из-за нас, что, вроде бы, тоже нам в плюс. Да и наличие пленного говорило в нашу пользу, но порядок есть порядок – армия, все-таки, а не школьная самодеятельность.

Плужников к нам не вернулся, но к нашим вещам подошел красноармеец и, перекинувшись парой слов с одним из приставленных к нам бойцов, забрал винтовку и другое имущество сержанта. Он же увел на допрос Чежина, а потом и Шаркова.

До меня очередь дошла только часа через два, когда я уже начал всерьез беспокоиться беспечностью здешнего командования. Рассвет в окрестностях Умани в конце июля наступал примерно в пять тридцать, и оставалось до него уже не больше трех часов, а никаких признаков подготовки к передислокации я так и не видел. Они, похоже, всерьез намеревались пересидеть в этом лесу до следующей ночи, если, конечно, подполковник Лиховцев не собирался двигаться по немецким тылам днем, чему я, наверное, уже бы не удивился.

– Красноармеец Нагулин, – отвлек меня от размышлений все тот же боец, забравший раньше на допрос моих товарищей, – за мной.

Для своего штаба красноармейцы вырыли некое подобие блиндажа, больше похожего, правда, на какой-то погреб. Внутри я увидел грубый дощатый стол и пару неказистых, но прочных на вид скамей. Блиндаж разделяла на два помещения щелястая деревянная перегородка. Света за закрытой дверью я не видел, но режим дополненной реальности рисовал мне контур человека, лежавшего на деревянных нарах. Видимо, это и был подполковник Лиховцев, и сейчас он, похоже, спал.

Особист оказался целым капитаном, что для части в двести штыков выглядело явно избыточным, но, видимо, он возглавлял когда-то особый отдел полка и попал в эту группу окруженцев случайно, при разгроме и беспорядочном отступлении дивизии.

– Свободен, – бросил капитан моему конвоиру и воткнул в меня свой колючий взгляд, – Садитесь, Нагулин, поговорим.

Я обратил внимание на то, что ни обращения «товарищ», ни слова «красноармеец» или хотя бы «боец» капитан перед моей фамилией не употребил, и это мне сильно не понравилось.

Роста особист оказался чуть ниже среднего, но с избытком компенсировал это шириной плеч и туловища, причем особо толстым он при этом не выглядел, хотя и признаков регулярных занятий спортом я в его фигуре тоже не заметил. Просто сильный от природы мужик, уже успевший частично подорвать свое здоровье куревом, алкоголем, несбалансированным питанием и достаточно беспорядочным образом жизни, что для этого времени было вполне характерно. Да и в первый месяц войны капитан, видимо, успел хлебнуть всякого, что тоже не способствовало цветущему внешнему виду.

– Фамилия, имя, отчество, год рождения, – начал особист, хотя мои документы лежали перед ним на столе.

– Нагулин Петр Иванович, одна тысяча девятьсот двадцать первый, – не выдавая своего волнения, ответил я.

– Звание и часть, последний непосредственный начальник.

– Красноармеец. К конкретной воинской части не приписан. Направлялся на фронт в составе маршевого пополнения. Последний командир – сержант НКВД Иван Плужников, принявший командование после гибели в бою старшего лейтенанта НКВД Федорова.

– Почему не участвовали в контратаке, организованной старшим лейтенантом? – неожиданно переключился на другую тему капитан.

– Находился на снайперской позиции позади боевых порядков подразделения и выполнял приказ сержанта Плужникова – подавлял пулеметные и минометные расчеты противника и поддерживал атаку огнем.

– И именно в результате воздействия кинжального пулеметного огня противника контратака захлебнулась, а ваш командир погиб, так, Нагулин? – капитан привстал, опершись руками о стол, и навис надо мной.

– Совершенно верно, товарищ капитан, – на моем лице не дрогнул ни один мускул.

– Встать! Это так ты подавлял пулеметные расчеты?!

– Старший лейтенант Федоров поднял людей в контратаку именно потому, что огневые средства противника, прижимавшие наших бойцов к земле, были уничтожены или выведены из строя. Однако противник располагал значительными резервами и ввел их в бой сразу же после начала нашей контратаки. В одиночку подавить сразу три новых пулемета я просто не успел, к тому же в тот момент у меня уже почти не осталось патронов к винтовке.

– Кто отдал вам приказ покинуть боевой порядок подразделения и занять позицию в тылу?

– Сержант Плужников. Я выступил с инициативой, и товарищ сержант ее поддержал, отдав мне приказ следовать за ним на предложенную мной позицию.

– То есть ни вы, ни сержант Плужников такого приказа от старшего лейтенанта Федорова не получали и планом боя ваши действия предусмотрены не были?

– Плана боя не существовало, товарищ капитан. Столкновение с противником произошло внезапно, и мы не располагали сведениями ни о его численности, ни об огневых средствах, ни о резервах. Единственный приказ, который мы получили от старшего лейтенанта Федорова, звучал так: «По немецко-фашистским захватчикам, огонь!». Для наиболее эффективного выполнения этого приказа позиция за железнодорожной насыпью подходила плохо, и товарищ сержант поддержал своим приказом мое предложение о ее смене на более выгодную.

– Вы забываете еще об одном приказе, Нагулин, – ощерившись, произнес капитан, – а именно о приказе подняться в контратаку, который вы с сержантом не выполнили!

– Я такого приказа не получал, товарищ капитан, поскольку находился в момент его отдания вне боевого порядка нашего отряда и слышать его не мог.

– Но вы ведь видели, что ваши товарищи пошли в атаку! Или вы и это будете отрицать? – лицо капитана пошло красными пятнами. Было видно, что сдерживает себя он с большим трудом.

– Видел, конечно, – невозмутимо ответил я, чем, похоже, еще больше взбесил особиста, – и сделал все возможное, чтобы немецкие пулеметы, ударившие по нашим бойцам с опушки леса, замолчали как можно скорее. Расчеты двух из них мне удалось уничтожить, но, к сожалению, выжить это помогло лишь немногим нашим бойцам.

– Кто отдал вам приказ об отходе с обороняемого рубежа? – еще больше надвинулся на меня капитан.

– У меня не было приказа оборонять какой-либо рубеж, товарищ капитан, а почти сразу после начала контратаки и отдавать приказы тоже стало некому. Я был вынужден действовать по обстановке в соответствии со статьей двадцать два полевого устава РККА.

– Молчать! – не выдержал особист, ударив кулаком по столу, так, что раздался хруст то ли досок, то ли каких-то капитанских косточек.

Я молчал. А что тут скажешь?

– Откуда вы знаете язык врага? Причем на таком уровне, что, по словам пленного, он не услышал в вашей речи иностранного акцента, – прошипел капитан.

Я изложил свою легенду, надеясь, что мое лицо выглядит при этом безмятежно и даже слегка наивно.

– Твои слова мы проверим, Нагулин! – в голосе капитана отчетливо звучало, что он не верит ни одному моему слову, – Обязательно проверим, не сомневайся.

– Не имею на этот счет ни малейших сомнений, товарищ капитан, – ответил я, честно глядя в глаза особисту, – я убежден, что НКВД никогда не упускает ни одной мелочи, если дело касается государственной безопасности.

– Тут ты прав, Нагулин! И даже сам пока не понимаешь, насколько прав! Где и под чьим руководством ты освоил противотанковое ружье «Панцербюксе-38»? Только не надо рассказывать мне байки, которые ты втирал сержанту Плужникову – здесь с тобой работают на совершенно другом уровне. По словам сержанта, подтвержденным показаниями пленного, ты владеешь этим оружием на очень высоком уровне, что невозможно без длительных тренировок. Отвечать! Быстро!

– Есть отвечать, товарищ капитан! Обращаться с оружием меня учил отец…

Кулак капитана рванулся к моему лицу с весьма впечатляющей для местного жителя скоростью. Чувствовалось, что у особиста было непростое детство, и ему не раз приходилось участвовать в различных потасовках. Однако сильный и хорошо поставленный удар капитана пришелся в пустоту – я успел сместиться вправо, уходя с линии атаки.

– Прошу меня дослушать, товарищ капитан, – произнес я, глядя на особиста, несколько озадаченного своим промахом, – Мой отец – единственный человек, который учил меня обращению с оружием, но, видимо, у меня к этому делу талант. Я могу это доказать.

– Каким образом? – мрачно глянул на меня капитан, начавший было выходить из-за стола, но остановившийся после моих слов.

– Дайте мне образец иностранного стрелкового оружия или какой-нибудь редкий отечественный экземпляр, с которым обычный красноармеец, то есть я, сталкиваться раньше не мог. Я разберусь с ним за несколько минут и смогу стрелять из него намного точнее любого другого бойца.

– Ты предлагаешь мне устроить тир под носом у немцев, Нагулин? – зло усмехнулся капитан, – Да и где я тебе возьму такое оружие в тылу врага? Немецкое, сам понимаешь, для проверки не подходит, а другого иностранного, извини, не имеется. Время тянешь, паскуда?

– Зато у меня такое оружие есть, капитан, – раздался чуть хрипловатый голос из-за перегородки.

Дверь во вторую часть блиндажа с легким скрипом открылась, и в комнате появился уже немолодой офицер в чине подполковника. В руке он сжимал пистолет, который вычислитель немедленно распознал, как «Лахти L-35». Да, действительно экзотическая штука для этих мест. Откуда только товарищ Лиховцев его выкопал?

– Трофей, еще с финской кампании, – словно услышав мой немой вопрос, пояснил подполковник, – Ну что, боец Нагулин, у тебя три…, хотя ладно, пять минут. Патроны, ты уж извини, я тебе не дам, но если разберешь-соберешь и объяснишь, зачем какая деталь нужна, считай, один вопрос ты снял.

Судя по хитрой ухмылке Лиховцева, была в конструкции этого пистолета какая-то заковыка, на которую подполковник надеялся меня поймать.

– Разрешите, товарищ подполковник? – протянул я руку к оружию.

– Бери, за тем и принес.

Я взял в руки с виду грубовато сделанный пистолет, внимательно осмотрел детище финского оружейника Аймо Лахти и приступил к его разборке. Для начала оттянул пальцем защелку на нижней части рукоятки и извлек магазин на восемь патронов, пустой, естественно. Вновь изобразил сосредоточенное изучение незнакомого оружия, опустил вниз найденный на левой части корпуса стопор, отделил от рукояти блок ствола, сдвинув его вперед, и обратным движением извлек из него затвор. Дальше я снова ненадолго впал в задумчивость, рассматривая частично разобранный пистолет. Собственно, для неполной разборки осталось извлечь небольшой П-образный замыкающий блок, что я и проделал на глазах поскучневшего особиста и явно заинтересовавшегося моими успехами Лиховцева.

– С неполной разборкой, как я понимаю, все, товарищ подполковник, – доложил я, – Если будем делать полную, то мне понадобятся соответствующие инструменты.

– Полную разборку делать не будем, но ты должен ответить мне на один вопрос, – внимательно посмотрел на меня Лиховцев. – Вот эту полукруглую деталь видишь? Что это и зачем она нужна?

Я с минуту вертел в руках раму со стволом, внутри которой на подпружиненном штифте крепилась указанная подполковником полукруглая штуковина сложной формы с множеством вырезов и канавок.

– С финской, говорите, привезли, товарищ подполковник? – уточнил я у Лиховцева.

– Ну, да, с финской. С убитого офицера бойцы сняли у озера Толвоярви, – по лицу подполковника пробежала тень. Видимо, воспоминания о тех днях были для него не слишком приятными[1].

– Тогда понятно. Пистолет этот, судя по всему, разрабатывался специально под условия крайнего севера, потому что надежности всех узлов и механизмов, а также защите от грязи и низких температур конструктор явно уделял повышенное внимание. А деталь эта нужна для ускорения отката затвора – это повышает надежность срабатывания автоматики при стрельбе в тяжелых погодных условиях.

– Ни хрена себе… – подполковник явно был поражен до глубины души, и пока я в обратном порядке собирал пистолет, лишь молча наблюдал за моими действиями.

– Отпусти его, капитан, под мою ответственность. Боец и впрямь уникальный, и мне такой в полку до зарезу нужен, особенно сейчас. Верни ему ту немецкую пушку и вместе с остальными, кто с ним был, выдели в распоряжение штаба. Это, считай, наше единственное серьезное противотанковое средство на данный момент. А проверить остальные его слова ты еще успеешь, когда к своим выйдем.

– Товарищ подполковник, – возмутился капитан, – сержанта разрешите у себя оставить? Он из войск НКВД, а у меня людей не хватает.

– Сержанта забирай, – отмахнулся Лиховцев, – Все, Нагулин, свободен.

Подполковник собрался было уже вернуться в свою часть блиндажа, но я не мог отпустить его просто так.

– Товарищ подполковник, разрешите доложить?

– Что у тебя, Нагулин? – обернулся командир окруженцев.

– Товарищ сержант наверняка сообщил товарищу капитану о том, что я могу слышать работающие моторы и другие звуки, сопровождающие передвижение войсковых колонн, с гораздо большего расстояния, чем большинство людей.

Лиховцев бросил взгляд на капитана, и тот молча кивнул.

– Продолжай, – разрешил мне подполковник.

– В ожидании своей очереди на допрос я внимательно слушал, что происходит в окрестностях нашего леса. Лагерь в основном спит, канонада тоже стала ночью не такой громкой, и в редкие моменты затишья я отчетливо слышал, как по окрестным дорогам к нашей позиции подтягиваются немецкие войска. Тяжелой техники я услышал немного, но, как минимум, три танка в одной из колонн шли. Остальное – в основном грузовики. Всего, по моим прикидкам, к нам выдвинулся усиленный пехотный батальон. С рассветом пехота начнет прочесывать лес. Если они натолкнутся на серьезное сопротивление, сразу прекратят продвижение, но контакт разрывать не будут, а дальше вступит в дело артиллерия, минометы и, возможно, те бомбардировщики, которые уже отметились здесь вчера вечером.

– Бред какой-то, – категорично заявил капитан, – как можно все это расслышать с такими подробностями? Я еще сержанту этот вопрос задавал, и он так и не смог объяснить…

– Подожди, капитан, – Лиховцев выглядел задумчивым и сильно обеспокоенным, – я слышал, что говорил сержант, и то, о чем сейчас доложил Нагулин, мне очень не нравится, хотя звучит это все, согласен, не слишком убедительно.

– Товарищ подполковник… – я попытался сказать Лиховцеву, что из леса нужно срочно уходить, если, конечно, уже не поздно, но тот остановил меня жестом руки.

– Свободен, боец. Я твой доклад услышал, а остальное уже наше с капитаном дело.

* * *

Все тот же красноармеец отвел меня к Чежину и Шаркову. Нам вернули оружие и вещи и отвели к новому командиру – лейтенанту Верулидзе. Этот колоритный грузин руководил отделением охраны штаба. Нельзя сказать, что он сильно обрадовался побудке посреди ночи, но принял нас неплохо.

– Да, неслабо приложило вас, – качнул он головой, выслушав мой короткий рассказ о том, как мы здесь оказались и откуда у нас немецкий пулемет и противотанковое ружье.

– Да вас, товарищ лейтенант, похоже, тоже изрядно потрепало, – ответил Шарков, обведя взглядом лагерь.

– И не говори, – в голосе Верулидзе слышался едва различимый акцент, но слова он выговаривал правильно, и достаточно сложные предложения строил без всякого напряжения, – с седьмого июля, считай, в непрерывных боях. Нормально, в целом, дрались, но прет немец… Откуда только столько техники у него? И воевать умеют, не отнимешь. В конце месяца только фронт развалился. И до этого, конечно, отступали, но окружений удавалось избегать, и контрудары сильные наносили. А потом…

Что было потом, Верулидзе рассказывать не стал – только рукой досадливо махнул, но мы и так отлично понимали, что случилось дальше.

– Что с боеприпасами, бойцы? – сменил тему наш новый командир, кивая на «Панцербюксе».

– Двадцать три патрона, товарищ лейтенант. Совсем не густо, – ответил я, взвешивая в руке ранец с боезапасом, – и к винтовкам тоже патронов нет почти.

– Ну, с боезапасом к «мосинкам» я вам помогу, – кивнул лейтенант, – а вот с этим… Тут уж вам экономить придется, ничего не поделаешь.

Патронов к винтовкам нам действительно подкинули, но по итогу оказалось, что кроме немецкого противотанкового ружья, другого оружия у меня нет, что меня, естественно, не порадовало, но Верулидзе в этом вопросе помочь мне ничем не смог – оружия в отряде не хватало. Зато теперь мое «панцербюксе» оказалось не просто трофеем, а моим личным оружием, врученным мне Родиной, о чем в красноармейской книжке бойца Нагулина появилась соответствующая запись, вместе с обязанностью это оружие хранить и ответственностью за его утрату. То есть с настоящего момента эта шестнадцатикилограммовая дура будет сопровождать меня вплоть до выхода к своим, если таковой состоится, даже тогда, когда к ней закончатся патроны, обеспечить которыми меня здесь вряд ли кто-то сможет.

А еще в моем документе теперь значилось, что я – ефрейтор. Назначив меня командиром расчета противотанкового ружья, подполковник Лиховцев, как командир части, своим приказом присвоил мне новое звание, невеликое, конечно, ну, да и на том спасибо.

Где-то через час к нам забежал сержант Плужников и поинтересовался, как мы устроились. В отличие от Верулидзе, которому я ничего докладывать не стал за явной бессмысленностью этого занятия, сержанту я рассказал о том, что ждет нас утром. Плужников дернулся было бежать к своему новому начальнику, но я его остановил, объяснив, что сам уже обо всем доложил и Лиховцеву и особисту.

– Клубнев его фамилия, – просветил меня сержант, – Капитан НКВД Клубнев. С виду мужик нормальный, хотя поначалу прессовал меня сильно, но сейчас иначе и нельзя.

– Нужно хотя бы немного поспать, – перевел я разговор на другое, не желая возражать Плужникову, – завтра будет тяжелый день, товарищ сержант.

С моим предложением все трое согласились незамедлительно – спать хотелось отчаянно, и, пользуясь тем, что посты вокруг лагеря расставлены, а нас в график караулов никто пока не включил, мы наскоро перекусили все той же тушенкой с ржаным хлебом и завалились спать, завернувшись в плащ-палатки.

Разбудил меня сигнал тревоги, поданный вычислителем. Немцы свой ход сделали, и сейчас их пехотинцы выгружались из грузовиков и строились в цепь в километре от леса. За их спинами порыкивали двигателями четыре бронетранспортера, но лезть вперед, помня о судьбе своих товарищей, они не торопились. Еще дальше скучали у своих машин экипажи трех чешских танков 38(t), придержанных здесь командованием шестнадцатой моторизованной дивизии вермахта для помощи тыловым частям в ликвидации крупной русской диверсионной группы, вырвавшейся вчера из грамотно расставленной на нее ловушки.

Немецкий легкий танк чехословацкого производства Panzerkampfwagen 38(t) или Pz.Kpfw.38(t). Выпускался для вермахта после оккупации Чехословакии. Был модернизирован немцами (в основном в части усиления бронирования) Принимал активное участие в боях начального этапа Второй мировой войны. Вооружение: пушка 37 мм, два пулемета калибра 7,92 мм. Скорость по шоссе – 43 км/ч, по пересеченной местности – 15 км/ч.

Окружить весь лесной массив у противника сил не хватило. Все-таки немцы сейчас вели интенсивное наступление, сдерживали контрудары южного и юго-западного фронтов и основную свою задачу видели в окончательном окружении шестой и двенадцатой армий. Поэтому выделить много войск для ликвидации пусть и активной и опасной, но все-таки не слишком крупной группы русских они не могли. Да и мало ли таких групп сейчас прячется по лесам – на всех войск не напасешься.

Но окружать весь лес и не требовалось. Немцы выставили наблюдателей и разослали несколько мотоциклетных дозоров, чтобы вовремя засечь нашу попытку покинуть лес, а сами начали прочесывание с его юго-восточной части, почти точно угадав, где находится лагерь Лиховцева.

– Подъем бойцы, – пихнул я Бориса и Шаркова, которого, как я, наконец, выяснил, звали Василием, – Минут через пятнадцать немцы полезут в лес.

Лейтенанта Верулидзе я нашел у блиндажа Лиховцева вместе с остальными бойцами отделения охраны штаба. Никто здесь уже не спал, и, судя по всему, о появлении противника в непосредственной близости от лагеря командование знало. Похоже, люди капитана Щеглова не зря ели свой хлеб, и обнаружили угрозу заблаговременно. Я поставил в своей голове жирный плюс напротив фамилии командира разведчиков.

– Нагулин, где твои люди? – махнул рукой заметивший меня Верулидзе. Противник на подходе, быстро всех сюда.

Через минуту, когда отделение собралось в полном составе, лейтенант выдал нам вводную, от которой волосы у меня на затылке встали дыбом.

– Бойцы! Наша непосредственная задача – прикрытие штаба. Также наше отделение рассматривается командованием, как резерв для усиления обороны на участках, где может наметиться вклинение или прорыв противника. Немецкая пехота приближается с юго-востока, – Верулидзе указал направление, откуда нам ждать врага, – Отделению занять позиции в пятидесяти метрах от штаба. Использовать естественные укрытия и отрыть стрелковые ячейки, если успеете. Вопросы?

– Товарищ лейтенант, – не удержался я, – мы собираемся обороняться здесь? А как же прорыв на восток, к своим?

Я совершенно не понимал, что происходит. Единственным нашим шансом был отход вглубь леса и внезапный рывок в неожиданном для противника направлении. Днем, конечно, шансов на успех было немного, но оставаться здесь, дожидаясь удара артиллерией, а, возможно, и кассетными авиабомбами…

– Таков приказ, красноармеец Нагулин, – В голосе лейтенанта лязгнул металл, – Основные силы сводного батальона займут позиции фронтом на восток по опушке леса и фронтом на юго-восток внутри лесного массива. Повторю еще раз, мы – охрана штаба и последний резерв командования, но ты, Нагулин, можешь понадобиться и на передовой, если появится вражеская бронетехника. Все, время вопросов истекло. Выполнять приказ!

Мы побежали занимать позиции. Почему подполковник решил остаться здесь и принять бой, являлось для меня полнейшей загадкой. Возможно, он знал что-то такое, что заставляло его так поступить. По вполне понятным причинам Лиховцев не мог знать обстановку лучше меня, а значит, либо он имел ложную информацию и действовал исходя из нее, либо у него был какой-то приказ, полученный еще до разгрома сто тридцать девятой стрелковой дивизии, и он его выполнял, несмотря на кардинально изменившуюся обстановку.

Я сильно подозревал, что немалую роль в действиях подполковника играет мнение капитана Клубнева, для которого любое отступление от буквального выполнения приказа означало, как минимум, вредительство, а в большинстве случаев – предательство.

Я видел, как немецкая цепь вошла в лес с юго-востока. До позиций занявших оборону красноармейцев им предстояло добираться минут пятнадцать. Фактически, только это время и оставалось у меня, чтобы придумать, как остаться в живых. Я смотрел вокруг, и мне было искренне жаль этих преданных своей Родине людей, подавляющему большинству которых предстояло погибнуть в течение ближайшего часа, честно выполняя приказ, который я считал откровенно преступным. В этой большой стране отношение к жизни солдата вызывало у меня едва сдерживаемое бешенство. Людей могли послать на смерть, даже не задумываясь о том, что ту же задачу можно решить куда меньшей кровью, если, вообще, сама задача имела смысл в текущих обстоятельствах, что бывало далеко не всегда. Но еще больше меня поражало то, что офицеры, отдававшие эти приказы, далеко не всегда были трусами. Зачастую они и сами были способны с готовностью отдать жизнь, выполняя даже совершенно бессмысленный на их взгляд приказ вышестоящего начальника. Что-то в советской стране вывихнуло сознание людей, не всех, конечно, но подавляющего большинства, и заставило их послушно идти на убой, искренне считая, что они выполняют свой долг перед Родиной. Впрочем, последнее утверждение можно было считать правдой. У солдата в бою нет возможности задумываться над осмысленностью приказов командира. Он должен их исполнять, и только тогда может быть достигнута победа. Но ведь потом, после боя, те, кто выжил, просто обязаны критически осмыслить случившееся и задуматься над тем, почему все произошло именно так, а не иначе. Но здесь, в стране победившего социализма, такого осмысления почему-то не происходило, и причин этого я понять никак не мог.

Погибать среди этих, пусть и неплохих, но, в общем-то, совершенно чужих мне людей, я не собирался. У них была своя правда и своя судьба, а у меня – своя. Но вместе с тем, мне было далеко не безразлично, останутся ли в живых мои товарищи, с которыми я вырвался из немецкой ловушки. Они прикрывали мною спину в бою, а для любого солдата, если, конечно, но не последняя скотина, это многое значит. Да и командиру разведчиков капитану Щеглову я искренне желал пережить этот бой.

Я внимательно огляделся вокруг. Лес, в котором мы оказались, был не слишком густым, но больших деревьев в нем хватало. Местность в этих краях в основном достаточно плоская, хотя невысокие холмы все же иногда попадаются, но наша позиция перепадами рельефа не изобиловала. Как часто бывает в лесу, какие-то бугорки и ямки, конечно, встречались, как и участки бурелома, но взгляд мой пока ни за что зацепиться не мог.

– Борис, Василий, – позвал я свих товарищей, считавшихся теперь вторым и третьим номерами расчета противотанкового ружья, – нам нужно укрытие. Скорее всего, будет артналет, а может и бомбардировка.

Оба красноармейца непонимающе уставились на меня. Типа, ты теперь командир – ты и приказывай.

– Выкопать ячейки мы уже не успеваем, – внутренне вздохнув, начал я, – да и лопат у нас нет. Так что бегом за мной – будем бревна таскать.

Ни топоров, ни пил у нас не имелось, так что приходилось подбирать упавшие деревья, и как есть волочь их к выбранной мной ямке. Время нас очень сильно поджимало, так что укрытие получилось весьма убогим. От прямого попадания снаряда или мины оно, естественно, защитить не могло, но я надеялся, что хотя бы от осколков мы будем частично прикрыты.

Остальные красноармейцы из отделения лейтенанта Верулидзе посматривали на нас, как на сумасшедших, да и сами мои подчиненные невнятно бухтели что-то себе под нос, сооружая бесформенный древесный завал вокруг неглубокой впадины в земле.

– Ефрейтор Нагулин, что здесь происходит? – услышал я голос лейтенанта Верулидзе, заметившего нашу бурную деятельность и подошедшего выяснить причину суеты.

– Расчет готовит позицию для противотанкового ружья, товарищ лейтенант, – четко ответил я, приняв стойку «смирно» и бросив руку к пилотке.

– Это – позиция? – скептически окинул лейтенант взглядом результат наших усилий.

Ответить я не успел. Рассветную тишину разорвала пулеметная очередь, и практически сразу весь лес к юго-востоку от нашей позиции взорвался треском винтовочных выстрелов и рокотом пулеметов.

Верулидзе сразу стало не до достоинств и недостатков нашего импровизированного редута.

– Отделение, к бою! – выкрикнул лейтенант и убежал куда-то в сторону штабного блиндажа, невдалеке от которого выбрали себе позиции остальные его подчиненные.

– Занять позицию, – скомандовал я и, подхватив «панцербюксе» забрался в нагромождение стволов и веток, окружавшее наше укрытие.

В принципе, внешний вид укрепления меня даже устраивал. Выглядело оно, если и не как естественный лесной завал, то уж точно не как оборудованная по всем правилам огневая точка. Учитывая яркую вспышку и грохот, производимые моим оружием при выстреле, дополнительная маскировка в виде торчавших во все стороны сучьев и сухих веток, казалась мне совершенно не лишней. Дело другое, что пересидеть за такой преградой серьезный артобстрел или бомбежку можно только при очень большом везении, но тут уж я ничего поделать не мог.

Пока в начавшемся бою для меня работы не просматривалось. Мы сидели в тылу, и внимательно прислушивались к звукам перестрелки.

Немцы, нарвавшись на огонь сводного батальона, настаивать не стали, и, потеряв несколько человек убитыми и ранеными, отступили, но не слишком далеко. Во всяком случае, огневой контакт они разрывать не спешили, продолжая обстреливать позиции людей Лиховцева.

Сверху ситуация выглядела, прямо скажем, отвратительно. Немецкая цепь, зайдя в лес с юго-востока, уже минут через пятнадцать своим правым флангом натолкнулась на наши наспех подготовленные укрепления в виде мелких окопчиков, а точнее отдельных стрелковых ячеек и естественных укрытий, слегка обустроенных для обороны.

Центр и левый фланг немцев никакого сопротивления не встретил и их цепь начала плавно загибаться, охватывая нас с юга и юго-запада. Вот только вел себя противник довольно необычно. Замыкать нас в плотное кольцо окружения немцы не торопились. Убедившись в том, что мы не собираемся покидать занятые позиции, они углубились в лес и закрепились там, запирая нас в восточной части лесного массива, но не подходя ближе, чем метров на пятьсот.

Смысл в таком маневре я видел только один – выяснить наше точное местоположение, связать нас боем, а потом накрыть артиллерией или авиацией. Ну а тех, кто переживет артналет и побежит спасаться вглубь леса, встретить пулеметами на заранее подготовленном рубеже.

С точки зрения немцев ситуация выглядела предельно логичной. Если кто-то из вышестоящего начальства и не поверил рапорту командира пехотинцев, пытавшихся поймать нас вчера днем, то теперь он был вынужден признать, что в своем докладе тот ничуть не преувеличил ни величину группы русских диверсантов, ни насыщенность ее огневыми средствами.

У людей Лиховцева по-настоящему тяжелого оружия не имелось, но два станковых «Максима» и несколько ручных пулеметов ДП-27 конструкции Дегтярева они сохранили. Не бросили бойцы при хаотичном отступлении и пару ротных минометов, но стрелять из них в лесу было делом опасным для самих стреляющих, поскольку взрыватели срабатывали от соприкосновения с ветками, а иногда и с листвой. Тем не менее, расчеты нашли небольшую полянку, и вскоре я услышал характерные хлопки и звуки разрывов пятидесятимиллиметровых мин над позициями немцев. Противник не остался в долгу, и с поля перед лесом ударили немецкие «гранатверферы».

Несмотря на то, что немцы явно нашли тех русских, которых искали, их командир, видимо, решил не торопиться передавать наши координаты артиллеристам, а сначала выявить все возможности противостоящего ему отряда, а также точные границы занимаемого им участка местности.

– К бою! – услышал я команду с восточной опушки леса, откуда до этого стрельба не доносилась. – Танки!

Впереди цепи немецкой пехоты к нашим позициям действительно двигались те самые три чешских танка, которые до того стояли у немцев в резерве. Сверху они выглядели несерьезными железными коробочками, но я отлично знал, что лобовую броню этих машин мое ружье не возьмет даже с сотни метров.

– Нагулин, ко мне! – немедленно последовала команда Верулидзе, – уничтожить танки противника!

Первую команду я проигнорировал. Нечего мне было делать на самой опушке, куда метнулся мой новый командир – засекут с первого выстрела и задавят огнем, а с такой тяжеленной дурой быстро сменить позицию не получится.

К сожалению, такого же удобного пригорка, какой я облюбовал для стрельбы в прошлый раз, здесь не нашлось. В результате, пришлось мне выбрать здоровенный пень метрах в восьмидесяти от границы леса, причем я постарался убежать как можно севернее, чтобы хоть как-то обезопасить себя от сколков немецких мин, сыпавшихся на позиции людей Лиховцева, оборонявших юго-восточное направление. Не знаю, кто и зачем свалил это дерево – может, на дрова, а может, и еще для чего, но покорно умирать растение не захотело и пустило от корня обильную поросль, образовавшую подобие густого куста, неплохо маскировавшего мою позицию.

– Ефрейтор Нагулин, почему не выполняете приказ?! – услышал я справа окрик лейтенанта Верулидзе.

– Я выполняю, товарищ лейтенант, – ответил я, сохраняя невозмутимость, – Занимаю позицию.

– Я тебе куда приказал идти? Вон твоя позиция – Верулидзе ткнул зажатым в руке пистолетом в сторону опушки, от которой раздавался лязг гусениц и рокот танковых моторов.

– Товарищ лейтенант, вы приказали мне остановить танки, и я выполняю ваш приказ, – произнес я, проверяя устойчивость «панцербюксе» на сошках и заряжая первый патрон, – Вы знакомы со спецификой этого оружия? Эта позиция – лучшее, что можно выбрать в данных условиях, если вы хотите от меня результата, а не бессмысленной гибели единственного противотанкового средства батальона.

– Ефрейтор, встать! – Верулидзе окончательно потерял самообладание. Направленный на меня ТТ чуть подрагивал в руке лейтенанта. Бледные лица Чежина и Шаркова ясно говорили мне о том, что они очень хорошо знают, что сейчас может произойти. Невыполнение приказа в боевой обстановке…

– Товарищ лейтенант, прошу вас не принимать поспешных решений, – сержант Плужников появился тихо и совершенно неожиданно даже для меня. За его спиной маячил тот самый красноармеец, который водил меня на допрос. Сейчас он ощутимо сгибался под тяжестью трофейного пулемета MG-34, и как только сержант остановился, облегченно поставил свою ношу на землю.

Явление сержанта в форме НКВД несколько сбило Верулидзе с гребня эмоциональной волны, и он даже слегка опустил пистолет.

– Я видел, как ефрейтор Нагулин работает по бронированным целям с подобной позиции, – продолжил сержант, – Если он говорит, что это лучшее место, значит так и есть. Давайте дождемся результатов первых выстрелов, а дальше вы сами решите, стоит ли расстреливать вашего подчиненного за невыполнение приказа.

Ну как же вовремя ты появился, сержант! Я тихо выдохнул с облегчением, но Верулидзе все еще внутренне кипел, и тянуть дальше было нельзя.

– Товарищ лейтенант, прошу покинуть сектор обстрела, – нагло заявил я, упирая в плечо приклад и наводя ствол на контур танка, рисуемый для меня вычислителем на поверхности контактных линз.

Верулидзе, слегка обалдевший от моей наглости и внезапного появления сержанта, послушно переместился в сторону и развернулся в направлении опушки.

Чешские танки подошли к кромке леса уже метров на двести пятьдесят. Внезапно они почти синхронно остановились и дали залп из своих тридцатисемимиллиметровых пушек. Среди залегших на опушке красноармейцев поднялись фонтаны земли, перемешанной с листьями и древесными обломками. Застучали курсовые пулеметы, и в мой пень с противным шлепком воткнулась пуля, недвусмысленно напоминая, что мы здесь тоже далеко не в безопасности.

Верулидзе, Плужников и красноармейцы немедленно распластались на земле, а я аккуратно навел прицельный маркер на смотровую щель механика-водителя ближайшего ко мне «панцеркампфвагена». Остановкой танка следовало воспользоваться, поскольку пробить его в лоб, да и в борт, если честно, из моего «панцербюксе» было практически невозможно. А вот приборы наблюдения являлись важными уязвимыми точками, поскольку защищались они пятисантиметровыми стеклоблоками, которые моя пуля могла достаточно уверенно взять. Но в смотровую щель еще требовалось попасть, а движущийся по пересеченной местности танк неизбежно дергается из стороны в сторону и вверх-вниз, причем делает он это не всегда предсказуемо. Отделявшие меня от противника три с лишним сотни метров пуля противотанкового ружья преодолевает почти четыре десятых секунды. За это время цель может сместиться, что снижает вероятность попадания. Пока танк двигался, вероятность успешного выстрела оценивалась вычислителем в сорок пять процентов, а сейчас, после его остановки, она ушла за восемьдесят.

Приклад весьма ощутимо лягнул меня в плечо. Почти сразу контур танка перекрасился из красного в желтый цвет – вычислитель показывал мне, что цель поражена, но не уничтожена. Ну, уничтожить бронированную коробку с помощью «панцербюксе» я как-то и не надеялся, ибо надо смотреть на вещи реально.

Пробившая стеклоблок пуля наверняка ранила или убила механика водителя, но проблемы, возникшие у экипажа подбитой машины, этим не ограничились. Немецкие конструкторы отдавали себе отчет в том, что создавая противотанковое ружье винтовочного калибра, они вынужденно жертвуют силой заброневого действия пули. Проще говоря, даже пробив броню, пуля такого размера очень редко может привести к полной потере танком боеспособности. Поэтому в хвостовой части твердосплавного сердечника пули они разместили небольшой заряд отравляющего вещества слезоточивого действия. При пробитии брони он мгновенно испарялся, делая нахождение в танке людей совершенно невозможным. Экипаж немедленно покидал машину, попадая при этом под огонь пехоты противника, что и произошло с первым подбитым мной танком. Со стороны опушки раздались радостные крики и громкие команды, а стрельба вспыхнула с новой силой.

Однако воспользоваться благоприятным моментом для стрельбы по неподвижным целям я не успел. Оба оставшихся целыми танка зарычали двигателями и двинулись вперед, продолжая поливать позиции красноармейцев из пулеметов.

Мой второй выстрел цели не достиг. Пуля лишь бессильно расплющилась о толстый броневой лист и ушла в рикошет. Третий патрон тоже пропал зря, и я мысленно обругал себя за бесполезную растрату невосполнимого боезапаса. Но останавливаться было нельзя, поскольку подбиравшиеся все ближе танки наносили закрепившимся на опушке людям подполковника Лиховцева все более ощутимые потери, да и прекращение мной огня совершенно точно не понравилось бы лейтенанту Верулидзе, который и так чуть не пристрелил меня из своего ТТ.

Тем не менее, сокращение расстояния до танков упрощало мне задачу, и четвертым выстрелом я все-таки попал туда, куда целился. Танк дернулся, развернулся ко мне бортом и остановился. Из открывшихся люков начали выскакивать сгибавшиеся от удушья и рези в глазах танкисты.

С такой дистанции я уже мог рассчитывать на пробитие более слабой бортовой брони, и аккуратно наведя свое оружие на подсвеченную вычислителем уязвимую точку в корме остановившегося танка, всадил бронебойно-трассирующую пулю в двигатель чешской машины. Пожар вспыхнул почти сразу, и танк окутался черными клубами дыма, к которым быстро добавились красные языки пламени.

– Как ты видишь, куда стрелять? – с внезапно прорезавшимся акцентом спросил меня Верулидзе, который, как оказалось, успел уже побывать на опушке и вернуться назад.

– Повыслеживайте с мое скрывающегося в чаще зверя, товарищ лейтенант, – ответил я, не отвлекаясь от перезарядки оружия и наведения его на последнюю цель, – тоже все видеть будете.

Немецким танкистам ход боя явно не понравился. Уцелевший «панцеркампфваген» остановился, дернулся и начал пятиться, опасаясь разворачиваться бортом или кормой к оказавшемуся очень кусачим противнику. Его пушка и пулемет непрерывно стреляли в сторону леса, но ведение огня на ходу, мягко говоря, не способствовало его точности.

«Только бы опять в контратаку не полезли», – мелькнула у меня мысль. Выстрел! Я снова промазал. Перед моей позицией в землю воткнулось несколько пуль, подняв фонтанчики какой-то трухи. Справа кто-то вскрикнул, но мне сейчас было совершенно не до происходящего вокруг. Вражеский танк раскачивало на ухабах, и прицельные маркеры все время разъезжались, пытаясь учесть эти рывки при выдаче мне целеуказания. В какой-то момент они сошлись вместе и вспыхнули зеленым. Я придавил спусковой крючок и «панцербюксе» дернулось в моих руках.

Вычислитель окрасил контур танка желтым, но машина продолжала пятиться. Стрельба, правда, на какое-то время прекратилась, но выскакивать из танка экипаж явно не торопился. Видимо, некачественные патроны встречались и у немцев. Перезарядив ружье, я снова начал ловить в прицел прыгающую в разные стороны прорезь в броне танка. На этот раз я целился не в механика-водителя, а в радиста. И тут танк остановился. Наверное, мехвод все же был ранен или убит, но в первый момент так и не выпустил рычаги управления из рук. В любом случае, бронированная машина замерла в неподвижности, и эту возможность я не упустил, аккуратно всадив пулю в ее левую смотровую щель.

– Немцы отходят! – секунд через тридцать выкрикнул кто-то из уцелевших бойцов на опушке леса.

Стрельба начала стихать, но для меня это означало только одно – немцы окончательно убедились в том, что они зажали в лесу именно тех, кого искали, и теперь противник возьмется за нас всерьез.

Глава 8

– Ну, ты даешь, Нагулин, – покачал головой Верулидзе, – Никогда бы не подумал, что отсюда можно стрелять по танкам. Извини, что сразу тебе не поверил.

– Да я бы и сам не поверил, товарищ лейтенант, – пожал я плечами, – не берите в голову.

– Я доложу подполковнику Лиховцеву о твоей роли в сегодняшнем бою, ефрейтор Нагулин, и напишу представление…

– Боюсь, вы не успеете, товарищ лейтенант, – перебил я командира, – Всем в укрытие!

Я подхватил «панцербюксе» и, не обращая внимания на впавшего в ступор Верулидзе, рванул к нашему древесному завалу.

Как я и думал, долго приходить в себя нам не дали. Видимо, у немцев все было уже готово, и, получив точные координаты цели, они нанесли артиллерийский удар. Залп батареи стопятимиллиметровых гаубиц очень трудно не заметить с орбиты, а рассчитать координаты падения снарядов для вычислителя вообще дело плевое.

На мою команду все отреагировали по-разному. Верулидзе, как и большинство его подчиненных, так и остался стоять на месте, удивленно глядя мне вслед. Никакой опасности он не видел, и слова мои показались ему очередным бредом, но он помнил, что только что очень сильно во мне ошибся, и эти противоречивые мысли заставили его замешкаться. Чежин и Шарков, коротко переглянувшись, рванули следом за мной. Сержант промедлил буквально секунду, после чего схватил пулемет и, негромко скомандовав своему раненому в руку подчиненному: «Боец, за мной!», бегом бросился догонять успевших уже пробежать метров пятнадцать Бориса и Василия.

Судя по данным с орбиты, по нашему лесу отрыли огонь две батареи легких пехотных гаубиц, а через несколько секунд к ним присоединились и более тяжелые орудия, швырнувшие в нас свои стопятидесятимиллиметровые «чемоданы». Артиллерийский полк сто двадцать пятой пехотной дивизии вермахта рутинно выполнял заявку пострадавшей от наших действий пехоты.

Гаубицы стояли довольно далеко от нас, так что подлетное время снарядов растянулось секунд на двадцать, но все равно мы едва успели. Я рыбкой нырнул в укрытие, постаравшись забиться как можно глубже под самый толстый ствол, поцарапал при этом спину, но даже не обратил внимания на боль. Вой приближающихся снарядов стал отчетливо слышен, когда рядом со мной упали Борис с Василием, и почти сразу за ними Плужников и его боец.

Снаряды падали группами, так как стреляли разные батареи. Первая серия стопятимиллиметровых разорвалась в поле, немного не долетев до опушки, и зацепила позиции красноармейцев лишь отдельными осколками, зато вторая легла точнее – мы слышали крики раненых. Земля ощутимо задрожала от взрывов, особенно когда в дело пошли тяжелые снаряды.

Выбирая место для нашего убежища, я был связан приказом Верулидзе занять позицию в пятидесяти метрах от штаба, но это расстояние, добавив к нему от себя еще метров двадцать, я отмерил с таким расчетом, чтобы оказаться как можно дальше от восточной опушки и как можно севернее. Я надеялся, что целенаправленно сюда бить не будут, хотя от случайностей никто нас защитить все равно не мог.

Случайность, однако, прилетела не нам. Снаряд тяжелой гаубицы прямым попаданием накрыл штабной блиндаж. Хлипкая земляная насыпь и несерьезный бревенчатый накат не смогли выдержать такого удара. Тонкие бревна, слагавшие крышу, разметало во все стороны взрывом, а землю снесло ударной волной. Выжить внутри никто не мог по определению, так что мне оставалось только констатировать, что наш сводный батальон, и так доживавший последние минуты, теперь еще и остался без командования.

Налет длился на удивление недолго, всего семь с половиной минут. Видимо, выбить больше снарядов на уничтожение русских диверсантов у командира немецкого батальона, выделенного для этой операции, не получилось. Как оказалось, я сильно недооценивал этого предприимчивого офицера. Едва опала земля, выброшенная последним немецким снарядом, привычный уже неприятный зуд за ухом известил меня о приближении новой опасности.

Сперва я подумал, что это немецкая пехота решила проверить качество работы своей артиллерии, и вновь пошла в атаку, но, как выяснилось, я сильно ошибался. С запада приближалась пара наших вчерашних знакомцев – двухмоторных бомбардировщиков «Юнкерс» Ju-88, и что-то мне подсказывало, что кассетные бомбы, примененные ими в прошлый раз, они с собой тоже захватили. Эти небольшие боеприпасы немцы переделывали из французских минометных мин, захваченных ими весной-летом сорокового года в совершенно неописуемых количествах. Их сотнями укладывали в контейнеры, из которых они потом последовательно выпадали над целью, образуя за самолетом бомбовый шлейф, крайне эффективный при поражении незащищенной живой силы противника. К нам летела смерть в одном из самых конкретных и незамутненных своих обличий, а адекватных средств для того, чтобы ее остановить у нас не было.

Немецкий двухмоторный бомбардировщик «Юнкерс» Ju-88. Один из самых универсальных самолетов люфтваффе. Максимальная скорость 450 км/ч. Бомбовая нагрузка 2,5 тонны. Стрелковое вооружение 3-4 пулемета MG-15 калибра 7,92 мм.

Сейчас самолеты находились чуть больше чем в тридцати километрах от нас, значит лететь им оставалось четыре-пять минут. Вырваться из немецкого пехотного кольца за это время было совершенно нереально, так что оставалось только пытаться что-то сделать здесь.

– Бойцы, – обратился я к Борису и Василию, – минут через пять по нам ударит авиация противника. Это убежище от кассетных бомб нас не спасет, поэтому мы должны не дать бомбардировщикам точно сбросить свой груз. Мне нужна позиция для стрельбы по воздушным целям. Берем вот эти стволы и складываем их друг на друга, а потом на них горизонтально кладем вот это бревно, причем так, чтобы оно лежало устойчиво.

Я сам первым впрягся в самый тяжелый ствол и с удовлетворением отметил, что Шарков и Чежин бросились исполнять приказ с завидным рвением. Борис аж пыхтел от усердия, ворочая весьма нелегкие деревья.

– Помощь нужна, Нагулин? – услышал я за спиной голос Плужникова.

– Нужна, товарищ сержант, – не стал я отказываться, – Стрелять я буду в западном направлении. Нужно расчистить от стволов и веток заднюю полусферу, чтобы они мне не мешали.

Плужников молча начал растаскивать ветки, а пришедший с ним раненый боец в меру сил помогал ему одной рукой. Минуты через три, когда мы закончили, мне стало понятно, что времени больше нет.

– Воздух! – громко выкрикнул я, надеясь, что на позициях основных сил батальона меня услышат.

Ствол «панцербюксе» улегся сверху на горизонтально расположенное бревно, а сам я присел перед этим импровизированным станком, задрав ствол вверх. Восемьдесят восьмой «Юнкерс» – не танк, и даже не бронетранспортер. Пробить его обшивку из противотанкового ружья можно и с полутора-двух километров, вот только надо еще попасть.

Самая большая проблема моего оружия при стрельбе по воздушным целям заключалась в удручающе низкой скорострельности. Можно было, конечно, воспользоваться пулеметом сержанта, но тогда точность стрельбы оказалась бы совсем невысокой, да и энергия пули, выпущенной из MG-34 намного ниже, чем у противотанкового ружья. Но совсем отбрасывать этот вариант я не стал, решив оставить его на крайний случай.

Бомбардировщик при подходе к цели преодолевает два километра секунд за двадцать, ну, может быть, за двадцать пять. Учитывая необходимость каждый раз вручную заряжать «панцербюксе», за это время я успею выстрелить максимум три раза. Самолетов два, и значит, какому-то из них достанется только одна пуля. Плохо, очень плохо.

– Что ты там видишь, Нагулин? – не удержался от вопроса Плужников, глядя в направлении ствола моего оружия, где сквозь шелестящие кроны деревьев лишь небольшими лоскутами проглядывало небо.

– Я пока ничего не вижу, товарищ сержант, но я слышу.

«Юнкерсы» шли парой на расстоянии в сотню метров друг от друга. При виде бомбардировщиков немцы выпустили сигнальные ракеты, обозначая свои позиции и показывая пилотам направление атаки.

Самолеты разделились, и каждый из них лег на свой боевой курс. Проанализировав их маневры, вычислитель вывел в углу моего поля зрения схему наших позиций и прогнозируемую зону их поражения кассетными бомбами. Выходило, что ведущий бомбардировщик планирует накрыть бомбовым ковром восточную границу лесного массива, а ведомый – людей Лиховцева в лесу на юго-востоке. При этом моя позиция оказывалась перекрытой краями зон поражения обоих самолетов.

Лучшее, что можно было сейчас сделать, это покинуть опасную зону, переместившись метров на сто к северу, но это означало бы дать немцам отбомбиться в полигонных условиях. Я прикрыл левый глаз и крепче вжал приклад в плечо.

Грохот первого выстрела прервал ненадолго установившуюся относительную тишину. Выброшенная экстрактором гильза еще не успела упасть на землю, а стоявший рядом со мной Борис уже сунул мне в руку новый патрон.

Я целился в остекленную кабину ведущего «Юнкерса», но с двух километров попасть в нее было не так просто. Даже при идеальном наведении существовал значительный разброс, связанный с погрешностями в изготовлении патронов, особенно в части качества и количества пороха в гильзе. На четырехстах метрах, считавшихся прицельной дальностью «панцербюксе-38», эти факторы играли не столь значительную роль, но на двух километрах они начинали сказываться гораздо сильнее.

Тем не менее, первая пуля в самолет попала, правда, не совсем туда, куда мне бы хотелось. Контур цели лишь на долю секунды мигнул желтым и вновь окрасился тревожным красным цветом – вычислитель показывал мне, что существенных повреждений противник не получил.

Уже километр и двести метров. Выстрел! Полторы секунды полета пули. Я не смотрю на результат – я досылаю новый патрон, закрываю затвор, и лишь потом вновь совмещаю прицельные маркеры с вражеским самолетом. Контур ведущего «Юнкерса» мигает желтым. Он еще держится на боевом курсе и для наблюдателя с земли выглядит неповрежденным, но один из сегментов остекления кабины уже украшен небольшим пулевым отверстием, от которого к краям змеятся трещины. Химический заряд уже отравляет воздух кабины, вызывая у экипажа резкую боль в глазах, непереносимое жжение носоглотки и неудержимую тошноту. Пилот, возможно, убит или ранен, но даже если и нет, ему уже не до управления самолетом – нужен воздух, хотя бы один глоток свежего воздуха.

Все четыре члена экипажа бомбардировщика находятся в кабине рядом, и сейчас они отчаянно мешают друг другу предпринять хоть что-то. Бомбардир-стрелок судорожным движением приводит в действие механизм сброса бомб, и за самолетом смертоносным шлейфом рассыпаются осколочные SD-1.

Из бомбардировщика невозможно выпрыгнуть через люк, как из танка, но у него тоже есть средства аварийной эвакуации. Отлетает сброшенная специальным механизмом задняя часть фонаря кабины, и немцы, слепо сталкиваясь друг с другом, пытаются покинуть обреченную машину…

Я всего этого уже не вижу – теперь у меня другая цель. Ведомый не знает, что случилось с его товарищами, и невозмутимо готовится к сбросу бомб. До него семьсот метров, но патрон в стволе, а промахнуться с такой дистанции я уже не боюсь. Грохот выстрела звучит для меня музыкой. «Юнкерс» дергается на курсе, его контур перекрашивается в желтый цвет, но проходит пара секунд и он вновь краснеет, а самолет выравнивается и с небольшим снижением продолжает заход на позиции батальона. Похоже, химический заряд опять по каким-то причинам не сработал. Перезарядиться я уже не успеваю.

– Пулемет! – Кричу я, бросая «Панцербюксе» и разворачиваясь к сержанту.

Плужников понимает меня с полуслова, будто мы с ним уже много лет работаем в одной команде. Не проходит и трех секунд, как MG-34 оказывается у меня в руках.

«Юнкерс» в трехстах метрах от нас. Он идет не прямо на мою позицию, а чуть южнее, что немного облегчает мне задачу. В коробе лента на пятьдесят патронов. Я отключаю регулятор темпа стрельбы, и вместо стандартных шестисот, немецкая машинка начинает выплевывать почти тысячу пуль в минуту. Вся лента вылетает за три с половиной секунды. Стрельба с рук из такого тяжелого оружия – дело крайне неблагодарное. Прицельные маркеры мечутся, за контуром цели, импланты не справляются со стабилизацией бьющегося в моих руках пулемета. Наконец, сухой щелчок извещает меня о том, что боезапас иссяк. И тут лес к югу от нас погружается в ад – начинают рваться бомбы, сброшенные «Юнкерсом» на позиции батальона.

* * *

Вся восточная оконечность лесного массива, где засела русская рейдовая часть, истекала дымом и частично горела. Что там могло еще стрелять, майору Тиллю было решительно непонятно. Но что-то стреляло, причем так, что соваться туда не возникало никакого желания.

Артиллерия отработала четко – промахов почти не было, и после окончания артподготовки майор решил, что с запросом на авиаудар он, пожалуй, погорячился. Но ведь чем больше снарядов и бомб упадет на головы врага, тем лучше для его батальона, так что пусть себе пилоты развлекаются.

Однако с развлечением как-то не сложилось. Сначала все шло, как на учениях. Два восемьдесят восьмых качнули крыльями, подтвердив, что приняли целеуказание с земли, и уверенно зашли на лес. Что случилось потом, Тилль понял не сразу. Из леса раздался хлопок одиночного выстрела. Судя по звуку, стреляло противотанковое ружье. Никакой реакции со стороны самолетов не последовало, но через несколько секунд ударил второй выстрел. Тилль, внимательно наблюдавший за атакой в бинокль, кажется, даже рассмотрел на остеклении кабины ведущего бомбардировщика что-то вроде вспышки. Тем не менее, машина еще несколько секунд продолжала спокойно лететь вперед, и майор подумал было, что ему просто показалось, когда задняя часть фонаря кабины неожиданно отскочила и улетела вниз, а сам самолет заложил явно неуправляемый вираж вправо со снижением. При этом он зачем-то начал сброс бомб, хотя до цели оставалось еще метров пятьсот, зато прямо под этот смертельный дождь попал один из взводов, отрезавших русским отход в западную часть лесного массива.

Тилль грязно выругался, поминая люфтваффе последними словами. За грохотом взрывов майор не расслышал следующих выстрелов русского бронебойщика, но второму самолету, уже почти вышедшему на цель, похоже, тоже прилетело. Он рыскнул на курсе, однако, довольно быстро смог выправиться и начал сброс бомб. Из леса по «Юнкерсу» ударил пулемет. Кажется, это был знакомый звук MG-34 в режиме максимальной скорострельности. Некоторые пули в ленте оказались трассирующими, и Тилль отчетливо видел, как они настигают бомбардировщик. Сказать по правде, он никогда раньше не встречал такой точной стрельбы с земли по самолету, а ведь стрелку должны были изрядно мешать деревья.

Один из моторов «Юнкерса» задымил, и самолет начал быстро отворачивать к востоку, так и не закончив сброс бомб, вернее, вывалив весь их остаток на поле перед лесным массивом. Еще чуть-чуть, и он накрыл бы бомбовым ковром позиции своих же пехотинцев, но, к счастью для них, бомбы закончились раньше. Заложив горизонтальный вираж, бомбардировщик медленно потянул на запад, слегка кренясь в сторону поврежденного двигателя и оставляя за собой шлейф гари. В этот момент внимание Тилля привлекла яркая вспышка, сопровождавшаяся накатившим через секунду грохотом – это второй, с виду целый, но явно потерявший управление «Юнкерс» врезался в землю между наблюдательным пунктом майора и передовой позицией его батальона.

Еще раз посмотрев вслед уходящему к горизонту поврежденному бомбардировщику, майор сделал для себя вывод, что если после всего случившегося он все-таки упустит русских, о какой-либо карьере ему можно будет забыть до конца войны.

– Восстановить кольцо окружения! – внешне невозмутимо приказал Тилль, – Направить взвод из резерва в пострадавшую от дружественного огня роту гауптмана Беккера.

Майор старался сохранять спокойствие и холодную голову. В конце концов, его батальон пострадал сегодня значительно меньше других участников операции. Потери, конечно, есть, и крайне неприятно, что причиной большинства из них стали немецкие бомбы. Но по сравнению с танкистами и летчиками, он, надо признать, легко отделался – техника в порядке, люди, в большинстве, живы и боеспособны, русские окружены и теперь уже вряд ли куда-то денутся, а до захода солнца время еще есть. Главное, нужно не торопиться, и делать все по уставу, чтобы потом никто не смог повесить на него, майора Тилля, ответственность за весь этот бардак с танками и самолетами.

* * *

Капитан Щеглов шевельнулся и с трудом выбрался из неглубокой стрелковой ячейки. Земля, сухие листья и еще какая-то труха ручейками стекали с его формы. Голова гудела и кружилась, в ушах стоял монотонный звон. Командир разведроты осмотрелся вокруг и не узнал ни лес, ни бывшую позицию своего подразделения. Все вокруг было перепахано воронками, деревья расщеплены, а мелкий мусор и листья до сих пор кружились в воздухе в потоках клубящейся пыли. Противно воняло сгоревшей взрывчаткой. Щеглов попытался отряхнуть от грязи хотя бы лицо, но его рука наткнулась на что-то липкое. Капитан с удивлением посмотрел на испачканную кровью руку. Боли он не чувствовал – так, неприятное жжение, на которое поначалу он даже не обратил внимания.

Кровь сочилась из глубокого пореза на лбу. Когда он успел его заполучить, капитан не помнил. Видимо, мелкий осколок чиркнул по лицу под каской, а он даже этого не заметил.

Вокруг постепенно началось движение – выжившие подчиненные Щеглова приходили в себя после бомбежки. Громко застонал раненый боец, и кто-то из красноармейцев побежал к нему. Капитан воспринимал все происходящее, как будто в тумане. Последнее, что он видел – стена взрывов, быстро приближающаяся к его позиции, причем небольшие, но многочисленные немецкие бомбы взрывались не только на земле, но и в ветвях деревьев, осыпая все вокруг зазубренными осколками. Щеглов понимал, что укрыться от этого огненного шторма в мелком окопчике будет совершенно невозможно и мысленно уже попрощался с жизнью, но все равно постарался вжаться в землю на дне своего ненадежного укрытия.

Сейчас, оглядывая измочаленный лес, капитан понял, что остался жив лишь потому, что бомбовый ковер до него так и не добрался. По какой-то причине бомбардировщик отвернул в сторону, а предназначенный для позиции Щеглова смертоносный груз бесполезно перепахал землю широкой полосой, уходящей метров на сто в открытое поле.

– Товарищ капитан, вы ранены? – над сидящим на краю окопа Щегловым склонился сержант Игнатов.

– Царапина, – вяло ответил капитан, – но оглушило меня, похоже, изрядно. Плывет все в глазах. Какие потери?

– У нас – четверо, – доложил сержант, отведя взгляд – И трое раненых, один тяжелый. В строю пять человек, включая вас, это если с легкоранеными считать. Что в других подразделениях, пока не знаю. Мы же на самом краю были, и нас этот гад только слегка зацепил. А остальной батальон, кажись, накрыло. За правый фланг не скажу, а центру досталось крепко. И штабную землянку прямым попаданием… Но это раньше, при артналете.

– Собирай людей, сержант. Нужно выяснить, что с батальоном.

– Да нет больше батальона, товарищ капитан. Не удивлюсь, если мы одни и остались.

– Нет, сержант, не одни. Кто-то подал команду «Воздух!», а потом стрелял по самолетам. Сначала из противотанкового ружья, а потом из пулемета. Думаешь, немец просто так в сторону поля отвернул? – кивнул капитан на перепаханную полосу земли, – достали его наши, вот и ушел с боевого курса. Нужно проверить.

Щеглов с трудом поднялся на ноги – голова все еще сильно кружилась.

– Есть проверить, товарищ капитан, – немедленно отозвался Игнатов, – только, разрешите, я сам. Вам худо еще. Посидите здесь, я мигом все сделаю.

– Отставить, – качнул головой Щеглов, отчего она отозвалась новой волной боли, – ты бери людей и двигай на правый фланг. Насколько я помню, бомбы их тоже только краем зацепили, а может, и вообще мимо легли. От артиллерии им, правда, изрядно перепало, но там кто-то наверняка выжил. Оказать помощь и доложить.

– Есть!

– А я к штабу пойду. Посмотрю, что там осталось, и кто по самолетам бил.

* * *

Когда в воздухе перестали свистеть осколки, мы выбрались из нашего окончательно развалившегося убежища. Дышалось с трудом – над землей на высоте полутора метров стелились пласты едкого дыма. В отличие от остальных людей Лиховцева, нам, можно считать, повезло – вблизи нашей позиции не упала ни одна бомба.

Оборонительная линия сводного батальона изгибалась дугой, левое крыло которой проходило по восточной опушке, а правое загибалось вглубь леса и перекрывало немцам путь к нашему лагерю и штабному блиндажу. Ведущий «Юнкерс» должен был нанести удар по правому флангу нашей обороны, а ведомый – по левому, но первый сбросил бомбы раньше времени, а второй смог поразить цель лишь частично. Тем не менее, вместе с артналетом этого оказалось достаточно, чтобы от двух сотен бойцов осталась жалкая горстка, и тем, кто выжил здесь совершенно ничего не светило.

– Отсюда нужно немедленно уходить, товарищ сержант, – обратился я к Плужникову. Через несколько минут немцы придут в себя и либо пойдут в атаку, что вряд ли, либо опять ударят из гаубиц. Еще одного такого налета нам не пережить.

Сержант ответить не успел. Из клубов дыма не слишком уверенной походкой вышел наш вчерашний знакомый – командир разведчиков капитан Щеглов. Лицо его было залито кровью, и выглядел капитан едва живым. Но как оказалось, внешний вид не вполне отражал истинную картину.

– Бойцы, – капитан остановился и окинул нас взглядом, – кто у вас старший? Доложите обстановку.

– Сержант Плужников, – ответил Иван, делая шаг вперед, – Со мной расчет противотанкового ружья из трех человек и раненый в руку красноармеец, прикрепленный к особому отделу. Из оружия имеем три винтовки, пулемет MG-34 и немецкое противотанковое ружье. Боезапас проверить еще не успели.

– По самолетам вы стреляли?

– Огонь вел расчет ефрейтора Нагулина, товарищ капитан.

– Танки тоже их работа?

– Их, товарищ капитан.

– Нагулин, шаг вперед.

Я выполнил команду.

– Ефрейтор Нагулин, от лица командования объявляю вам и вашим людям благодарность.

Я хотел было ответить по уставу, но капитан жестом остановил меня.

– Думаю, все, кто еще жив, обязаны этим вашей меткой стрельбе. Так что спасибо, ефрейтор. От меня лично, и от моих людей.

– Товарищ капитан, – я решил воспользоваться моментом, – наши проблемы далеко не закончились. Нужно срочно собирать выживших и прорываться на северо-запад, иначе нас опять накроют артогнем, и в этот раз не уцелеет никто.

– У нас приказ оборонять позиции… – начал капитан, но осекся и непроизвольно оглянулся вокруг.

– Нет больше позиций, товарищ капитан, – негромко ответил я, – и штаба, который мы должны были защищать, тоже больше нет. Есть чудом выжившие люди, которые еще могут послужить своей стране, если вывести их из котла, дать отдохнуть, вылечить тех, кто ранен, вооружить и направить в регулярные части. Более важной задачи сейчас у нас нет, и в ближайшее время не будет.

– Но ведь вокруг везде немцы! На поле не выйти – сразу срежут, в лесу тоже сильный заслон, мои люди проверяли, – возразил капитан, – мы не пройдем.

– Я пробью проход и буду держать его столько, сколько потребуется, а потом прикрою ваше отступление.

– Один? – недоверчиво переспросил капитан.

– Один. Только мне нужна винтовка и как можно больше патронов. И пусть кто-нибудь заберет ружье – оно может еще пригодиться.

– Скажи мне такое кто-то другой, – задумчиво произнес капитан, – я бы рассмеялся ему в лицо. Но тебе я почему-то верю, Нагулин. Ты – сможешь. Сержант, собирайте людей – будем готовить прорыв.

– Товарищ капитан, – неожиданно обратился к Щеглову Борис, – разрешите остаться с ефрейтором Нагулиным. Ему будет нужен второй номер для прикрытия с флангов.

Я хотел было возразить, но тут вмешался Плужников.

– Ты будешь третьим номером, боец, – жестко произнес он, – вторым буду я. Товарищ капитан, с вашего разрешения, я бы тоже остался. Пулемет в таком деле точно не помешает.

Щеглов колебался. Весь его опыт разведчика говорил о том, что те, кто останется прикрывать отход отряда – смертники. Но он смотрел в глаза Плужникова и Чежина, и видел в них решимость. Только это была не решимость людей, идущих на смерть, а вера в своего командира, который сможет решить задачу так, чтобы его подчиненные остались живы. Почему-то капитан не сомневался, что сержант не станет претендовать на роль лидера в этой тройке, тем более что он сам назвал себя вторым номером.

– Собирайте отряд, сержант, – повторил приказ Капитан, – За огневую поддержку прорыва и прикрытие отхода отвечает ефрейтор Нагулин. Пусть он и решает, кто останется с ним, а кто уйдет с нами.

Пока сержанты собирали уцелевших, я проверял выданную мне «мосинку» и патроны. Осечки в самый ответственный момент были мне совершенно ни к чему. Убедившись, что с оружием все нормально и отбраковав несколько патронов, я прислонился спиной к стволу дерева и прикрыл глаза.

Ситуация почти не изменилась. Немецкий батальон заблокировал подступы к лесу и отрезал его восточную часть от основного лесного массива. Нашей попытки вырваться через поле противник явно не ждал. Заслон с этой стороны выглядел довольно хилым, но вполне достаточным, чтобы парировать любой наш удар. Да и куда мы денемся в поле, даже пробившись через позиции немцев? Догонят и задавят огнем. Так что здесь немецкий командир все просчитал правильно, и основные усилия сосредоточил на том, чтобы не дать нам пробиться вглубь леса.

Немцы ничего не предпринимали уже минут двадцать, и это вызывало у меня закономерные вопросы. Понятно, что после того, как собственный бомбардировщик вывалил им на головы бомбы, немецкому командиру требовалось время для приведения своей части в порядок, но артиллерии-то никто не мешал начать ровнять нас с землей. Конечно, нужно было делать скидку на скорость принятия решений и прохождения команд, которая в этом мире была не слишком высокой. И все же полчаса – многовато даже для этого уровня развития.

Разгадка заминки, возникшей у противника, нашлась довольно быстро. Достаточно было лишь уменьшить масштаб и посмотреть на общую картину битвы в окрестностях Умани. Шестая армия генерал-лейтенанта Музыченко предприняла очередной контрудар с целью улучшить свое критическое положение. Поначалу ей сопутствовал успех, и передовым отрядам удалось захватить несколько деревень и пару важных высот. Под раздачу попали горные егеря и сто двадцать пятая пехотная дивизия вермахта, чья артиллерия как раз и должна была отрабатывать заявку на удар по нашему лесу. И теперь батареи легких и тяжелых гаубиц были под завязку завалены требованиями соединений и частей, отбивающихся от атак русской пехоты, поддержанных немногими оставшимися в распоряжении Музыченко танками. Естественно, командование дивизии задвинуло в дальний угол заявку на уничтожение прочно заблокированной и уже изрядно избитой группы то ли диверсантов, то ли окруженцев, и сосредоточило усилия на более важном деле.

Как бы то ни было, долго затишье продолжаться не могло. Немецкий пехотный батальон, пусть и понесший какие-то потери в предыдущих боях, все равно оставался очень серьезной силой. Перейди противник в решительную атаку прямо сейчас, и шансов бы у нас не было. Но немецкому командиру, видимо, очень не понравилась судьба танкистов и летчиков, и он осторожничал. На самом деле, в его распоряжении имелись кое-какие средства для того, чтобы устроить нам веселую жизнь даже без привлечения артиллерийской поддержки. Помимо девяти пехотных минометов, которые должны были у него наличествовать по три штуки в каждой роте, батальон располагал восемью более тяжелыми минометами калибра восемьдесят миллиметров. Опытный расчет мог выпускать из этого оружия до пятнадцати мин в минуту. Да, после утреннего боя рассчитывать на полный боезапас не приходилось, но кое-что наверняка еще осталось, так что немцы должны были вот-вот начать. Конечно, такой плотности огня, как артиллеристы и авиация они обеспечить не могли, но сидеть даже под таким обстрелом мне очень не хотелось.

– Нагулин, сейчас немец будет нас долбить из минометов, – услышал я голос капитана. Щеглов тоже умел заглядывать вперед и боевой опыт имел немалый, так что мы с ним пришли к практически одинаковым выводам. Нужно начинать прорыв прямо сейчас, тогда они побоятся зацепить своих. Как ты собираешься пробивать проход в их боевых порядках?

– Товарищ капитан, – поднялся я, – сколько у вас людей?

– Пятнадцать человек. Из них трое не могут идти сами. Если будем ползти – придется их тащить на плащ-палатках, ну а потом нести на носилках.

– Я займу позицию вон там, за поваленным деревом, и буду стрелять в общем направлении на северо-запад. Вам нужно подползти как можно ближе к немецкому оцеплению, но своего присутствия не выдавать. По моему сигналу сержант Плужников даст короткую очередь из пулемета над вашими головами. Это значит – пора. Ползите вперед, а я не позволю немцам закрыть брешь. Дальше – по обстановке. Мы постараемся притянуть внимание противника к себе, чтобы вы могли спокойно уйти.

– Хорошо, Нагулин, я на тебя надеюсь. Ложись!

Свист первой серии мин нарушил установившуюся было тишину. Фонтаны земли поднялись на пустых сейчас позициях у опушки леса. Кроме троих неплохо укрытых наблюдателей там в данный момент никого не было.

– Это даже неплохо, что они начали обстрел – значит, прямо сейчас не полезут, и какое-то время у нас есть. Товарищ сержант, нам пора на позицию. Чежин, за мной!

До немецкой цепи отсюда было метров четыреста, и немцы чувствовали себя достаточно уверенно. В лесу стрелять на такие дистанции крайне сложно, если конечно, тебе не помогают в прицеливании высокотехнологичные устройства.

Выстрелы я старался подгадывать под разрывы немецких мин, все еще перепахивавших наши оставленные позиции, поэтому точно определить, откуда ведется огонь, немцам было сложно. Они, вообще, отреагировали не сразу. Только после того, как третий солдат ткнулся лицом в землю, их товарищи заметили неладное и открыли беспорядочную стрельбу.

Я подал знак Плужникову, и он дал несколько коротких очередей в сторону противника. Его задачей было обозначить свою позицию и спрятаться. Несколько трассирующих пуль выдали местоположение сержанта, и немцы сосредоточили на нем огонь. Пулемет – главный враг. Этот стереотип пехоты прочно сидел в мозгах немецких солдат, и они заглотили наживку.

Позицию для Плужникова я выбрал метров на сто ближе к противнику, и немного левее того места, где засел я сам. Сержант спрятался за высоким пнем и стволом дерева, недавно поваленного разрывом тяжелого гаубичного снаряда. Я надеялся, что немцы сосредоточат внимание на нем, и еще какое-то время будут считать, что все их потери связаны именно с этой огневой точкой. Чежин тоже просился туда, но его я отправил смотреть за тылом. Люди капитана Щеглова покинули свои наблюдательные позиции и сейчас, наверное, уже присоединились к медленно продвигающемуся вперед отряду, ожидающему моего сигнала на прорыв.

Я не просто так отослал подальше Чежина и Плужникова. Моя тактика требовала оставаться необнаруженным как можно дольше, а винтовка имеет свойство громко бабахать при выстреле и, главное, производить яркую вспышку. Поэтому мне пришлось выбрать полностью зарытую позицию в довольно плотных лиственных зарослях, откуда обычный человек ничего бы никогда не увидел, будь он хоть десять раз охотником и рыболовом в стопятьсотом поколении. Ломать своим товарищам мозг окончательно и порождать ненужные вопросы в мои планы не входило.

Наибольшее опасение у меня вызывали ствольные гранатометы, которых немецкие солдаты имели на вооружении довольно много. Эти небольшие тридцатимиллиметровые мортирки насаживались на ствол винтовки Маузера и с помощью специального холостого патрона выбрасывали осколочную гранату на расстояние до двухсот пятидесяти метров. Мне совершенно не хотелось, чтобы они накрыли такими подарками позицию сержанта. Конечно, в лесу на максимальную дальность стрелять из такого гранатомета было крайне непросто, но опасность он все же представлял немалую. Поэтому я выдал задание вычислителю выделять для меня гранатометчиков, как приоритетные цели.

Schiessbecher («стреляющая чаша») или Gewehrgranatengerät («мортирка для винтовочных гранат») – дульный гранатомёт, использовавшийся солдатами Вермахта на полях сражений Второй мировой войны. В данном варианте установлен на винтовку Mauser 98k (Маузер 98k).

Плужников, выполняя мои инструкции, продолжал изредка постреливать короткими очередями, практически не высовываясь из своего укрытия. Ствол перед ним уже был нашпигован пулями по самое некуда, но пока сержант находился за ним в относительной безопасности.

Первого солдата со ствольным гранатометом я засек уже через пару минут после начала операции. Для выстрела по позиции сержанта дистанция все же оказалась великовата, и немец осторожно пополз вперед. Давать ему возможность выстрелить я не собирался, и как только прицельный маркер мигнул зеленым, нажал на спуск.

На третьей минуте боя немцы ощутимо занервничали. Они потеряли уже шестнадцать человек, а MG-34 одинокого русского пулеметчика все еще огрызался из-за древесного ствола, причем точность, с которой он посылал свои пули, просто поражала, особенно с учетом плотности ответного огня.

Пулеметы у противника на моем участке закончились очень быстро – этим я занялся в первую очередь. В этот раз недостатка в патронах я не испытывал, и это играло свою положительную роль. Немецкие минометчики продолжали методично обрабатывать лес у меня за спиной, но теперь взрывы сместились ближе ко мне, и меня это начинало беспокоить. Где-то сзади грохнул одиночный винтовочный выстрел – Борис подал мне сигнал, что засевшие на поле немцы развернулись в цепь и двинулись к лесу.

Операция вступала в решающую фазу. По моим расчетам, немцы, преграждавшие путь отряду капитана Щеглова, уже минуты полторы как должны были начать разбегаться, поскольку нести столь значимые потери они не привыкли, да и командира, никак не реагирующего на такое избиение подчиненных, по итогам боя, мягко говоря, не поощрят. Вот только командира-то у них как раз и не было, о чем я позаботился в самом начале боя и, похоже, сделал это зря. Вражеским взводом, на участке которого я планировал пробить проход в лес, командовал лейтенант. Но сейчас он лежал на земле с простреленной головой и не мог отдать подчиненным команду на отход, а дисциплинированные унтеры и исполнительные немецкие солдаты не были готовы принять это решение самостоятельно.

Тем не менее, солдата с докладом они к своему ротному все же отправили, и тот, видимо, принял решение отвести людей из-под огня непонятного пулеметчика, умудряющегося почти вслепую вести убийственный огонь по их боевому порядку. Немцы отошли назад, но кольцо пока не разорвали, а значит, мне и дальше следовало объяснять им, что оставаться в интересующем меня секторе опасно для здоровья. Правда, теперь ситуация несколько изменилась.

Сзади меня поджимали уже почти добравшиеся до леса немцы, а цели впереди отошли вглубь леса, и по ним стало заметно труднее попадать. Требовалось срочно менять позицию, но делать этого мне совершенно не хотелось – уж больно удобные заросли укрывали меня от посторонних взглядов. Однако тянуть тоже было нельзя. Немцы разорвали дистанцию, и теперь восьмидесятимиллиметровые минометы могли накрыть наши с Плужниковым позиции, не опасаясь задеть своих. Вопрос лишь в том, как быстро до них дойдет нужный приказ. Проверять оперативность немецкой связи на своей шкуре мне совершенно не хотелось.

Для начала я решил немного придержать немецкую цепь, приближавшуюся к лесу с востока. Чем позже они поймут, что наши позиции на опушке пусты, тем для нас всех будет лучше. С момента начала атаки по вражеским солдатам был произведен всего один выстрел, да и то неприцельный – Борис просто пальнул в их сторону, чтобы предупредить меня об опасности. Поэтому пехотинцы чувствовали себя достаточно уверенно и двигались быстро. Я развернулся и методично выпустил всю обойму по идущим в полный рост немцам. Расстояние оказалось слишком большим для точной стрельбы, да и ветки изрядно мешали, так что из пяти выстрелов я попал только три раза.

На этот раз в офицера я стрелять не стал, и противник отреагировал вполне адекватно. Для немецкого командира сразу стало очевидно, что по его людям работает снайпер, и он приказал им залечь. Устилать их трупами путь к позиции вражеского стрелка уставы не велели. Немецкий солдат, вообще-то, пришел сюда, чтобы стать хозяином этих диких земель, причем всех земель, а не только скромного участка метр на два с холмиком и деревянным крестом.

В таких случаях личному составу предписывалось засечь примерное местоположение снайпера, укрыться и навести на него артиллерию и минометы, что немецкий лейтенант и сделал в строгом соответствии с положениями военной науки. Засечь мою позицию он, конечно, не мог, но направление, с которого велся огонь, немец определил правильно, а предположить, что я нахожусь где-то не слишком глубоко в лесу, было делом нехитрым.

Как бы то ни было, какое-то время я выиграл, и теперь стоило заняться решением основной задачи. До пня, за которым скрывался сержант, я добрался довольно быстро. Борис к этому времени уже присоединился ко мне и сосредоточенно пыхтел, переползая от укрытия к укрытию за моей спиной.

– Товарищ сержант, вас не зацепило?

– Слегка щепками посекло, – пожаловался Плужников, – но это мелочи все. Что дальше, ефрейтор?

– Надо нашим сигнал подать, чтобы вперед ползли.

– Ща сделаем.

Сержант переполз немного влево, и выпустил короткую очередь поверх голов залегших в траве людей капитана Щеглова. Там сразу наметилось движение, и я удовлетворенно кивнул Плужникову.

– Немцы отошли назад, но они все еще закрывают капитану и его людям проход в лес. Нам нужно перебраться ближе к ним и повторить наш фокус еще раз, – разъяснил я сержанту дальнейший план.

– У меня последняя лента, ефрейтор. Патронов сорок осталось, учти.

– Видите там впереди поваленное взрывом дерево? Я устроюсь в его кроне и буду вести огонь оттуда. Ваша позиция дальше, вон за той кочкой. Или это пень, мхом поросший – отсюда не разобрать.

– Давай уже на ты, ефрейтор. Твое выканье уши режет, к тому же здесь и сейчас командир именно ты.

– Вы старший по званию, – возразил я.

– Тогда это приказ.

– Есть.

– Вот так-то лучше, – проворчал сержант и быстро пополз вперед.

Сзади с новой силой загрохотали взрывы. Это немецкие минометчики пытались подавить вражеского снайпера, помешавшего их пехоте спокойно добраться до леса, а через минуту мины начали взрываться и вокруг бывшей позиции сержанта, которую мы столь своевременно покинули. Немцы действовали четко и слажено, и если бы они имели дело с обычным противником, все бы уже давно закончилось. Но не в этот раз.

Я занял позицию под склонившимися к земле ветвями упавшего дерева, немного подождал, пока сержант доберется до своего пня, и подал ему знак рукой. Короткая пулеметная очередь положила начало новой фазе операции. Второго избиения поредевший немецкий взвод не выдержал и, потеряв еще четверых, откатился в южном направлении, освободив, отряду Щеглова путь вглубь леса. Половина дела была сделана. Теперь нам оставалось какое-то время удерживать пробитый проход, а потом как-то суметь уйти самим, причем хотелось бы сделать это в полном составе. Терять Чежина или Плужникова я был категорически не готов.

По моим прикидкам, эта позиция могла оставаться для нас относительно безопасной очень недолго. Потом немцы вновь перенесут огонь своих минометов, и нам конец. Я еще раз мысленно поблагодарил генерал-лейтенанта Музыченко, столь вовремя затеявшего свой контрудар, лишивший «наших» немцев поддержки артиллерии, иначе сейчас мы имели бы дело с такой плотностью вражеского огня, выжить при которой можно только чудом.

Мы водили немцев кругами еще часа полтора, не подпуская их близко и внимательно следя за тем, чтобы они не приближались к медленно уползающим в лес людям Щеглова. Сами мы тоже постепенно смещались вслед за уходящим отрядом, поскольку иначе я бы не смог держать стенки «коридора», в котором двигались наши товарищи.

Последняя лента в патронном коробе MG-34 давно закончилась, да и у меня сумка с боезапасом уже показывала дно, даже несмотря на то, что я отобрал все патроны у Бориса. Правда, и немцы изрядно растеряли свой энтузиазм. Нужно иметь железные нервы, чтобы сохранять самообладание, когда вокруг падают твои мертвые или раненые товарищи, а ты не можешь даже толком понять, откуда прилетают убивающие их пули. Я сбился со счета, но даже по самым скромным прикидкам выходило, что человек сорок-пятьдесят немцы потеряли, а это почти два взвода! К тому же у противника из оружия остались одни винтовки. Раскуроченные моими выстрелами пулеметы превратились в груду бесполезного хлама. Стрелять в лесу из пехотных минометов немцы не решались, а корректировать огонь батареи, установленной в поле, они не успевали, и мы каждый раз ускользали из-под ее огня.

– Пора уходить, – сказал я сержанту, когда мы покинули очередную временную позицию. – Нашим мы дали вполне достаточно времени, и оставаться здесь дальше становится все опаснее.

– Можно подумать, до этого мы тут в полной безопасности прохлаждались, – усмехнулся Плужников.

– Тогда этот риск имел смысл, товарищ сержант, а теперь нам пора подумать о собственных жизнях, которые, напомню, в соответствии с уставом являются самым ценным, что есть в Рабоче-Крестьянской Красной Армии.

– Ты опять за свое, ефрейтор?

– Опять, товарищ сержант, – кивнул я, – и повторю это еще не раз. Но ты, как мне кажется, в последние дни уже сам начинаешь понимать, что люди, вносившие эти слова в устав, не просто воздух сотрясали, а закладывали в них руководство к действию. Только почему-то многие наши командиры считают возможным эту статью устава игнорировать.

Сержант в ответ промолчал. Не знаю, о чем Плужников думал в тот момент, но выглядел он сосредоточенным и мрачным.

– Какой порядок отхода, ефрейтор? – наконец, спросил он, закрыв тем самым скользкую тему.

– Через час начнет быстро темнеть. Поэтому сейчас вы с Чежиным сначала ползком, потом просто скрытно двигаетесь на северо-запад в направлении отхода отряда капитана Щеглова. Примерно через пару километров останавливаетесь, находите укрытие, маскируетесь и ждете меня. Я еще немного поиграю тут в прятки с оккупантами, и, как стемнеет, разорву дистанцию. Ночью они нас в лесу ловить не станут. Вопросы есть?

– Может, мы лучше с тобой останемся? – предложил Борис.

– Нет смысла, – пояснил я, – во-первых, у вас нет патронов, а во-вторых, когда настанет время уходить, я сделаю это гораздо быстрее, если буду один. Вспомни наш маршбросок еще в том, первом, лесу, и ты сам поймешь, что я прав.

Сержант тоже хотел было что-то возразить, но, услышав мой ответ, передумал.

– За мной, боец! – приказал он Борису и первым пополз вглубь леса.

Оставшийся до сумерек час прошел относительно спокойно. Я очень экономно постреливал с закрытых позиций, меняя их после одного-двух выстрелов. Немцы тоже не настаивали, держась от меня на приличном расстоянии. Мины у них, похоже, закончились, а новых пока не подвезли. Артиллерия сто пятой пехотной дивизии все еще вплотную занималась заявками частей, сдерживавших уже выдыхающийся, но еще не отраженный окончательно контрудар шестой армии, так что в лесу наступило временное затишье. Мне даже не пришлось особо напрягаться, когда я решил, что пора покидать это негостеприимное место и тихо ушел на северо-запад, где в паре километров от меня вычислитель рисовал отметки Чежина и Плужникова, спрятавшихся в небольшом лесном овраге, поросшем по склонам молодыми деревьями.

Глава 9

К лагерю отряда капитана Щеглова мы вышли примерно через час. В стремлении уйти подальше от немцев они добрались почти до северо-западной границы лесного массива, но к опушке приближаться не стали и остановились метрах в трехстах от нее.

Место было выбрано неплохо. Вблизи этой оконечности леса не проходила ни одна дорога, а ближайший соседний перелесок, вытянувшийся длинным языком с севера на юг, находился всего в паре километров.

Сержант трижды негромко крикнул, подражая какой-то местной птице. На мой взгляд, получилось у него не очень, но цели своей он достиг – нас услышали и ответили, причем куда более профессионально, что и неудивительно, ведь капитан Щеглов командовал разведротой, а значит, свое дело его люди должны были знать неплохо.

– Все целы? – вместо приветствия задал вопрос Щеглов. Кровь с лица он уже смыл, но лоб под фуражкой белел свежей повязкой.

– Целы, товарищ капитан, – ответил Плужников. – Похоже, ефрейтор Нагулин отбил у немцев всякую охоту нас преследовать.

– Не думаю, что противника так просто испугать, – несколько смягчил я прозвучавший в этом заявлении оптимизм. – Если бы товарищ сержант и красноармеец Чежин не отвлекали на себя внимание противника, давая мне возможность спокойно стрелять, я не уверен, что мы вообще выбрались бы оттуда. Честно говоря, они рисковали куда больше меня.

Вокруг нас собрались все бойцы небольшого отряда, кроме лежачих раненых, и в их взглядах отчетливо читалось, что увидеть нас живыми они уже не рассчитывали.

– Благодарю за службу, бойцы, – произнес Щеглов. Фраза была уставная, но чувствовалось, что говорит капитан искренне.

– Служим Советскому Союзу, – негромко ответили мы, причем Плужников почему-то чуть не сбился на «служим трудовому народу», но вовремя исправился. Мне это показалось странным, ведь новый устав приняли в тридцать седьмом году. Четыре года уже прошло, можно было и привыкнуть. Давно, похоже, сержант на службе.

– У нас для тебя, Нагулин, сюрприз есть, – неожиданно улыбнулся капитан, – давай за мной.

Мы прошли в центр лагеря, и в свете направленного в землю фонаря я с удивлением увидел сидящего под деревом немца в летном комбинезоне. Руки унтер-офицера были связаны ремнем, и вид он имел весьма бледный.

– Мы наткнулись на него при отходе, – пояснил капитан, – висел на своем парашюте, зацепившись за крону дерева, и не подавал признаков жизни. Мы его сняли – думали документы забрать и карту, если есть, а он возьми и в себя приди. И как начало его выворачивать, я еле увернуться успел.

– Химии надышался, которой немцы патроны для противотанкового ружья снаряжают, – пояснил я. – Видимо, удачное попадание было, раз заряд сработал штатно. Вы его допрашивали, товарищ капитан?

– Как смог, – пожал плечами Щеглов, – с немецким у меня туговато. Что-то знаю, конечно, но этого явно недостаточно.

– Разрешите, я с ним предметно побеседую, товарищ капитан?

– Ну, давай, тем более что по большому счету это твой трофей, – усмехнулся Щеглов, – может, что полезное и расскажет.

– Имя, звание, номер части, – повернулся я к пленному члену экипажа «Юнкерса».

* * *

Майор Эрих фон Шлиман вынул из картонной папки листы с протоколом опроса командира одного из батальонов сто двадцать пятой пехотной дивизии, понесшего большие потери при попытке уничтожения крупной рейдовой группы русских. Потери казались действительно чрезмерными, но в итоговом документе полевой комиссии, расследовавшей этот инцидент, использовался именно термин «опрос», а не «допрос», а майор Тилль назывался «командиром батальона», а не «бывшим командиром», то есть по результатам расследования комиссия не нашла в его действиях ни преступления, ни некомпетентности, ни даже халатности.

– Герр оберст, как я понял, комиссия сочла, что майор Тилль столкнулся в этом лесу с чем-то настолько необычным, что это полностью оправдывает понесенные его батальоном потери?

– Все верно, Эрих, но ты читай дальше, я подожду. И называй меня Генрихом, наша беседа пока носит неофициальный характер.

Майор кивнул и перевел взгляд на строки протокола.

– Неожиданно высокая точность огня даже на дистанциях, вдвое превышающих все принятые нормы для прицельной стрельбы из данных видов оружия, – Шлиман прочел вслух заинтересовавшую его фразу и заскользил взглядом дальше по тексту. – Эффективная стрельба с позиций, полностью закрытых листьями и ветками такой плотности, что сквозь них не видна вспышка на дульном срезе оружия… Это мистика, какая-то, Генрих. Комиссия этому поверила?

– Не торопись, сам все поймешь, – усмехнулся полковник, – там дальше будут еще показания других людей, в том числе отчеты моих подчиненных, в которых я уверен на все сто процентов.

Майор быстро досмотрел протокол опроса командира батальона, в котором больше ничего особо интересного не встретилось, и перешел к следующим документам.

Дальше шли показания пилотов люфтваффе, причем и истребителей, и бомбардировщиков.

– Опять стрельба из-под крон деревьев и сквозь густой дым пожара, – задумчиво произнес Шлиман. – Все делают акцент на том, что не видели стрелка и не понимают, как он мог так точно стрелять по скрытой от него цели.

– Ты очень верно вычленяешь главное из вороха казенных формулировок, Эрих, – полковник улыбнулся, – Я рад, что в очередной раз в тебе не ошибся. Но это еще не все. Продолжай, там еще есть на что посмотреть.

– Так, теперь танкисты, – спустя пару минут произнес Шлиман, – Один сгоревший чешский 38(t) и два поврежденных, подлежащих восстановлению. Из членов экипажей выжили трое. Негусто. Механики-водители всех трех машин убиты прямыми попаданиями из противотанкового ружья PzB-38 в смотровые щели танков, причем засечь позицию стрелка опять не удалось. А ведь это не винтовка! Там такая вспышка при выстреле, что ее не заметить очень сложно.

Полковник лишь молча кивнул, и майор продолжил чтение.

– А вот это совсем интересно. Специалисты вашего ведомства проверили перелесок, на границе которого произошло первое серьезное боевое столкновение с этой группой. Если верить их заключению, а не верить ему нет ни малейших оснований, никакого крупного отряда русских диверсантов там не было, а отчет гауптмана, руководившего прочесыванием леса – не более чем попытка прикрыть свою задницу перед начальством и оправдать потери. Так, несомненно, бывает, но в данном случае что-то не сходится. Ведь батальон майора Тилля действительно зажал в соседнем лесу крупный отряд противника. После захвата его позиций люди Тилля насчитали там больше полутора сотен убитых русских солдат. И «наши» стрелки тоже были частью этого отряда, но в отличие от своих погибших товарищей, смогли вырваться из окружения и уйти.

– Не совсем так, Эрих. Во время боя они действительно находились среди бойцов русской части, засевшей в лесу, но присоединились они к ней только ночью перед атакой майора Тилля, причем не по своей воле. Там дальше, – полковник кивнул на картонную папку, – есть показания побывавшего в плену обер-ефрейтора Иогана Шульца, механика-водителя бронетранспортера, захваченного русскими. Это кажется чудом, но он выжил, и отделался лишь легкими ранениями. Крови, правда, вытекло много, и русские, видимо, решили, что он мертв, а может, им просто в какой-то момент стало не до него. В общем, наши солдаты его нашли, перевязали и опросили, и он рассказал, что в интересующей нас группе всего четыре человека – сержант НКВД и трое рядовых. Думаю, на самом деле это только маскарад, и реально они носят совсем другие звания и имеют иную ведомственную принадлежность, но то, что их лишь четверо – установленный факт.

Майор Шлиман отложил в сторону очередной лист и внимательно посмотрел на полковника.

– Теперь я, кажется, понимаю, зачем ты позвал меня, Генрих. Это действительно может быть интересно.

– Интересно? Может и интересно, но, прежде всего, это очень опасно. Русские применили что-то новое, с чем мы раньше не сталкивались. Действует эта новинка весьма эффективно, и если мы не хотим себе проблем в ближайшем будущем, мы просто обязаны разобраться в том, что это такое, а лучше заполучить в свои руки эту русскую группу вместе с их оборудованием.

– А тебе не кажется, Генрих, что вся ситуация вокруг них выглядит более чем странно? Я согласен с тобой по поводу опасности новой русской разработки для вермахта, но думается мне, для испытания в бою своей новинки наш противник выбрал весьма странное место. Вот ты отправил бы новейшую секретную технику вместе с людьми, знающими о ней если и не все, то очень многое, на участок фронта, где все висит на волоске и вот-вот может разразиться катастрофа?

– Согласен, выглядит это неправдоподобно. Скажу больше, мы проследили путь этой группы на пару суток в прошлое, и количество вопросов у меня только увеличилось.

– Любопытно, – чуть подался вперед майор, – и как вы это сделали?

– Когда знаешь, что именно искать, нужная информация находится достаточно быстро. Так вот, первый доклад о необычно точном огне с земли поступил от пилотов «Мессершмиттов». Они атаковали русский поезд с пехотой, быстро подавили единственную точку ПВО и обработали состав бомбами. Однако при очередном заходе на цель все четыре самолета получили одиночные попадания, причем ни один из пилотов огня с земли не заметил. Тем не менее, два истребителя были серьезно повреждены, а еще два в результате попаданий просто не смогли нормально завершить атаку, и были вынуждены выйти из боя, чтобы сопроводить на аэродром своих получивших повреждения товарищей.

– То есть ты хочешь сказать, что спецгруппа с секретным оборудованием двигалась к трещащему по швам фронту на обычном поезде с чисто символической охраной?

– Похоже, что именно так и было, – пожал плечами полковник, – Эрих, мы знаем друг друга с детства. Неужели ты думаешь, что я стал бы выдергивать тебя сюда по пустякам? В этой истории мне слишком многое неясно самому. Слушай дальше. Второй раз наши подопечные засветились в коротком бою у железной дороги в пятнадцати километрах от станции Христиновка. Если сравнивать результаты с тем, что получилось у майора Тилля, не остается сомнений, что русская группа использовала свою технику и там. Убийственный снайперский огонь, причем не только с позиций, откуда не видно самого снайпера, но и по укрытым густым кустарником минометчикам, видеть которых стрелок не мог никак, однако попадал точно в цель.

– Считаешь, это именно оборудование для наведения на цель, а не какое-то новое оружие?

– Думаю, да. Они стреляли из русских винтовок, из нашего пулемета MG-34 и даже из противотанкового ружья, опять же, нашего. Общее только одно – невозможная точность огня.

– И ты хочешь, чтобы я занялся этой группой, так Генрих? – Шлиман откинулся на спинку кресла, – а как же мои обязанности и должность в структуре адмирала Канариса?

– Не беспокойся, Абвер от тебя никуда не денется, Эрих, – усмехнулся полковник, – я предоставил информацию о тебе своему шефу, и герр генерал очень заинтересовался твоими способностями. Ты ведь не просто талантливый разведчик, но и отличный охотник и стрелок. Захоти ты стать снайпером, начальство сдувало бы с тебя пылинки и выполняло любые твои прихоти, лишь бы в нужный момент ты не промахнулся.

– Ну, здесь ты несколько приукрашиваешь…

– Ничуть. Не скромничай, ты сам знаешь, чего стоишь. Итак, Эрих, нам нужны эти русские и их оборудование. Чем бы ни было вызвано их появление под Уманью, эта новейшая техника, позволяющая вести точный огонь из стрелкового оружия, не видя противника, должна оказаться в наших руках. Думаю, ты понимаешь, какова может быть цена успеха или провала операции. Люди, которые добудут для Рейха такую технологию, могут рассчитывать на многое, очень на многое.

– Какие ресурсы я могу привлечь для операции?

– На тебя будет работать отдельная временно сформированная абвергруппа. Твоих полномочий хватит для привлечения к решению своих задач любого подразделения или части вермахта до батальона включительно. С авиацией и тяжелой артиллерией чуть сложнее, но при необходимости отдельные батареи и эскадрильи могут быть выделены в твое временное подчинение. Тут, правда, на согласование потребуется какое-то время, но не слишком большое.

– Тяжелая артиллерия? – улыбнулся Шлиман, – а не слишком? Зачем мне может понадобиться тяжелая артиллерия?

– Если захватить интересующих нас русских и их технику окажется невозможно, их необходимо уничтожить, хотя по вполне понятным причинам это крайне нежелательно. Но, тем не менее, такой вариант развития событий мы тоже обязаны предусмотреть.

* * *

Ничего сверхъестественного немец не рассказал. Его самолет входил в пятьдесят первую бомбардировочную эскадру люфтваффе. Сам он не так давно был назначен бомбардиром-стрелком, но уже больше десяти раз вылетал на задания с кассетными бомбами, поскольку командование осталось очень довольно результатами применения этого оружия.

Я от пленного ничего нового не услышал, но как член экипажа бомбардировщика, совершавшего регулярные боевые вылеты, он неплохо ориентировался в общей обстановке в окрестностях Умани. Знания его были достаточно фрагментарными, но зато они послужили для меня отличным прикрытием в плане обоснования моей осведомленности о текущем положении немецких и русских войск, и я с большим облегчением озвучил капитану Щеглову реальную картину битвы, щедро дополнив слова пленного множеством известных мне подробностей.

– Даже не верится, что все так плохо. Может, он врет? – засомневался Щеглов.

– В первые дни войны тоже никто не хотел верить… – с досадой в голосе произнес Плужников, – а оно вон как вышло.

– Он не врет, товарищ капитан, – я ответил как можно более уверенно, – Некоторые детали его ответов совпадают с тем, что рассказывал механик-водитель захваченного нами бронетранспортера. Я специально задавал уточняющие вопросы, и он ни разу не сказал неправду. К тому же врать ему незачем, он ведь предлагал мне сделку – мы добровольно сдаемся в плен и передаем его немцам в обмен на гарантию жизни и хорошего обращения. Если бы мы уличили его во лжи, то и этому обещанию точно бы не поверили.

– И что ты ему ответил?

– Что командир здесь не я, и такие решения принимать не могу, но уверен, что на такую сделку никто с ним не пойдет.

– Вежливый ты, Нагулин, – покачал головой Плужников, – А я бы в зубы дал за такие слова.

– Он пленный, и бить его я не счел возможным, хотя хотелось, конечно, – пожал я плечами, – но, если честно, я бы на его месте предложил нам то же самое, а может и еще что-нибудь наобещал бы. И еще я ему напомнил, что именно он вывалил бомбы на головы собственных пехотинцев, так что не факт, что свои примут его с распростертыми объятьями. В общем, немец сдулся и, похоже, морально сломлен, так что проблем нам он, скорее всего, не доставит.

– Ладно, ефрейтор, можешь быть свободен. За информацию спасибо, ее нужно хорошенько обдумать.

– Товарищ капитан, из этого леса надо срочно уходить. Прямо сейчас. Извините, что лезу с советами, но завтра нас здесь зажмут так, что вырваться уже не будет никаких шансов.

Капитан хотел было что-то ответить, но передумал.

– Плужников, Игнатов, за мной, – скомандовал он сержантам, и они все вместе отошли на другую сторону лагеря, где располагалась палатка импровизированного штаба нашего отряда.

Не знаю, как отнесся Щеглов к моему нарушению субординации, но, видимо, какое-то рациональное зерно из услышанного он вынес. Во всяком случае, совещание длилось не больше десяти минут.

– Отряд, строиться! – негромко произнес сержант Игнатов, выйдя из палатки.

Уставшие за этот бесконечный день люди поднимались с трудом, но через минуту неровная шеренга из тринадцати человек все-таки выстроилась под деревьями. Раненые остались лежать на своих носилках, но строй стоял недалеко, и те из них, кто был в сознании, могли слышать слова командира.

– Бойцы, – Щеглов прошелся вдоль строя, – У нас всех был тяжелый день. Мы потеряли многих товарищей и нашего командира. Но мы живы, в наших руках оружие, и мы еще можем защищать Родину, беспощадно уничтожая врага, как приказывает нам товарищ Сталин.

Капитан замолчал. Вводная часть была закончена, и теперь следовало перейти к конкретике, и Щеглову требовалось время, чтобы собраться с мыслями.

– В сложившихся обстоятельствах эффективно действовать, как самостоятельное подразделение мы не можем. Наличие раненых, которым требуется серьезная медицинскую помощь, а также крайне скудный запас патронов, гранат и продовольствия диктует нам единственный вариант действий – выходить к своим, по возможности избегая боя с противником. Сейчас мы находимся в тылу врага. Ближайшие части нашей шестой армии находятся в сорока километрах к югу, и прорыв в этом направлении – единственный наш шанс. Обстановку я вам обрисовал, а теперь слушайте боевой приказ. Отряд выступает через десять минут. Сержанту Игнатову выделить бойцов для переноски раненых и определить график их смен. Ефрейтор Нагулин и красноармеец Чежин – в головной дозор. Сержант Плужников смотрит за тылом. Сержант Игнатов – правый боковой дозор, красноармеец Шарков – левый. Таким порядком движемся до южной опушки леса. Дальше – по обстановке. Вопросы?

В этот раз я решил промолчать, хотя целесообразность выделения боковых дозоров вызывала у меня большие сомнения. Ночь выдалась сырой и безлунной. Небо затянуло тучами, вот-вот грозил пойти дождь, и темень в лесу стояла совершенно непроглядная. Дозорные элементарно рисковали потерять основной отряд в темноте, а перекликаться с ними или пользоваться парой имевшихся у нас фонарей в сложившейся ситуации было, мягко говоря, опрометчиво. Капитан, видимо, не учел, что ведет сейчас через лес не опытных разведчиков, с которыми он привык иметь дело, а обычных красноармейцев из строевой части, но возражать я не стал, решив, что в крайнем случае воспользуюсь для поиска отставших своими особыми возможностями.

До границы леса мы добирались около двух часов. Двигаться в темноте по лесу с ранеными на носилках – то еще занятие. И так уставшие люди быстро выбивались из сил и начинали спотыкаться и падать. Носильщиков приходилось часто менять, но чем дальше, тем это помогало слабее. Мобильность нашего отряда оказалась еще более удручающей, чем я думал.

Спутники показывали мне достаточно безрадостную картину. Немцы окружили лес секретами, в которых засели пулеметные расчеты, а между ними пустили сильные пешие патрули, регулярно запускавшие в небо осветительные ракеты. Пулеметчики находились примерно в полукилометре друг от друга, что в условиях ночи, конечно, многовато, но силы у противника все же были не безграничны, а периметр лесного массива требовалось перекрыть полностью, так что сеть получилась не слишком густой, но неплохо продуманной и организованной с немецкой скрупулёзностью и вниманием к мелочам.

Двигаясь в головном дозоре, мы с Чежиным оказались на опушке первыми, и к моменту подхода основных сил отряда я уже имел возможность доложить капитану о своих наблюдениях, показав ему в неверном свете немецких осветительных ракет позиции пулеметчиков и маршруты движения патрулей.

– Непростой ты человек, Нагулин, – задумчиво произнес Щеглов, – как ты все это рассмотреть-то успел? Слышал я уже про твое таежное детство, но чтоб так… Ты там что, по ночам на охоту ходил?

– По-разному бывало, товарищ капитан. Ночевать в тайге не раз приходилось, – уклончиво ответил я.

– Ладно, потом поговорим об этом подробнее, если живы будем. А сейчас хочу услышать твои соображения, как нам отсюда вырваться. Если пулеметчиков не снять – точно не уйдем.

– Без шума снять не получится, товарищ капитан, а если нашумим, все равно уйти не дадут. Нам поле надо пересечь, а через него идет дорога, на которой у немцев наверняка есть подвижные резервы на грузовиках, а у нас раненые, и двигаться быстрее семи-восьми километров в час мы однозначно не сможем, да и такой темп выдержим не больше километра.

– Верно рассуждаешь, ефрейтор, но нам от этих твоих рассуждений не легче. Ладно, если мыслей нет…

– Почему же нет, товарищ капитан? Мысли есть, я ведь к своим хочу не меньше вашего, – изобразил я на лице кривоватую усмешку, – но прежде чем их излагать, разрешите задать вам пару вопросов?

– Ну давай, Нагулин, отвечу, если смогу.

– Вы немецкий грузовик, «Бюссинг» или «Опель», водить умеете?

– Умею, – кивнул сержант, – Разведчик я, или нет? И сержант Игнатов тоже может, и не только эти модели.

– А без шума снять часовых у машины сможете?

– Вот тут сразу не скажу, – задумался капитан, – я этому обучен, естественно, и опыт таких дел имеется, но тут от многого зависит – сколько их, как стоят, чем вооружены. В общем, смотреть надо. Ты давай уже излагай, что придумал, или еще вопросы имеются?

– Да нет, все более-менее ясно, – я отрицательно качнул головой. – Без транспорта нам не уйти, товарищ капитан, это очевидно. Даже если прорвемся через кольцо пулеметных гнезд и дозоров, оторваться все равно не сможем. А транспорт есть только у немцев, значит, придется позаимствовать его у них. Разрешите вашу карту?

Щеглов молча достал из командирского планшета свернутый в несколько раз лист, отполз поглубже в заросли и достал фонарик. Я последовал за ним, и в тусклом свете электрической лампочки начал объяснять разведчику свой замысел.

– Не думаю, что мобильных групп у немцев много. Скорее всего, они оставили у дороги несколько грузовиков, на которых раньше привезли сюда свою пехоту. Стоят они в разных точках, чтобы в случае нашего прорыва иметь возможность быстро доставить подкрепление в любое место. Вот здесь, – я указал на точку метрах в шестистах от нас, – дорога подходит к лесу ближе всего. Это удобное место для стоянки грузовика, поскольку отсюда немцы быстро могут переместиться как на север, если мы станем прорываться там, так и на восток. Для нас это тоже удобно, ведь если грузовик там есть то чтобы его захватить, вам придется преодолеть не такое уж большое расстояние. А дальше мы посадим отряд в машину и двинемся на юг. В полукилометре отсюда есть развилка, потом еще одна, и правая дорога уходит в лесной массив, где мы сможем при необходимости укрыться.

– При необходимости? – думаешь, нас не станут преследовать?

– Нас будут преследовать, но чем большее расстояние мы проедем на грузовике, тем лучше. Сорок километров – очень много для нас, и дистанцию эту нужно максимально сократить.

– Ну хорошо, в нашем отряде четверо моих людей из бывшей разведроты, в которых я уверен почти как в себе. Если грузовик там действительно есть, мы можем попытаться до него добраться, но что дальше? Даже если мы сумеем бесшумно захватить транспорт, как остальной отряд преодолеет те сто пятьдесят или двести метров, которые отделяют лес от дороги? Там же патрули и пулеметы. Их сразу заметят и не дадут пройти и половины пути.

– Предоставьте это мне, товарищ капитан. Людей поведет на прорыв сержант Плужников, а я в это время подниму шум вот здесь, – я указал на карте еще одну точку примерно в километре от предполагаемого маршрута отряда. Это будет полезно сразу по нескольким соображениям. Как только начнется стрельба, вы можете смело заводить грузовик – никто не удивится, что заработал мотор, ведь грузовик для того там и стоит, чтобы перебросить солдат на угрожаемое направление. Если нам повезет, на вас некоторое время никто не будет обращать внимания. Ну и конечно, я отвлеку противника на себя и постараюсь выбить пулеметы, которые могут вам помешать.

– Звучит неплохо, – чуть подумав, ответил капитан, – но я не понимаю, как ты собираешься уйти сам?

– Вы подхватите меня вот здесь, товарищ капитан, – я ткнул пальцем еще в одну точку на карте, где дорога приближалась к лесу. – Ровно через восемь минут после начала стрельбы. Думаю, к этому времени, немцы изрядно ослабят это направление, стянув резервы к месту ложной атаки, и я смогу проскочить от леса к дороге незамеченным.

– Тебе предстоит пробежать по ночному лесу два километра за пять-шесть минут, ефрейтор, – с сомнением в голосе произнес капитан, – ты не переоцениваешь свои силы?

– Я справлюсь, товарищ капитан. По-другому все равно никак не получится. Если в нужное время меня не будет, ждите не больше минуты и уходите на юг. Я постараюсь выбраться сам.

– Это авантюра, Нагулин, – качнул головой Щеглов, – Мы не знаем, есть ли в указанном тобой месте грузовик, не знаем, как он охраняется, не знаем, как поведут себя немцы, когда ты начнешь стрелять. Они ведь далеко не дураки, и понимают, что мы можем устроить ложный прорыв.

– Согласен, товарищ капитан, противника недооценивать нельзя, но думаю, что смогу убедить немцев в том, что прорыв не ложный. Они это поймут по своим потерям, и подкрепление им понадобятся очень быстро.

– А грузовик? Что если там его не окажется?

– Когда мы выйдем на исходную позицию, мне нужно будет несколько минут полной тишины, и я смогу ответить на ваши вопросы более конкретно.

– Ладно, Нагулин, я смотрю, ты свой план неплохо продумал, а другого у нас все равно нет, так что попробуем твой. Но вопросов у меня к тебе, ефрейтор, с каждым часом становится все больше, и если мы отсюда выберемся, придется тебе на них подробно ответить.

– Куда я денусь, товарищ капитан, – пожал я плечами, – только вы правы, сначала выбраться надо.

* * *

Грузовик, конечно же, стоял именно там, где я сказал Щеглову, и охраняли его три немца – двое рядовых и унтер, заодно являвшийся и водителем. «Опель Блиц» светился в инфракрасном диапазоне еще не остывшим двигателем, и с головой выдавал позицию транспортного средства, но для капитана и его людей мне в очередной раз пришлось разыграть спектакль с уникальным слухом, заверив их, что я отчетливо слышал, как пару раз хлопнула дверца, и скрипнул откидываемый задний борт.

Щеглов, Игнатов и еще двое разведчиков растворились в сырой темноте. Все уже было оговорено, часы сверены и оставалось только действовать. Я кивнул Плужникову и, стараясь не слишком шуметь, быстрым шагом отправился на свою позицию, откуда мне предстояло открыть огонь, как только капитан подаст сигнал об успешном захвате грузовика.

Не люблю, когда одна из ключевых частей операции мной никак не контролируется. Я верил в компетентность капитана Щеглова и его людей, но все-таки мне было тревожно. Самым сложным пунктом в моем плане оказалась координация действий. Я должен был начать стрелять именно в тот момент, когда люди капитана захватят грузовик – ни раньше, ни позже. Значит, требовался какой-то условный сигнал, и, в конце концов, мы решили, что это будет последовательный запуск двух осветительных ракет из одной точки по расходящимся направлениям в форме латинской буквы V. Этой ночью немцы постоянно пользовались такими ракетами, и мы надеялись, что ничего опасного они в этом не усмотрят.

По-хорошему, конечно, от этой иллюминации следовало воздержаться – я и так прекрасно видел, как разведчики ползком преодолевают поле, выходят к дороге, и занимают исходные позиции. Но они-то об этом не знали, и для них подача сигнала была одним из ключевых моментов всей операции.

* * *

– Товарищ капитан, вы этому Нагулину верите? – едва слышно спросил сержант Игнатов, медленно пробираясь рядом с командиром через заросли высокой сырой травы.

Щеглов ничего не ответил, сосредоточенно продолжая работать локтями и коленями, прокладывая себе путь в практически полной темноте.

– Нет, боец он лихой, этого не отнять, – не унимался сержант, – но он ведь нас сейчас в полную неизвестность отправил. Я, конечно, все понимаю, что слух уникальный, что охотник таежный, но не бывает ведь так, чтобы пару минут посидеть с закрытыми глазами и выдать точные данные о противнике в сотнях метров от себя. Вы же сами разведчик с опытом, понимать должны.

– Это не он нас отправил, сержант, – наконец, ответил Щеглов, – это я вам приказал, и вы пошли. А что до Нагулина, человек он, конечно, непростой, но не враг. Помнишь, что энкавэдэшник про него рассказывал? Сначала танки, потом «Юнкерсы». Это мы и сами видели, просто не знали, кто стрелял. Если б он не заставил тот бомбардировщик в поле отвернуть, лежали бы мы с тобой сейчас, перемешанные с землей на разбитой позиции. Тебе мало? Или напомнить, кто наш отход прикрывал?

– Да помню я, товарищ капитан, – слегка стушевался Игнатов, – но странный он какой-то, не наш.

– Не понял, – Щеглов даже остановился на секунду и повернулся к сержанту.

– Он не охотник, товарищ капитан. И не следопыт. Вы видели, как он по лесу ходит? Ловко, уверенно, ни разу не видел, чтобы он споткнулся, но… шумно. Его совершенно точно готовили хорошие инструкторы, причем готовили на совесть, но не к нашим условиям. И стрельба его эта… Мистика просто. Невозможно так стрелять… Мы же с вами финскую прошли, и польский поход, и здесь уже второй месяц воюем. Разных стрелков насмотрелись – не бывает такого.

Щеглов задумался. В словах сержанта было много правды. Да что уж там, капитан и сам не раз подмечал те странности, о которых говорил Игнатов, просто не сводил их вот так все вместе. Но каким бы непонятным ни казался Нагулин, именно он сейчас был их шансом выйти к своим, и упускать этот шанс капитан не собирался.

– Сержант, скажи мне честно, ты хотел бы иметь в нашей роте такого бойца? – неожиданно спросил Щеглов.

– А то ж… – Игнатов не задумался ни на секунду, – да и не бойца, наверное, а, пожалуй, и комвзвода.

– Тогда отставить посторонний треп, причем не только этот конкретный треп, а вообще все разговоры на эту тему – и сейчас, и потом. Все, тихо! Противник близко. Дело надо делать, а не языком чесать.

– Есть отставить разговоры, – с готовностью ответил сержант и сильнее заработал локтями.

К дороге они вышли примерно минут через тридцать, успешно миновав патрули, точный график движения которых им сообщил все тот же ефрейтор Нагулин.

– Сержант, берешь Никифорова, и броском через дорогу, – приказал Щеглов. – А мы с Гореловым по этой стороне пойдем. Часовые у них, скорее всего, по обе стороны машины стоят, и снимать их нужно будет одновременно.

– Эх, было бы кого снимать, – покачал головой сержант, – не факт, что этот грузовик тут вообще есть.

– Выполнять! – прошипел Щеглов и пихнул сержанта в плечо, подталкивая к обочине дороги.

Игнатов был отличным разведчиком, и неглупым человеком, но свой язык контролировать умел не всегда, за что регулярно расплачивался всякими неприятностями, мелкими и не очень.

– Есть выполнять! Никифоров, за мной!

Грузовик в указанной точке таки имел место быть во всей своей железной трехтонной однозначности. Капитан с облегчением выдохнул, когда в темноте обозначился не слишком ясный, но знакомый контур машины. «Опель Блиц» стоял на обочине, и успевшие неплохо привыкнуть к темноте глаза капитана привычно засекли движение рядом с водительской дверью.

Opel Blitz. Немецкий унифицированный грузовой автомобиль «Блиц», выпускавшийся фирмой «Опель». Модели «3,6-36S» (4х2) и «3,6-6700А» (4х4). С 1937 года их было произведено около 95 тысяч. Грузоподъемность 3,3 и 3,1 тонны соответственно.

Второго часового капитан не видел. Скорее всего, он стоял где-то за машиной, и его должны были взять на себя Игнатов с Никифоровым.

Неожиданно послышалась негромкие голоса. Часовой, подошедший к кабине водителя, о чем-то переговаривался с сидящим внутри унтером.

«Хреново службу несете», – усмехнулся про себя Щеглов, насмотревшийся на множество подобных сцен и в нашей армии, и во вражеских. До курения на посту, правда, дело не дошло, и через полминуты часовой вернулся на свое место на обочине дороги, но из этого мелкого нарушения капитан сделал вывод, что прямо сейчас смены часовых можно не опасаться, иначе немцы не позволили бы себе такой вольности.

Негромко и как-то очень мирно крикнула ночная птица. Любой орнитолог сильно удивился бы, узнав о ее размерах и степени опасности для людей, одетых в фельдграу. Птицу звали красноармейцем Никифоровым. Этот боец обладал потрясающей способностью точно копировать самые неожиданные звуки, за что очень ценился в разведроте капитана Щеглова. С той стороны дороги докладывали о готовности.

Часовые на обочинах особых опасений у капитана не вызывали, а вот унтер в кабине грузовика мог успеть крикнуть или выстрелить, а любая стрельба означала провал операции. Щеглов задумался, и как всегда в таких ситуациях, решение пришло довольно быстро. Подав знак Горелову, чтобы тот взял на себя часового с их стороны грузовика, капитан медленно и бесшумно стал смещаться вдоль дороги. Он хотел выйти на позицию, откуда через боковое окно кабины будет отчетливо виден немецкий унтер. Ночь была сырой, но не холодной, и после разговора с часовым поднимать стекло немец не стал, на что капитан и рассчитывал. Щеглов, занявший позицию в шести метрах от грузовика, более-менее ясно различал профиль врага в кабине. Отработанным движением, не породившим ни одного лишнего звука, капитан извлек метательный нож и привычно взвесил его в руке.

Квакнула в придорожной канаве лягушка, ей ответила соседка с дугой стороны, и в мирные звуки ночной природы неожиданно вплелись совершенно чуждые здесь приглушенные хрипы и плотный хруст, с которым нож капитана Щеглова поразил свою цель.

– Готово, командир, – доложил выскочивший из-за грузовика сержант Игнатов, – не соврал ефрейтор. Зря я в нем сомневался.

– Посмотри в кабине, – проигнорировал капитан последние слова подчиненного. – У унтера должна быть ракетница. Пора подавать сигнал нашим.

* * *

Две осветительные ракеты взлетели в ночное небо. В километре от меня сейчас по приказу сержанта Плужникова красноармейцы подхватывали носилки с ранеными и занимали исходную позицию на самой опушке леса. Люди Щеглова тоже ждали только меня, чтобы завести двигатель и гнать трофейный грузовик навстречу отряду. Что ж, пришло время начать действовать мне.

Этой ночью канонада лишь слегка погромыхивала далеко на юге, и в лесу и его окрестностях установилась относительная тишина, нарушаемая лишь позвякиванием оружия, далеко разносившимся во влажном воздухе, и изредка негромкими фразами на немецком. Тем громче и неожиданнее прозвучал резкий хлопок винтовочного выстрела.

В этот раз я хотел, чтобы меня заметили, поэтому первый выстрел произвел с относительно открытого места и сразу, пригибаясь, метнулся вглубь леса. За моей спиной раздались лающие команды, зашелся длинной очередью пулемет, его тут же поддержал другой. Шлепки пуль, попадающих в стволы деревьев, сбитые ветки, в общем, все, как и ожидалось.

Я сместился метров на сто влево и занял заранее выбранную позицию на приличном расстоянии от опушки. Ночной бой без инфракрасной оптики – сущий кошмар. Для тех, у кого ее нет, естественно. Немцы меня видеть не могли, зато я наблюдал их сразу с двух ракурсов – из своих зарослей через контактные линзы в режиме дополненной реальности и со спутника, тщательно фильтрующего помехи в виде тяжелых дождевых облаков и разворачивающего передо мной несколько блеклую, но все же вполне читабельную картину боя.

Сначала, как водится, пулеметы. Первым захлебнулся MG-34 в полутора километрах от намеченной нами точки прорыва и, соответственно, метрах в четырехстах от меня. Я специально пытался нанести наибольший урон самым удаленным противникам, чтобы отвлечь внимание немцев от людей Плужникова, пытающихся сейчас без выстрелов пробраться к дороге, где их должен подобрать грузовик. Тем не менее, оставлять в покое те пулеметные точки, которые могли достать моих товарищей, я тоже не собирался, и по одной пуле из каждой обоймы доставалось им.

Немцы реагировали быстро. Несмотря на посеянную мной неразбериху и очень чувствительные потери, в панику противник не ударился. Примерно через минуту после моего первого выстрела на опушке леса разорвалась серия восьмидесятимиллиметровых мин, и я понял, что пора уходить.

В этот момент совершенно неожиданно для меня в зоне нашего прорыва вспыхнула яростная стрельба. Что-то там пошло не так, и, похоже, уйти чисто нам не дали. Я остановился, упал за ствол большого дерева и попытался оценить обстановку.

Наш отход засекли, причем произошло это уже при погрузке отряда в трофейный «Опель Блиц». Грузовик, к счастью, поврежден не был, и сейчас, набирая скорость, уходил к назначенной мной точке встречи. Для меня это означало только одно – времени больше нет. Я вскочил и ломанулся сквозь лес, окончательно перестав думать о чем-либо, кроме скорости бега и необходимости избегать лобовых столкновений с деревьями и толстыми ветками.

Не помню, когда в последний раз я бегал так быстро, и уж точно было это не в таких условиях. Спортзалы лунной базы могли, конечно, предоставить мне различные варианты тренировок, но до такого экстрима фантазия дизайнеров и инструкторов все-таки не доходила.

И все равно я опоздал. Когда я достиг условленного места, наш грузовик уже проскочил вперед. Остановиться, чтобы подождать меня, он не имел никакой возможности, поскольку буквально в трех сотнях метров за ним по дороге метался свет фар трех мотоциклов, а дальше лязгал гусеницами «Ганомаг» и взревывали моторами несколько грузовиков.

Что ж, я знал, на что шел, и теперь мне следовало до конца отыграть свою роль. Ближе к границе леса я подходить не стал. Дорога и отсюда просматривалась неплохо, а скачущие по ней мотоциклы с ярко светящимися на фоне остывающего поля моторами представляли собой отличные мишени.

Выстрел! Первый мотоцикл с убитым водителем совершает на полной скорости кувырок через себя. Реакция немца, ведущего вторую машину, вызывает уважение. Он дергает руль и избегает столкновения, но при этом ухитряется удержать собственный мотоцикл от опрокидывания. Выстрел! Трехколесная машина слетает с дороги и заваливается набок. Водитель третьего мотоцикла пытается развернуться, но скорость слишком высока, он не справляется с управлением и тоже слетает с дороги. Двигатель глохнет, зато стрелок в боковом прицепе дает длинную очередь в мою сторону. Пули выбивают кору из древесных стволов. Что-то больно чиркает по плечу, я падаю на землю, перекатываюсь вправо и перезаряжаю винтовку. Выстрел!

На сцене появляется бронетранспортер. Где же ты, мое «панцербюксе»? Как мне тебя не хватает! Пулемет, установленный в кузове «Ганомага» бьет длинными очередями. Стрелка прикрывает металлический щиток, но его голова все же видна, нужно только тщательно прицелиться, а вот этого-то пулеметчик мне сделать и не дает. Он верно определил мою позицию, и прижимает меня к земле, не жалея боезапаса. Выстрел! Промах. Пуля с визгом уходит в рикошет от щитка, но пулеметчику такой расклад тоже не нравится, и он старается сделаться мельче и незаметнее, прячась за броневым бортом и своей защитой. Выстрел! Пулеметчик жив, но его оружие разбито пулей. Так даже лучше, теперь я могу сменить позицию.

Бронетранспортер стоит на месте. Грузовики за ним тоже остановились, а значит, у наших появился шанс. Пока погоня занимается мной, они уходят все дальше на юг. Но из грузовиков выпрыгивает пехота. Винтовочный и пулеметный огонь становится все плотней. Выстрел! А вот не надо так опрометчиво палить с рук из своего MG прямо из кузова «Бюссинга». Выстрел! «Ганомаг» не так страшен – у него броня, но он не быстр, а вот грузовики – реальная угроза для отступающего отряда. Их двигатели хорошо видны в инфракрасном диапазоне. Добиваю обойму, стараясь лишить противника самого быстроходного транспорта. Все! Вот теперь пора уходить. Не знаю пока, куда, но куда-то подальше отсюда. Здесь становится трудно дышать – в воздухе слишком много свинца.

Минут через двадцать немцы прекратили преследование. Двигаться с моей скоростью в таких условиях они не смогли, да и ночной лес – не самое комфортное место для прогулок, особенно когда из кромешной тьмы регулярно прилетают русские пули. Моей основной проблемы это, однако, не решило – я так и остался в том гиблом месте, которое так стремился покинуть, причем остался один. Впрочем, один ли? Что это за небольшая отметка, пробирающаяся от южной опушки вглубь леса? И ведь не боится, идет достаточно уверенно. Я усмехнулся про себя, осмотрел глубокую царапину на плече и неспешно зашагал навстречу неожиданному гостю.

Глава 10

– Нагулин, слоняра недоделанный! Это ты там ветками хрустишь? – услышал я приглушенный голос сержанта Игнатова со стороны завала из двух упавших друг на друга деревьев.

– Я, товарищ сержант. Выходите, нет тут кроме нас никого. Немцы утра ждут, чтобы начать лес прочесывать.

– Меня капитан Щеглов за тобой послал, – пояснил Игнатов, – Как стрельба за нашими спинами началась, сразу понятно стало, что это ты немцам палки в колеса втыкаешь. Тут мне товарищ капитан и говорит: «запомни, сержант, встречаемся в трех километрах за второй развилкой, той, что в лес ведет – Нагулин знает». Ты все понял?

– Понял, товарищ сержант. Мы перед началом операции по карте товарища капитана маршрут отхода планировали, так что куда идти я знаю. Теперь бы еще из этого леса как-то выбраться. Немцы вокруг на ушах стоят…

– Это только к лучшему, – усмехнулся Игнатов. – У них там сейчас забот выше крыши. Ты, похоже, убил всего нескольких солдат, зато раненых у них полно. И техника на дороге стоит побитая – один грузовик даже загорелся. Надо прямо сейчас уходить, а то потом они в себя придут, да и поле пересечь до рассвета можем не успеть. Направление только выбрать надо.

– Юго-запад, товарищ сержант, – чуть помедлив, чтобы свериться с данными с орбиты, ответил я, – Метров на триста правее той точки, где вы должны были меня подобрать. Судя по карте, там не так далеко до ближайшего перелеска, а он длинный и тянется почти в нужном нам направлении на несколько километров. День там пережидать, конечно, опасно, но если поторопимся, успеем еще до рассвета рвануть из него через поле на юг. Только когда к опушке выйдем, снова послушать надо – обстановка быстро меняется.

– Ну, веди, слухач. С грузовиком ты все точно определил. Надеюсь, и тут не оплошаешь.

Двигаясь к опушке леса, я не слишком переживал за успех нашей затеи. Сейчас мы с Игнатовым находились в заведомо лучшей ситуации, чем та, что имела место еще несколько часов назад. У нас на руках не было раненых и нас не задерживали неопытные плохо подготовленные бойцы, не способные выдержать длительный ночной марш. Зато каждый из нас умел что-то, что выгодно отличало его от большинства немецких солдат, неплохо обученных своим воинским специальностям, но никак не ночной ловле злых русских диверсантов.

Сержант Игнатов имел за плечами солидный опыт разведчика, то есть знал местные условия куда лучше меня, практически бесшумно перемещался по любой местности, неплохо стрелял, метал ножи и владел еще десятком мелких, но важных в своем деле умений. Ну а я давал ему в руки самое важное для разведчика преимущество – знание о местонахождении и силах противника.

– Нагулин, хорош ветки ломать! Носком проверяй сперва, куда ногу ставишь. Кто тебя учил так по лесу ходить?

– А надобности не было, товарищ сержант, – сосредоточенно ответил я, пытаясь внять совету бывалого человека – сначала ощупывать поверхность носком ботинка, и только потом наступать на нее всем весом, – Я зверей все равно слышу раньше, чем они меня.

В результате моих упражнений скорость движения резко упала, и Игнатов досадливо махнул рукой, мол, иди, как шел, пробухтел себе под нос что-то невнятное про слонов, посуду и лавку и двинулся дальше.

На опушке мы остановились, и я еще раз внимательно проверил, что творится вокруг. Ситуация почти не изменилась. Немцы, правда, уже более-менее справились с изначальной неразберихой, наладили эвакуацию раненых и сейчас лихорадочно восстанавливали цепь опорных пунктов и патрулей, но до нашего участка руки у них пока не дошли, так что мы имели дело лишь с малочисленным секретом в сотне метров от нас, и пулеметной точкой, расположенной еще дальше. Оттуда регулярно взлетали осветительные ракеты, но высокая трава не давала немцам обнаружить наши перемещения. Здесь сержант полностью взял управление нашим движением на себя, и я лишь механически выполнял его команды: «Замри!», «Вперед!», «Голову не высовывай!», «Ниже задницу, салага!».

Мы довольно быстро преодолели поле, правда, промокли при этом насквозь, но, наверное, это был не худший из возможных вариантов. По перелеску шли быстро, поскольку Игнатов опасался, что до рассвета мы не успеем пересечь открытую местность и добраться до крупного леса, куда уходила южная дорога, и где нас должен был ждать отряд.

Ситуацию усложняло наличие на нашем пути довольно большого села, естественно, занятого немцами. Лезть туда мы, конечно, не собирались, и пришлось давать изрядный крюк, чтобы обойти это опасное место. К рассвету мы с сержантом отмахали километров двадцать, что после боя и почти суток без сна оказалось непросто даже для меня. Игнатов же держался исключительно на силе воли, не желая показать младшему по званию, что еще чуть-чуть, и он просто упадет на землю. Я видел состояние сержанта, но ничем помочь ему не мог. Оскорблять опытного разведчика предложением понести что-то из его снаряжения я не стал, а остановиться в поле на привал означало дождаться рассвета на открытом месте. Но мы все-таки дошли. Не до того леса, куда стремились, но до небольшой поросшей кустарником и молодыми деревьями возвышенности, с которой уже был хорошо виден нужный нам лесной массив.

Чернота ночи начала отступать, и идти дальше мы не рискнули. Я заверил сержанта в том, что на нашем холме мы одни. Возражать у Игнатова уже не было сил, и мы стали устраиваться на дневку. Без возражений приняв мое предложение подежурить первым, сержант завернулся в плащ-палатку и мгновенно отключился. Я привалился к стволу сосны, уселся так, чтобы сержант, если проснется, увидел меня не сразу, настроил вычислитель на условия экстренного пробуждения и тоже закрыл глаза. Спать хотелось отчаянно, и не воспользоваться моментом я не мог.

Игнатов проснулся через четыре часа. Он заворочался, оглядываясь, и лишь секунд через пять увидел меня за сосновым стволом.

– Отдохнули, товарищ сержант? – поприветствовал я Игнатова.

– Нормально все. У своих отоспимся. Давай теперь ты – моя очередь на пост заступать. До темноты еще пару раз смениться успеем.

Я расправил плащ-палатку, завернулся в нее и устроился поудобнее, насколько это оказалось возможным с учетом сырой одежды и каменистой почвы. Спать мне уже не хотелось, и я решил мысленно подбить результаты моих первых дней на войне. Результаты эти меня совершенно не радовали. Как я ни готовился к встрече с местными реалиями, выглядел я здесь совершенно чуждым элементом, и терпели меня окружающие лишь в силу совершенно экстремальной ситуации и моей явной полезности для выживания в ней. Наиболее острые вопросы мне старались не задавать, откладывая их на более спокойные времена, которые все никак не хотели наступать. А между тем мелкие нестыковки, а временами и крупные ляпы в моем поведении и высказываниях копились, превращались в тяжелый снежный ком и грозили обрушиться на меня сразу же, как только для этого появится хоть малейшая возможность.

При этом к своей цели я не приблизился ни на шаг, если, конечно, не считать грандиозное продвижение по службе в виде присвоения мне ефрейторского звания. Сказать честно, я и саму цель для себя еще толком не сформулировал.

Что я знал о глобальной угрозе, нависшей над этим миром, а значит, и надо мной? На самом деле, очень немногое. Все же ученым, исследовавшим эту цивилизацию, я не был, и все мои знания являлись сугубо дилетантскими, частично полученными самостоятельно, а частично сообщенными мне Летрой. По сути, все научные базы, подобные нашей, занимались поисками ответа на один и то же вопрос – почему человеческие цивилизации за одним единственным исключением не проживают и ста пятидесяти лет с момента изобретения ядерного оружия? Насколько я знал, считалось, что мы одни смогли найти путь, позволивший нам шагнуть дальше, но Мятеж эту точку зрения весьма наглядно опроверг. Мы нашли не путь, а лишь способ оттянуть неизбежное. Я, как простой пилот, конечно, не вдавался в причины того, почему Шестая Республика тратит такие колоссальные средства на эти изыскания, но Летра как-то задала мне этот вопрос, и я задумался. Ведь если для нас все проблемы же позади, то зачем так напрягаться и почему просто не попытаться помочь нашим младшим братьям, которые находятся в зоне риска? Ответ моя подруга в явной форме мне тогда не дала, но достаточно прозрачно намекнула, что далеко не все в научной среде, да и в правительстве Республики считают, что опасность для нас миновала. Как оказалось, эти люди были правы.

Версий и гипотез, естественно, имелось в достатке, но ни одна из них так и не нашла однозначного подтверждения. Самым экстравагантным, пожалуй, был вариант внешнего воздействия некой враждебной силы, стремящейся не допустить появления в галактике высокоразвитых человеческих цивилизаций. Научное сообщество относилось к этой идее скептически и даже с некоторым пренебрежением, но человеку, знающему республиканскую армию изнутри, достаточно было просто посмотреть на боевой состав нашего флота и наземных сил, чтобы понять, что что-то тут не так. Количество боевых кораблей и численность войск были явно избыточны для обеспечения внутренней безопасности и борьбы с полупиратскими недогосударствами, еще сохранившимися кое-где на периферии освоенного нами пространства. А значит, вероятность появления серьезного внешнего врага наши правители не считали исчезающе малой. Но когда пришло время, не помогли нам ни корабли, ни боевые роботы, ни миллионы хорошо обученных и до зубов вооруженных солдат. Скорее, наоборот, их наличие только ускорило гибель Шестой Республики в бессмысленной гражданской войне. То есть шли мы не тем путем, не там искали защиту от отступившей на время угрозы.

Кроме версии о внешнем воздействии существовали и другие гипотезы. Наиболее перспективной из них считалась версия об опережающем росте возможностей человечества по сравнению со средствами контроля над ними. Если примерить эту теорию к Земле, то легко можно увидеть, что примерно до конца восемнадцатого века возможности отдельного человека по уничтожению себе подобных были, мягко говоря, сильно ограничены. Если какой-либо исторический деятель желал устроить нечто масштабное, он нуждался в привлечении к своей затее очень большого числа других людей, и только тогда можно было рассчитывать на заметный эффект – сравнительно большую войну, например. Но в любом случае воля одного человека, каким бы гениальным он ни был, не могла запустить процесс, ставящий под вопрос существование всего человечества или даже одной только европейской цивилизации.

Дальше ситуация начинает стремительно меняться. На рубеже восемнадцатого и девятнадцатого веков в Англии разворачивается промышленная революция. Паровой двигатель, ткацкие станки, новые технологии в металлургии, химии и металлообработке, и, наконец, железные дороги перевернули привычный неторопливый мир и втянули наиболее развитые страны в индустриальную гонку. Но пока возможности отдельно взятой личности все еще не позволяли одному человеку убить все человечество. До этого было еще далеко, однако масштабы жертв в военных конфликтах все возрастали.

После череды многочисленных локальных войн девятнадцатого века разразился первый мировой конфликт, унесший жизни более двадцати миллионов человек. По сравнению с полуторамиллиардным населением Земли это все еще было не слишком опасно.

Идущая уже почти два года вторая мировая война грозила куда большими жертвами, и по прогнозам ученых с нашей базы могла принести человечеству сто миллионов смертей, то есть гибель около пяти процентов мирового населения.

На этом свершившаяся история Земли заканчивалась, и ее дальнейший ход пока не был предопределен, но в архивах лунной базы, к которым Летра дала мне временный доступ, хранилось много информации о том, как развивались человеческие цивилизации на других планетах. За промышленным бумом и двумя-тремя войнами мирового масштаба всегда следовал перелом в сложившейся тенденции, обусловленный появлением ядерного оружия. Ведущие мировые державы лихорадочно накапливали запасы атомных бомб и их носителей, и чем обширнее становились ядерные арсеналы, тем более опасный инструмент для искоренения человеческой расы оказывался в руках ограниченного круга лиц, входивших в правящие элиты крупнейших государств. И чаще всего кто-то из них не выдерживал чудовищного напряжения этой борьбы и отдавал команду на применение нового оружия, причем, чем больше успевало пройти времени со дня первого ядерного испытания до начала новой войны, тем более печальными оказывались последствия.

Однако в ядерном огне сгорали не все цивилизации. Кому-то удавалось взять ситуацию под контроль, договориться с врагами и конкурентами, обложиться системами безопасности, международными соглашениями и средствами взаимного контроля, ну и, конечно, ограничить распространение опасных технологий. Это был несомненный успех, но, к сожалению, как правило, эта победа оказывалась последней, и дальше человечество уже не могло одерживать вверх над набиравшими силу тенденциями к самоуничтожению.

Крупные государства с высокой централизацией власти и эффективными силовыми структурами действительно оказывались в состоянии взять под жесткий контроль опасное оружие и все технологии и материалы, связанные с его производством. Ситуация на время стабилизировалась, но проходили годы, иногда десятки лет, и до соответствующего уровня развития постепенно дорастали все более мелкие страны, стабильность правящих режимов в которых вызывала большие сомнения. Им пытались мешать заполучить собственную ядерную дубину, всячески ограничивали, накладывали санкции, даже бомбили их обогатительные заводы и исследовательские центры, но в итоге так и не смогли предотвратить появление на карте мира новых ядерных держав.

Пока это было не очень опасно – бомбы у новоиспеченных членов атомного клуба были плохонькими, а средства их доставки и вовсе никудышными. Тем не менее, тенденция обозначилась крайне неприятная, а потом… Потом оказывалось, что кроме ядерного оружия есть еще масса способов сделать свою планету непригодной для жизни, и пусть пока они были достаточно сложны технологически, но на примере ядерного оружия стало ясно, что не через год, так через десять эти новые средства окажутся доступными для неконтролируемых лидеров мелких государств или крупных надгосударственных террористических организаций самого разного толка. На всю эту и без того крайне опасную ситуацию накладывалась новая научная революция – кибернетическая. Планеты окутывала единая коммуникационная сеть, и доступность информации и вычислительных мощностей подскакивала на несколько порядков. Постепенно и как-то незаметно в различные сферы жизни начинал входить искусственный интеллект, пока слабенький и примитивный, но ведь это было только начало.

И в какой-то момент правящим элитам становилось ясно, что все опасные технологии под контролем не удержать, но, как правило, это понимание приходило тогда, когда было уже поздно. Какая-нибудь дрянь вырывалась из секретных лабораторий, поражала всемирную сеть, приводя к фатальным техногенным катастрофам, сводила с ума миллиарды людей в виртуальных пространствах или необратимо калечила биосферу планеты грубым вмешательством в геном живых организмов.

Довольно стройная версия, кстати, и вполне правдоподобная, но устраивала она не всех. И главным аргументом против оказалось само существование Шестой Республики. Почему у нас этот механизм дал сбой? Сторонники теории отвечали, что мы просто слишком рано вырвались к звездам и гибель одной колонии, а такое бывало, уже не означала необратимых последствий для всего человечества. В общем, логично, но что-то все-таки не складывалось в стройную картину. Что мешало описанному гипотезой суицидальному механизму последовательно или параллельно сработать на всех освоенных нами планетах? Однако не сработал. Вернее, сработал, но не сразу, а с изрядной задержкой. Что предшествовало Мятежу? Из реально значимых событий я помню только одно – развитие технологий гиперсвязи, наконец-то позволило полноценно объединить локальные информационные сети колоний в единую республиканскую сеть. Мы получили новое объединение, пусть не в реальном, а в информационном пространстве, но для многих граждан Шестой Республики оно уже давно стало куда важнее реальности. Я не знаю, что случилось потом, и, наверное, не узнаю никогда, но мне ясно одно – рывок в космос не приводит к спасению. Тем не менее, другого пути я не знаю, а этот, по крайней мере, дает большую отсрочку и шанс придумать что-то еще.

Что ж, когда придет время, вся информация, накопленная в памяти сателлитов и базах данных вычислителя спасательной капсулы, очень поможет местным ученым совершить прыжок к звездам. Возможно, мы сможем сделать это даже раньше, чем Шестая Республика, но все равно в лучшем случае это произойдет только лет через девяносто, а до этой точки на шкале времени дожили очень немногие человеческие цивилизации. Собственно, на том, чтобы люди на Земле дотянули до этой даты мне и нужно сосредоточить усилия, ну и, конечно, постараться понять, в чем главная ошибка нашего развития и что делать дальше, после прорыва к звездам. Но пока я ефрейтор РККА, и обо всем этом могу только мечтать и теоретизировать. Значит, карьера. Война – лучшее средство для карьерного роста, но и отличный способ сыграть в ящик. Царапина на плече сильно зачесалась, быстро заживая, и, заодно, напоминая мне о том, что последнее утверждение действительно близко к истине.

* * *

День прошел относительно спокойно, хотя в районе леса, из которого мы так удачно эвакуировались, имела место бурная активность, причем, прямо скажем, активность нездоровая. Силы, задействованные в прочесывании лесного массива, по моим представлениям совершенно не соответствовали ожидаемому результату – поимке одного-двух стрелков, не сумевших уйти ночью вместе с основным отрядом.

С самого утра в лес сунулся все тот же потрепанный батальон, который занимался нами и раньше. Ковырялись они там долго и тщательно, чуть не каждую корягу переворачивая, но народу у них на такую большую территорию все же было совершенно недостаточно, и дело шло довольно туго. Однако ближе к обеду на грузовиках прибыл еще один батальон, причем привел его некий чин, явно не последний в немецкой военной иерархии, если судить по автомобилю и охране. Я даже удивился, увидев на его плечах всего лишь майорские погоны.

Вел себя новый персонаж предельно уверенно. У приведенного им батальона имелся свой командир – тоже майор, между прочим, но кто здесь кому подчиняется было видно даже со спутника.

Убедившись в том, что восточная часть леса угрозы не представляет, визитер отправился осматривать местные достопримечательности. Он долго что-то вынюхивал на месте падения «Юнкерса», а постоянно крутившийся около него лейтенант с парой унтеров собирали по указанию майора какие-то покореженные железки и укладывали их в принесенные с собой ящики. В дополнение к этому еще один солдат фотографировал выбранные майором особо ценные фрагменты. Возня эта мне решительно не нравилась – похоже, моя скромная персона вызвала некий разрыв шаблона не только у бойцов и командиров РККА, но и у их дотошных противников.

Закончив с бомбардировщиком, высокий гость перешел к обследованию подбитых танков. С особой тщательностью он изучал пробитые моими пулями стеклоблоки в смотровых щелях и следы от попаданий на броне вокруг них. А приведенный им батальон в это время присоединился к тем немцам, которые уже обшаривали лес, и совместными усилиями они довольно быстро покончили с этим мероприятием, никого, естественно, не обнаружив.

Пока Игнатов спал, я с настороженным интересом продолжал следить за немецким майором. Тот явно кого-то ждал, и вскоре дождался. Из приехавшего грузовика бодро выпрыгивали солдаты с собаками на поводках. Вот это было уже совсем нехорошо. Я знал, для чего здесь используют этих животных, и встречаться с ними мне совершенно не хотелось. Вселяло надежду только то, что взять наш след собачкам будет очень непросто, ведь ночью и особенно утром по этому лесному массиву и вокруг него топталось столько разного народа, что вычленить из множества запахов наш, особенно, при отсутствии образца этого запаха, будет крайне сложно.

Однако надежды мои не оправдались. Немцы довольно быстро нашли место, в котором мы покинули лес. Нас выдала примятая трава и следы локтей и коленей на грунте.

Я прикинул, что если они столь же оперативно пойдут по следу, то до сумерек смогут преодолеть не меньше половины расстояния до нас. Кроме того, если майор не дурак, а никаких оснований считать его таковым у меня не имелось, то, определив направление нашего движения, он немедленно вышлет солдат с собаками на грузовиках, и очень возможно, что они нападут на наш след куда ближе к месту нашей дневки, чем мне бы того хотелось.

– Просыпайтесь, товарищ сержант, – тронул я за плечо Игнатова, вновь завалившегося спать часа полтора назад, – У нас, похоже, большие проблемы.

Сержант перешел из состояния сна в режим максимальной собранности всего за пару секунд.

– Немцы? – приглушенным голосом спросил он, цепко оглядывая поле сквозь заросли кустарника.

– Пока нет, товарищ сержант. Но я слышал отдаленный лай собак. Довольно далеко, я даже не берусь точно сказать расстояние, но порыв ветра донес звук с той стороны, откуда мы пришли. И это не дворовые пустобрехи, а тренированные служебные псы. Они по-особому лают, особенно когда по следу идут.

– Так, – Игнатов мгновенно подобрался, – расслабился я, а должен был сразу об этом подумать. Понадеялся, что не того мы полета птицы, чтобы за нами такую погоню снаряжать, да, видать, сильно ты им любимую мозоль оттоптал, ефрейтор.

Говоря это, сержант извлекал из своего ранца различные предметы, что-то целенаправленно выискивая. Наконец на свет появилась самодельная металлическая коробочка. Игнатов отложил ее в сторону, а остальные вещи убрал обратно.

– Нагулин, сколько у нас времени?

– Если повезет, до сумерек нас не найдут. Но если засекут общее направление и пошлют погоню на грузовиках, периодически высаживая солдат с собаками для поиска следа, тогда не знаю – как повезет.

Сержант на миг задумался.

– За мной! – приказал он спустя пару секунд, и бодро побежал вдоль опушки.

То, что происходило дальше, казалось мне поначалу полным бредом. Мы с Игнатовым обежали по кругу весь наш холм, в четырех местах упав на землю и ползком углубившись метров на сто в поле. Возвращались мы потом обратно строго по собственному следу. В конечной точке каждого такого отрезка сержант доставал свою коробочку и посыпал землю смесью табака и красного перца. Закончив с этим мероприятием, мы пару раз в разных направлениях пересекли холм через вершину и вернулись к нашим вещам.

Я молча выполнял все указания сержанта, понимая, что Игнатов знает, что делает, хотя сам смысла его действий пока не понимал. Как оказалось, мы еще не закончили. Собрав вещи, сержант внимательно проверил, все ли мы забрали с места дневки, убрав в ранец даже пустую банку из-под съеденной нами тушенки. Последняя, кстати, банка была.

Собравшись, Игнатов внимательно оглядел меня и, посмотрев на порванный и испачканный кровью рукав, спросил:

– Сильно зацепило?

– Ерунда, – отмахнулся я, – даже перевязывать не пришлось.

– Дай-ка сюда, – сержант протянул руку и безжалостно оторвал клок ткани от моей гимнастерки, после чего куда-то убежал, приказав ждать его здесь. Вернулся Игнатов с тем же куском ткани, но нес он его нанизанным на палку. Дойдя до места нашей дневки, он аккуратно повесил его на острую сломанную ветку, старательно изображая, что этот клочок был выдран случайно.

– Я его в коровью лепешку слегка окунул, – пояснил сержант. – Именно слегка, чтобы сразу заметно не было. Если дадут собаке понюхать, у нее может возникнуть желание выследить всех местных коров, а не бежать за нами – она же не понимает, что именно от нее хотят, а запах сильный.

Я молча улыбнулся, соглашаясь с разумностью этой уловки, но сюрпризы, подготовленные разведчиком, на этом еще не закончились. Мы снова двинулись вдоль границы зарослей, не высовываясь на открытую местность. Сержант внимательно смотрел по сторонам и явно что-то целенаправленно искал.

– Вот здесь будет в самый раз, – наконец остановился он, показывая на большую поваленную сосну.

Высокое дерево на свою беду выросло здесь в гордом одиночестве, на много метров возвышаясь над своими низкорослыми лиственными соседями, и в какой-то момент не выдержало сильного ветра, рухнув в сторону поля и выворотив при этом здоровенный пласт земли, пронизанный корнями. Основание ствола находилось метрах в полутора над землей, а крона лежала уже за пределами опушки.

– Собака на это дерево не залезет, да и не станет пытаться, – пояснил сержант, посыпая своим чудо-порошком землю около упавшего дерева. – Зачем ей сюда соваться, если мимо этой сосны вдоль опушки ведет отлично различимый след, оставленный нами в прошлый раз? Зря мы, что ли по кругу бегали? Залезай, ефрейтор, дальше по стволу пойдем.

До наступления темноты нам требовалось продержаться около часа. Мои опасения по поводу высылки вперед солдат с собаками на грузовиках оправдались, но, как оказалось, попавшееся нам на пути село не только удлинило нам путь, но и сбило с толку немцев, решивших, что мы свернули в сторону. В результате искали они не совсем там, где было надо, а когда собаки, идущие по следу от самого его начала, наконец, выявили реальное направление нашего отхода, времени у немцев уже почти не осталось.

Перед тем, как забраться на поваленное дерево я еще раз проверил, как успехи у немцев, и увиденное меня обеспокоило.

– Минут через сорок они будут здесь, – сообщил я сержанту, – уходить надо прямо сейчас, иначе нас застанут в поле.

– Еще светло, – с сомнением в голосе произнес сержант, – тут дорога недалеко, заметить могут.

– Я там пока никого не слышу. Может и проскочим. Минут десять точно можно бежать в полный рост, ничего не опасаясь.

– До нужного нам леса километров шесть. За десять минут мы пробежим в лучшем случае треть этого расстояния. Можно и быстрее, но тогда я сдохну на полпути, – честно признал Игнатов.

– Значит, дальше побежим, пригнувшись, или в траве переждем, если на дороге кто-то появится. А что нам остается? Ждать здесь немцев – точно не вариант.

– Доиграемся мы с тобой, ефрейтор, – покачал головой сержант и развернувшись стал забираться на ствол упавшего дерева, стараясь не оставлять следов на мягком грунте. – За мной, Нагулин. Только не топчись там внизу – на корни наступай.

* * *

Майор Шлиман понимал, что времени у него остается все меньше. Солнце неумолимо клонилось к закату, а точное местоположение его цели так и оставалось невыясненным. Круг поиска, конечно, сильно сузился, но все еще оставался достаточно большим.

Шлиман пытался представить себя на месте командира русской группы, имеющей секретное оборудование и наверняка получившей строжайший приказ ни в коем случае не допустить его попадания к врагу. Куда бы он пошел из того леса?

В сорока километрах к югу захлопнулся котел окружения вокруг шестой и двенадцатой советских армий. Теоретически, туда пробиться легче, чем на восток, где русское командование спешно пытается создать хоть какую-то оборону на месте рухнувшего фронта. Но знают ли об этом объекты разработки? Допустим, что знают, не зря же они выбрали для бегства именно южное направление. Но юг большой, и точный маршрут группы пока неизвестен.

– Герр майор, – подбежал к Шлиману лейтенант Беккер, – Они почти наверняка вот здесь!

Офицер развернул карту и указал своему командиру на небольшой холм, поросший молодым лесом.

– С головного бронетранспортера доложили, что собаки уверенно держат след, и он ведет в этом направлении. По всем расчетам русские не могли до рассвета успеть достичь крупного лесного массива, расположенного южнее, так что с большой вероятностью они пережидают день в этом перелеске.

– Выдвигаемся, – немедленно отреагировал майор, – Недалеко от этого места есть дорога, так что мы можем быстро добраться туда на грузовиках. Мне нужна рота пехоты и солдат с собакой. Те, кто сейчас идет по следу, пусть продолжают выполнять задачу, а мы проверим ваши слова, лейтенант.

Шлиман всей кожей чувствовал, что его подчиненный прав. Он и сам поступил бы так же на месте русских. Жаль, что на проверку всех подобных мест просто не хватало сил, но теперь количество вариантов сильно сократилось, а этот перелесок представлялся майору самым перспективным.

К подножью невысокого холма ротная цепь подошла перед самыми сумерками. Было еще довольно светло, но чувствовалось, что еще минут тридцать и станет быстро темнеть.

– Собака взяла след, – с нотками азарта в голосе доложил лейтенант, получив донесение от подбежавшего к нему унтера, – но русских диверсантов обнаружить пока не удалось.

Майор сидел в боевом отделении «Ганомага» и наблюдал за облавой в бинокль. Он хорошо помнил, с каким противником имеет дело, и предпочитал не приближаться к холму ближе, чем на полтора километра, но сейчас, похоже, эта предосторожность была излишней.

Прошло минут десять, и новый доклад окончательно уверил Шлимана в том, что они лишь зря теряют время у этого холма.

– Собака водит нас по кругу, герр майор. Следов очень много, некоторые из них уходят в поле в разных направлениях, но всегда обрываются и собака начинает чихать и трясти головой. След, похоже, чем-то обработали.

– Отзывайте людей, – приказал Шлиман, – Русских там нет. Они отсиживались на этом холме целый день, и у них было достаточно времени, чтобы качественно запутать следы. И ушли они отсюда недавно, почти перед самым нашим приходом. Их цель – лесной массив к югу от холма, это очевидно. До него пять-шесть километров. Если русские покинули это место минут пятьдесят назад – могли успеть добежать. Значит, след надо искать между холмом и лесом. Отправьте солдата с собакой туда, только отойдите метров на триста, чтобы собаке не мешали следы, специально оставленные русскими, и пусть солдат ведет собаку параллельно опушке.

– Все будет исполнено в точности, герр майор, – козырнул лейтенант и убежал отдавать новые распоряжения.

Шлиман недовольно посмотрел на сереющее небо и приказал механику-водителю заводить машину. Нужно было подъехать поближе к лесу, на опушке которого, как предполагал майор, сейчас засели русские стрелки. Шлиман не верил, что они сразу ушли вглубь леса. Где-то там, в десяти-пятнадцати километрах к югу, их наверняка поджидал отряд, вырвавшийся вчера из окружения. Майор испытывал твердую уверенность в том, что русские не захотят привести туда за собой погоню, а значит, им нужно убить собаку, идущую по их следу, и тогда, воспользовавшись наступающей ночью, они смогут оторваться от преследования.

Майор присел на качающееся в такт движению машины сиденье, положил на колени длинный футляр, щелкнул замками, и извлек из него свое оружие. Это была старая добрая винтовка «Маузер 98к», но изготовленная по индивидуальному заказу и оснащенная четырехкратным оптическим прицелом, собранным вручную и откалиброванным специально для Шлимана мастерами фирмы «Цейс».

Убивать русских стрелков майор не собирался, но если бы удалось ранить одного из них, а может и обоих, это могло бы сильно облегчить его людям захват столь ценной добычи.

Солнце село за деревья, и Шлиман не боялся бликов оптики. Он приказал остановить бронетранспортер и взялся за бинокль. Собака вновь взяла след. Это стало ясно по бурной деятельности, которую развил лейтенант Беккер. Пехотинцы быстро разворачивались в цепь и рысью двигались к лесу.

– Вперед, – бросил он механику-водителю, и «Ганомаг» вновь закачался, преодолевая бездорожье.

Майор внимательно всматривался в стену деревьев. Если русские не идиоты, то должны были устроить засаду в стороне от того места, где входили в лес. За идиотов Шлиман своих противников не держал, но был уверен, что предсказать их действия вполне в состоянии, и пока его уверенность оправдывалась.

– Стоп! – майор опять остановил машину и неторопливо занял позицию у борта «Ганомага», прочно уперев локти в броню и осматривая лес уже не с помощью бинокля, а через прицел винтовки.

Прошла минута, три, пять… Цепь пехотинцев приближалась к лесу, собака рвалась с поводка и уверенно шла по следу. Шлиман уже начал сомневаться в своих выводах, когда откуда-то из-за деревьев сухо треснуло два выстрела, и овчарка с визгом покатилась по земле. Вспышек майор не увидел, но по звуку примерно определил сектор, откуда велся огонь. Быстро темнело, и это сильно мешало, но сдаваться Шлиман не собирался, и в итоге именно сгущающаяся темнота дала ему шанс – в сумраке вспышки выстрелов в глубине леса были видны лучше, чем при свете дня, а русские, похоже, этого не учли.

Одним залпом вражеские стрелки не ограничились, и, не обращая внимания на беспорядочную стрельбу в свою сторону, продолжили вести огонь. Судя по высоте, на которой Шлиман засек сильно приглушенные листьями и ветками вспышки выстрелов, один из противников стрелял лежа, и в него майор целиться не стал, опасаясь убить. Второй русский, видимо, вел огонь, присев на одно колено, и это давало Шлиману неплохой шанс. Он опустил прицел чуть ниже, надеясь попасть в ногу, задержал дыхание, слился со своим оружием в единое целое и плавно надавил на спусковой крючок. «Маузер» привычно толкнул майора в плечо. Теперь оставалось только немного подождать результата.

Огонь со стороны леса вроде бы прекратился, однако залегшая по приказу лейтенанта цепь пока не торопилась подниматься. А подняться следовало – если один из русских был ранен, брать их требовалось прямо сейчас. Подняв винтовку в вертикальное положение, майор резко нагнулся к механику-водителю, чтобы отдать ему приказ двигаться вперед, и именно это спасло ему жизнь. Хлопок выстрела со стороны леса слился с сильным ударом, выбившим винтовку из руки майора и осыпавшим его осколками стекла и мелкими металлическими обломками. Шлиман резко обернулся. Его эксклюзивное оружие лежало на полу боевого отделения «Ганомага» и, похоже, серьезных повреждений не имело, но прицела на винтовке больше не было, а в местах его крепления к стволу торчали лишь какие-то бесформенные фрагменты того, что было когда-то точнейшим оптическим устройством.

* * *

Добежать до леса мы успели. Вернее как, добежать успел я. Когда стало понятно, что немецкий майор не собирается давать нам даже те сорок минут, на которые я рассчитывал, я сказал Игнатову, что могу побежать вперед и прикрыть его с опушки, пока он будет ползком добираться до леса. В итоге ползти сержанту пришлось метров триста – по моему знаку он упал в траву за несколько секунд до того, как на дороге появились грузовики с немецкой пехотой и бронетранспортер.

Сержант уверял, что наши упражнения с запутыванием следов задержат немцев минут на тридцать, и я был склонен ему верить. На практике, однако, этого не произошло. Ушлый майор быстро понял, что его людей пытаются водить по кругу и сбивать с толку ложными следами, уходящими в поле. Он приказал не терять время на обследование холма, оставил там десяток человек на случай, если мы все-таки где-то спрятались, и пустил солдата с собакой между холмом и лесом поперек маршрута нашего отхода. Очень разумно, кстати. Я ему мысленно поаплодировал.

Как и ожидалось, собака взяла след довольно быстро, и дальше облава начала разворачиваться по стандартной схеме. Пехота выстроилась цепью и двинулась к лесу, держась немного впереди солдата с овчаркой.

– Товарищ сержант, от собаки нужно избавиться, иначе они будут гнать нас даже невзирая на темноту, и чем это закончится, совершенно неясно.

– Сможешь попасть отсюда? – с трудом выговорил все еще не восстановивший дыхание сержант. – Я бежать точно не смогу. По крайней мере, еще минут десять. Да и потом из меня бегун будет еще тот.

– Попасть смогу, – кивнул я, – но потом придется уложить пехоту мордами в землю, иначе они добегут до нас за пару минут. Товарищ сержант, давайте так сделаем: я буду бить прицельно, а вы просто стреляйте в их сторону, даже не целясь особо. Просто, чтобы выстрелы чаще звучали.

– Давай, Нагулин, – согласился сержант, – из меня сейчас стрелок все равно никакой – мне бы винтовку в руках удержать.

Позицию я выбрал недалеко от опушки. Стоило, конечно, отойти подальше, но уж больно удачное дерево с толстенным стволом встретилось нам на пути. Я старался не упускать из виду майора, командовавшего преследованием. Он показал себя умным и опасным противником, а весьма характерного вида чехол или даже футляр, который повсюду таскал за ним унтер, наводил меня на очень нехорошие подозрения. Поэтому я предпочел, чтобы между нами и майором осталась серьезная преграда, которая прикроет нас от летающих металлических сюрпризов.

– Готов, Нагулин? – сержант перевернулся на живот и навел винтовку на видневшуюся в четырех сотнях метров немецкую цепь.

– Готов, товарищ сержант, – я активировал боевой режим линз.

– Огонь!

Убивать овчарку мне не хотелось. Зверюга она, конечно, злая и опасная, но, в общем-то, именно люди сделали ее такой, и на самой собаке никакой вины не было. Выбор, правда, у меня был невелик, и, подавив в себе сочувствие к четвероногому хищнику, я плавно нажал на спусковой крючок.

Винтовка сержанта грохнула рядом. Я передернул затвор и следующей пулей ранил в бедро унтера, командовавшего немного вырвавшемся вперед отделением на правом фланге цепи. В лейтенанта я целенаправленно не стрелял, желая, чтобы именно он приказал цепи залечь, и после того, как с криком упал пятый солдат, мои ожидания оправдались – немцы попадали на землю.

За всей этой стрельбой я как-то упустил из виду немецкого майора, а он, между тем, совершенно не собирался оставаться в этой ситуации статистом. Звонкий шлепок пули, ударившей в защищавшее меня дерево, недвусмысленно сообщил мне об этом.

Майор оказался хорошим стрелком. Далеко не каждый сможет заметить в глубине леса вспышки на дульных срезах винтовок и сделать точный выстрел. Что ж, на такую заявку можно и ответить.

Я откатился в сторону, прополз несколько метров и поднял винтовку. Вот ты где, уважаемый – с комфортом в «Ганомаге» устроился, и уверен, что я тебя не вижу. А зря, между прочим. Прицельный маркер засветился зеленым. Выстрел! «Мосинка» – неплохая винтовка для этого времени и места, но начальная скорость пули у нее ниже девятисот метров в секунду, а значит, до цели ей лететь почти секунду. Майор резко пригнулся, и предназначенная ему пуля ударила в винтовку. Жаль. Оставлять за спиной такого противника мне очень не хотелось, но сейчас поделать с этим я ничего не мог.

– Товарищ сержант, – позвал я Игнатова, – нам пора уходить. Вы как?

– Уже лучше, ефрейтор. За мной!

* * *

Отряд капитана Щеглова ждал нас в семи километрах к юго-западу. Грузовик они загнали в лес по какому-то глухому проселку, крайне нерегулярно использовавшемуся до войны в каких-то лесохозяйственных целях и даже не обозначенному на картах.

Мы почти опоздали. Оставаться здесь еще на одну дневку Щеглов опасался, и если бы мы не вышли к лагерю к середине ночи, отряд бы ушел в прорыв к своим.

Канонада здесь, кстати, снова была хорошо слышна. Шестая и двенадцатая армии отбивались от наседающих на них с северо-востока и юга моторизованных и танковых дивизий противника, а с запада их охватывали сто двадцать пятая пехотная дивизия и части сорок девятого горного корпуса вермахта.

– Впереди пост, – едва слышно предупредил я сержанта. – Двое часовых в секрете. Восемьдесят метров прямо и двадцать вправо.

– Наши?

– Не знаю. Но вряд ли это немцы.

Игнатов сглотнул, сосредоточился и изобразил крик какой-то птицы. Раньше я таких звуков не встречал, но, наверное, в этих краях водились пернатые, способные на подобные немузыкальные вопли. Нам не ответили, хотя отметки людей Щеглова пришли в движение, и тогда сержант крикнул еще раз, но уже гораздо короче, а потом опять повторил такой же крик.

На этот раз ответ пришел почти сразу. Птичья перекличка успешно завершилась, Игнатов махнул мне рукой и, не скрываясь, зашагал к лагерю отряда.

– Все-таки добрались! – улыбнулся вышедший нам навстречу Щеглов. – А мы уже собирались уходить.

– Самое время, товарищ капитан, – усмехнулся в ответ Игнатов, – с восходом здесь станет очень неуютно. Нас гнал целый батальон, причем, если верить Нагулину, свежий, а не тот, который мы пощипали позавчера. Не знаю, чем мы заслужили такую честь, но немцы как с цепи сорвались.

– Мы провели разведку, – перешел на деловой тон капитан. – Наши закрепились на юге. До них семь-восемь километров, но чтобы туда попасть, надо преодолеть передний край противника. Правда, сплошного фронта нет. Немцы держат дороги, села и высоты. Между опорными пунктами днем все простреливается артиллерией и пулеметами, а ночью они пускают по дорогам сильные патрули. Наши пытаются атаковать в разных местах. Такое ощущение, что они готовятся к прорыву и пытаются нащупать слабые места в обороне противника.

Я знал обстановку куда лучше Щеглова. Котел вокруг шестой и двенадцатой армий захлопнулся окончательно, и вся контролируемая ими территория имела в поперечнике всего около десяти километров. Немцы полностью простреливали ее своей артиллерией и обрабатывали авиацией. Армии испытывали нехватку боеприпасов и продовольствия, и единственным разумным выходом из сложившийся ситуации являлся немедленный прорыв из котла. Но, видимо, командующие армиями не имели соответствующего приказа, а самостоятельно принять такое решение были пока не готовы.

– Через час мы выдвигаемся, – продолжил капитан, – используйте это время для отдыха – не думаю, что до выхода к передовой мы сможем позволить себе привалы.

Я, получил обратно свое тяжеленное «панцербюксе». Красноармейцы, вынужденные до нашего возвращения таскать на себе мое оружие, передали мне его с видимым облегчением. Девять оставшихся патронов я распределил между двумя прикрепленными к стволу коробами, почистил оружие и решил воспользоваться оставшимися до начала движения тридцатью минутами, чтобы немного поспать.

Использовать трофейный грузовик капитан не рискнул. Раскатывать на нем ночью по дорогам в немецком тылу действительно было бы полным безрассудством. Поэтому всю вторую половину ночи мы посвятили пешему маршу, периодически сменяя друг друга при переноске раненых. К моему удивлению за время нашего отсутствия ни один из них не умер, но их состояние ухудшилось, и жизни раненых прямо зависели от того, как скоро им будет оказана квалифицированная медицинская помощь.

Примерно за час до рассвета нам пришлось остановиться – впереди были немцы. Минут за двадцать до этого момента я предложил капитану отправить меня в головной дозор, и, помня о моей способности засекать противника по слуху, Щеглов согласился. В итоге остановились мы весьма своевременно. Перед нами лес плавно сходил на нет, и в зарослях кустарника перед пологим голым склоном невысокого холма заняли позицию немецкие минометчики. Место они выбрали удобное. Здесь им уже не мешали деревья, а находившийся перед позицией холм надежно прикрывал ее от огня красноармейцев. Вершину холма тоже контролировали немцы. Они вырыли там окопы и установили противотанковые пушки и пулеметы.

Похоже, командование противника не сомневалось в том, что с рассветом русские попробуют захватить село, расположенное в седловине между холмами, невдалеке от одного из которых мы и остановились. Через село шла единственная в ближайших окрестностях приличная дорога, столь необходимая для техники, которой у окруженных армий было еще довольно много. Немцы понимали, что попавшие в котел советские войска обязательно попытаются открыть себе путь на восток, и готовили им теплую встречу.

Помимо мощной обороны в самом селе, где засела усиленная пехотная рота, противник надежно контролировал высоты, с которых отлично простреливались все подступы к населенному пункту, а в ближайшем тылу ждали своего часа артиллеристы. Кроме того, я ничуть не сомневался, что если дела у пехоты пойдут неважно, ей на выручку очень быстро прибудет и авиация.

Наши войска сосредоточились в лесу в паре километров от села. Для попытки прорыва там уже накопилось около батальона пехоты и семь танков Т-26. За их спинами расположились минометные батареи, а еще дальше восемь полковых пушек. И, наконец, в трех километрах от переднего края изготовилась к стрельбе батарея легких гаубиц.

По нынешним скудным временам силы для операции были выделены немалые, но их все равно явно не хватало. Советские легкие танки Т-26 были по-своему неплохими машинами, но к началу войны сильно устарели, прежде всего, потому, что их пятнадцатимиллиметровая броня не держала пулю немецкого противотанкового ружья, а этим оружием пехота противника была весьма неплохо насыщена. Странно сравнивать, но лобовая броня этого танка имела такую же толщину, как у немецкого бронетранспортера. Так что особых надежд на успех атаки я не питал, если, конечно, в развитие событий не вмешается некий неучтенный фактор, наш отряд, например.

– Товарищ капитан, – шепотом доложил я Щеглову, залегшему вместе с отрядом в трех сотнях метров от позиций противника. Темнота неплохо скрывала нас, но до рассвета оставалось совсем немного, – впереди батарея восьмидесятимиллиметровых минометов. За ней высота, занятая противником. Наши вот-вот пойдут в атаку. Не думаю, что они станут ждать рассвета – им только немецкой авиации над головами не хватало. Вряд ли мы найдем лучший момент для попытки прорыва.

– Предлагаешь ударить немцам в спину после начала атаки? – сомнений в голосе капитана я не услышал. Люди здесь, как и везде впрочем, встречались разные, но трусов среди красноармейцев и их командиров было все же меньшинство, и Щеглов к этой категории точно не относился.

Пока мы с сержантом Игнатовым бегали от немцев по лесам и полям, наш отряд успел прирасти на восемь человек. Сержант, старшина и шестеро красноармейцев – все, что осталось от гаубичной батареи после налета пикирующих бомбардировщиков и последовавшего за ним прорыва немцев. Как и мы, артиллеристы пытались выйти к своим, но в отличие от отряда Щеглова, окружающей обстановки они не знали совсем и собирались по ночам пробираться в восточном направлении. Разведчики капитана без труда обнаружили их дневку, и отряд получил неожиданное пополнение. Теперь у нас насчитывалось двадцать «активных штыков», как выразился Игнатов, и если с толком использовать фактор внезапности, мы могли оказать нашим ощутимую помощь.

С оружием в нашем отряде дела обстояли не очень. Пулеметов не было совсем. Гранат – десяток штук РГД-33 на всех. Мое «панцербюксе» с девятью патронами – единственное средство борьбы с бронированными целями. Остальное – винтовки, причем патронов к ним по пятнадцать-двадцать штук на ствол. На короткий бой должно хватить, но я сильно подозревал, что если мы ввяжемся в эту авантюру, просто так немцы нас не отпустят и драться придется всерьез. Тем не менее, других вариантов все равно не просматривалось.

– Да, товарищ капитан, – ответил я Щеглову, когда пауза после его вопроса уже изрядно затянулась, – Минометчики впереди нас – одна из основных головных болей для наступающей пехоты. Если мы сможем уничтожить хотя бы эту батарею, наша роль в предстоящем бою уже окажется немалой, но дальше, на высотке, у немцев стоят тридцатисемимиллиметровые противотанковые пушки Pak 35/36, и легкие танки могут понести от их огня весьма ощутимые потери – их броня оставляет желать много лучшего.

– Невысокого ты мнения о наших танках, – недовольно проворчал капитан, но было видно, что в душе он со мной согласен.

Наш разговор прервал свит мин и накативший с запада грохот орудий. В селе и на высотах по обе стороны дороги загрохотали взрывы. В темноте были видны только яркие вспышки, и оценить эффективность огня не представлялось возможным, но то, что атака вот-вот начнется, сомнений не вызывало.

Артподготовка длилась не больше пяти минут – боеприпасов у окруженных армий катастрофически не хватало. Под прикрытием темноты сводный батальон, набранный по частям из нескольких разбитых полков, вышел из леса и развернулся в боевой порядок. Впереди нас раздались отрывистые команды – немцы готовились к бою. Хлопнуло несколько минометных выстрелов и в небе вспыхнули «люстры» осветительных мин.

– Значит так, – начал Щеглов, собрав короткое совещание, на котором кроме меня присутствовали сержанты и старшина, – минометчиков будем брать в ножи. Если мы хотим захватить высоту, немцы как можно позже должны узнать, что на них напали с тыла. Нагулин в первой атаке не участвует. Он со своей пушкой нам понадобится наверху в качестве снайпера и бронебойщика и потерять его в рукопашной мы себе позволить не можем.

Капитан повернулся ко мне, ожидая возражений и готовясь их немедленно пресечь. Зная привычку здешних командиров затыкать подчиненного на полуслове, я решил начать с самой сути, чтобы до Щеглова сразу дошел смысл моего предложения.

– Метать ножи мне можно будет, товарищ капитан?

– Умеешь? – прищурился Щеглов, ни разу не видевший в моих руках холодного оружия.

– С двадцати метров точно не промахнусь.

– Сколько? – удивленно уставился на меня Игнатов. В глазах капитана я тоже увидел откровенное сомнение.

– Двадцать метров, товарищ капитан. Это если я первый раз вижу нож. Свой я могу метать и с тридцати, но, к сожалению, моих ножей при мне нет.

– Вот ведь… – капитан колебался, – что раньше-то молчал? И не верить тебе никаких оснований нет, но пока сам не увижу… Ладно, с двадцати метров разрешаю. Игнатов, подбери для ефрейтора несколько ножей из наших запасов.

– Есть, – кивнул сержант и потянулся к своему ранцу.

Впереди раздались хлопки минометных выстрелов. Немцы на высотах увидели цели и передали минометчикам данные для стрельбы. К моменту, когда небо на востоке стало светлеть, и в окружающем пейзаже уже можно было что-то различить, до немецких позиций советской пехоте и танкам оставалось пройти еще около семисот метров, а они уже понесли немалые потери.

– Держи, снайпер, – Игнатов сунул мне в руки шесть метательных ножей в кожаных ножнах, – дал бы еще, да нет больше. Нам ведь тоже чем-то работать надо.

– Спасибо за доверие, товарищ сержант.

– Да ладно, Нагулин. Дураком надо быть, чтобы твоим словам не поверить после того, что я своими глазами видел.

На самом деле метать ножи меня никто никогда не учил, но перенастраивая свою прицельно-навигационную систему под реалии этого мира, я не мог не учитывать, что в ходу здесь не только огнестрельное оружие. Крошечные биоимпланты в моем теле обладали достаточно высокой гибкостью настроек, а их способность в боевом режиме частично брать под контроль нужные участки моей нервной системы позволяла практически мгновенно осваивать некоторые умения, на оттачивание которых у местного жителя ушли бы годы. Дело другое, что для этого требовалось иметь хорошо тренированное тело, иначе биоимпланты могли стать опасными для собственного хозяина – порвать мышцу при ударе, например, или повредить сустав. Тело должно быть готово к восприятию осваиваемого навыка, иначе неизбежны травмы. Но с тренированностью организма у меня все обстояло неплохо – инструкторы на лунной базе об этом хорошо позаботились, да я и сам никогда не пытался уклоняться от спортивных занятий.

– Вперед! – отдал команду капитан, и наш отряд, все еще плохо различимый в предрассветных сумерках ползком выдвинулся на исходную позицию.

Среди нас было только четверо разведчиков, специально обученных перемещаться бесшумно, но вокруг уже стоял такой грохот канонады, что риск выдать себя треском неосторожно сломанной ветки сильно уменьшился.

Вот она, немецкая минометная батарея. Шесть восьмисантиметровых G.W.34. уставились в небо толстыми стволами, опирающимися на двуногие конструкции с подъемными и поворотными механизмами. Тяжелые опорные плиты ощутимо вздрагивали при выстрелах, гася отдачу. У минометов суетились расчеты, наработанными движениями доставая из ящиков и отправляя в полет трехкилограммовые осколочные мины. С наблюдателями на вершине холма батарея имела телефонную связь, и сидевший у аппарата с трубой в руке обер-ефрейтор передавал командиру батареи данные, получаемые от корректировщиков. Отделение охранения расположилось вокруг позиции, но следили они в основном за флангами, лишь иногда бросая короткие взгляды в сторону тыла.

Капитан, сержант Игнатов и еще двое разведчиков уползли вперед. В их задачу входила нейтрализация охраны. Четверых для этого было явно мало, но больше никому Щеглов доверить столь ответственное дело не мог. На всякий случай я приготовил полученные от сержанта ножи, чтобы при необходимости подстраховать бойцов капитана.

Необходимость возникла незамедлительно. Сам Щеглов справился со своими немцами на отлично. Скорость и точность, с которой он метал ножи, впечатлила даже меня. Для человека, опирающегося только на собственные возможности, он показал просто блестящие результаты. Три ближайших к капитану противника почти одновременно неестественно дернулись, взмахнули руками и повалились на землю. Игнатов тоже не промахнулся, но, в отличие от Щеглова, нейтрализовать он успел только одного противника. Второй немец что-то заметил и среагировал на нападение на своего товарища, вскинув винтовку. Я видел, что сержант не успевает его достать, и метнул свой первый нож. Выстрелить солдат так и не успел, завалившись назад и выронив свое оружие. Почти сразу мне пришлось пустить в ход еще два ножа, а спустя секунду и третий.

Увидев, что с охранением покончено, сержант Плужников жестом поднял отряд в атаку. Красноармейцы безмолвно обрушились на занятых своим делом минометчиков, уверенных в собственной безопасности. Я тоже продвинулся вперед, но, как и обещал капитану, в рукопашную лезть не стал. Зато мне удалось с толком использовать оба оставшихся у меня ножа. Первый из них достался телефонисту. Я надеялся, что он не успел поднять тревогу, и на вершине холма немцы все еще не знают о нашем нападении. Последний нож прилетел лейтенанту, командовавшему батареей. Не скажу, что этот офицер в сложившихся обстоятельствах мог хоть как-то помочь своим подчиненным, грамотно руководя боем, но у него имелся пистолет, который помимо того, что довольно громко стреляет, еще и может натворить немало дел в рукопашной схватке.

Все закончилось буквально за минуту. Выстрелить никто из немцев не успел, но и без потерь мы не обошлись. Рукопашная – страшная вещь, а штыки, ножи, саперные лопатки и приклады винтовок есть у обеих сторон. Четверо наших остались лежать у подножья холма, причем одним из них оказался разведчик капитана Щеглова, погибший в самом начале атаки. Именно его немцев, с которыми он так и не справился, мне пришлось успокаивать дальними бросками ножей.

Минометный огонь прекратился, и на вершине холма забеспокоились. Телефонная трубка квакала немецкой речью, призывая обер-ефрейтора Штельмахера доложить обстановку.

– Вперед! – негромко скомандовал Щеглов, и поредевший отряд начал взбираться на пологий холм.

Мне некогда было согласовывать свои действия с капитаном, и я выхватил телефонную трубку из руки мертвого немца.

– Обер-ефрейтор Штельмахер ранен! – доложил я невидимому собеседнику, – близкий разрыв русской мины. Герр лейтенант приказал мне доложить, что нам нужно две минуты для возобновления огня.

– Кто у аппарата? – требовательно спросил голос из трубки.

– Ефрейтор Иоган Шульц, – не задумываясь, ответил я, нагло присвоив себе имя и фамилию захваченного нами мехвода «Ганомага».

– Немедленно передайте трубку лейтенанту Вернеру, ефрейтор! – резко потребовала трубка уже другим голосом.

– Яволь! – бодро ответил я, аккуратно положил трубку на землю, и, отбежав на несколько шагов громко выкрикнул. – Герр лейтенант, вас просят на связь.

Дальше разыгрывать этот спектакль никакой возможности уже не было, да и необходимости тоже – на вершине холма вспыхнула перестрелка, а значит, мои товарищи уже туда добрались.

Быстро вернувшись за оставленным на исходной позиции «панцербюксе», я побежал наверх, собрав по дороге четыре из шести своих ножей и реквизировав у немецкого офицера его «Вальтер P38» вместе с кобурой и запасными обоймами.

На высоте все еще гремели выстрелы, и слышался шум схватки. Мне это очень не нравилось, поскольку означало, что большие потери неизбежны. Но открывшаяся мне картина оказалась еще хуже, чем я ожидал. От нашего отряда осталась едва половина. Внезапный наскок людей Щеглова на занятых отражением атаки немцев позволил им изрядно проредить расчеты противотанковых орудий и неплохо потрепать взвод прикрытия. Но немцев, даже после понесенных потерь, осталось вдвое больше, чем красноармейцев, и как только эффект внезапности себя исчерпал, это немедленно сказалось на ходе боя.

С каждой секундой противник все больше приходил в себя и брал ситуацию под контроль. Командовавший отражением нашей атаки обер-лейтенант умело руководил своими людьми, не забывая при этом и сам стрелять из своего пистолета.

Я оказался немного в стороне от схватки, задержавшись на минометной позиции, и теперь наблюдал бой со стороны. Из-за брустверов мне были видны только головы сражавшихся, но большего мне и не требовалось.

Трофейный «Вальтер» зашелся в моих руках частыми хлопками выстрелов. Первым погиб обер-лейтенант – оставлять такого командира живым было глупо. Следующими по степени опасности были пулеметчики, уже почти развернувшие свой станковый MG в сторону людей капитана.

Немцы быстро заметили угрозу и почти мгновенно отреагировали, осыпав мою позицию градом пуль и заставив меня спрятаться. Но теперь ситуация изменилась – из противника как будто выдернули железный стрежень, на котором держалась вся его решимость драться до конца.

– Гранаты! – рявкнул Щеглов, и в немецкие окопы полетели наши последние РГД-33.

Сразу после прогремевших взрывов красноармейцы рванулись вперед, и немцам стало не до меня. Мне снова позволили стрелять, и это было последней ошибкой противника. Через минуту бой закончился, но назвать результат победой у меня язык не поворачивался. На ногах остался капитан Щеглов, раненый в левую руку, сержанты Плужников и Игнатов, и еще пятеро бойцов, включая меня. Ни Чежина, ни Шаркова я среди них не видел, но времени выяснять судьбу товарищей у меня сейчас не было – с нашей высоты огонь прекратился, но упорно рвущейся к селу атакующий советский батальон все еще подвергался губительному обстрелу с соседнего холма. Два Т-26 уже горели, а еще два, внешне вполне целые, стояли с распахнутыми люками. Члены их экипажей лежали прямо на броне или рядом со своими машинами, убитые огнем вражеской пехоты. Судя по всем признакам, эти танки получили попадания из противотанковых ружей пулями с химическим зарядом. Тела погибших и раненых красноармейцев густо устилали пройденный атакующими путь.

– К орудиям! – выкрикнул Щеглов, отрывая нас от созерцания страшной картины идущего на смерть батальона, – Плужников, Игнатов – к пулемету. Нагулин, действуй по обстановке. Цели определяешь сам.

Вот это правильно. Спасибо, капитан, развязал мне руки. Так, со стрельбой из пушек разберутся и без меня, а мое место здесь. Я установил «панцербюксе» на бруствере и поймал в прицел противотанковую пушку на контролируемой противником высоте. Кто-то тяжело спрыгнул в окоп рядом со мной. Я не стал отвлекаться и плавно вдавил спусковой крючок.

– Живем, командир, – услышал я знакомый голос Бориса, чье правое плечо белело кое-как наложенной окровавленной повязкой, – Мы с Шарковым тут все перерыли, вот – держи!

Я глянул в протянутую мне брезентовую сумку и злобно усмехнулся. Она была доверху набита патронами к «панцербюксе».

Глава 11

Генерал-лейтенант Музыченко[2] наблюдал за действиями сводного батальона с дивизионного командного пункта комдива Соколова[3], расположенного на поросшем лесом холме в четырех километрах от атакуемого села. В случае успеха, он был готов ввести в прорыв моторизованную группу, усиленную остатками танков шестнадцатого мехкорпуса.

Бой не складывался. Идущих в атаку красноармейцев нельзя было упрекнуть в трусости, но оборона немцев оказалась слишком прочной, и короткая артподготовка не смогла подавить огневые средства противника. Легкие Т-26 останавливались один за другим, подбитые вражеским огнем. Пехота еще шла вперед, но генерал видел, что и ее силы на исходе.

Если бы не огонь с холмов справа и слева от дороги, батальон имел бы шансы ворваться в село, но выделенные для атаки на эти высоты бойцы не смогли преодолеть плотный пулеметный огонь, и залегли. Их командиры, скорее всего, погибли, и поднять людей в атаку теперь было некому, да и не дошли бы красноармейцы до вершин этих холмов под таким градом пуль.

Музыченко оторвался от стереотрубы и развернулся к радисту, чтобы передать приказ командиру батальона прекратить атаку, но его отвлек возглас комдива Соколова:

– Товарищ генерал-лейтенант, немцы на высоте двести двадцать семь прекратили огонь!

Музыченко вновь склонился к стереотрубе. Обстановка действительно изменилась. На холме, откуда еще минуту назад немцы вели уничтожающий огонь по наступающим красноармейцам, шел бой. Подробностей с такого расстояния генерал разобрать не мог, но то, что схватка там происходит нешуточная, сомнений не вызывало.

– Кто-то ударил немцам в тыл, товарищ командарм, – предположил Соколов. – Минометы по нашим тоже бить перестали, а это значит, что и батарея за холмом уничтожена.

– Кто бы это ни был, их удар оказался весьма своевременным, – кивнул Музыченко, – но батальон понес слишком большие потери. Он не возьмет Владимировку, даже если орудия и пулеметы на двести двадцать седьмой так и будут молчать.

Несколько минут на командном пункте висела напряженная тишина, которую вновь нарушил комдив Соколов.

– Пушки снова открыли огонь! Они бьют по высоте двести четырнадцать! Наши у подножья высот поднялись в атаку. Товарищ командарм, разрешите ввести в бой танки шестнадцатого мехкорпуса и передовые части основных сил!

– Не торопись, комдив, – Музыченко все еще сомневался, – уже светло, и, как назло, облачности почти нет. Даже если мы хорошо прижмем здесь немцев, они вызовут авиацию и подключат тяжелую артиллерию, а танков у нас и так почти не осталось. Передай приказ батальону захватить высоты и удерживать их до темноты любой ценой. Ночью пойдем на прорыв. Без этих высот противник Владимировку не удержит.

Пикирующие бомбардировщики появились даже быстрее, чем предполагал генерал. Видимо, панические вопли немцев, оборонявших Владимировку, произвели должное впечатление на командование противника, и авиация отреагировала без задержек.

Четыре «Юнкерса» Ju 87 появились с северо-запада. Они шли на высоте три с половиной километра и казались с земли совсем небольшими и неопасными, но на командном пункте шестой армии все прекрасно знали, каких дел может натворить даже одиночный «лаптежник», не говоря уж о полной четверке. Истребительного прикрытия у бомбардировщиков не было – видимо, немцы считали небо над котлом достаточно надежно зачищенным от советской авиации.

Восемьдесят седьмые шли уверенно. Генерал Музыченко не сомневался, что в качестве целей немецкая пехота, обороняющая Владимировку, укажет им только что захваченные советским батальоном высоты. Оставлять эти позиции в руках красноармейцев противник точно не захочет, и после удара обязательно предпримет контратаку.

– Вот гады, – тихо произнес Соколов, – мы за эти высоты столько людей положили, и все зря.

Музыченко промолчал. Противопоставить немецким пикировщикам батальон мог лишь огонь винтовок и пулеметов, эффективность которого при атаке «лаптежников» была крайне низкой – не умела пехота стрелять по таким целям. Да и пулеметов у окруженцев осталось мало, как, впрочем, и стойких бойцов, способных не дрогнуть и продолжать стрелять, когда на них с неба валится завывающая смерть.

«Юнкерсы» снизились до трех километров, зашли на цель и один за другим перевернулись через крыло, входя в почти отвесное пикирование. Их характерный вой был слышан даже на командном пункте.

В качестве первой цели немецкие летчики выбрали высоту двести четырнадцать. Огонь по пикирующим бомбардировщикам оттуда почти не велся. Психологический эффект от предыдущих налетов немецкой авиации был столь велик, что красноармейцы предпочли упасть на дно окопов, которых немцы нарыли вокруг вершины холма вполне достаточно, и попытаться переждать бомбежку там, положившись на удачу. А вот с высоты двести двадцать семь по самолетам кто-то стрелял, причем генерал даже не сразу понял, из какого оружия вели огонь. Для винтовок и пулеметов расстояние до целей было слишком большим, да и не могла винтовка давать такую вспышку, а зенитных пушек там не было, это Музыченко знал совершенно точно. Кроме того, низкий темп стрельбы говорил о том, что используется какое-то однозарядное оружие.

В общем, сначала генерал лишь краем сознания отметил, что по «Юнкерсам» кто-то все же пытается вести огонь, но когда первый бомбардировщик так и не вышел из пике, а вместо этого воткнулся в подножие холма и исчез в яркой вспышке взрыва, Музыченко удивленно перевел взгляд на точку, откуда неизвестный стрелок продолжал посылать в небо пулю за пулей. Правда, к сожалению, стрелял он слишком редко – раз в пять-шесть секунд.

Второй пикировщик, несмотря на гибель ведущего, с курса не свернул и бомбы сбросил точно. На вершине холма поднялись фонтаны земли, а вражеский самолет вышел из пике и с разворотом ушел куда-то за Владимировку. Генерал не сомневался, что просто так немец не уйдет – обязательно снова наберет высоту и сделает второй, а потом и третий заход. Вот только цель у него теперь будет другая.

Третий «лаптежник» начал выход из пике явно раньше, чем следовало. Бомбы он сбросил, но у Музыченко возникло ощущение, что пилот просто избавился от взрывоопасного груза, во всяком случае, все взрывы прогремели где-то в стороне от холма. Сам же самолет тяжело выровнялся и с видимым трудом потянул низко над землей куда-то в западном направлении. Его двигатель сбоил и оставлял в небе отчетливый темный след.

Последний пикировщик выполнил сброс бомб практически идеально. Вся вершина двести четырнадцатой высоты покрылась султанами взрывов, а немецкий пилот, выведя машину из пике, повторил маневр второго бомбардировщика, начав набор высоты для следующего захода на цель.

На несколько минут над Владимировкой установилась хрупкая тишина. Немцы не стреляли, ожидая окончания работы своих бомбардировщиков. Красноармейцы тоже прекратили атаку, ограничившись занятием высот. Но длилось затишье недолго.

Оба оставшихся бомбардировщика поднялись до трехкилометровой высоты и вновь с переворотом вошли в пике. На этот раз они атаковали высоту двести двадцать семь, откуда вел огонь стрелок, сбивший одного их товарища и повредивший самолет другого. Вряд ли пилоты «лаптежников» заметили, откуда по ним стреляли. Скорее, эта высота изначально была второй их целью.

Теперь ситуация изменилась. В отличие от двести четырнадцатой, высота двести двадцать семь совершенно не собиралась сдаваться без боя и безмолвно ждать, когда на нее посыплются бомбы. Сначала Музыченко увидел знакомую вспышку – по атакующим «Юнкерсам», вновь открыл огонь неизвестный стрелок, а через пару секунд высота взорвалась треском выстрелов из стрелкового оружия. У пехоты не было трассирующих пуль, и об эффективности огня генерал мог судить только по поведению бомбардировщиков. Первый «лаптежник» свернул с боевого курса, и его закрутило в каком-то странном спиралевидном штопоре. Самолет совершил вялую попытку выйти из пике, но от этого стало только хуже – одно из его крыльев надломилось посередине, и дальше полет бомбардировщика стал полностью неуправляемым. Он упал в лес метрах в трехстах за высотой и оттуда поднялся столб огня и дыма.

Последний немец не стал испытывать судьбу. Он видел, что произошло с его товарищем, и имел некоторый запас высоты, чтобы выйти из пике вне зоны досягаемости пулеметного огня. Надо отдать должное пилоту люфтваффе – даже в этой ситуации он попытался выполнить задачу, сбросив бомбы с двухкилометровой высоты, но эта попытка оказалась не слишком удачной – прямых попаданий он не добился, а от осколков красноармейцы были неплохо защищены окопами полного профиля. «Лаптежнику», похоже, удалось избежать повреждений, и он быстро скрылся на северо-западе.

– Ты такое когда-нибудь видел, комдив? – повернулся Музыченко к Соколову.

– Нет, товарищ командарм, не приходилось.

– Прикажи привести ко мне все то подразделение, которое захватило двести двадцать седьмую во время нашей атаки. И укрепите высоты. Сейчас немцы начнут долбить их артиллерией, а потом пойдут в контратаку.

* * *

На этот раз забирать у нас оружие никому в голову не пришло. Бойцы шестой армии, успевшие подняться на наш холм, вместе с нами отражали налет немецких пикирующих бомбардировщиков, и когда отделение красноармейцев под командой лейтенанта НКВД прибыло за нами, мы уже успели пересидеть в окопах артналет и отбить первую немецкую атаку, бывшую, скорее всего, просто разведкой боем.

– Кто командовал отрядом, отбившим у немцев высоту? – требовательно спросил лейтенант.

– Капитан Щеглов, – вышел вперед наш командир.

– Лейтенант Парфенов, – представился энкавэдэшник. – У меня приказ комдива Соколова сопроводить вас и ваших людей к генерал-лейтенанту Музыченко.

– Ведите, лейтенант.

– Сначала прошу ваши документы, товарищ капитан.

Щеглов молча протянул лейтенанту офицерское удостоверение.

– Сто тридцать девятая стрелковая дивизия, – прочитал вслух Парфенов, едва заметно насторожившись. – Ваши люди тоже оттуда?

– Только четверо. Остальные присоединились к нам в процессе выхода из окружения.

– Мы все еще в котле, – напомнил лейтенант. – Прошу за мной, товарищ капитан. Стоп, а это еще что такое?

– Это пленный бомбардир-стрелок «Юнкерса-88», – пояснил капитан, – захвачен нами при отходе из лесного массива, где оборонялись остатки частей сто тридцать девятой дивизии.

– Ладно, ведите и его. Насчет пленных приказа не было, но в штабе разберутся.

Мы выстроились в короткую колонну. Из нашего отряда в живых осталось одиннадцать человек, включая троих неходячих раненых, которых мы уже передали местным медикам. Посмотрев на их состояние, военфельдшер только покачала головой, и бросил скупо: «Постараемся вытащить».

Лейтенант вел нас через лес, старательно обходя открытые участки местности. Грохот взрывов не умолкал ни на минуту – немцы полностью простреливали территорию котла своей артиллерией, и вели непрерывный беспокоящий огонь. За нашими спинами вновь вспыхнула интенсивная винтовочная пальба, щедро сдобренная пулеметными очередями. Немцы, прощупав нашу оборону, теперь пошли в серьезную атаку на высоты.

Народу в котле оказалось немало. Вычислитель, использовавший данные с орбиты, насчитал около ста тысяч человек. Мы повсюду видели красноармейцев, готовящихся к бою. Среди них было много раненых. Лица я видел разные, но в основном их выражения делились на две категории – мрачная сосредоточенность и апатия. Вторых, к сожалению, было больше. Встречалась и техника, причем немало. Танки, грузовики, повозки, тракторы, артиллерийские орудия… Не меньше я видел и сгоревших машин, разбитых немецкими бомбами и снарядами. В общем, типичная картина военной катастрофы, еще не вступившей в завершающую фазу, но уже очень близкой к ней.

Идти нам пришлось минут сорок. Немецкая авиация за это время появлялась дважды, но оба раза бомбардировщики обрабатывали лес в стороне от нашего маршрута.

– Заберут тебя у меня, Нагулин, – неожиданно произнес, Щеглов, – а я, наивный, хотел оставить тебя в своей роте. Теперь понимаю – не дадут. А ведь для разведки ты подходишь идеально. Подучить тебя, конечно, надо, а то ломишься сквозь лес, как лось…

– Боюсь, вы правы, товарищ капитан, – не стал я отрицать очевидного, – у вас меня не оставят. Помимо прочего, мне еще на множество вопросов ответить придется.

Щеглов лишь молча кивнул, а спустя минуту добавил.

– Ладно, Нагулин, жаль мне, конечно, тебя отдавать, но что смогу, для тебя сделаю. Только когда я генералу про тебя докладывать буду, не вздумай моим словам противоречить, даже если он тебя прямо спросит. Зеленый ты еще, хоть и боец отменный. Но в жизни ты пока, извини уж, мало что понимаешь. Усек?

– Понял, товарищ капитан. Противоречить не буду, – согласился я, подумав, что, наверное, Щеглов прав, и так действительно будет лучше.

Командный пункт шестой армии расположился в блиндажах в гуще леса. Судя по свежим воронкам, и дымящимся обломкам одного из строений, снаряды и бомбы попадали и сюда.

Нас построили напротив самого надежного на вид блиндажа, и лейтенант Парфенов пошел докладывать о выполнении приказа. Через пару минут деревянная дверь открылась, и к нам вышел генерал-лейтенант Музыченко в сопровождении нескольких офицеров. По команде Щеглова мы встали «смирно».

– Товарищ генерал-лейтенант, сводный отряд по вашему приказанию прибыл.

– Представься, капитан.

– Капитан Щеглов, командир разведроты шестьсот девятого полка сто тридцать девятой стрелковой дивизии.

– Вольно, – махнул рукой генерал, – Всего восемь человек? – без предисловия задал он вопрос, посмотрев на наш короткий строй. Его взгляд на секунду задержался на пленном немце, стоявшем чуть в стороне под охраной красноармейца с винтовкой, но спрашивать о нем он ничего не стал.

– Одиннадцать, товарищ генерал-лейтенант, – ответил Щеглов, – троим тяжелораненым оказывается медицинская помощь в вашем полевом госпитале. До боя было двадцать два.

– В окружении давно?

– Уже неделю, товарищ генерал-лейтенант.

– Приказ на штурм высоты двести двадцать семь отдал ты, капитан?

– Я, товарищ командующий. В планировании операции принимали активное участие сержанты Игнатов и Плужников, а также ефрейтор Нагулин.

Музыченко чуть повел бровью при упоминании моего участия в разработке плана, но заострять на этом внимания не стал.

– Немецкую минометную батарею тоже вы уничтожили?

– Да, товарищ генерал-лейтенант. Она располагалась на пути к высоте. Оставлять ее у себя в тылу мы не могли.

– Кто стрелял по бомбардировщикам? И из чего?

– Противовоздушной обороной высоты после ее захвата по моему приказу командовал ефрейтор Нагулин. Он же лично вел огонь по самолетам противника из трофейного противотанкового ружья, – капитан кивнул на стоящее передо мной на земле «панцербюксе».

– Ефрейтор? – удивление на лице Музыченко приняло более явную форму.

– Он уникальный стрелок, товарищ генерал-лейтенант. И, как показал опыт предыдущих боев, хорошо справляется с командованием подразделением размером до взвода.

– Ефрейтор Нагулин, выйти из строя!

– Я сделал два шага вперед.

– Один бомбардировщик сбит над высотой двести четырнадцать, и еще один поврежден, – задумчиво произнес Музыченко, – это твой личный счет, ефрейтор. Еще один пикировщик сбит над высотой двести двадцать семь коллективным огнем организованной тобой противовоздушной обороны. Я ничего не упустил?

– Нет, товарищ генерал-лейтенант, – четко ответил я.

– Товарищ командарм, разрешите? – вклинился Щеглов.

– Говори, капитан.

– Позавчера ефрейтором был сбит еще один бомбардировщик – «Юнкерс-88». Нам удалось захватить одного из членов экипажа, выпрыгнувшего с парашютом, – капитан указал на пленного немца в летном комбинезоне.

Генерал на секунду о чем-то задумался, а потом повернулся к нашему строю.

– Благодарю за службу, бойцы! – негромко произнес он и жестом остановил нашу попытку ответить по уставу, – вы сделали очень большое дело для всей шестой армии. Капитан, пиши на отличившихся представление к государственным наградам. Вместе со своими людьми, кроме Нагулина, поступаешь в распоряжение комдива Соколова. Ты ведь разведчик? Вот он для тебя дело по профилю и найдет.

– Есть, товарищ генерал-лейтенант! Разрешите выполнять?

– Выполняй, капитан, – кивнул Музыченко и развернулся в сторону входа в свой блиндаж, – Ефрейтор Нагулин, за мной.

Я вошел в блиндаж вслед за командармом и офицерами штаба. Здесь все было обустроено куда более капитально, чем в штабе подполковника Лиховцева, что и не удивительно – совсем другой уровень командования. В дальнем углу у телефонной станции сидел дежурный в звании старшины. На столе одна поверх другой были разложены карты и схемы. Сверху лежала карта с нанесенной текущей обстановкой. Над ней, видимо, и работал генерал-лейтенант, когда нас к нему привели. Я бросил на изображение лишь мимолетный взгляд, но вычислителю этого оказалось достаточно. Он сверил нанесенные на карту значки с реальным положением частей и соединений и выделил желтым цветом несоответствия.

– Вот что, ефрейтор, – повернулся ко мне Музыченко, – нечего тебе у разведчиков делать. Показал себя толковым командиром, так командуй. Умеешь сбивать самолеты сам и заставлять это делать других – значит, дорога тебе в ПВО. Ночью мы пойдем на прорыв, и мне нужен командир усиленного взвода противовоздушной обороны, который будет прикрывать танковую колонну штаба армии. Поставить командовать взводом ефрейтора я не могу, но на то я и командарм, чтобы иметь возможность присваивать звания отличившимся бойцам. Давай сюда свои документы, Нагулин.

Я протянул генералу красноармейскую книжку.

– Илья Григорьевич, – обратился Музыченко к уже немолодому подполковнику, вошедшему в блиндаж вместе с нами, – подготовь приказ. За проявленные в бою высокие командирские качества при организации и управлении боем в масштабах взвода и большой личный вклад при успешном отражении наземной и воздушной атак противника, ефрейтору Нагулину Петру Ивановичу присвоить звание – младший лейтенант. Назначить младшего лейтенанта Нагулина на должность командира взвода ПВО в составе управления армии. Удостоверение выдай пока временное. Выйдем к своим – сделаем нормальное, но копию приказа за моей подписью Нагулину передай. Все, младший лейтенант, свободен. Остальные вопросы решишь со своим непосредственным начальником майором Свирским. Поздравляю с новым званием!

– Служу советскому союзу! – бодро ответил я, но вместо того, чтобы развернуться и покинуть штаб, вытянулся по стойке «смирно» и громко произнес. – Разрешите доложить, товарищ генерал-лейтенант!

Музыченко, уже начавший отворачиваться к начальнику штаба, вновь обратил на меня внимание.

– Докладывай, младший лейтенант, только коротко.

– Первомайск уже в руках противника, товарищ командующий армией. Наши отошли на юг. Кольцо окружения шире, чем отмечено на вашей карте.

В штабе как будто проскочил мощный электрический разряд. В мою сторону обернулись все офицеры, даже те, кто до этого был занят какими-то своими делами. Откуда-то внезапно вынырнул особист в звании полкового комиссара, и вперил в меня очень нехороший взгляд.

– Откуда сведения, Нагулин? – с напряжением в голосе спросил Музыченко.

– От пленного, товарищ генерал-лейтенант. Он из экипажа бомбардировщика, то есть обстановку знает неплохо просто в силу своих обязанностей. Я его лично допрашивал сразу после захвата, и он со страху многое выболтал. Не знаю, скажет ли он это сейчас еще раз, но тогда говорил, что участвовал в налетах на Первомайск и видел, как немцы выдавливают оттуда наши войска, причем по его оценке перспектив у обороняющихся не было никаких.

На самом деле конкретно про Первомайск немец ничего мне не говорил, но я надеялся на то, что он и сам не вспомнит, о чем болтал тогда в состоянии шока, а картинка со спутника четко демонстрировала, что восемнадцатая армия оставила город. Окруженные армии об этом, похоже, никто не предупредил, и теперь Музыченко строил свои планы исходя из того, что прорваться нужно только до Первомайска, а дальше уже будут наши.

– Знаешь немецкий, младший лейтенант? – подобрался еще сильнее особист.

– Знаю, товарищ полковой комиссар, – не стал запираться я.

– Все потом, Сергей Ильич, – остановил Музыченко полковника, вознамерившегося было завести любимую песню, – эти сведения нужно проверить. У нас есть связь с командованием фронта?

– Крайне неустойчивая, – с сомнением ответил начальник штаба, – Немцы глушат наши передачи помехами.

– Делайте что хотите, но информация у меня должна быть, вам ясно? И допросите этого немца – может, еще что-нибудь полезное скажет.

– Есть! – четко ответил начштаба и покинул блиндаж.

– Разрешите идти, товарищ командующий армией?

– Иди уже, младший лейтенант, – отмахнулся Музыченко, возвращаясь к карте.

* * *

Лейтенантской формы для меня не нашлось. Пришлось лепить знаки различия на обычную гимнастерку, хорошо хоть новую. Ее мне выдали вместо пострадавшей от пули и противособачьих упражнений сержанта Игнатова.

Поспать после ночного марша и боя мне удалось всего пару часов. Потом меня плотно взял в оборот майор Свирский. Получив указания от начштаба армии, мой новый начальник с облегчением свалил на меня все заботы о прикрытии от воздушных атак «колонны особого назначения», как ее здесь называли.

На самом деле, замысел генерала Музыченко был вполне разумным. На один хороший удар, способный пронять немцев до судорог в коленках, окруженные армии еще имели необходимые ресурсы. Да, нехватка боеприпасов и горючего. Да, много раненых. Да, нет поддержки с воздуха. Но еще в строю многие десятки танков и бронемашин, еще на ходу сотни грузовиков. Одних только полковых пушек почти сто штук. Если собрать наиболее подготовленных и морально несломленных бойцов, отдать им лучшее оружие и технику, снабдить остатками боеприпасов, то ночным ударом, когда не летает немецкая авиация, они смогут пробить оборону противника на глубину до двадцати километров, выйти к Голованевску и Первомайску, а там… А там снова немцы – пятьдесят второй армейский корпус. И эта информация оказалась для командарма страшным ударом. Похоже, он мне до конца не поверил – трудно расставаться с надеждой на спасение. Тем не менее, Музыченко был мужиком крепким, и сдаваться не собирался – это чувствовалось по все нарастающей активности в готовящихся к ночному прорыву войсках.

В ситуации хаоса окружения и всеобщего бардака иногда случаются настоящие чудеса, особенно, когда за дело берется энергичный командир, которому всячески помогает его непосредственный начальник. Официально мое подразделение считалось взводом противовоздушной обороны. Усиленным взводом, если точнее. И вот именно в прилагательном «усиленный» и скрывался очень важный нюанс, позволивший мне развернуть бурную деятельность. Нет никаких норм и регламентов, до какого состояния можно усиливать то или иное подразделение. Все исключительно на усмотрение старшего начальника. Если доводить дело до абсурда, то в подчинение командира хозяйственного взвода можно передать танковую роту, и получившийся монстр все еще будет называться усиленным хозяйственным взводом. Вот и в моем случае происходило нечто подобное.

Формирование «колонны специального назначения», в которой должен был следовать штаб шестой армии, шло в порядке высшего приоритета, а значит, все заявки ее командиров утверждались начальством, у которого тоже дел было выше крыши, почти не глядя.

В результате мой взвод рос и распухал прямо на глазах. Я сходу прибрал к рукам три самоходных зенитных установки на базе полуторок. Счетверенные пулеметы «Максим», собранные в единую систему по схеме Токарева, не могли похвастаться высокой дальностью эффективного огня, но по низколетящим целям стреляли удовлетворительно. В принципе, я не слишком надеялся на них, как на средство борьбы с авиацией противника, но мне требовалось отвлечь внимание вражеских пилотов. Сбивать немцев я собирался сам, а в задачу остального взвода входило обеспечение мне наилучших условий для стрельбы. Плюсом этих установок являлось и то, что патронов к ним было в достатке, по крайней мере, когда речь шла об обеспечении штабной колонны.

Еще два грузовика я вытребовал у майора Свирского для перевозки личного состава взвода, а для себя лично, окончательно оборзев от вседозволенности, запросил броневик БА-6. И получил его! Совершенно ненужная мне сорокапятимиллиметровая пушка в его башне меня сильно раздражала, но я смирился – уж больно удобным оказалась плоская крыша башни для установки на ней настоящего золотого самородка, с корнем выдранного мной из одного из подразделений полковой ПВО шестнадцатого мехкорпуса. Крупнокалиберный пулемет ДШК был большой редкостью в войсках, но в целой армии несколько таких экземпляров все же нашлось. Калибр двенадцать и семь десятых миллиметра и совершенно фантастическая по здешним меркам дульная энергия делали это оружие незаменимым. По бронепробиваемости пулемет Дегтярева-Шпагина не уступал моему «панцербюксе». На пяти сотнях метров он был способен прошить пятнадцать-двадцать миллиметров броневой стали. Боеприпасов к нему, правда найти удалось немного, но стрелять длинными очередями я и не собирался, так что трех сотен патронов хватить должно было надолго.

БА-6 (БА – сокращение от «Бронеавтомобиль») – советский средний бронеавтомобиль на шасси грузового автомобиля ГАЗ-ААА. Толщина брони 8-9 мм. Вооружен 45-миллиметровой пушкой и пулеметом ДТ калибра 7,62 мм. Скорость до 52 км/ч.

Оставалось решить, что делать, если нас начнут обрабатывать бомбами с большой высоты. На километре-полутора у меня еще был шанс достать врага из ДШК или противотанкового ружья, но выше…

В поисках решения я обратился к зенитным пушкам. Все они, к сожалению, были буксируемыми, а значит, степень усиления моего взвода автотранспортом снова должна была возрасти. Кроме того, чтобы стрелять из такого оружия, мне требовалось хоть немного попрактиковаться, поскольку наводка у зенитных пушек осуществлялось с помощью механизмов, и нужно было подкорректировать программу управления имплантами, чтобы они могли мне помочь в точном наведении на цель.

В конце концов, мой выбор пал на тридцатисемимиллиметровую автоматическую зенитную пушку 61-К образца тридцать девятого года. Их я присвоил с помощью Свирского целых две штуки вместе с достаточно опытными расчетами, хотя надеялся только на одну. В качестве тягачей для этих орудий можно было использовать зенитные полуторки, но зная надежность здешней техники, я в категоричной форме настоял на получении еще одного грузового автомобиля. С этими пушками была одна беда – очень мало снарядов. Может быть, именно поэтому, мне их и отдали без особого возмущения. Пятьдесят снарядов на ствол при боевой скорострельности сто двадцать выстрелов в минуту… Но кто сказал, что я буду стрелять очередями? Теперь, по крайней мере, на дальностях в четыре километра и высотах до трех я мог доставать вражеские бомбардировщики достаточно уверенно, а истребители на таких дистанциях мне ничего сделать не могли.

Не забыл я, естественно, и о своих товарищах. Чежина и Шаркова вытащить ко мне во взвод оказалось несложно – они мне требовались, как единственные во всей армии бойцы, имеющие опыт работы с «панцербюксе» в качестве второго и третьего номеров расчета.

На капитана Щеглова и его людей я, понятно, рассчитывать не мог – их прибрала к рукам дивизионная разведка комдива Соколова, но, по крайней мере, мне удалось выяснить, в какую часть их направили.

Сложнее обстояло дело с сержантом Плужниковым. Я, конечно, попытался его выторговать себе через майора Свирского, но тут даже он развел руками. Сержант НКВД проходил по другому ведомству, а никаких железобетонных аргументов в пользу его необходимости во взводе ПВО ни у меня, ни, тем более, у майора не было. Свирский, правда, обрадовал меня тем, что Плужников тоже пойдет с «колонной особого назначения», что меня действительно несколько успокоило.

Я уже собрался было отправиться к зенитчикам, чтобы повозиться с механизмами наведения пушек, как меня окликнули.

– Это ты Нагулин, боец?

Голос оказался женским, что само по себе здесь было неожиданностью. Я остановился и развернулся посмотреть, кто же это мной интересуется.

– Хм! Простите, товарищ младший лейтенант. На вас форма рядового красноармейца, а ваш кубик в петлице я со спины не увидела. Старший сержант Серова, снайпер роты охраны штаба. Разрешите обратиться?

– Обращайтесь, старший сержант, – улыбнулся я, рассматривая девушку, а там было, на что посмотреть. Красивое загорелое лицо с небольшим шрамом над левой бровью, рост выше среднего, слегка вьющиеся русые волосы, довольно короткая стрижка, пронзительно зеленые глаза, подтянутая спортивная фигура, не лишенная, однако, всего того, что отличает женщину от мужчины, ну и винтовка Мосина с оптическим прицелом, куда же без нее?

– Это вы сегодня сбили два пикирующих бомбардировщика? – чуть прищурившись, спросила девушка.

– Можно узнать ваше имя, товарищ старший сержант?

– Елена, – нетерпеливо ответила Серова, которой, судя по всему, постоянное мужское внимание уже изрядно надоело.

– А я – Петр, – представился я в ответ, – Будем знакомы. Так вот, Елена, к вопросу о пикировщиках: я сбил один самолет и еще один повредил. Второй сбитый бомбардировщик – результат коллективных усилий отряда капитана Щеглова и красноармейцев, присоединившихся к нам на высоте двести двадцать семь.

– Не суть, – слегка качнула головой Елена, – я могу поинтересоваться, из какого оружия вы стреляли?

– Здесь нет никакого секрета, – я снова позволил себе легкую улыбку, – Это немецкое противотанковое ружье PzB-38.

– Можно взглянуть?

– Пойдемте, здесь совсем недалеко. Я могу узнать причину вашего интереса?

– Я тоже хочу сбить самолет, – твердо ответила Елена, – Уже не раз пыталась, но пока все безуспешно.

– Не думаю, что мой вариант подойдет для вас. «Панцербюксе» – тяжелая штуковина и у нее очень сильная отдача.

– Я все же взгляну, если вы не против, товарищ младший лейтенант.

– Всегда пожалуйста, товарищ старший сержант.

Девушка коротко взглянула на меня, но комментировать мой ответ не стала.

– Собственно, мы пришли, – сообщил я Елене, когда мы оказались около палатки, где под охраной часового было сложено все ценное имущество взвода, – вот, можете полюбоваться. Если хотите, возьмите в руки, попробуйте на вес.

– Да, громоздкая штуковина, – задумчиво произнесла Елена, приподняв «панцербюксе», – и прицел открытый. Вы стреляли без оптики?

– Без. Стандартный оптический прицел сюда не поставить – разобьет отдачей после нескольких выстрелов. Надо что-то специальное изобретать.

– Разок выстрелить разрешите?

– Не здесь и не сейчас, – покачал я головой, – обстоятельства не располагают. Грохот почти как от противотанковой пушки. Плюс вспышка, а над нами регулярно проходят немецкие воздушные разведчики, да и наземные наблюдатели у противника не зря свой хлеб едят.

– Что ж, спасибо за уделенное время, товарищ младший лейтенант, – ответила Серова, – Если не сложно, дайте мне знать, когда сочтете обстоятельства подходящими.

– Непременно. Как только выйдем к своим.

Девушка кивнула и собралась уходить, но я ее остановил.

– Елена, скажите…

– Не нужно, товарищ младший лейтенант. Вы произвели на меня хорошее впечатление. Давайте не будем его портить.

* * *

Узел связи сорок девятого корпуса горных егерей находился в городе Гайсин. Именно туда вынужден был прибыть майор Шлиман, чтобы лично доложить полковнику о результатах своих действий.

– Русские переиграли тебя, Эрих? – услышал майор в телефонной трубке голос полковника.

– Они выиграли первый раунд, герр оберст. Но их положение сейчас немногим лучше, чем до того, как я подключился к этому делу. Русский стрелок ушел от преследования, но сейчас он в котле вместе со своими окруженными армиями.

– Вы в этом уверены, майор?

– Абсолютно. Стрелок вновь проявил себя. Сегодня утром над населенным пунктом Владимировка мы потеряли два бомбардировщика Ju-87, и один самолет был поврежден, но смог дотянуть до аэродрома. Почерк все тот же – это он.

– Именно «он», а не «они»? – уточнил полковник.

– Стрелок один. Это стало понятно, когда мы зажали их на границе леса вчера вечером. Вернее, огонь по нам вели двое, но попадал только один. Второй просто создавал массовку. И в утреннем бою с пикировщиками результативный огонь велся тоже только из одного ствола. Значит, либо интересующее нас оборудование имеется у них в единственном экземпляре, либо обращаться с ним умеет только один человек.

– А если их вывезут из котла по воздуху?

– Исключено. Риск слишком велик. В котле нет оборудованных площадок для приземления даже небольших самолетов. Наша артиллерия способна поразить любую точку на контролируемой окруженными территории. Небо тоже закрыто надежно.

– А ночью? Небольшой тихий биплан может в темноте остаться незамеченным.

– Он не сможет приземлиться без сигнальных огней, герр Оберст. А любой источник света в котле в ночное время немедленно накрывается нашей артиллерией. Они не станут так рисковать.

– Кто их поймет, этих русских. Предсказать их действия иногда бывает крайне непросто.

– Совершенно с вами согласен, герр оберст, но я уверен, что в ближайшие дни окруженные армии попытаются прорваться из котла, и стрелок пойдет с ними. Боюсь, здесь мне потребуется ваша помощь. У меня есть моторизованный батальон, специально подготовленный к операции по захвату стрелка. Я немедленно брошу его туда, где этот русский вновь себя проявит, но мне нужно, чтобы командиры дивизий получили жесткий приказ оперативно собирать информацию и немедленно сообщать мне о любых аномально высоких потерях авиации, танков и другой техники или людей от снайперского огня, особенно в случаях, когда стрелка не удается обнаружить.

– С этим я смогу помочь тебе, Эрих, но не ошибись во второй раз. Мне нужен положительный результат, и, поверь мне, тебе он нужен не меньше.

– Я справлюсь, герр оберст.

– Удачи, майор. Жду от вас известий о захвате русского стрелка вместе с его оборудованием.

Шлиман услышал сигналы отбоя, но еще какое-то время задумчиво держал трубку в руке, потом решительно положил ее на рычаг телефонного аппарата и вышел из кабинета секретной связи.

* * *

Уже давно стемнело, и, на мой взгляд, промедление с началом атаки играло на руку только немцам, но приказа на начало прорыва не поступало. Примерно за час до полуночи меня вызвал к себе майор Свирский.

– Взвод ПВО к выдвижению готов, – доложил я, – давно готов, товарищ майор.

Свирский лишь кисло скривился.

– Вчера пришел приказ из штаба Южного фронта. Единым командующим всех оказавшихся в окружении частей назначен генерал Понеделин[4], хотя его двенадцатая армия куда более сильно потрепана, чем наша шестая. В итоге опять началась неразбериха. Понеделин, фактически отстранил Музыченко от подготовки прорыва. В итоге на нас возложена задача сопровождать штабную колонну шестой армии, следуя за группами прорыва комдива Соколова и генерала Тонконогова. Как только они пробьют немецкую оборону, наша колонна продолжит движение самостоятельно. Мы должны вывести штаб из окружения.

– Почему мы не выступаем, товарищ майор? Ночь не такая уж длинная, а днем нас начнет бить авиация противника.

– Нет приказа, – пожал плечами Свирский, – не все, видимо, еще готово. Я тебя вызвал, младший лейтенант, чтобы указать место твоего взвода в колонне. Пойдете в середине – сразу за танками и первым взводом роты охраны штаба.

– Есть!

– Ну, раз больше вопросов нет, тогда свободен, младший лейтенант. Готовность не снижать. Приказ может поступить в любой момент.

Мы потеряли еще почти три часа, и лишь около двух часов ночи группы прорыва без артподготовки двинулись вперед. Наша колонна пока стояла на месте, но картина со спутника давала мне полное представление о происходящем.

Как ни странно, к концентрированному удару всех боеспособных сил окруженных армий немцы оказались не готовы. Сначала под раздачу попали первая и четвертая горно-егерские дивизии. Почти одновременно над всей линией их обороны вспыхнули осветительные ракеты, и в их бледном свете в атаку пошли почти все оставшиеся в строю советские танки, заправленные последними остатками горючего. За танками густыми цепями шла пехота, а артиллерия выпускала по немецким позициям последние снаряды.

Удар оказался настолько мощным, что на несколько часов немецкое командование утратило управление войсками в полосе обороны сорок девятого корпуса, и восстановить его удалось уже только при свете дня, да и то не сразу[5].

Через два часа после начала атаки оборона горных егерей была прорвана и ударные группы вышли к позициям немецких артиллеристов. Мы к этому времени тоже сдвинулись с места и последовали за открывшими нам дорогу войсками.

Чуда, однако, не произошло. Первый натиск красноармейцев, поддержанных танками, имел большой успех, но дальше начались серьезные проблемы.

Группы прорыва продолжают продвигаться вперед, но вот колонна комдива Соколова натыкается на сильную артиллерийскую позицию, где у противника помимо обычных орудий стоят автоматические зенитные пушки. Немцы подпускают идущие с зажженными фарами машины на расстояние прямого выстрела и открывают огонь. Зенитные автоматы буквально сметают головные грузовики и бронемашины. Красноармейцы пытаются развернуться в боевой порядок, но быстро становится ясно, что установленные на высоте зенитки атакой в лоб не взять. Укрепленную позицию приходится обходить. В процессе обхода ударная группа дробится на две неравные части, каждая из которых продолжает прорываться самостоятельно, огибая очаги сопротивления и стараясь нащупать слабину в немецких позициях. Темп наступления заметно падает, но все же позиции противника прорваны и под гусеницами советских танков уже гибнут тылы четвертой горно-егерской дивизии вермахта, прикрытые слабыми пехотными заслонами. Русской пехотой захвачены две батареи полевых гаубиц, тут же развернутых на юг и использованных для поддержки продолжающегося прорыва. Но время неумолимо уходит. Уже шесть часов утра, а противник все еще оказывает сопротивление, подтягивая к местам прорыва последние резервы, собранные из работников штабов и артиллерийских расчетов.

Близилось утро, и немцы начинали приходить в себя. Группа генерала Тонкогогова тоже разделилась надвое. Одна из ее частей попала в засаду у села Перегоновка и погибла в огневом мешке, а вторая вышла к селу Полонистое, где напоролась на вставших в оборону немецких зенитчиков, немедленно открывших по наступающим красноармейцам огонь из скорострельных двадцатимиллиметровых орудий.

Мне становилось все очевиднее, что прорыв выдыхается, но наша «колонна особого назначения» все еще продолжала беспрепятственное движение на юг. Далеко позади осталась захваченная сходу Владимировка. Всюду, где мы шли, виднелись следы ожесточенных боев – сгоревшая техника, тела погибших красноармейцев и гитлеровцев, огонь и дым пожаров. Как я понял, генерал Музыченко вел нас в район севернее Первомайска. То ли командарм мне все-таки не поверил, то ли надеялся, что восемнадцатая армия нанесет контрудар навстречу прорывающимся войскам.

Периодически мы натыкались на дезорганизованные группы немецкой пехоты, пытавшиеся обстрелять колонну. Красноармейцам из охранной роты приходилось спешиваться и расчищать нам путь.

К рассвету ударные группы вышли к реке Ятрань, преграждавшей им дальнейший путь на юг. К этому моменту наиболее удобные переправы и броды контролировались немцами, быстро осознавшими эффективность применения зенитных скорострелок против пехоты и техники идущих на прорыв армий. Форсировать реку красноармейцам все же удалось, но понесенные за ночь потери в людях и технике, помноженные на все возрастающее сопротивление немцев, привели к дроблению колонн и превращению единого прорыва в удар растопыренными пальцами. Каждое еще сохранявшее боеспособность подразделение уже никак не взаимодействовало с соседями и не получало никаких приказов от командования, ведомое одним лишь желанием прорваться к своим, независимо от того, что творится вокруг. Но рвущихся на юг войск было все еще очень много, и среди них имелись настоящие лидеры, такие, как комдив Соколов, сохранявшие вокруг себя какое-то подобие организованных боевых групп. Последним отчаянным усилием они захватили село Емиловка, являвшееся конечной точкой в плане прорыва, но на этом их боевой порыв окончательно иссяк, а впереди все еще не было никаких признаков войск Южного фронта.

С рассветом проблемы начались и у нашей колонны. Передовые группы пробивали себе путь, но совершенно не заботились о флангах и об удержании коридора, через который могла бы пешим порядком выйти из кольца основная часть окруженных войск. Немцы вовсю этим пользовались, вновь беря под контроль высоты и населенные пункты, из которых их только что выбили русские, прокатившееся на юг неудержимой лавиной, не считаясь ни с какими потерями.

Положение взвода ПВО в середине колонны приносило сплошные неудобства. Картинка со спутника давала мне полное представление о приближающихся немецких отрядах, но предупредить о них генерала Музыченко я не мог. Пехота и танки пока неплохо справлялись со слабыми заслонами на нашем пути, но с каждым часом сопротивление становилось сильнее и организованнее.

Первый немецкий самолет появился в небе спустя минут сорок после восхода солнца. Впереди по нашему курсу на высоте около трех километров показался «Фокке-Вульф» Fw 189, за свою необычную форму прозванный красноармейцами «рамой». Немцы же называли его «летающим глазом» за высокую эффективность в деле воздушной разведки. Самолет немного снизился и заложил широкий круг над полем разворачивающегося сражения.

В том, что этот незваный гость обнаружит нашу колонну, у меня не возникло ни малейших сомнений, но я не собирался давать ему спокойно следить за нами и наводить на нас артиллерию.

– Останови! – приказал я водителю бронеавтомобиля, и как только БА-6 замер, выпрыгнул из кабины. – Взвод, стой!

Танки и грузовики первого взвода охранной роты продолжали ехать вперед, несмотря на нашу остановку, а все машины, следовавшие за нами, вынужденно остановились.

– Первое орудие к бою! – приказал я, несмотря на возмущенные возгласы командира стрелкового взвода, чей грузовик остановился прямо за нами.

Расчет бросился было разворачивать опорные станины, но я приказал: «Отставить» и забрался на сиденье наводчика. С относительно ровной поверхности 61-к могла стрелять в режиме одиночного огня и из походного положения.

Советская 37-мм автоматическая зенитная пушка образца 1939 года (61-К). Дальность стрельбы до 4000 м осколочно-трассирующими снарядами. Скорострельность до 170 выстрелов в минуту.

– Заряжай.

– Что происходит, младший лейтенант? – подбежал ко мне командир второго взвода охранной роты.

– «Раму» видите, товарищ лейтенант? – указал я на неспешно кружащий километрах в трех от нас самолет.

– Ну, вижу, и что? Ты в нее стрелять, что ли собрался? Отсюда?

– Если оставить все, как есть, нас минут через пять накроют немецкие гаубицы или чуть позже налетят «лаптежники» с «мессерами». Так что давайте, товарищ лейтенант, вы будете заниматься своим делом, а я – своим, – спокойно ответил я, вращая механизмы наведения.

Лейтенант пытался сказать что-то еще, но я его уже не слушал. Обойма из пяти снарядов с характерным щелчком вошла в приемный короб. Лязгнул затвор. Все – зенитка готова к стрельбе.

Пилот «Рамы», похоже, чувствовал себя в полной безопасности. Он, конечно, видел, что часть русской колонны остановилась, и солдаты суетятся вокруг зенитки, но в то, что мы сможем достать его с такой дистанции, он явно не верил. В принципе, я его понимал. Попасть в относительно небольшую и довольно быстро движущуюся цель, когда твоему снаряду лететь до нее шесть секунд – утопия. Если, конечно, ты целишься на глаз или даже применяешь штатные прицельные приспособления своей пушки.

Из зенитки 61-к мне стрелять еще не приходилось, хотя посидеть в кресле наводчика и освоить весь процесс наведения и стрельбы я успел – теоретически.

Грохнула пушка знатно – куда там моему «панцербюксе», тут все по-взрослому. Естественно, я не попал. Снаряд прошел в десятке метров от цели – правее и выше. Прицельные маркеры немного поблуждали в поле моего зрения, оптимизируя параметры наведения. Уверенности, правда, в их эволюциях я не увидел, но через пару секунд цель вновь была захвачена и рамка вокруг нее подсветилась зеленым. Выстрел! Второму промаху я тоже не удивился. Но прогресс, несомненно, имел место – снаряд прошел в каком-то метре над хвостовым оперением «Рамы». На этот раз прицельные маркеры дернулись бодрее и засветились гораздо интенсивнее. Выстрел!

Наверное, немецкий пилот что-то почувствовал. То ли интуиция сработала, то ли боевой опыт сказался, но в этот раз он решил не испытывать судьбу, и бросил самолет в резкий горизонтальный маневр. И снова мимо!

Осталось два снаряда, но заряжающий, не дожидаясь команды, загрузил в приемный короб новую обойму, благо конструкция пушки это позволяла. Выстрел! Пауза четверть секунды. Выстрел! Чуть уменьшим упреждение. Выстрел!

Тридцатисемимиллиметровый осколочный снаряд при прямом попадании делает очень больно любому здешнему самолету. «Фокке-Вульф» не стал исключением. Первым снарядом я целился в остекленную кабину, расположенную между моторами «Рамы», а два следующих выпустил с учетом наиболее вероятных маневров уклонения, которые мог предпринять немецкий пилот. В цель попал второй снаряд. На месте правого двигателя «летающего глаза» вспух огненный шар. Конструкция крыла не выдержала столь сильного повреждения, и оно надломилось. Самолет резко просел, задрав вверх уцелевшее крыло с продолжающим работать левым двигателем. На удивление, «Рама» еще сохраняла какие-то остатки управляемости, но самолет явно был обречен. Кабина осталась целой, а высота позволяла экипажу спастись. От самолета последовательно отделились три точки, над которыми через несколько секунд раскрылись купола парашютов, а свалившийся в штопор «Фокке-Вульф», разваливаясь на куски, рухнул в лес.

Только теперь я вышел из боевого режима и огляделся вокруг. Звуки выстрелов из пушки заставили остановиться ушедшие вперед машины штаба. Такие действия без приказа, видимо, вызвали у высшего начальствующего состава некоторое недовольство, и если подбежавший ко мне первым лейтенант на жесткие действия не решился, то, судя по зажатому в руке «Нагану», товарищ полковой комиссар явно имел более серьезные намерения. Правда, сейчас он так и застыл с пистолетом в руке, не добежав до моей пушки метров двадцать, и уставившись в небо, еще хранившее дымный след, оставшийся после падения «Рамы».

Помимо особиста, к месту событий подтянулись и другие офицеры штаба, сейчас постепенно приходившие в себя после увиденного. Единственным, кто сохранил в этой ситуации полную невозмутимость, оказался генерал Музыченко, сейчас неторопливо подходивший к собравшимся полукругом вокруг зенитки подчиненным.

– Младший лейтенант! – полковой комиссар, не убирая револьвер в кобуру, сделал в мою строну несколько резких шагов. – Вы…

– Отставить! – голос Музыченко прозвучал негромко, но с такой интонацией, что особист споткнулся на полушаге и остановился, опустив свое оружие.

Генерал пару секунд молча смотрел на меня, как будто видел впервые, после чего бросил взгляд на купола парашютов, медленно снижающиеся над лесом, и все так же невозмутимо отдал приказ:

– По машинам! Восстановить целостность колонны и продолжить движение.

Поднимающийся над лесом столб черного дыма остался позади, а я все никак не мог отделаться от мысли, что сбитый «Фокке-Вульф» наверняка успел передать немцам наши координаты, и почему-то при этом мне все время вспоминался тот немецкий майор, который со своими собачками создал столько проблем нам с сержантом Игнатовым.

Несмотря на мои опасения, немецкие гаубицы молчали. Многие артиллерийские части противника подверглись атакам прорывающихся на юг красноармейцев и понесли большие потери, а те из них, кто сумел отбиться или вовремя отойти, видимо, еще не успели восстановить порядок и преодолеть дезорганизацию, вызванную нарушением линий связи.

Пикирующие бомбардировщики мы видели дважды, но они наносили удары в стороне от нас, атакуя остатки ударных группы, еще сохранивших часть техники, и стараясь помочь своим тыловым частям, пытавшимся оборонять спешно созданные узлы сопротивления.

Действительно серьезный противник встретился нам у реки Ятрань. Наши передовые части уже форсировали ее пару часов назад и следы этого сражения наглядно демонстрировали нам всю чудовищность понесенных ими потерь. Весь берег неширокой реки был забит сгоревшими грузовиками, тракторами и артиллерийскими тягачами. Разбитые орудия стояли здесь же, иногда даже не отцепленные от буксировавшей их техники. Река отблескивала радужной пленкой вылившегося в нее горючего. Тела убитых лежали около дымящихся обломков, колыхались в воде и устилали противоположный берег. Мертвые немцы на том берегу тоже попадались, но было их во многие разы меньше, чем погибших красноармейцев.

Несмотря на то, что значительной части ударной группы, форсировавшей реку в этом месте, удалось прорваться на противоположный берег и уйти дальше на юг, немецкая артиллерийская позиция не была уничтожена полностью. Сейчас одна зенитка калибра восемьдесят восемь миллиметров и две скорострельных двадцатимиллиметровых пушки FlaK 38 по-прежнему контролировали брод, который нам предстояло преодолеть.

Немцы неплохо замаскировали свои орудия. Скорее всего, они собирались подпустить нас метров на восемьсот, и смести большую часть колоны огнем скорострельных «Флаков», а против танков Т-34, бывших им не по зубам, использовать более мощную зенитку.

Позиция противника находилась на противоположном берегу Ятрани, местами густо заросшем кустарником. В одном из таких мест и встали немецкие зенитчики, успевшие даже выкопать для своих пушек неглубокие укрытия с брустверами. Невооруженным глазом и даже с помощью бинокля обнаружить их было весьма непросто. Приближаться к немцам даже на полтора километра было опасно, но кроме меня об огневой засаде в нашей колонне никто не знал, и мне опять пришлось брать инициативу на себя.

На мой взгляд, двигалась «колонна особого назначения» крайне беспечно. Видимо, генерал Музыченко рассчитывал, что раз мы идем по следам ушедших вперед ударных групп прорыва, ожидать серьезного сопротивления немцев не стоит. В результате у нас отсутствовал даже головной дозор. На начальном этапе при движении в темноте сразу за спинами атакующих частей это еще можно было оправдать, но сейчас, когда прорвавшие оборону немцев войска ушли вперед и рассеялись на относительно мелкие отряды, такое пренебрежение уставом выглядело очень нехорошо. Генерал, конечно, не знал о весьма невеселом положении дел у передовых групп, но, дозор все равно выслать стоило.

Когда до берега оставалось два километра, я вновь приказал водителю броневика остановиться. Возиться с зенитными пушками времени уже не было, и мне пришлось воспользоваться сорокапятимиллиметровым орудием, установленным в башне броневика. С этой пушкой я ознакомиться не успел, и мой прицельный комплекс мог работать с ней лишь примерно в четверть своих возможностей, поскольку не был на нее настроен. Тем не менее, в данном случае мне требовалась не столько точно стрелять, сколько просто предупредить Музыченко об опасности и указать танкистам позицию противника.

С такого расстояния самым опасным вражеским орудием была 88-мимиллиметровая зенитка. На нее я и навел пушку. Мой выстрел вновь заставил идущие впереди машины остановиться, но на этот раз никто не побежал выяснять, что опять пришло в беспокойную голову командира взвода ПВО. Немцы ответили на этот вопрос сами. С двух километров в немецкую пушку я не попал. Снаряд воткнулся в землю метрах в пятнадцати от цели, не причинив противнику никакого вреда, но вражеские зенитчики поняли, что русские каким-то образом их обнаружили, и немедленно открыли огонь по нашей колонне. Рядом с головным Т-34 поднялся султан земли, а вслед за ним послышалось несколько звонких ударов двадцатимиллиметровых снарядов в танковую броню. Скорострельные «Флаки» с такой дистанции стреляли не слишком точно, но создаваемая ими плотность огня позволяла все же иногда попадать в цель, тем более что огонь они вели не по единичной машине, а по колонне. Крики раненых подтвердили, что немецкие снаряды попадали и по грузовикам, откуда сейчас спешно выгружались красноармейцы.

Все десять наших танков рванулись вперед, посылая в сторону вражеской позиции снаряды своих орудий. Точность этого огня оставляла желать много лучшего, чего нельзя было сказать о немецкой зенитке. Третьим выстрелом ее расчету удалось подбить вырвавшийся вперед Т-26. Ударом снаряда танку оторвало башню, и он мгновенно вспыхнул.

Я продолжал вести огонь из пушки бронеавтомобиля, но, как и ожидалось, результат был не самым лучшим. После пятого выстрела я понял, что точность моей стрельбы перестала возрастать, и, видимо, я достиг предела возможностей ненастроенной системы прицеливания.

– Продолжать огонь! – приказал я экипажу БА-6 и выпрыгнул из бронемашины.

Мой взвод пока потерь не понес. Красноармейцы покинули кузова грузовиков, а расчеты пушек заняли свои места, но без приказа ничего не предпринимали.

– Перовое орудие на прямую наводку, быстро! – выкрикнул я и сам уперся плечом в четырехколесную железную повозку зенитки.

Нам на помощь немедленно пришли красноармейцы из нашего взвода и, кажется, даже из роты охраны штаба, во всяком случае, что-то кричавшего и указывающего в нашу сторону давешнего лейтенанта я краем глаза заметил.

Мы выкатили пушку на открытое место, где остановившиеся впереди машины не закрывали от нас немецкую позицию, и я снова прыгнул на сиденье наводчика. Заряжающий, не дожидаясь команды, вставил в приемный короб обойму и лязгнул затвором.

Я с облегчением отметил, что маркеры системы наведения вновь стали вести себя привычным образом, а овалы рассеяния перестали занимать чуть ли не четверть поля зрения.

Зенитку «восемь-восемь», как называли ее сами немцы, требовалось срочно заткнуть, пока она не сожгла все наши танки. Один из Т-34 тоже уже горел, а танки все продолжали сближаться с немецкой позицией, и огонь противника с каждым метром сокращения дистанции становился точнее.

Выстрел! Два километра и неподвижная цель – идеальные условия для стрельбы из пушки 61-к. Сама немецкая зенитка, похоже, цела, по крайней мере, внешне, но расчет выведен из строя взрывом осколочного снаряда. Выстрел! Замолчал один из «Флаков». Причина та же – вести огонь уже некому. Немцы из взвода охранения пытаются занять место артиллеристов. Выстрел! Больше желающих заменить погибший расчет не находится. Выстрел! Замолкает последняя скорострельная пушка, и немцы не выдерживают – начинают беспорядочный отход. Я больше не стреляю, снарядов и так осталось немного.

– Вернуться в колонну! Прицепить орудие к буксировщику! – отдаю я приказ и направляюсь к своему броневику. Дальше расчет справится и без меня.

«Колонна особого назначения» лишилась двух танков, и трех грузовиков. Сколько погибло и ранено бойцов, мне никто не докладывал, но человек двадцать мы точно потеряли. Если дальше пойдет такими же темпами, до своих мы рискуем не дойти.

Форсировать реку нам никто не мешал – немцы отошли и предпочли в бой не ввязываться. Я очень надеялся, что связи с командованием у артиллеристов не было, поскольку в ином случае, мы могли смело рассчитывать на большие неприятности. Как бы то ни было, к полудню «колонна особого назначения» достигла села Емиловка. Вид с орбиты показывал, что впереди все еще немцы, а до войск Южного фронта нужно дополнительно пройти около пятнадцати километров, но генерал Музыченко, несмотря на мое предупреждение, видимо, все же надеялся встретить части восемнадцатой армии именно на этом рубеже. Что ж, теперь его постигло жестокое разочарование.

Только здесь, в Емиловке, генерал, похоже, осознал всю сложность реального положения. Фактически, наша колонна догнала ударную группу комдива Соколова, вернее, один из ее фрагментов, и Музыченко увидел, что от мощного когда-то соединения осталось едва пятьсот человек – без техники, предельно уставших, с большим количеством раненых и с почти полностью исчерпанным боезапасом.

Впереди, в нескольких километрах от села, немцы создали из тыловых частей заслон, и генерал понял, что пробить его группа Соколова не сможет, а значит, в дело предстояло вступить самой «колонне особого назначения».

Пока комдив Соколов и генерал Музыченко согласовывали совместные действия, я более внимательно изучил сложившийся расклад сил. Как такового фронта перед нами не наблюдалось. Очаговая оборона восемнадцатой армии, даже не помышлявшей о том, чтобы ударить нам навстречу, все еще держалась только благодаря тому, что шестая и двенадцатая армии начали прорыв и оттянули на себя все немецкие резервы. И сейчас эти резервы неумолимо стягивались к узкому коридору, пробитому механизированными соединениями окруженных ценой потери почти всей техники. Собственно, коридора уже и не было. Оставшаяся в котле с минимумом боезапаса большая масса советской пехоты так и не смогла последовать за ударными группами, и была от них быстро отрезана пришедшими в себя после потери управления дивизиями горных егерей[6].

Нам, если мы действительно хотели прорваться к своим, требовалось немедленно продолжить движение. Количество немецких войск, отделявших нас от частей Южного фронта, возрастало с каждой минутой. Особенно мне не понравился стоявший как-то особняком полноценный моторизованный батальон. Я и раньше обращал на него внимание, но как-то мельком – не до того было. Сейчас же, он просто бросался в глаза. Вокруг идет бой, немцы стягивают к месту прорыва импровизированные подразделения, собранные из работников штабов, артиллеристов и обозников, а полноценная часть стоит на месте и чего-то ждет.

Совещание командования длилось недолго. Видимо, Музыченко, наконец, смог трезво оценить ситуацию, а Соколов, я думаю, после всего произошедшего с его ударной группой, и так прекрасно понимал, что происходит.

«Колонна особого назначения» получила приказ сбить немецкий заслон при поддержке пехоты комдива Соколова. Танки развернулись в боевой порядок и двинулись в сторону немецких позиций. За ними последовали пехотные цепи, а в арьергарде начала движение небронированная техника колонны.

К танковому удару немецкий заслон готов не был. На наше счастье здесь у немцев не имелось скорострельных зенитных пушек, иначе пехоте, да и легким танкам пришлось бы очень несладко. Зато противник вызвал авиацию, и та появилась неожиданно быстро. Похоже, две пары «мессеров» и четверка пикировщиков Ju-87 были перенацелены немецким командованием прямо в воздухе. Во всяком случае, до начала нашей атаки они шли по совершенно другим векторам, и к нам, вроде бы, не собирались.

Именно здесь мой взвод впервые вступил в бой в полном составе. Немецкие пилоты действовали грамотно, заранее согласовав свои действия при подходе к цели. «Мессершмитты» шли первыми и заходили с разных сторон, летя на предельно низкой высоте. Это была все та же модификация «Е», снаряженная для боя в стиле штурмовика – с грузом небольших бомб. Пикировщики собирались выйти на цель примерно через минуту после удара «мессеров», основной задачей которых была дезорганизация нашей противовоздушной обороны.

Посылать в атаку взвод ПВО Музыченко не стал, понимая, что для нас в любой момент может найтись работа по профилю, за что я был ему весьма благодарен. Команду «Воздух!» я подал примерно за две минуты до появления вражеских самолетов, разослал полуторки со счетверенными «Максимами» на фланги, а обе пушки 61-к, развернул в центре, за спинами наступающей пехоты. Сам я занял место в броневике за пулеметом Дегтярева-Шпагина, выдвинувшись чуть вперед относительно позиции зениток.

Мои подчиненные удивленно крутили головами, не понимая, где я вижу воздушного противника, но помня о сбитой «раме», выполняли приказы без задержек. Я указал им, откуда ждать «мессеры», и строго запретил расчетам зенитных пушек стрелять очередями, разрешив потратить не больше чем по пятнадцать снарядов на ствол.

Первая пара истребителей-бомбардировщиков появилась из-за кромки недалекого леса. Почти одновременно с ними еще два «мессера» выскочили на нас с противоположной стороны. Именно вторая пара представлялась мне наиболее опасной, поскольку находилась ближе к нашей позиции. Башня БА-6 вместе с установленным на ней ДШК уже была развернута в нужную сторону. Я открыл огонь примерно с двух километров. Стрелять длинной очередью в моем случае смысла не имело, но режима одиночного огня у пулемета не было, и приходилось вручную отсекать очереди, выпуская по два-три патрона.

Первые три очереди ушли на пристрелку. В отличие от «панцербюксе», перезаряжать ДШК не требовалось, и это сразу вывело эффективность моего огня на новый уровень. Четвертую очередь из трех патронов я отстрелял, когда до самолетов оставалось чуть меньше километра. Пуля калибра двенадцать и семь десятых миллиметра с такого расстояния причиняет истребителю серьезные повреждения, но двигатель «мессера» обладал редкой боевой живучестью, и с одного попадания вывести его из строя было крайне сложно. Поэтому в ведущего мне пришлось стрелять дважды. Его мотор заклинило, и истребитель, резко клюнув носом, врезался в землю, подняв тучу пыли и разбрасывая обломки крыльев и фюзеляжа. Однако второго немца это не остановило.

Высланная мной на фланг полуторка со счетверенными «Максимами» находилась к атакующим самолетам намного ближе, чем я, и открыла огонь раньше. Не знаю, удалось ли зенитчикам добиться попаданий, но немецкий пилот однозначно определил их, как наиболее опасную цель.

Пока я добивал первого немца, его ведомый успел открыть огонь из курсовых пулеметов, а через пару секунд и сбросить на позицию зенитчиков часть своих бомб. Вокруг полуторки все затянуло дымом и пылью. Огонь пулеметов резко оборвался, а «мессер» уже пронесся дальше. Я выпустил по нему очередь, но времени на нормальное наведение у меня не было, и пули прошли мимо.

Взрывы слышались и за моей спиной. Я не имел возможности посмотреть назад, но, похоже, две пулеметные установки, высланные мной на другой фланг, тоже вступили в бой и подверглись атаке. Когда заранее знаешь, с какого направления ударит враг, воевать становится значительно легче. Мои зенитчики противника ждали, и встретили его огнем из восьми стволов. Попасть в низколетящий самолет без автоматической системы наведения очень непросто, но плотность огня, видимо, все же сказалась. За одним из двух проскочивших чуть в стороне от меня самолетов тянулся дымный след, и он ощутимо отставал от своего неповрежденного товарища.

Подранка можно пока не трогать – вряд ли он продолжит бой. Короткая очередь! От хвостового оперения ушедшего вперед второго немецкого истребителя летят какие-то ошметки. Машина рыскает на курсе, но быстро выравнивается и продолжает полет, начиная разворот для нового захода на цель. Теперь мне видна пилотская кабина. Очередь! Еще пару секунд самолет продолжает полет, кажущийся со стороны управляемым, потом заваливается на крыло, теряет высоту и врезается в деревянный дом на окраине Емиловки. Мне уже не до него. Поврежденный зенитчиками немец выходит из боя и тянет куда-то на север, но последний оставшийся «мессер» еще вполне цел, и сейчас снова начнет атаку, а высоко в небе уже переворачивается через крыло ведущий четверки «Юнкерсов» и начинает отвесное пикирование на идущие в атаку танки «колонны особого назначения».

У меня за спиной отрывисто рявкают зенитные пушки. Бьют одиночными, выполняя мой приказ. По «мессерам» они не стреляли – слишком быстрые для них цели. Возможно, поэтому и уцелели до сих пор. А вор «Юнкерсы» для них – самое то. Дистанция больше, скорость ниже, но попасть все равно очень непросто.

В углу поля зрения вижу зеленую отметку в мигающей желтой рамке – одна их пулеметных установок все еще в строю, хотя и имеет повреждения. Две другие бледно светятся красным – уничтожены противником.

Понимаю, что везде одновременно успеть не могу, и выбираю наиболее опасного врага – последний оставшийся «мессер». Вот он – уже успел развернуться и сейчас заходит на позицию моих зениток. Расчеты не обращают на него внимания, продолжая вести огонь по пикировщикам. Первый из них уже сбросил бомбу, и вырвавшийся чуть вперед Т-26 исчез во вспышке взрыва. Бомбардировщик начинает выход из пике, а я ловлю в прицел свою цель. Прицельный маркер вспыхивает зеленым. Очередь! И, не дожидаясь результата, вторая. «Мессер» вспыхивает прямо в воздухе и валится на землю грудой пылающих обломков. К сожалению, именно туда, где сейчас наступает наша пехота.

«Лаптежники» отбомбились. Три танка горят дымными кострами. У четвертого сорвана гусеница, но он продолжает вести огонь с места. Немцы пока держатся – при поддержке авиации им сражаться легче. Но и красноармейцы не прекращают атаку. Вид падающих на землю вражеских самолетов придает им сил.

Зудит имплант за ухом. Как же не вовремя-то! Это заранее запрограммированный сигнал – реакция на изменение обстановки. Тот самый, сильно напрягавший меня моторизованный батальон противника пришел в движение, и движение это обозначилось, конечно же, в нашу сторону. Я не удивлен, да и некогда мне удивляться. Приветствую вас, герр майор. В прошлый раз вы, кажется, тоже имели под началом батальон.

Теперь пора разбираться с «Юнкерсами». Бежать к зенитным пушкам некогда, но и мой ДШК – аргумент более чем серьезный. Ведущий четверки бомбардировщиков вновь входит в пике. Разворачиваю башню и навожу на него пулемет. Стоп! С этим уже справились без меня. Красная рамка вокруг самолета сменяется желтой, и он, не завершив атаку, начинает натужно выходить из пике. Похоже, мои пулеметчики его достали. Если бы он словил зенитный снаряд из пушки, думаю, уже воткнулся бы в землю, так что автор этого успеха очевиден – расчет последней уцелевшей пулеметной полуторки. Ребята честно заслужили свои медали, если выживем, конечно.

Очередь! Второй немец, тоже уже вошедший в пикирование, внешне цел, но вычислитель погасил вокруг него красную рамку. Два попадания в кабину не оставляют экипажу шансов. Самолет врезается в землю между двумя тридцатьчетверками, надвигающимися на позиции немцев, и разлетается обломками в яркой вспышке взрыва собственных бомб и горючего. Это последняя капля – противник морально сломлен. Немцы покидают окопы и, отстреливаясь, отходят к лесу. Танки бьют по ним длинными очередями из курсовых пулеметов. Это они зря – отступающие тыловики нам не опасны, а патроны еще пригодятся.

Два оставшихся целыми «Юнкерса» разворачиваются и начинают набор высоты, уходя на север. Высоко – два с половиной километра. Попробовать достать? Пожалуй, нет. Во всяком случае, не из ДШК. Спрыгиваю с башни броневика и бегу к зенитчикам. Наводчик, видя меня, соскакивает со своего места. Немцы уже далеко, практически предел дальности. Выстрел! Поторопился я – мимо. Выстрел! Снова промах, хотя нарисованная вычислителем траектория снаряда прошла совсем рядом с хвостом бомбардировщика. Прицельный маркер зеленый, но начинает все чаще мигать – расстояние слишком велико. Выстрел! Пикировщику отрывает примерно треть крыла. Он еще продолжает полет, и экипаж даже пытается бороться за живучесть – «лаптежник» вываливает бомбы на лес. Но тяжело поврежденная машина на глазах теряет управляемость, и наконец, сваливается в штопор. Я провожаю бомбардировщик взглядом до земли и поднимаюсь с сиденья наводчика.

* * *

Взвод ПВО вновь собрался вместе. Только что завершившийся бой стоил нам двенадцати человек убитыми. Еще пятеро были ранены, но все достаточно легко. Мы потеряли две пулеметные установки вместе с полуторками, на которых они были смонтированы. Мотор еще одного грузовика оказался разбит осколками. Один из пулеметов на оставшейся в строю установке заклинило после попадания немецкой пули, но остальные три «Максима» сохранили способность вести огонь. Патронов к ним осталось, правда, максимум еще на один такой бой, да и то не факт, что хватит. Я тоже извел почти половину боезапаса к ДШК. Со снарядами к зенитным пушкам дело обстояло не лучше. В общем, картина рисовалась весьма тревожная, а впереди нас ждал пятнадцатикилометровый путь, явно не устланный розами, да еще и этот батальон вместе с упертым немецким майором, которого я, похоже, чем-то очень сильно обидел.

– Младшего лейтенанта Нагулина к командарму! – выкрикнул подбежавший к моему броневику красноармеец.

– Где сейчас товарищ генерал-лейтенант? – уточнил я.

– Собирает колонну сразу за бывшей немецкой позицией, – махнул рукой боец, указывая направление.

– Взвод, занять места в машинах. Следовать за мной! – приказал я, забираясь в кабину броневика.

Взводную колонну мы собрали довольно быстро. Теперь она стала на три машины короче, но все еще представляла собой реальную силу. Оставлять своих людей здесь я не хотел. Налет вражеской авиации мог повториться в любой момент, и все средства ПВО я предпочитал иметь под рукой.

Музыченко действительно формировал колонну. Причем, фактически, заново. Прорыв немецкой обороны дорого обошелся «колонне особого назначения». Помимо уничтоженных пикировщиками танков, мы лишились еще одного Т-26, подожженного немцами несколькими попаданиями из противотанкового ружья.

В строю осталось два Т-34 и два Т-26. Грузовиков тоже сильно поубавилось – бомбовый удар не прошел бесследно. Теперь, с учетом людей комдива Соколова, техники для погрузки всех красноармейцев колонне не хватало.

– Товарищ генерал-лейтенант…

– Докладывай, Нагулин, – перебил меня Музыченко.

– Воздушная атака отбита. Уничтожено пять и повреждено два самолета противника. Безвозвратные потери взвода ПВО – двенадцать человек. Из пятерых раненых двое остались в строю. Потеряно две счетверенных пулеметных установки и один грузовик. Боезапас к пушкам и пулеметам практически исчерпан.

Генерал окинул взглядом дымящееся поле боя и снова перевел взгляд на меня.

– Благодарю за службу, младший лейтенант. Если доберемся до своих, тебя и твоих людей не забуду, но боюсь, эта атака не последняя. Чем я могу помочь твоему взводу?

– Нужны люди и патроны к «Максимам», товарищ командующий. Для ДШК и зенитных пушек боезапас все равно взять негде.

– Будут тебе патроны, Нагулин. И люди найдутся. Что-то еще?

– Прошу разрешить взводу ПВО занять место головного дозора и вести колонну, товарищ генерал-лейтенант. Я вас выведу по самому безопасному маршруту из всех возможных.

– Зачем мне взвод ПВО в головном дозоре, Нагулин? – с непониманием посмотрел на меня Музыченко.

– Товарищ генерал-лейтенант, разрешите доложить? – неожиданно вмешался в наш разговор особист.

– Что у тебя, Сергей Ильич? – генерал перевел взгляд на полкового комиссара.

– Согласно показаниям людей, с которыми ефрейтор Нагулин выходил из окружения, младший лейтенант вырос в тайге, и с детства охотился на диких зверей. Он обладает уникальным слухом и острым зрением, позволяющим ему обнаруживать противника на расстоянии, в разы превышающем возможности обычного человека.

– Вот, значит, как… А я-то все удивлялся, откуда такой талант к стрельбе у молодого бойца. А ты свое дело знаешь, товарищ полковой комиссар, хвалю, – кивнул генерал особисту и снова посмотрел на меня. – Разрешаю, младший лейтенант. Занимай место головного дозора. У тебя все?

– Последняя просьба, товарищ генерал-лейтенант. Раз уж на меня ложатся функции разведки, разрешите мне в качестве усиления привлечь во взвод капитана Щеглова и двоих его людей, а также снайпера роты охраны штаба сержанта Серову и сержанта НКВД Плужникова.

– Капитан Щеглов? Это с ним вы штурмовали двести двадцать седьмую высоту?

– Да, товарищ командующий. В сто тридцать девятой стрелковой он командовал разведротой. Он сам и его люди отлично знают свое дело, и мы неплохо сработались, пока прорывались к вам. А сержант Плужников показал себя отличным бойцом и командиром и значительно укрепит вертикаль управления взводом.

– Добро. Будет тебе Щеглов. Вопросы субординации сами тогда улаживайте. Я не могу в подчинение младшему лейтенанту капитана отправить. А снайпер тебе зачем?

– Нужен еще один человек моего склада – умеющий замечать детали и хорошо стрелять. Меня одного на все задачи может не хватить.

– Хорошо, – кивнул Музыченко, – снайпера ты получишь, но смотри, Нагулин, – я на тебя надеюсь. Все мы теперь от тебя зависим. Не подведи.

– Разрешите выполнять, товарищ генерал лейтенант?

– По машинам! – негромко приказал командарм, и командиры подразделений эхом продублировали его приказ.

Техники в «колонне особого назначения» осталось мало, и красноармейцы гроздьями висели на танках, оставшихся в строю грузовиках, полуторках моего взвода и даже на повозках зенитных пушек, так что в части отряда прикрытия я получил пополнение сверх всякой меры. Но перегруженные машины двигались с трудом, что, конечно, создавало дополнительные проблемы.

– Товарищ младший лейтенант, – услышал я знакомый голос, звучавший на этот раз не слишком приветливо, – я получила приказ поступить в ваше распоряжение.

– Займите место в кабине бронеавтомобиля, Елена. Вы можете понадобиться мне в любой момент, – нейтрально ответил я, игнорируя ее требующий объяснений взгляд.

– Товарищ младший лейтенант, обращайтесь ко мне по уставу, пожалуйста, – гневно ответила девушка.

– Как скажете, – улыбнулся я. – Товарищ старший сержант, соблаговолите выполнить полученный приказ.

– Есть! – все еще кипя внутри, произнесла Елена и направилась к броневику.

* * *

Майор Шлиман нервничал. По его расчетам высланные вперед мотоциклисты уже должны были обнаружить русскую колонну. Похоже, это была последняя относительно крупная часть противника южнее реки Ятрань, сохранившая танки и другую технику, и все еще являющаяся организованной боевой единицей. И именно в составе этой части двигался сейчас на юг вновь проявивший себя стрелок.

Доклад о недопустимо высоких потерях при воздушном ударе по русским, пытавшимся силами до двух батальонов прорваться на юг от села Емиловка, дополнил собранную по кусочкам мозаику в голове Шлимана. Теперь он точно знал, где находится его противник, и какой маршрут он избрал для прорыва.

Поля, холмы, перелески, дороги… У русских еще много техники, и через лес они не пройдут, а дорог в этих местах не так уж и много, и, казалось бы, все они уже перекрыты, но…

– Установите связь с координатором от люфтваффе, – приказал Шлиман радисту.

– Яволь, – немедленно ответил обер-ефрейтор и через минуту доложил, что командный пункт люфтваффе на связи.

– Гауптман, мне нужен «летающий глаз» над районом севернее Первомайска, – не терпящим возражений тоном произнес майор.

– Герр майор, – вежливо ответил офицер люфтваффе, – мы уже потеряли один «Фокке-Вульф» к юго-востоку от Умани. Герр генерал был крайне недоволен, а с учетом последних потерь… Я сделаю все возможное, герр майор, но вы должны понимать, все полеты разведчиков мы теперь должны согласовывать со штабом в Виннице.

– Делайте что хотите, гауптман, но если из-за вас я упущу свою цель, отношения между люфтваффе и Абвером сильно осложнятся. Начнется расследование, поиск виновных… Не мне вам объяснять, что в таких ситуациях очень легко стать крайним, что может весьма негативно сказаться на дальнейшей карьере.

– Я сделаю все возможное, – все так же вежливо, но с некоторым напряжением в голосе повторил офицер люфтваффе, – но потребуется какое-то время.

– Поторопитесь, гауптман. Это не только в моих, но и в ваших интересах, – не скрывая досады, произнес Шлиман и вернул трубку радисту.

Майор чувствовал, что теряет контроль над ситуацией. Его батальон двигался в северо-западном направлении наперерез русской колонне, и их встреча уже должна была состояться, но никаких докладов от разведки пока не поступало. Не заметить такую массу войск дозоры не могли. Существовал небольшой шанс, что русские решили переждать день где-нибудь в лесу и ночью продолжить прорыв, но Шлиман в такой вариант не верил. Противник наглядно продемонстрировал, что способен на неожиданные сильные и, главное, осмысленные удары, а значит, кто бы ни командовал русской колонной, он понимает, что медлить нельзя, ведь с каждым часом концентрация немецких войск в районе южнее Первомайска возрастает все сильнее.

Если русские идут дальше, но на юге их нет, значит, они изменили маршрут – других вариантов просто не остается. Но в каком направлении? Восток? Вряд ли. Там танки «Лейбштандарта», да и пехоты туда подтянулось уже немало, и окруженные об этом наверняка знают, раз изначально выбрали южное направление для прорыва. Север? Это глупо – они оттуда только что пришли, и ловить им там совершенно нечего. Запад исключен, как, впрочем, и юго-запад, – там просто нет русских войск, сколько ни прорывайся. Остается юго-восток. Пусть к своим для русской колонны в этом случае удлиняется, но зато там ниже плотность войск вермахта. Пришлет люфтваффе «летающий глаз», или нет, а действовать надо прямо сейчас.

– Герр майор, – обратился Шлиман к командиру подчиненного ему батальона, доставая карту, – наша цель изменила направление движения. Сейчас они где-то здесь, и наша задача – их перехватить. Разворачивайте батальон. Мы не должны позволить русским уйти.

– Герр майор, сообщение из штаба одиннадцатой танковой дивизии, – доложил радист, – их тыловая артиллерийская позиция у села Бандурка атакована русскими танками. Два орудия уничтожены, артиллеристы были вынуждены отойти, понеся потери. Лейтенант, командовавший полубатареей, ранен. Он докладывает, что перед танковой атакой их позицию обстреляли с большой дистанции зенитные пушки русских.

– Это он! – вскочил Шлиман, – когда произошло нападение?

– Точное время не указано, герр майор.

– Значит, совсем недавно, – заключил Шлиман и вновь склонился над картой, – Бандурка… Не так далеко, можем успеть. Русские вряд ли в состоянии двигаться слишком быстро. Выступаем, герр майор. Поторопите своих людей.

* * *

Мы двигались метрах в трехстах впереди основных сил колонны. Несколько раз я был вынужден останавливать взвод и тратить две-три минуты на то, чтобы «послушать», что происходит вокруг. К моему удивлению, этот ритуал пронял даже Музыченко, и как только мы останавливались, идущие за нами машины генерала тоже прекращали движение и глушили двигатели. Мне даже стало как-то неловко разыгрывать эти спектакли и дурачить собственных товарищей. Но результат превыше всего, и я успокаивал себя тем, что делаю это в том числе и для спасения их жизней.

Настырный немецкий майор с завидной резвостью гнал свой батальон нам наперерез. Сшибаться с таким противником лоб в лоб в мои планы не входило категорически, и я отдал приказ повернуть на юго-восток. Теперь мы с немцами расходились на приличном расстоянии, и если бы они продолжили двигаться в прежнем направлении, вскоре дистанция между нами начала бы увеличиваться.

Однако немец еще раз подтвердил, что анализировать ситуацию он умеет. Узнать о нашем повороте он не мог никак, но буквально минут через тридцать после изменения нами маршрута, его батальон остановился. Мы тоже были вынуждены прекратить движение – впереди находилась позиция полубатареи немецких стопятимиллиметровых гаубиц, и обойти ее не представлялось возможным. Мы довольно удачно проскользнули в неприкрытый стык между частями одиннадцатой танковой дивизии вермахта и все еще дезорганизованной сборной солянкой тыловых подразделений противника, находившихся южнее, но эта позиция блокировала единственную дорогу, по которой мы могли прорваться дальше на юго-восток.

Пришлось разворачиваться в боевой порядок и выкатывать на прямую наводку зенитку. Немцы заметили нас только после того, как я открыл огонь. Я не знал, какое оружие есть в запасе у взвода прикрытия немецких гаубиц, и попросил Музыченко одновременно с моей стрельбой атаковать позицию противника танками. Очень уж мне не хотелось испытывать судьбу, если противник откроет огонь по моей весьма уязвимой пушке из какого-нибудь немецкого аналога ДШК или просто успеет несколько раз выстрелить по ней из гаубиц.

Танкисты отработали четко, и в этот раз наши потери ограничились несколькими ранеными, но хуже всего было то, что у немецких артиллеристов была связь с командованием, и о нашем продвижении стало известно. Всего через пятнадцать минут после того, как мы вновь двинулись вперед, преследующий нас батальон тоже пришел в движение, прочно вцепившись в наш след. Зато мы захватили исправный и заправленный горючим «Опель Блиц», и смогли разместить в нем часть красноармейцев, сидевших до этого буквально на головах друг у друга.

Командование немецкой дивизии, в которую входила разгромленная полубатарея, отреагировало на случившееся вполне предсказуемо – выслала к месту боя роту пехоты на бронетранспортерах при поддержке танкового взвода. Преследовать нас они, похоже, не собирались. Танковой дивизии хватало других забот, связанных с уничтожением основной массы окруженных войск, так и оставшихся в котле.

Сейчас я мог с уверенностью сказать, что мы, наконец, прорвались. Впереди ни у нас, ни у немцев не было сплошной обороны. Тем не менее, зияющие в пунктирной линии соприкосновения разрывы с каждым часом затягивались подходившими с обеих сторон частями, периодически вступавшими друг с другом в короткие схватки, иногда перераставшими в серьезные бои. Но проскочить мы бы вполне успели, если бы не одно «но» – преследующий нас моторизованный батальон. Немцы двигались быстрее нашей колонны, а возможностей для маневра у нас уже не осталось.

Единственная дорога, которую противник гарантированно не успевал перекрыть, была известна не только мне, но и немецкому майору. Высоко над нами прошла еще одна «рама». Достать ее не смог бы не только ДШК, но и мои зенитные пушки, и мне оставалось только гадать, рассмотрел ли нас пилот «Фокке-Вульфа». Исходить следовало из того, что рассмотрел, причем во всех деталях – оптика на его «летающем глазе» стояла по местным меркам очень хорошая.

Мои опасения быстро подтвердились, когда через пять минут после появления «рамы» по нам ударила батарея тяжелых гаубиц. Вернее, не совсем по нам. Снаряды падали с серьезным перелетом, и, похоже, немцы стремились не столько уничтожить, сколько задержать нас, разбивая дорогу на нашем пути.

«Рама» не улетала и продолжала корректировать огонь. Сбить ее я не мог, но кто сказал, что у меня нет других средств борьбы с подобным безобразием? Научные сателлиты умели не только смотреть за тем, что происходит на поверхности планеты, но и слушать эфир. Насколько я знал, при необходимости они могли и осуществлять радиопередачу, но поскольку этот режим никогда не использовался учеными лунной базы, его нужно было серьезно настраивать, а нужными навыками я не обладал. Однако на то, чтобы заглушить всю связь в определенном районе, моих знаний хватило, хоть и пришлось немного повозиться.

«Рама» занервничала, начав выписывать в небе странные виражи, менять высоту и маневрировать по горизонтали. Ее экипаж, видимо, считал, что имеет дело с какой-то природной аномалией, и пытался покинуть зону ее действия. Точность огня противника резка упала, а вскоре он окончательно прекратился. «Летающий глаз» повисел над нами еще какое-то время и улетел в западном направлении.

Нам оставалось пройти буквально километров пять, когда стало ясно, что немцы нас все-таки догнали. По двум лесным дорогам, расположенным севернее и южнее нашей, нас охватывали клещами мотоциклисты и пехота на грузовиках и бронетранспортерах. Каждой из этих групп было придано самоходное штурмовое орудие «Штуг III», способное держать вполне приличную скорость по бездорожью. Их задачей было перерезать нам путь, и дать возможность остальному батальону догнать и разгромить нашу колонну.

Мой взвод все еще двигался впереди всех, и я отдал приказ остановиться и съехать с дороги, пропуская машины Музыченко.

– В чем дело, Нагулин? – генерал показался из люка своей тридцатьчетверки.

– Нас догнали, товарищ генерал-лейтенант. Полнокровный моторизованный батальон. До наших осталось совсем немного – они должны быть вон там, за той возвышенностью – около четырех километров отсюда. Но туда придется прорываться. Впереди дорогу скоро перережут. Два самоходных орудия и до роты пехоты. В принципе, этот заслон можно сбить, но с запада скоро подойдут основные силы немцев. Если мы увязнем в бою – нас сомнут атакой с тыла.

– Значит, будем прорываться, – помрачнел генерал, – Продолжать движение! Танки – в голову колонны!

Лес по обеим сторонам дороги закончился через пару минут. Колонна вы шла на открытое пространство, и мы сразу увидели немцев. Они двигались параллельно нам, немного нас опережая. Расстояние до ближайшей группы противника составляло около семисот метров. Главной задачей немцев было обездвижить нашу колонну или, в крайнем случае, уменьшить скорость ее продвижения. Поэтому «Штуги» немедленно развернулись в нашу сторону и остановились, чтобы открыть прицельный огонь. Пушки Т-26 пробить лобовую броню немцев не могли, так что, фактически, на каждом из флангов началась дуэль – тридцатьчетверка против «Штуга». Но это только со стороны так казалось. На самом деле я совершенно не собирался оставаться в стороне от спора бронированных машин.

– Взвод! Огонь по пехоте противника! Сержант Серова, твоя группа слева. Выбиваешь пулеметчиков и минометные расчеты. А я займусь теми, что справа.

– Есть!

Я остановил броневик на обочине дороги и навел ДШК на смотровую щель замершего на месте «Штуга». Один выстрел самоходка уже сделала, но рассматривать результаты ее огня мне было некогда. Короткая очередь выбила искры из брони штурмового орудия. Это две из трех пуль бесполезно ушли в рикошет, но третья своей цели достигла, попав в смотровую щель. Я с сожалением вспомнил о «панцербюксе», чьи патроны имели химический заряд, но сейчас ружье находилось в грузовике, где ехали Чежин и Шарков.

– Командир!

Я обернулся на крик. Двое моих бойцов, о которых я только что вспоминал, пригибаясь, стояли у борта броневика.

– Мы ваше ружье доставили! – доложил Борис.

– Сейчас, – крикнул я и вновь навел ДШК на вражескую колонну. Противник вел огонь из четырех пулеметов, и это требовалось немедленно прекратить. С семисот метров немецкие MG-34 не могли стрелять с высокой точностью, но наша растянувшаяся колонна представляла собой уж очень удобную цель. Заставив замолчать пулеметы, я спустился на землю, поставил сошки «панцербюксе» на капот броневика и навел ружье на смотровую щель «Штуга». В этот момент самоходка выстрелила и почти одновременно получила попадание от тридцатьчетверки. Бронебойный снаряд раскололся о лобовую броню штурмового орудия, породив фонтан искр и раскаленных осколков. Грохнула пушка моего БА-6 – экипаж тоже решил внести свой вклад в сражение. Стреляли они, правда, не по «Штугу», так что куда попал снаряд, я не видел.

Выстрел! Секунда, вторая, третья… Люки «Штуга» распахнулись и из них наружу начали выпрыгивать немцы. Все, правая группа нам относительно неопасна.

– Вперед! – скомандовал я водителю, и Броневик тронулся с места. Щарков и Чежин вскочили на подножки, а Елена нырнула в боевое отделение, и мы начали разгоняться, догоняя ушедшие вперед машины колонны.

Со вторым «Штугом» две тридцатьчетверки разобрались без моего участия. Без потерь, правда, не обошлось. Расстроенные тем, что их пушка лобовую броню русских средних танков не берет, немецкие самоходчики сорвали зло на Т-26, один из которых, горел в десяти метрах от дороги. Еще мы лишились трофейного грузовика, поврежденного пулеметной очередью, но в целом пока казалось, что все идет не худшим образом.

Идти в атаку немцы не спешили – нас все-таки было намного больше. Кроме того, их очень смущал плотный огонь пулеметной установки из кузова полуторки. Тем не менее, обстрел колонны они не прекратили, окончательно остановившись и попытавшись достать замыкающие машины из пехотных минометов. На наше счастье им не хватало дальности стрельбы, и мины рвались в сотне метров за хвостом колонны.

Последней серьезной проблемой на нашем пути был холм, который нам еще предстояло перевалить. Он не отличался большой высотой, но протянулся на несколько километров поперек нашего пути, не давая себя обойти. Дорога шла через его вершину, и, начав подъем, мы неминуемо оказывались отличной целью для противника, который вот-вот должен был появиться из леса.

Я ехал вдоль колонны и отдавал приказы своим людям.

– Зенитчикам остановиться в начале подъема, отцепить орудия и изготовиться к стрельбе! Грузовикам после этого немедленно продолжить движение. Зенитно-пулеметной установке занять позицию на тридцать метров ниже по склону и прикрывать пушки огнем!

Ну, вот и все. Основная часть нашей колонны уже на середине подъема, а из леса один за другим выезжают четыре «Штуга». За ними я вижу «Ганомаги», буксирующие две скорострельных зенитки «Флак-38». БА-6 стоит между двумя нашими пушками. Позиция открытая, никаких укреплений, естественно, нет. Впрочем, немцы тоже в чистом поле, и им еще нужно развернуться в боевой порядок.

– Огонь!

Рявкает пушка броневика. Смешно, но это наш самый крупный калибр. Осколочный снаряд уносится в сторону леса. Справа грохочет зенитка. Я не слежу за результатами огня своих подчиненных – у меня другая цель. Выстрел! В боекомплекте нет бронебойных снарядов, и я вынужден бить по бронетехнике осколочными. Снаряд ударяется в пулеметный щиток «Ганомага». Осколками выкашивает расчет MG-34 и солдат в открытом боевом отделении. Выстрел! Бронетранспортер виляет в сторону, съезжает с дороги и утыкается в дерево, запирая выезд из леса. Солдаты бросаются отцеплять зенитку. Выстрел! Одной скорострельной пушкой у немцев меньше, а вторая пока не так уж опасна – она еще не выбралась из леса.

До противника полтора километра. Из «панцербюксе» или ДШК «Штугам» я ничего не сделаю, значит, остается попытаться их ослепить. Попасть с такой дистанции из зенитки по приборам наблюдения – та еще задачка, но выбора все равно нет. Выстрел!

Всего пять минут. Именно столько нужно колонне, чтобы перевалить холм. В обычной жизни их можно просто не заметить, но в бою минуты могут растянуться на многие часы. Горит БА-6, получивший прямое попадание снаряда «Штуга», бешено маневрирует полуторка, отвлекая на себя огонь немцев и поливая их свинцом из трех исправных «Максимов». Эффективность этого огня почти нулевая, но свою роль пулеметчики отыгрывают на все сто процентов. Давно закончились снаряды у второй зенитки, и расчет залег чуть в стороне, стреляя из винтовок в сторону леса. Где-то там же хлопает винтовка старшего сержанта Серовой. Пока я веду огонь, командование остатками взвода взял на себя Плужников. Щеглов по моему приказу увел остальных моих людей вместе с колонной, так что кроме нас здесь никого нет. А Лена не выполнила приказ и осталась, и я просто не успел силой впихнуть ее в грузовик. У меня еще есть десяток снарядов, и я стараюсь не давать «Штугам» вести прицельный огонь. Есть только одно объяснения того факта, что я еще жив – я нужен немцам живым. Не дождетесь! Выстрел!

Немцы охватывают нас с флангов. Пехоте требуется время, чтобы занять позиции для атаки, и это время – последние минуты жизни доверившихся мне людей. Меня, наверное, оставят в живых – я нужен, как носитель многих секретов, а им немцы потерь не простят. Выстрел! Сколько уже прошло? Пять минут? Десять? «Штуги» уже близко. Выстрел! Чего ждет немецкая пехота? По моим прикидкам она уже должна начать атаку. Я не использую «вид сверху» – мне все ясно и так. Грохот взрыва за спиной. Что-то большое и тяжелое буквально сносит меня с сиденья наводчика, и я падаю на землю, по пути больно ударяясь плечом о железную станину пушки. По металлу звенят осколки. Я слышу какой-то вой, свист и грохот. Ощутимо дрожит земля. Ворочаюсь, пытаясь выбраться из-под прижавшего меня к земле человека.

Это Плужников. Похоже, сержант ранен, и довольно серьезно. Его лицо в крови, рука, пробита осколком, но сержант улыбается.

– Наши, командир!

Только сейчас я отключаю боевой режим имплантов и прикрываю глаза, чтобы увидеть поле боя с орбиты.

Мы продержались двадцать пять минут. Этого времени хватило генералу Музыченко, чтобы добраться до позиций передового стрелкового батальона и вызвать по телефону огонь артиллерии. Как оказалось, генерал был столь красноречив, что командование восемнадцатой армии санкционировало массированный артиллерийский удар по «идущему на прорыв нашей обороны немецкому танковому полку», подключив к нему недавно полученный из резерва ставки дивизион БМ-13. И сейчас реактивные снаряды «Катюш» ровняли с землей лес, поле и немецкие боевые порядки перед нашей позицией, заставляя гореть все, до чего долетали раскаленные до семисот градусов осколки.

Огненный шквал прекратился так же внезапно, как и начался. Я оперся рукой о станину зенитки и медленно распрямился, помогая сержанту встать на ноги. Вокруг один за другим поднимались из тлеющей травы уцелевшие бойцы. Чежин, Шарков, Серова, несколько артиллеристов из зенитных расчетов. Впереди все горело, дым мешал нормально дышать и полностью закрывал обзор. Внезапно где-то справа застучал запустившийся мотор грузовика, и секунд через пятнадцать из дымной пелены вынырнула наша полуторка с пулеметной установкой в кузове.

– А вот и транспорт, – усмехнулся Плужников, – надо же, как вовремя.

Сноски

1

Сто тридцать девятая стрелковая дивизия участвовала в Советско-финской войне, действуя на правом фланге 8-й армии в районе озера Толвоярви. Наступление дивизии закончилось неудачей, и она была вынуждена отступить на восток в район озёр Вегарусъярви и Салонъярви, где и встретила конец войны.

2

Иван Николаевич Музыченко (29 октября 1901 – 8 декабря 1970) – советский военачальник, генерал-лейтенант. В начальный период Великой Отечественной войны командовал 6-й армией и вместе с ней в конце июля 1941 года попал в окружение под Уманью. Вместе с 6-й армией в котел попала 12-я армия и 2-й мехкорпус. 6 августа 1941 года окруженные войска предприняли попытку прорыва, которая закончилась неудачей. В реальной истории танковая колонна, в которой следовал Музыченко, была разгромлена. Генерал получил ранение в ногу и попал в плен. После лечения в немецких госпиталях был отправлен в лагерь военнопленных Хаммельбург. Все предложения немцев о сотрудничестве Музыченко отклонил, за что был переведен в тюрьму с жесткими условиями содержания, где его здоровье было сильно подорвано. В апреле 1945 года генерал был освобожден из немецкого плена американскими войсками и передан советской военной миссии по репатриации в Париже. До конца 1945 года проходил проверку в органах НКВД. По ее результатам был восстановлен в кадрах Советской армии и продолжил службу.

3

Александр Дмитриевич Соколов (1898–1941) – советский военачальник, комдив. В августе 1941 года при попытке прорыва из окружения под Уманью возглавил одну из ударных групп. Ценой больших жертв и потери всей боевой техники комдив выполнил поставленную задачу, но в реальной истории из-за неверной оценки обстановки командованием окруженных армий его группа, выйдя на указанный в приказе рубеж, не встретила там войска Южного фронта, а попала под удар подошедших немецких резервов. Комдив был ранен и попал в немецкий плен. Ему оказали помощь, но последствия ранения оказались слишком тяжелыми, и А.Д. Соколов умер в плену 17 августа 1941 года.

4

Павел Григорьевич Понеделин (4 марта 1893 – 25 августа 1950) – советский военачальник, генерал-майор. Командовал 12-й армией, попавшей в конце июля 1941 года в окружение вместе с 6-й армией и 2-м мехкорпусом под Уманью. При попытке прорыва из котла был взят в плен. Фотографии генерала рядом с немецкими офицерами активно использовались немцами в пропагандистских целях. Их печатали на листовках и разбрасывали в расположении советских частей. Весной 1945 года был освобожден из плена американскими войсками и передан советской стороне. В дальнейшем П.Г. Понеделин был обвинен в измене Родине, заключен в тюрьму и в 1950-м году расстрелян. В 1956 году после отмены приговора реабилитирован посмертно.

5

Потеря немецким командованием 1-й и 4-й горно-егерских дивизий управления войсками под ударом окруженных армий – реальный исторический факт, подтвержденный немецкими архивными документами.

6

В попытке прорыва окружения участвовали наиболее боеспособные части 6-й и 12-й армий вместе с командованием и большей частью техники. После их ухода советские войска, оставшиеся в котле под Уманью, уже не могли сопротивляться немцам с прежней эффективностью из-за катастрофической нехватки боеприпасов, горючего и продовольствия. Пока шел прорыв, они вели себя пассивно, а как только, немецкие войска, приведя себя в порядок после удара групп прорыва, перешли в наступление, красноармейцы начали массово сдаваться в плен, понимая безнадежность ситуации. Полные потери РККА в результате окружения под Уманью составили около двадцати тысяч человек убитыми и более ста тысяч пленными.

Content

Макс Глебов
Запрет на вмешательство

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Сноски