Восемьдесят сигарет

Кирилл Агапов

На свете найдётся немало людей, для которых мёртвый враг испускает благовоние и которые в мести находят мускус и янтарь.

Томас Браун

© Кирилл Агапов, 2019

ISBN 978-5-0050-6351-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Токаря вырвало кровью.

Он разлепил веки и беспомощно посмотрел по сторонам.

Нина сидела за столом. Перед ней стояла бутылка коньяка «Бисквит», почти полная. В руках девушка держала бутерброд с колбасой. Глядя на зашторенное окно, она неторопливо откусывала от бутерброда небольшими кусочками и запивала коньяком.

– Ни… Нина, – позвал её Токарь. В горле что-то заклокотало, он закашлялся. Изо рта вырвался сгусток тёмной крови.

Нина встрепенулась.

– Ой, милый, ты очнулся! – она быстро запихала в себя остатки бутерброда, – Наканефто, – радостно сказала с набитым ртом. – Ну и беспорядок вы тут устроили, ужаф. Ты только глянь. Ох уж мне эти брутальные альфа-самцы. А убираться, конечно, всегда нам приходится, вашим женщинам.

– Нинок, мне, походу, врач нужен, – Токарь оттянул ворот футболки и посмотрел на свои раны. «Херово, очень херово», – подумал он, глядя на две небольшие дырочки в животе, из которых толчками вытекала кровь.

Он попробовал встать, приподнялся на руках и, застонав, свалился обратно: боль, совершенно невыносимая, пронзила его живот, словно кишки накручивали на раскалённый докрасна стальной вертел.

Нина взволнованно посмотрела на него.

– Боже, я надеюсь, ты не подумал, что я сержусь на тебя за этот бардак, нет?

Забыв о боли, Токарь изумлённо вытаращился на девушку, в надежде, что ему послышалось.

– Что?

– Я говорю, что не сержусь на тебя за то, что вы тут устроили, не думай, будто я какая-то там белоручка, я всё уберу, а ты отдыхай. Впрочем, – она погрустнела, – кому это теперь нужно?

– Какая уборка, Нина? Ты рехнулась?! Чё ты несёшь?.. кхе-кхе… мне к доктору надо, ты не видишь, что ли? Тут, кажись, всё очень плохо.

Нина глотнула коньяк из бутылки, поморщилась и встала из-за стола.

– Вот откуда? Откуда, спрашивается, у Марины может быть дорогой коньяк? Водка там, самогон или простенькое винишко – это я понимаю, но бутылка «Бисквита», – она хохотнула с весёлым изумлением, – это просто чудо, я…

– Ты спятила, что ли?! – собрав последние силы, крикнул Токарь. Его вновь засасывало в чёрную бездну беспамятства. Он встряхнул головой, сплюнул сгусток бордовой пенящейся крови и обессилено откинулся головой на печку.

Нина умолкла. Она смотрела на Токаря глазами обиженного ребёнка, на которого накричали ни за что ни про что суровые родители.

– У тебя крышка поехала? – слабо сказал Токарь. – Я, блять, кровью истекаю. У меня в животе две пули. Я могу кишки свои пальцем потрогать. Что с тобой, твою мать?!

– Я просто подумала, что тебя это тоже обрадует, поднимет настроение, – она поджала губы, стараясь не разреветься от обиды, – ну и ладно, – плюхнулась на диван, щёлкнула пультом от телевизора и, нахмурившись, принялась беспрерывно листать каналы.

Токарь не верил своим глазам.

– Ты чё делаешь? Ты… ты собираешься смотреть телик?

В ответ Нина фыркнула:

– Я с тобой не разговариваю.

«Она не играет, – в полном изумлении понял Токарь, – она действительно не в себе!»

Страх комом застрял в его горле.

Пролог

– Я прошу прощения, но в нашем ресторане не курят. Потушите, пожалуйста, сигарету.

– Да отдыхай. Мы тут вдвоём. Кому мешаем?

– И всё же. Вам стоит потушить сигарету.

– Те делать больше не хуй? Заказ лучше прими. Две бутылки минералки – любой, холодной, и чё-нить пожрать на твой выбор.

– Простите, но я вынужден позвать…

– Слышь, отъебись, олень, пока я тебе ебасос не разбил! И так башка трещит, ещё и ты меня дрочить будешь?

– Винстон, ну его в жопу. Лучше потуши. За последние шесть лет много чё поменялось. Ща ваще нигде курить нельзя. А у меня нет настроения пиздить охранника.

– Чё за дерьмо?! Ладно, вот. Доволен? Теперь пиздуй за заказом. С ума, блять, сойти можно! На зоне и то свободы больше было. Токарь, есть чё-нить от башки?

– Не-а.

– Отвык я от похмелья. Ладно. Короче, слушай. Ты помнишь Мишку-цыгана?

– Мишку, Мишку… Барыгу этого всесоюзного, что ли?

– Да.

– А то! Хе-хе. Этот гондон в своё время половину Подмосковья героином завалил. Почти все точки его были.

– Угу. Он в прошлом месяце тянул большую «коляску» в лагерь. «Пороха» могло бы хватить для того, чтоб вся зона неделю летела не просыхая.

– Ваша вода. Завтрак будет готов через пару минут.

– Исчезни… Так вот, не знаю, чё там у него произошло – слил кто или сам очка пронёс, только въебался наш Мишка с «порохом» этим. Прям оперку нашему и въебался.

– Это которому? Зорину, что ли?

– Да, братан, ему, родимому. Вот тоже сучонок, хе-хе, как ещё до сих пор сам не сел. Ведь ни хера не боится! Думает, Бога за яйца поймал. В общем, Зорин, долго не думая, такую сумму цыгану заломил, что у бедолаги глаза на лоб полезли. Он давай объяснять Зорину, что нету у него столько денежек, а тот ни на рубль не уступает, говорит: если не хочешь, мол, по-хорошему, то я делу ход даю, и тогда пиздец тебе, «Пабло», десятка – это как минимум… Гл-гл-гл… А-а-а-х… Хорошо. Эй, длинный! Водички повтори.

– А сколько Зорин хотел-то?

– Я не знаю, но, думаю, ой как не мало. Мишка ведь не из жадности рогом упёрся. Видать, и вправду цифра для него неподъёмная, а он – ты сам знаешь – далеко не бедный. Разумеется, Мишка мог плюнуть на все и слить, к хуям, Зорина фээсбэшникам – да и дело с концом: впаяли бы обоим по самые яйца.

– Ваш завтрак: омлет с…

– Хер ли ты всё комментируешь? По-твоему, я бы не догадался, что это такое? Свободен.

– Да-а-а, Винстон, рискует оперок наш. Ва-банк прёт. К пенсии, наверное, готовится.

– Не скажи. Зорин не дурак, даром что мент. Он прекрасно понимал, чтó и кому́ предлагал. Мишке пара месяцев до «звонка» оставалась. Ясно как день – жопу порвёт, но найдёт деньги. Понимал, что дело его труба, что бабки надо достать – кровь из носу, иначе запустит его Зорин в такую пиздорезку, какая ему только в кошмарах снилась. Сидеть будет до второго пришествия. Это если повезёт.

– Ну а мы-то здесь при чём?

– А при том, кенток, что денег таких у цыгана попросту нет. Зато он знает, где их по-лёгкому взять можно. О чём и рассказал Зорину. А он – мне.

– Ну?

– Баранки гну. В эту субботу Мишка ждет большую партию герыча. Фуру с грузом будут встречать его люди на двести пятидесятом километре трассы М4. Там гостиница есть небольшая. Говённая, но это и не важно. Ты едешь туда за сутки до назначенной встречи барыг – так, на всякий случай. Снимаешь номер и ждёшь меня. Я приеду на следующий день, мне нужно будет задержаться в городе. Затем мы дожидаемся, когда те, кто приедет забирать товар, перекидают его к себе в тачку, валим их…

– …и забираем товар себе.

– Да.

– Винстон, а-а… ты доверяешь Зорину? Он же мент.

– Ха! Мент он только по документам. Этот мудак столько всего наворотил за свою оперскую жизнь, что не каждому отморозку снилось. Да чё я тебе рассказываю! Мы же вместе с тобой несколько раз по его наводкам двигались. И всегда удачно, забыл?

– Ни хера я не забыл. Просто хочу до конца во всём разобраться. Например, мне непонятно, зачем такой огород городить. Если, ты говоришь, у руля Мишка стоит, почему бы ему просто не отдать товар?

– Ну пиздец, прилетел утюг в голову. Как ты себе это представляешь? Мишка, конечно, у руля, но он ведь не один верховодит. Там народу тьма-тьмущая задействована. Что он им всем скажет? «Большое спасибо за помощь, а теперь отвезите весь героин по такому-то адресу и можете быть свободны». Так, что ли?

– Винстон, даже полному дебилу сразу станет понятно, кто стоит за налётом.

– Объясняю для особо тупых. Во-первых, не факт, что все стрелки на Зорине сойдутся, а уж на нас – тем более. Мало ли кому ещё это может быть на руку. Там их, блять, целый табор, а бабки огромные. А во-вторых, даже если и допрёт до этих индейцев, что сам же Мишка их и кинул, то тебе ли не похер? Пускай его хоть раком к стенке ставят, ебут и пытают. Откуда цыгану знать, кого там Зорин к теме подключил? Или, ха, ты думаешь, они и мусора пытать станут? Яиц не хватит с Зориным связываться.

– Ну хуй его знает. Сам же говоришь – бабки немалые.

– Токарь, с каких это пор… Чё ты опять припёрся? Мы тебя звали?

– Извините, я закрываю смену. Не могли бы вы рассчитаться?

– Ебать ты прилипчивый. Сдачу оставь. Всё, нарисуй сквозняк… С каких это пор ты такой ссыклявый стал, а, Токарь? Хотя пускай тебя это не беспокоит. Я знаю, как нам подстраховаться.

– Ты о чём?

– Неважно. Тебе сейчас на своей роли сосредоточиться нужно.

– Ладно, ещё пара вопросов.

– Валяй.

– Какой план? Я имею в виду детали.

– Об этом после поговорим, на свежую голову. Что ещё?

– Что мы будем делать со всем этим говном?

– Не парься. Я уже обо всём договорился.

– Шустрый какой. Когда успел? Вчера только откинулся.

– Вчера и успел. Ещё с зоны сделал пару звоночков. Кстати, это ещё одна причина, почему Зорин подтянул именно меня. Я знаю, куда «порох» скинуть по-быстрому. Один очень крупный барыжка заберёт его. Хоть и по дешевке, зато сразу и весь.

– Я еще, блять, героином не банчил…

– Эй! Ты эту херню для малолеток оставь. Мы же не собираемся им торговать. Просто отберём у одних барыг и отдадим другим. А нам за это денежка. И давай без блевотины этой, «банчил, не банчил». Знаешь, какие там бабки?

– Вот, кстати, нет. Какие?

– Даже при том, что скинем мы его за гроши, получится по двести кусков зелени на рыло.

– Сколько?!

– Чё орёшь-то? Хе-хе, вот и я о том же.

– Но по-любому думать, братан, надо.

– Ну, думай, думай. Только недолго. Край – до завтра. Есть анальгин?

– Да нету у меня. Ты уже спрашивал.

– Блять.

Часть первая

Запах мускуса

1

Новенький чёрный «ниссан-патрол» неожиданно свернул на противоположную сторону междугородней трассы и резко затормозил. Машина чудом не зацепила летние столики придорожной кафешки. Посетители повскакивали со своих мест. Кто злобно, кто в недоумении – люди смотрели на подъехавший внедорожник. Поднятая машиной пыль медленно оседала на тарелках с завтраками.

Из «патрола» вышел мужчина средних лет и тут же, вытащив из кармана спортивных штанов чётки, принялся виртуозно перебрасывать их между пальцами, покрытыми выцветшими бледно-зелёными наколками.

Его звали Токарь.

Без тени сожаления, обнажив два ряда тускло поблёскивающих на солнце металлических зубов, он бросил:

– Не обессудьте, работяги! В последний момент решил тормознуть и похавать.

Посетители, хмуря брови и возмущённо покачивая головами, стали возвращаться на свои места.

– Тормознуть он решил, – пробурчал мужчина, чей столик ближе других стоял к дороге. Он с досадой смотрел на покрытые пылью кусочки шашлыка, в нерешительности ковыряя их пластиковой вилкой.

Глаза Токаря мгновенно заблестели злобой. Чуть щурясь от яркого солнечного света, он вгрызся страшным взглядом в дерзкого дальнобойщика и процедил:

– Чё ты там булькнул?

Мужик удивлённо обернулся. Внезапная агрессия со стороны Токаря выбила его из колеи. Он хотел было что-нибудь ответить на оскорбление, но, увидев перекошенное гневом лицо Токаря, лишь глупо промямлил:

– Ты мне?

– Тебе-тебе, хуйло, – Токарь сделал шаг в его сторону. – Я же извинился вроде. Чем ты ещё недовольна, лошадь?

Перепуганная физиономия мужичка забавляла его.

– Скотина ебучая.

Мужик перестал крутить головой и вновь уставился в свою тарелку, будто искал в ней выход из положения.

Подойдя вплотную, Токарь навис над дальнобойщиком.

– Хули ты отвернулся? В лицо смотри, когда с тобой люди разговаривают.

Но тот упорно продолжал буравить тарелку бессмысленным взглядом, словно надеясь, что, если притвориться слепоглухонемым, Токарь отстанет от него или вообще растворится, как мираж.

Знакомый Токарю ступор. У мужика не хватит духу ни на какие ответные действия, но остатки гордости не позволят ему убежать или умолять оставить его в покое. Так и будет сидеть с тупой покорностью коровы, принимая на свою морду слабенькие, в пол Токаревской силы, удары. Может, выставит вперёд свои ручонки в бесполезной защите. И уже не будет думать ни о гордости, ни о чести, лишь бы его перестали бить. Знал Токарь и то, что, как только он уйдёт, мужик этот начнёт поносить его на чём свет стоит, стараясь изо всех сил убедить в первую очередь самого себя в том, что он вовсе не струсил, а просто «не желал связываться с дураком», что если бы только захотел, мог бы запросто разбить Токарю рожу, просто «на фига мне это надо, зашиб бы придурка ненароком, а потом сиди из-за него, урода такого» – и прочая подобная жалкая болтовня.

Молодая парочка за соседним столиком (задроты – мимоходом окрестил их Токарь про себя за огромные диоптрии на их переносицах), не доев завтрак, собрала свои вещи и поспешила к жёлтому «форду-фокусу».

Токарь уже собирался отвесить притихшему дальнобойщику унизительный подзатыльник, как в этот самый момент услышал позади себя щелчок открываемой дверцы своей машины.

Он обернулся.

2

Из машины выглядывала девушка. Она без особого интереса посмотрела по сторонам и, оттолкнувшись руками от сиденья, по-мальчишески ловко спрыгнула на пропылённую землю.

Забыв о своём случайном маленьком развлечении, Токарь – а вместе с ним и все остальные – восхищенно смотрел на свою спутницу. Три дня – слишком короткий срок, чтобы привыкнуть к её красоте.

Тёплый ветер трепал её длинные чёрные волосы. Смешиваясь с запахом жаренного на углях мяса, до посетителей долетал тонкий аромат дорогих французских духов с нотами фиалки и малины. Девушка вскинула пышные ресницы. Взгляд больших изумрудных глаз лениво скользнул по столикам кафе. Искрясь на солнце, капелька пота сбегала по её шее цвета бронзы. Слегка приоткрытые сочные губы небрежно сжимали за кончик фильтра тонкую сигарету.

– Токарь, милый, успокойся, пожалуйста, – ласково произнесла девушка. – Пойдем лучше завтракать. Я ужасно проголодалась.

Голос её был чуть низкий, с сексуальной хрипотцой.

Девушка с наслаждением втянула носом тёплый воздух. Сцепив руки над головой, она завела их немного за спину и сладко потянулась.

Её звали Нина. Ей было двадцать восемь.

Она любила живопись каких-то там «…истов» и «английский рок», что бы это ни значило, итальянскую обувь и еду из фастфуда, дорогие сумочки ручной работы и неразбавленный виски. Курила тонкие сигареты, отрывая половину фильтра для крепкости. Хреначила в кофе молока больше, чем воды, и терпеть не могла чай.

Это всё, что успел узнать о ней Токарь за те несколько дней, что они были знакомы.

Потянувшись, Нина опустила руки и одарила Токаря усталой, но обворожительной улыбкой. Пряди волос, растревоженные ветром, скрывали часть её лица. Она откинула их рукой, открыв аккуратные уши, украшенные скромными серьгами-гвоздиками с бриллиантовой крошкой.

– Пойдем, – мягко и одновременно требовательно повторила Нина Токарю, который всё ещё продолжал грозно возвышаться над униженным дальнобойщиком.

Голос её слегка дрожал.

Возможно, причиной тому была долгая утомительная дорога. А может быть, девушку просто смущали раздевающие взгляды всех этих мужчин. Во всяком случае, одно можно было сказать с абсолютной уверенностью: она явно не хотела, чтобы это заметил Токарь, ибо, как только Нина уловила предательские нотки в своем голосе, она тут же замолчала, ещё шире улыбнулась и, подцепив сумочку, решительно направилась к кафе.

Великолепно сложенная, черноволосая, с медовой кожей, Нина была столь хороша, что даже напуганный Токарем мужичок, осмелев, отлепился от своей тарелки и осторожно покосился на её бедра, когда она, еле заметно прихрамывая на левую ногу, проходила мимо него. Токарь же сверлил её взглядом совершенно открыто, в глубине души надеясь тем самым привлечь внимание и других мужчин к её формам.

Одета Нина была по-летнему просто, но со вкусом. Лёгкие светло-синие джинсы выгодно облегали её округлые ягодицы и стройные ноги. Тонкую талию обтягивала майка «Ив Сен-Лоран» кремового цвета, а и без того высокий рост увеличивали агрессивно-сексуальные туфли от «Вера Вонг», крутым подъёмом и дизайном в целом напоминающие туфли стриптизёрши.

У дверей она обернулась.

– Да плюнь ты на него, в самом деле. Я думаю, он и так уже осознал, кто тут полное ничтожество.

На этот раз голос её звучал уверенно, даже немного игриво.

Но Токарь не спешил. И хотя в его глазах уже не было той злобы, что пару минут назад, он всё-таки мешкал, переводя взгляд с Нины на свою жертву и обратно. Несколько раз он цыкнул языком, как бы раздумывая, а затем сплюнул мужику под ноги, ставя унизительную точку в конфликте. После этого Токарь развернулся и, шаркая подошвой, неторопливой расхлябанной походкой направился к своей попутчице. Кисти рук небрежно повесил на поясе спортивных штанов, просунув большие пальцы под резинку. На его лице играла самодовольная ухмылка.

Дальнобойщик облегчённо выдохнул.

– Ебло тупое, – долетели до него слова Токаря. Он говорил это Нине подчёркнуто громко. – Всё-таки стоило ему, Нинок, щёлкнуть разик-другой, чтобы больше так густо с людьми не базарил.

– Ой, да ну его в баню, – ответила девушка, пряча глаза за чёрными стёклами очков. – Пойдём уже.

Хмыкнув, Токарь смачно чмокнул Нину в шею и, положив руку ей на плечи, носком кроссовка пихнул входную дверь. В обнимку они перешагнули порог придорожной кафешки.

3

Я стараюсь сконцентрироваться на какой-нибудь одной мысли. Это совершенно невозможно сделать. В голове стоит такой шум, будто это и не голова вовсе, а долбаный торговый центр во время распродажи в выходной день.

Пытаюсь думать о своих друзьях, но тут же отвлекаюсь на причудливой формы плесень, что разрослась почти по всей стене слева от меня.

И вот я уже думаю о ней – о плесени.

Вонючая мерзкая слизь занимает моё внимание всего мгновение, а затем я замечаю кита. Такого, знаете, с плоской мордой, словно он с размаху врезался в бетонную стену. Таких китов ещё в мультфильмах рисуют. Мне кажется, в реальности их и не существует – с такими рожами. Сверху на ките почему-то стоит человек с тростью и огромным, просто чудовищных размеров носом. Киту я нисколько не удивлен. Сколы, трещины, облупившаяся штукатурка – они всегда получаются в виде этих огромных рыб. Я не жалуюсь на воображение: в любой самой невзрачной кляксе или совершенно бесформенном клочке облака могу разглядеть целую вселенную. Но вот облезлая штукатурка на стенах всегда рисует этих чёртовых китов. Почти всегда.

А ещё уток.

Ну да бог с ними.

Солнечный свет проникает ко мне через небольшое окно, расположенное прямо под потолком. Словно через мясорубку, он проходит сквозь оконную решётку, превращаясь в тонкие светящиеся полоски.

Золотая вермишель.

К слову, получается не очень-то и красиво. Ничего завораживающего. Другое дело – пылинки. В воздухе их миллиарды. Они не заметны в полумраке моего «убежища» до тех пор, пока не попадут в иглы света. Эти иглы столь тонкие, что пылинки проносятся сквозь них за долю секунды и снова исчезают в полумраке. Их бесконечно много, и все они так быстро пролетают сквозь свет шинкованного солнца, что получается нечто вроде мерцания. Вот это красиво. Можно часами смотреть.

Мне должно быть страшно или, на худой конец, хотя бы грустно, но этого нет. Почему?

Ладно, я не психиатр. Не страшно – и не страшно: значит, так должно быть. Видимо, мозг специально блокирует страх в моменты особенно сильной опасности, чтобы человек в панике не наделал глупостей, а сосредоточился на главном вопросе: как не сдохнуть.

Хотя я, наверное, ошибаюсь. Потому что как раз на этом-то вопросе я и не могу сосредоточиться, вообще ни на каком не могу. А ведь сейчас самое время, иначе мне конец.

Меня тошнит. Но это не от голода. Не будем сгущать краски: в конце концов, я не узник Освенцима, с едой у нас тут полный порядок. В том смысле, что пайки́ большие. Хотя и совершенно невкусные. Блевотина – и та, наверное, вкуснее. Фу, сейчас точно стошнит…

Да, это не от голода. Это от… страха? Всё-таки мне страшно?

Страх.

Ну разумеется, это он. Вот и хорошо. Значит, я всё ещё могу его испытывать.

Ха! Вы только посмотрите на меня, ха-ха! «Всё ещё могу его испытывать». Лицемерный засранец. Страх – это то единственное, что я вообще теперь могу испытывать. Последние несколько лет моей жизни превратили меня в вечно трясущийся кусок желе.

Зовите меня мистер Желе.

Впрочем, нет. Такое прозвище подходило ко мне в прошлом, ибо отныне я не желе, но Спартак! Раб, бросивший вызов господам, своим хозяевам.

Фу-у-у-х…

Я понял, от чего меня тошнит. От жалкой патетики. От дешёвого пафоса.

Всё, не могу, сейчас точно блевану.

Оставьте меня. Я не хочу, чтобы вы на это смотрели. И вообще – нечего вам здесь делать. Продолжайте чтение этой омерзительной книги. Или не продолжайте. Лично мне всё равно. Пусть это парит автора, а мне нужно собраться с мыслями.

***

Кафе, в котором собрались позавтракать Токарь и Нина, ничем не отличалось от всех прочих одиноких закусочных, разбросанных на обочинах десятков междугородних трасс, опутывающих огромную страну. То могло быть шоссе от Барнаула до Новосибирска, трасса Москва – Санкт-Петербург или дорога от Калуги до границы с Украиной: на экстерьер заведений и их внутреннее убранство это почти не влияло. Довольно было и того, что в них подавали более-менее сносную еду, которой вряд ли кто-то мог отравиться. С безразличием нарисованные вывески вяло зазывали голодных и усталых путников. И чем дальше от населённого пункта находились эти кафе, тем сильнее они внушали уверенность в том, что его владелец мало заинтересован в привлечении посетителей.

К слову, такое ведение бизнеса вызывало недоумение не у всех. Токарь, к примеру, был убеждён, что все подобные заведения открыты с одной лишь целью – отмывание денег, поэтому ждать высокого сервиса не приходилось. Самому Токарю было глубоко наплевать, где и чем набивать брюхо: за семнадцать лет лагерей его желудок научился переваривать такую дрянь, какой не кормят даже в столовых для нищих и бездомных. Но сейчас, войдя в закусочную вместе с Ниной, он недовольно сморщил нос и произнес:

– Ну и вонь. Надеюсь, хотя бы не потравимся, хе-хе.

Он сказал так не потому, что здешний запах показался ему вонью. Им овладело смущение. То обстоятельство, что вместе с ним в гадюшнике будет завтракать и Нина, заставляло его чувствовать неловкость. Ну почему он не подумал об этом раньше, когда решил остановиться поесть в такой вонючей дыре!

Невероятно красивая и элегантная, Нина, казалось, должна была немедленно выбежать вон отсюда на улицу, едва только её бархатной кожи коснулся липкий воздух, пропитавшийся запахом тушёной капусты и кислыми пивными парами. Впрочем, увидев, что ничего такого не произошло, Токарь немного успокоился, хотя всё ещё чувствовал себя не в своей тарелке. Какая-то подростковая стыдливость сковывала его. Дурашливо обведя рукой всё помещение, он произнес шутливо-торжественным тоном:

– Выбирайте столик, мадмуазель!

Вслед за этим, будто только и дожидаясь сигнала для своего выхода, большая зелёная муха приземлилась Нине на переносицу. Девушка весело поморщилась, тряхнула головой и, улыбнувшись, сняла очки.

– Жрать хочу – не могу, – заявила она, садясь за первый попавшийся столик у окна.

Токарь опустился напротив.

– Ну и как тебе местечко? Небось, не привыкла есть в таких «ресторанах»? – спросил он и сразу же пожалел об этом: из-за дурацкого смущения фраза прозвучала язвительно.

Нина совершенно по-будничному отсмотрела помещение.

Белые и красные пластиковые столики, такие же, какие стояли и на улице перед входом. Скатертью им служили разноцветные клеёнки, большинство из которых прожжены сигаретами, из-за чего походили на усеянную язвами кожу прокажённого. На стенах висели несколько картин – лесные пейзажи, посредственные и неуместные. Окна покрывала недельная пыль. Лёгкие шторы с узорчатой прорезью были раздвинуты в стороны. В дальнем углу находилась пустующая барная стойка. Сам бармен, видимо, отдыхал в подсобном помещении: оттуда доносился звук работающего телевизора. В глубине зала тарахтел старенький вентилятор на перемотанной изолентой ножке. Посетителей почти не было. Двое мужчин, сидящих за столом возле вентилятора, низко склонились каждый над своей тарелкой супа и торопливо работали ложками.

– Кафе как кафе, – Нина пожала плечами.

– Ну-ну.

Токарь брезгливым щелчком сбил со стола перепачканную майонезом горошину.

– Эй! Есть кто, нет?! – раздражённо выкрикнул он в сторону бара.

Тонкий как жердь парень выглянул из подсобки.

– Я слушаю вас.

– Ты не слушай, а работу работай. Протри тут по-шурику. И меню захвати.

Парень, как показалось Токарю, вызывающе скользнул взглядом по столику, за которым они сидели. Видимо, стол не показался ему грязным, однако спорить бармен не стал. Взяв тряпку и меню, он лениво обогнул барную стойку и неторопливо зашагал к двум новым гостям.

Такое поведение официанта разозлило Токаря. Мало того, что он по дурости притащил сюда Нину, да ещё и обслуга вела себя так, словно Токарь – какое-нибудь нищее ничтожество и об него можно вытирать ноги! Этот уёбок чё, не способен отличить говно от человека?! С говном не может сидеть за одним столиком такая девушка, как Нина. Сонный шланг должен был сразу это понять и быстрее передвигать своими ходулями! Не хватало ещё, чтобы Нина подумала, будто Токарь терпила! А вот хрен, не угадали, ребята! Токарь не был и никогда не будет терпилой!

– Спицами шевели, ферзь бомбейский! – рыкнул он на официанта. – Или у тебя здоровья до хуя?! Может, поделишься?

– Милый, ну прошу тебя, – Нина накрыла ладонью сжатый кулак Токаря, – ну что ты у меня такой нервный. А вы бы и правда могли быть чуточку расторопней, – с укором обратилась она к официанту.

Двое мужчин перестали есть и посмотрели в их сторону. Какое-то время они обдумывали, стоит ли вмешиваться, и, очевидно, решив что это не их дело, отвернулись.

Через секунду официант уже протирал столик.

– Ну вот, сразу бы так, – Токарь снисходительно кивнул несколько раз. – Да хорош уже шоркать, дыру протрёшь, хе-хе.

Официант спрятал тряпку в карман и положил на стол два тощих меню. В руках у него появились блокнот и ручка.

Со скептической миной Токарь раскрыл меню.

– Мда…

Он поднял на Нину глаза и удивился: она с воодушевлением изучала перечень горячих блюд, то и дело облизывая губы, как это делают проголодавшийся люди. И простота, с которой Нина держалась при этом, никак не укладывалась у Токаря в голове. Разве могла девушка, которая так шикарно выглядит, вести себя подобным образом? Токарю даже подумалось, что, возможно, Нина намеренно это делает, чтобы он не чувствовал себя неловко. Притворяется, будто не замечает убогости этого места, а на самом деле только и ждет, когда они уйдут отсюда.

От этой мысли Токарю ещё больше сделалось не по себе. Он уже и впрямь собрался взять Нину за руку и увезти к чертям из этой помойки, но в последний момент, ещё раз взглянув на лицо девушки, понял: Нина не притворялась. Постукивая наращённым ноготком указательного пальца по кончику носа, она с аппетитом выбирала себе завтрак.

Похоже, волноваться было не о чем. Тем более что им действительно нужно где-то поесть, а на трассе выбирать особо не приходится. Но всё-таки что-то продолжало беспокоить Токаря, медленно пробуждая в нём отвращение к этому месту.

Отбросив меню, он протянул как можно небрежнее:

– М-да.

– Что такое?

– Придется, Лапа, хавать всякую херню, пока до города не доберёмся.

– Ой, да перестань, – махнула рукой Нина и, лукаво прищурившись, глянула на Токаря. – На самом деле ты ведь так не думаешь, верно? Ты переживаешь из-за меня. Это так по-джентельменски: беспокоиться о том, куда сводить девушку на завтрак.

– Да завязывай. По-джентельменски… – буркнул Токарь. Не хватало ещё, чтобы Нина читала его, как раскрытую книгу.

– Но, поверь мне, – продолжала девушка мягким голосом, – это глупо. Хотя и очень мило. Даже красотки с глянцевых журналов забывают обо всей этой мишуре, когда они влюблены. Неважно, где и чем ты завтракаешь. Важно – кто находится в этот момент с тобой рядом.

Она потянулась через столик, нежно поцеловала Токаря в губы и, серьёзно посмотрев ему в глаза, прибавила:

– Со мной рядом – ты, а остальное для меня не имеет значения.

Сказав это, она, как-то уж совсем непринуждённо подмигнув Токарю, принялась дальше изучать меню.

Её духи оставили шлейф аромата фиалки и малины. С первого дня их знакомства от этого сладкого запаха у Токаря немного болела голова. Его обоняние привыкло к другому. К вони тюремных камер, десятка потных тел сокамерников, баланды и дохлых крыс, разлагающихся где-то под полами бараков. С годами этот зловонный коктейль начинал восприниматься как нечто естественное. И с каждым новым освобождением Токарю требовалось всё больше времени, чтобы привыкнуть к благоуханию сотен тысяч ароматов, исходящих от сотен тысяч людей вокруг. Чем дольше человек находится за решёткой, тем ярче для него становятся цвета, а запахи сочней.

Токарь провёл в заключении почти половину своей сознательной жизни.

Он отчётливо вспомнил лагерную вонь и сами лагеря, которых он повидал не один десяток, и внезапно до него дошло! Он понял причину странного чувства, которое сейчас испытывал. Дело было не в смущении перед Ниной за эту поганую жральню, а в нем самóм!

Эта девушка, само её присутствие здесь заставило Токаря по-новому взглянуть на окружавший его мир, что он так любил и серость и безнадёжность которого не замечал. Потому что воспринимал его как единственно возможный. Где такие вот закусочные сменялись лагерными столовыми, и наоборот. Красота Нины приоткрыла на глазах Токаря шоры – плотную повязку, которую, сам того не понимая, он носил всю свою жизнь. Жизнь, лишённую ярких красок и сладких запахов, красоты и изящества, утончённости и роскоши.

Нина контрастировала с этим местом настолько сильно, что не заметить этого было невозможно.

Слиток золота в центре огромной навозной кучи.

Токарь представил себе этот образ в голове и вспомнил, что подобные сравнения приходили ему на ум и раньше. В лагерях.

Насквозь пропитанный запахом баланды и табачным дымом, Токарь являлся частью того мира. Свой первый срок он отмотал ещё до того, как попробовал героин. На «малолетке». С тех пор тюрьма стала для него домом, который Токарь покидал лишь на короткое время. Чёрные робы. Серые лица. Барачное зловоние, источаемое сотней тел, моющихся один раз в семь дней. Это был его мир, и другого он не знал.

Но иногда в этот вонючий чёрно-серый мир на короткое время приходили «вольные» люди, со свободы. Молоденькие девочки-адвокаты в цветастых платьях, жёны и родители, приехавшие на свидание к своим родным. Их кожа пахла духами, разноцветная одежда кружила голову ароматом кондиционера для белья. Каждый раз, когда они проходили по плацу, Токарь провожал их пристальным немигающим взглядом, стоя за уличной сеткой изолированного локального участка для заключённых. Он смотрел на них до тех пор, пока они не скрывались в дверях помещения для свиданий. Они уходили, забирая с собой краски, и пространство вокруг зэков снова становилось серым, а воздух вновь пропитывался вонючим, вездесущим запахом баланды. И каждый раз к этому приходилось привыкать вновь.

Можно всю жизнь ездить на «жигулях» и считать их хорошей машиной, но стоит однажды прокатиться на «Порше»…

И всё же между тем чувством и чувством, которое Токарь испытывал сейчас, была огромная разница. Глядя на людей, на мгновение являвшихся с воли, Токарь, как и все заключённые на планете, предвкушал тот миг, когда и сам станет вольным. Радовался тому, что через какое-то время и ему придет срок освобождаться. Что большой дивный мир не закрыт для него навеки, а ждёт с распростёртыми объятиями. Надо лишь немного потерпеть. И тогда жизнь засияет всеми красками, предоставит самому распоряжаться собой и своими возможностями, выбирать только лучшее и иметь все, что только захочется. Надо лишь немного потерпеть. В очередной раз – потерпеть.

И вот он освободился.

Перед ним сидела Нина.

И большой мир Токаря, казавшийся ему сочным и разнообразным… поблек. Вернее, он, этот мир, никогда и не блестел по-настоящему. Просто Токарь не замечал. До настоящей минуты.

Он снова окинул помещение взглядом. И на этот раз брезгливость на его лице была искренней. Дешёвая дыра! Одна из сотен других таких же, составляющих, по сути, всю Токареву жизнь.

Ему сделалось погано на душе. Но вовсе не из-за того, что это место не подходило его спутнице. Оно подходило ему. И самое херовое заключалось в том, что это и был его настоящий большой мир, и освобождаться из него было некуда.

«Ну ничего, вот доберёмся до Сочи, там я отведу тебя в самый шикарный ресторан, – про себя обратился Токарь к Нине, отгоняя внезапный приступ чёрной депрессухи, – будем жрать каких-нибудь омаров и запивать коллекционным вином. Оденемся во всё белое, а „пиковые“ будут стоять возле нашего стола и играть на скрипках».

Он представил себе, как это будет выглядеть, и попробовал улыбнуться. Это не очень помогло. Тогда Токарь подумал о чёрном спортивном BMW, который он купит после того, как закончит с предстоящим делом, и о том, что скоро в его руках будет очень много чистейшего героина, когда он вместе с Винстоном заберёт его у тупорылых цыган. Эти мысли немного успокоили. А подумав ещё, Токарь и вовсе расслабился: что за чушь! Он просто уже давненько не «ставился». Его немного ломало. Отсюда и эта сраная депрессуха, вот и все. Завтра у него будет много лавэ, много героина, и он будет оттягиваться по полной с этой шикарной девочкой.

Нина оторвалась от меню и с весёлым любопытством посмотрела на Токаря.

– Чему ты улыбаешься?

– Да так.

4

Официант переминался с ноги на ногу в ожидании заказа.

– Ты чё, в сортир хочешь? – шутливо спросил Токарь.

– Э-э-э… нет.

– Тогда хер ли ты тут танцуешь?

– О, солянка! – весело воскликнула Нина. – Обожаю солянку. Тысячу лет её не ела. Т-а-а-к… значит, я буду её…

Парень зацарапал ручкой в блокноте.

– На второе я буду шашлык из баранины и салат из помидоров и зелени, заправленный маслом. А на десерт принесите пирожное с кремом и кофе. Спасибо.

Токарь слушал, постепенно округляя глаза.

– Ни фига себе! Ты всё это съешь?

Нина с игривым вызовом вскинула бровь.

– А ты сомневаешься? Или боишься, что я располнею? Мне это не грозит. У меня всегда был отменный аппетит, но тебе не стоит об этом беспокоиться. Ты же видишь, я слежу за своей фигурой.

Её ладонь скользнула по обтягивающей тело маечке. От груди до бёдер. Затем снова вверх. Сжала нежно грудь. Наигравшись, девушка потянулась за сигаретой.

Токарь нервно сглотнул.

– Да в этом я и не сомневаюсь, – просипел он, услужливо поднося Нине свою позолоченную Зиппо.

Взглянув на официанта, он заметил, как тот заворожённо смотрел на грудь Нины.

– Ты куда вылупился, а? Я тебе сейчас зенки выскребу ложкой. Заказ неси!

– А? Да, конечно, – юноша залился краской. – А-а… вы что будете?

Токарь покосился на Нину.

Девушка с озадаченным видом вертела головой в поисках пепельницы. Казалось, она даже не замечала производимый ею эффект.

– Мне всё то же самое. – Токарь захлопнул меню и отдал его официанту.

– И пепельницу, если можно, – попросила Нина.

– Одну минутку.

Когда официант подал пепельницу и удалился, Нина неожиданно спросила:

– А почему, собственно, «Токарь»? Это твоя профессия, что ли?

Токарь широко улыбнулся, оголив металлические зубы.

– Да какая профессия, лапунь? А почему ты только сейчас об этом спрашиваешь?

Нина пожала плечами.

– Не знаю. Как-то не задумывалась. Или неинтересно было.

– А теперь?

– И теперь не особо. Просто спросила.

Они замолчали.

Токарь, думая о чём-то своём, смотрел в дальний угол кафе. Дышащий на ладан вентилятор тщетно силился победить липкую духоту и разогнать спёртый воздух в кафе. Двое мужчин закончили с супом и переключились на эклеры с чаем.

– Токарев потому что, – наконец ответил Токарь.

Нина пристально посмотрела на него, прищурившись и наклонив голову набок. Уголки губ насмешливо подернулись.

– И все? Так просто?

– А чё такого?

С подносом в руках вернулся официант. Он торопливо расставил тарелки, стараясь не смотреть на Нину и тем более на Токаря, но всё же, уходя, не удержался и бросил короткий взгляд в глубокий вырез Нининой футболки. К счастью для него, на сей раз Токарь этого не заметил.

Нина добавила щепотку соли в суп и вернулась к прерванному разговору.

– Мне кажется, прозвище должно отражать сущность его носителя. Его характер. Убеждения. Или профессиональные навыки. Хоть что-то. А так получается какая-то бессмыслица: Токарь – потому что Токарев.

– Почему бессмыслица? – не понял Токарь. – «Прицеп» такой дали из-за фамилии, ещё в школе. Так и прижился.

Нина зачерпнула ложку супа, попробовала его на вкус. Подумав, прибавила ещё немного соли.

– Я неправильно выразилась. Конечно, определённая логика в этом есть. Даже вполне очевидная. Производное от фамилии и всё такое, но, – она снова смешливо посмотрела Токарю в глаза, – не знаю… всю жизнь откликаться на какую-то кличку, которая, по большому счёту, не имеет к тебе никакого отношения. То есть, я хочу сказать, ведь ты уже не мальчик. Тебе не кажется, что в твоём возрасте это как-то несолидно, что ли? Слишком примитивно. Прости, это грубо, я не хотела тебя оскорбить. Давай я перефразирую. В моём понимании, прозвище в первую очередь отличает от имени и фамилии то, что человек сам имеет возможность выбрать его себе…

– Я не знаю ни одного пацана, кто бы придумал себе погоняло сам, – перебил Токарь девушку.

– Ну пусть так, – согласилась Нина. – Ты прав. Когда кто-то сам выбирает себе кличку, это попахивает нарциссизмом. Но в любом случае, давать прозвища человеку должны люди, которые хорошо знакомы с этим человеком. Кто близок ему по убеждениям, кто хорошо его знает, то есть друзья. Только в этом случае прозвище будет действительно соответствовать его внутреннему миру.

– А почему вообще кликуха должна соответствовать внутреннему миру?

– Потому что в ином случае в ней теряется всякий смысл, а значит, пропадает и необходимость. Зачем тогда эта замена настоящего имени, которое было дано тебе при рождении, на пустое, бессмысленное прозвище?

– Да чё ты прицепилась ко мне с этими прозвищами? Говорю же, с детства привык, вот и всё, – Токарь начинал закипать.

– А в шестьдесят лет ты тоже будешь Токарем? – На мгновение на лице Нины появилась с трудом уловимая тень брезгливой иронии. – Хотя о чём я спрашиваю…

И прежде чем Токарь успел найти, что на это ответить, Нина провела ладонью по его щеке и улыбнулась ему так, что у него перехватило дыхание.

– Не обижайся, пожалуйста, на меня, милый. Иногда мне самой хочется врезать себе по физиономии.

– Петухи обижаются. Думай, чё городишь, – вырвалось у Токаря.

Нина изумленно на него посмотрела.

– Что?

– Ладно, проехали, э-э-э, я хотел сказать, это… извини, короче, – уткнувшись глазами в пол, выдавил из себя Токарь. Крайне редко ему доводилось извиняться перед кем-либо.

Но Нина и не думала обижаться. Напротив, её губы растянулись в удивлённой улыбке.

– Нет-нет. Не извиняйся. Всё нормально. Я просто не совсем поняла, что это значит: «петухи обижаются». Какие петухи? Те самые, которые в тюрьме?

Токарь серьёзно кивнул.

– А остальные люди, стало быть, не обижаются. А что тогда?

– Огорчаются, – ответил Токарь, подозрительно сдвинув брови. Ему казалось, Нина смеётся над ним.

– Огорчаются?! – прыснула девушка. – Ты ведь шутишь, правда? Да ладно, серьёзно? Так ведь даже нельзя сказать: «Я на тебя огорчаюсь». Это вообще на каком языке? Так может сказать гастарбайтер, для которого русская речь не родная. И что, если кто-то назовёт тебя обиженным, ты… а действительно, что тогда?

– Ебасос ему расшибу. В лучшем случае.

Токарь нервно играл желваками, то и дело открывая и закрывая крышку своей позолоченной Зиппо.

Но Нина, казалось, этого не замечает.

– Это просто фантастика, ха-ха!! Такая разница толкований! – Девушка отщипнула кусочек хлеба, закинула себе в рот и, глядя на Токаря, с переигранным театральным восхищением несколько раз похлопала в ладоши. – То есть ты изобьёшь человека только за то, что он обратится к тебе на нормальном русском языке? Я уж не говорю о том, что за такую «провинность» в принципе людей бить нельзя. Откуда несчастному вообще было знать, что обращаться к тебе можно только на каком-то вымышленном, несуществующем языке?

– Кто надо, тот знает, – Токарь закипал.

– И потом, чем тебе вообще не угодило слово «обижаться»? На кой чёрт нужно было брать самый подходящий из глаголов, характеризующих это чувство, и заменять его на совершенно неправильное по смыслу слово? Ну хорошо, допустим, лично тебе наплевать на языковые нормы. Но за что же бить того, кто говорит правильно? Тебе-то какая разница?

Нина слишком поздно поняла, что перешла за черту дозволенного. Токарь вскочил с места, отшвырнул стул ногой и заорал на всё кафе:

– Какая разница?! Один ебёт, другой дразнится!!!

От неожиданности Нина вздрогнула. Улыбка медленно сползла с её губ. Мужчины за дальним столиком покосились на Токаря, а официант предпочёл не делать даже этого. С фанатичным усердием он дышал в стаканы, протирал их и ставил на место.

Красный, как рак, Токарь стоял неподвижно, буравя Нину своим жутким, свирепым взглядом. И всем, кто присутствовал при этой сцене, было совершенно понятно, что сейчас он борется с желанием разбить красивое личико своей спутницы.

В повисшей тишине отчётливо слышалось тяжёлое дыхание Токаря. Он вбирал воздух полной грудью и с шумом выдыхал через ноздри. Так дышит разъяренный бык, растравленный матадором. И когда, казалось, Токарь уже собрался замахнуться, чтобы ударить девушку по лицу, Нина, хлопая ресницами, неожиданно пролепетала:

– Прости. Я, наверное, сказала какую-нибудь глупость.

То, с какой интонацией она это произнесла и, главное, с какой готовностью попросила прощения, даже не понимая, за что она его просит, мгновенно охладило Токаря.

Сама того не зная, а быть может и намеренно, Нина сыграла на древнейшем чувстве, свойственном таким людям, как Токарь. Сладком чувстве господства над женщиной, ибо нет для него в мире ничего более дурманящего, чем женщина, смиренно повинующаяся мужчине.

Разумеется, ничего подобного Токарь не подумал. Всю мыслительную работу проделали за него генетические духи предков.

Мощный выброс эндорфинов.

У Токаря закружилась голова. Ему захотелось обнять эту девочку.

На глаза Нины навернулись слёзы. Она виновато улыбнулась и робким кивком головы «попросила» Токаря вернуться на своё место.

Он сел. Подбирая какие-нибудь слова, несколько раз причмокнул губами, но так ничего и не сказал.

Завтрак они закончили в молчании.

Первым заговорил Токарь, когда они перешли к кофе.

– Ты пойми, Нинок, на зоне…

Он осёкся. Вглядываясь в глаза девушки, Токарь задумался. А надо ли ему вообще рассказывать ей об этом? Ведь понятно – девочка из другого мира. Что, если… как сказать… все эти истории о тюрьме и арестантских понятиях оттолкнут Нину от него? Напугают. Всё-таки он не первый год живёт на этом свете и прекрасно понимает, как девушки вроде Нины относятся к простым пацанам типа него самого. Разве ей объяснишь, что это не он такой, а жизнь такая? Она глупая, хоть и говорит умнó. Для неё жизнь по понятиям – это быдлятство, как они все любят сейчас говорить. Нет, слишком велик риск потерять её. И так уже лишнего наговорил. Чудо, что она вообще ещё не ушла после его выходки.

– Да неважно, в общем, – выдохнул он.

Нина понимающе кивнула и поднесла к губам чашку кофе.

Мимо прошел официант, неся поднос с двумя бутылками пива и какой-то закуской. Он остановился у дальнего столика. Получив свой заказ, двое мужчин глухо чокнулись бутылками.

Нина поглядела в их сторону и, улыбнувшись, вдруг предложила:

– Может, по пивку?

– По пивку? – оживился Токарь. – А чё бы и нет!

Эта девочка нравилась ему всё больше и больше. Мало того, что она покорно снесла его оскорбления и к тому же признала себя виноватой, так ещё и нашла способ разрядить обстановку. Ай да умница, ай да золотце!

Он махнул официанту.

– Ой-ёй, длинный! Принеси-ка нам пару «Хайнекенов»! Давай-давай, любезный, шевели булочками!

«А для вас я никто, как и вы для меня…» – с натужным хрипом запел телефон Токаря, лежавший на краю стола. Он скосил глаза на дисплей. Там высвечивалась фотография мужчины с болезненными тенями вокруг глаз и лихорадочным взглядом. Под фотографией моргала надпись: «Братка».

– Я ща, – сказал Токарь, вставая из-за стола. Взял телефон, вышел на улицу и только тогда ответил на звонок.

5

– Да, братан, здорóво… пожрать заехал… чё?.. ну, думаю, через часа два – два с половиной буду на месте… Винстон, ты меня совсем за дебила держишь? Помню я всё: приехал, осмотрелся, хуё-моё, короче, не учи папу любить маму. Скажи лучше, когда сам подтянешься?.. Понял. Ты выяснил номер и марку?.. Хорошо. Ладно, давай, мочим разбег.

Токарь положил трубку и записал в блокноте телефона: «Черный „МАН“ Н-142-ТУ». Убрав телефон в карман, он посмотрел сквозь грязное оконное стекло кафешки на Нину. Девушка с аппетитом уплетала десерт. Словно почувствовав на себе взгляд Токаря, она посмотрела в окно. Они встретились глазами. Широко улыбнувшись, Нина помахала Токарю рукой. Невозможная белизна её зубов ослепляла даже сквозь толстый слой оконной пыли.

Токарь рассеянно улыбнулся в ответ. Он смотрел на Нину и в этот момент испытывал целый вихрь чуждых ему чувств: нежность, волнение и какое-то совсем смутное чувство. Страх потерять Её. И как только Токарь об этом подумал, он вновь вспомнил истинную цель своей поездки.

Он отвернулся.

Дорожное полотно дрожало у линии горизонта в утреннем мареве.

Токарь думал о том, как сказать Нине, что им придётся провести эти выходные в каком-то придорожном клоповнике. Ведь они почти не знакомы. Что, если такая перспектива её напугает? Хотя вряд ли. До сих пор казалось, что она готова ехать с ним куда угодно, не задавая никаких вопросов.

Токарь вспомнил, как вчера провожал Нину до дома и, сам того не ожидая, внезапно спросил её: «Хочешь, мы завтра же поедем с тобой на юг, к морю?». Она взяла его руку в свои ладони. Задумалась на какое-то мгновение. Прикоснулась губами к его пальцам. «Хочу», – сказала она шёпотом.

Странная она. То руки ему целует, то ни с того ни с сего эти руки пытается цапнуть. Вот как только что. Что это было? Вела себя как стервозная сучка. А через минуту уже сама извинялась. Хотя последнее-то как раз понятно. У Токаря часто просят прощения, когда он в гневе.

А может, она это вовсе и не со зла говорила? Да, скорее всего. С какого ляха ей на него злиться? Чё он такого сделал? Ничего. Просто у молодёжи сейчас так принято. Они друг друга на хуях таскают, и это у них считается нормальным. Приколы у них такие. Даже слово какое-то дебильное для этого есть. Что-то с орками связано. Или гоблинами.

В общем, чёрт их разберёт, это поколение. Особенно баб. Токарь никогда не умел их понимать.

Медленно и рассеяно взгляд его проскользил между столиками уличного кафе; переплыл на трассу, на припаркованные машины, посеревшие от дорожной пыли, на чернеющие вдалеке крыши дачных домиков; перетёк на высоковольтные провода, провисающие над вбитыми вкривь и вкось вдоль трассы столбами, на бездомных дворняг, вымаливающих объедки у таджика-шашлычника, и, наконец, снова вернулся к замызганному окошку убогого кафе.

Токарь встряхнул головой, как это делают, когда стараются собраться с мыслями, и развернулся ко входу. Открывая дверь, он решил:

«Надо поговорить с ней раньше, чем мы доберёмся до этой сраной ночлежки».

Нина с наслаждением потягивала пиво, когда Токарь вернулся. В руках она вертела неприкуренную сигарету.

– Нина, – начал Токарь, протянув к девушке Зиппо, – километров через триста гостиница будет. Нам придётся провести в ней выходные.

Взглянув на него, она слегка улыбнулась и чуть заметно кивнула. В этих еле уловимых движениях отражались одновременно покорность и страсть, безграничная нежность и дьявольская похоть, любовь и вожделение. Она поняла его неправильно, но не воспротивилась, а приняла это как должное. Больше, чем приняла: на мгновение, глядя в её большие тёмно-зелёные глаза, Токарю показалось, что она только и ждала этого. Невыносимо сладкая тяжесть внизу живота спутала его мысли. В горле пересохло. Он открутил пивную крышку и одним глотком влил в себя треть бутылки.

– Ну… э-э… нам ведь в любом случае нужно где-то переночевать. А заодно я встречусь там кое с кем… с другом.

– Ты не говорил, что с нами будет ещё кто-то, – Нина вопросительно подняла брови. – Я думала, мы едем в Сочи вдвоём.

– Так оно и есть, золотце. Мой кореш, ну, мой друг, с нами и не поедет. Просто у нас там дельце одно есть, как раз в тех краях. Работёнки на полдня, а потом разбежимся.

Он залпом допил пиво, кинул на стол пятитысячную купюру и придавил её пустой бутылкой.

– Зато после этого у нас с тобой будет просто до херища таких вот бумажек. – Токарь постучал пальцем по банкноте. Подумав, весело хохотнул и добавил:

– Только зелёных.

Он ожидал, что Нина сейчас начнет его расспрашивать, что да как, он даже успел уже придумать более или менее правдоподобную историю о том, что, дескать, есть у него неподалеку от той гостиницы домик загородный или лучше коттедж, который он и намеревается продать своему приятелю… но Нина так ничего и не спросила. Лишь ещё раз кивнула.

– Ну что, тогда едем?

– Едем.

Они встали из-за стола.

– Эй, шланг! – весело крикнул Токарь официанту. – Сдачу себе оставь. Купишь чё-нить, я не знаю, штаны, что ли, новые.

И, довольный своим щедрым жестом, подумал: «Да похер, не жалко. Пусть моя девочка не думает, что я какой-нибудь нищий чертила».

Официант машинально посмотрел на свои джинсы.

Выходя из кафе, Нина пропустила Токаря вперед и незаметно для него повернулась к официанту. Парень с оскорблённым видом смотрел им вслед.

– Извините, – беззвучно произнесла она одними губами и вышла.

***

Это снова я. Не удивляйтесь. И не злитесь за то, что отрываю вас от повествования. Мне неудобно за это, но я буду делать так и впредь. Потому что мне надо с кем-то поговорить. Разговоры, они успокаивают. Тёплые, дружеские разговоры. Я и забыл, что это такое.

Я знаю все, что произойдёт в книге дальше. В конце концов, ведь именно я рассказал эту историю автору романа, который вы сейчас держите в руках. Но от этого знания мне ничуть не легче. Скорее наоборот.

Когда вы перелистнёте последнюю страницу и вспомните о том, что я только что сказал, у вас наверняка появится вполне закономерный вопрос, откуда я это мог знать. Всё просто: моя болтовня – это художественная интерпретация автором моей истории; то, как он её смог прочувствовать. Стилистический приём – вот кто я такой.

Я сказал, что мне известно, чем закончится эта книга. Но вы же понимаете, что я не могу вам этого рассказать. Я своего рода всего лишь флешбэк. От событий, о которых вы читаете, меня отделяет временная пропасть в четыре года. Не будем зарываться, флешбэки не должны рассказывать о будущем.

Но зато я могу рассказать вам о прошлом. Своём, разумеется, прошлом.

6

Машина летела со скоростью в сто сорок километров.

Вальяжно развалившись в водительском кресле, Токарь изредка незаметным движением, одним пальцем корректировал положение руля. Чёрная и гладкая, как новая сковородка, трасса М4 расслабляла до сонной зевоты. Скучно это – ехать на новой машине по идеально ровной дороге.

С тяжёлыми веками Токарь смотрел вперёд на усыпляющее мельтешение дорожной разметки. Он широко зевнул и сонно перевёл взгляд на уходящий в бесконечность хвойный лес по левой стороне дороги.

Природу Токарь любил, лишь когда она была недосягаемо далеко, когда его окружали бетонные стены лагерного барака. Вот тогда он, как и большинство заключенных, мечтал о «домике в деревне». И чтобы рядом – озеро. И обязательно рыбацкая лодка.

Отгороженный от всего мира колючей проволокой, Токарь представлял себе, как ранним утром выходит на крыльцо, сладко потягивается, выпивает стакан парного молока, может быть, делает зарядку. Потом берёт свою удочку и идет отвязывать лодку. На ней он выплывает на середину маленького озера и до обеда ловит карпов. Токарь много раз рисовал эту картину в своем воображении, причём фантазии его никогда не заходили дальше ловли рыбы. Он попросту не знал, что ещё можно делать в деревне.

Но как только он оказывался на свободе, то тут же забывал и о домике, и о лодке, и о прочей крестьянской идиллии, с головой окунаясь в героиновое веселье городской жизни.

Да и всплывали эти деревенские образы в фантазиях Токаря всё реже.

Он уже давно относился к лагерям и тюрьмам как к родному дому. И когда его в очередной раз хватали за жабры и волокли через обвинения, суды, этапы в лагеря, он не испытывал ни малейшего страха. Скорее наоборот. В определённой степени он радовался, предвкушал встречу со старыми знакомыми, корешами. Среди простых зэков он был богом. Он был блатным. Он был одним из тех, кто управлял тем закрытым от внешнего мира государством. Он, а не менты. Чего ему бояться? О чём тосковать? Здесь всё было по понятным ему законам. И эти законы существовали во благо Токаря и ему подобных. Тут восхищённо заглядывали ему в рот; тут вставали по стойке смирно, как сурикаты, когда он входил в камеру, тут ползали на карачках животные, петухи, не-люди, боясь пересечься с ним взглядом, хотя Токарь никогда не доходил до того, чтобы издеваться над ними совсем уж без повода, – справедливый правитель не беспределит; тут были огромные деньги, когда к нему в лапы попадал жирный «кошель» – какой-нибудь барыга, набитый деньгами и трусостью. «Казнить нельзя помиловать» – тут он ставил запятые.

Токарь не скучал по тюрьме. Но и не горевал, когда возвращался в неё.

Фантазии о собственном райском уголке на воле спасают психику зэка только в первый срок. На второй они блекнут. На третий в них уже нет необходимости. Расставание со свободой становится обыденным делом. Ты без истерик уходишь из одного мира и спокойно входишь в другой. Твои мысли о воле становятся прагматичными: как распорядиться нахапанными у перепуганных барыг деньгами, кого из знакомых отправить к маме передвинуть шкаф. Как проследить за женой, чтобы не блядовала, и прочее.

Так что Токарю уже давно было наплевать на этот домик в деревне. Всё это для тех, кто не может спокойно жить взаперти.

О футболе, как правило, мечтают инвалиды в колясках. Но если они снова начинали ходить, футбол посылался в задницу.

Токарь инвалидом не был. Ноги его легко носили по лагерным прогулочным дворикам.

По левой стороне, вдалеке, замаячило унылое дачное общество. Даже само название – дачное общество – вгоняло Токаря в тоску и скуку. Чё там делать, в этом обществе? Там и карпов-то нет. Там ничего нет. Там нечем поживиться. Даже если собрать всех дачников вместе и вывернуть их наизнанку, сколько он поимеет? Пару десятков тысяч?

Другое дело – крупные города. Рай для бандита. Ежедневно в них совершаются сотни преступлений. Менты завалены работой по самое горло. Грабь – не хочу. И хрена кто тебя найдёт в таком бедламе. В мегаполисах всем на всё насрать, кроме себя. Люди светят своими котлами, портмоне, кредитками, и им даже в голову не приходит, что Токарь уже их отсканировал и наметил в жертвы. Главное – избегать сто пятой, сто одиннадцатой, сто шестьдесят второй. Кража или, на худой конец, ограбление. Токарь старался сводить риски к максимум пятилетнему заключению.

А хоть бы и сто пятая.

Шесть лет назад Токарь по пьяни завалил какого-то дерзкого патлатого уёбка-байкера. Во дворе собственного дома. Бросил его труп в кусты, за гаражи. Шатаясь, как смог, оттёр его от своих пальчиков. Мотоцикл в тот же вечер скинул знакомому перекупу. Потом закутил у каких то шалав и через два дня вернулся домой.

И что?

А ничего.

Байкера нашли только тогда, когда он уже смердел так, что к гаражам подойти было нельзя.

Нашли. Увезли. Может быть, даже кого-нибудь посадили.

Но не Токаря.

Да, Токарь любил города. Любил ощущать их ночную лихорадку. Рестораны, девочки, наркотики, удачный гоп-стоп и снова рестораны… Настоящая жизнь. Нескончаемый праздник. Если, конечно, не считать легавские облавы.

Мысль о полиции заставила Токаря поморщиться, будто он проглотил лимон.

Как бы ему хотелось, чтобы предстоящая акция (это слово казалось Токарю более стильным, чем какой-нибудь обрыдлый «налёт» или сопливое «ограбление») проходила в Москве или в том же Сочи, да в каком угодно городе, лишь бы не у гостиницы, в которую они сейчас ехали. Не нужно быть гением или иметь такой криминальный опыт, как у Токаря, чтобы понимать, насколько это рискованно – работать у всех на виду, к тому же средь бела дня. Любой школьник знает: акции следует проводить по ночам, и не абы где, а в бетонных лабиринтах огромного города, с миллионами копошащихся в нём людишек.

Правда, этот раз вроде как должен быть исключением. Винстон правильно рассудил, бояться нечего: хитрожопые ромалэ не побегут в полицию. Они же не идиоты. Что они там скажут? «Помогите, нас ограбили. Украли несколько ящиков яблок, напичканных чистейшим героином!» Смешно. К ментам они, конечно же, не пойдут. Более того, даже если мусоров вызовет кто-то другой, например какой-нибудь придурок-свидетель с гражданским долгом вместо мозгов, то даже в этом случае барыжки с пеной у рта будут открещиваться: «Какое ограбление, начальник, э-э, что ты?! Просто друзья так пошутили!» Да, сраное государство сильно завинтило гайки: теперь уже не нужно заявления от потерпевшего, чтобы тебе скрутили ласты. Достаточно самого факта преступления. Но если нет заявления, а сам факт не очевиден, кто будет шибко разбираться? Уж точно не мусора.

Так что…

«Всё будет тип-топ, всё будет чики-пуки», – скривив рот в ухмылке, резюмировал про себя Токарь.

7

Мы считаем, что мы бессмертны. Если выразиться точнее – мы всегда думаем, что смерть настигнет нас ещё очень не скоро. Мы думаем так, даже когда возраст наш перевалит за седьмой десяток. Нам невозможно представить себя мёртвыми, и поэтому мы бессмертны в собственных глазах. Не бог весть какая мудрость, я знаю. Пошлая и не совсем верная. Но ведь суть от этого не меняется. Мы отказываемся верить в собственную смерть. Она всегда для нас неожиданность.

Почти всегда.

А вот ещё большая банальность: «Свои страхи нужно перебарывать».

Так я сказала Герману.

Просто ляпнула, когда мы пили белое дешёвое вино на заднем дворе музыкального колледжа имени Мурова, в котором вместе учились. В тот вечер было прохладно, и я бы предпочла красное. Мы были пьяные и влюблённые. Студенты второго курса. Нам нет и двадцати.

«Свои страхи нужно перебарывать».

Я боюсь скорости.

«Маленькая моя, есть склоны для начинающих».

Мы пьём из пластиковых стаканчиков на брудершафт, потому что нам приятно находить повод для поцелуев. Нам нравится поднимать пафосные тосты, признаваться друг другу в любви. Нам девятнадцать.

Если ты боишься высоты – поднимись на четыре тысячи метров с парашютом за спиной.

Лично я боюсь скорости.

Мы познакомились на первом курсе. Уже тогда Герман играл в рок-группе на ударных. Он драммер от бога. Обучение давалось ему легко. По крайней мере, если сравнивать со мной. Он взял в руки палочки ещё задолго до того, как подал документы в колледж. Смешно слушать записи их первых «хитов», записанных на диктофон телефона во время игры на репетиционной точке. Прямая «бочка», кривые, сбивающиеся с такта, долбания по «рабочему». И всё же это уровень как минимум второкурсника. А к тому времени, как он поступил, он мог заткнуть за пояс выскочек с четвёртого. Собственно, благодаря этому мы и подружились. Мне нужен был кто-то, кто смог бы меня натаскать на практике. Я рвалась жить. Мне не терпелось собрать свою команду. Сколько себя помню, я мечтала стать барабанщицей. Теория и обучение в колледже – это конечно хорошо, и бросать учёбу я не планировала, но и терять времени мне не хотелось.

Так мы говорим, когда рассказываем о том, как мы познакомились. На самом деле все немного иначе. Мне действительно хотелось найти себе преподавателя для дополнительных занятий. И пускай Герман был выше меня на голову по уровню мастерства (если вообще можно говорить о каком-то мастерстве, когда речь идёт о первокурсниках), всё же на роль учителя он не тянул. Но именно он стал моим «Учителем». А я – его единственной «ученицей». Нам хотелось проводить вечера вместе, и это был замечательный повод.

Мы оставались после занятий и терзали старую, прошедшую через тысячи барабанных палочек учеников, ударную установку, пока нас не выгоняли.

Он красив. Он знает это. И тем забавней было наблюдать, как он робел передо мной в первую неделю нашего знакомства.

Свои страхи нужно перебарывать.

Я сижу перед инструментом. Сжимаю обмотанные изолентой барабанные палочки. Герман сидит за мной, прижавшись вплотную. Спиной я чувствую, как колотится его сердце. Ощущаю его дыхание на своей шее. Он рассказывает мне о Ките Муне, о Билле Уорде, Роджере Тейлоре. Нет, он не решится. И это прекрасно. Герману не составит труда уложить в постель любую с нашего потока, но сейчас он робеет, хотя я вижу, что он хочет того же, чего и я. Влюблённость превращает самоуверенных красавцев в нерешительных мальчиков. Он берёт мою кисть в свою ладонь и показывает, как нужно извлекать чистый звук из открытого хай-хэта. Уорду было бы стыдно за нас. Наши руки слегка трясутся. Звук выходит отвратительный.

Страхи нужно преодолевать.

Я поворачиваюсь к Герману вполоборота. Уорд смущённо и понимающе улыбается, оставляет нас вдвоём.

Говорят, первый поцелуй остаётся в памяти навсегда. Я его почти не помню. Но до конца дней своих буду помнить наш первый поцелуй с Германом.

***

Смятая пустая пачка из-под сигарет вылетела в окно и угодила под колёса едущего сзади УАЗика.

Токарь с тоской повертел в руках последнюю сигарету и вставил в рот. Прикурив, он взглянул на Нину. Она сидела рядом и уже битых десять минут что-то искала в недрах своей сумочки.

– Да вытряхни ты своё барахло на заднее сидение, – посоветовал Токарь.

– Нашла уже.

Девушка извлекла из сумки крохотную флешку размером с ноготь.

– Ты не против, если я включу музыку?

Токарь пожал плечами.

– Да ради бога.

Подключив свой смартфон через блютус к машине и выбрав композицию, Нина нажала на «плей».

Полуэлектронные басы заиграли вступление.

– Это «Касабиан», – пояснила Нина.

Токарь поморщился.

– Рок? Я, если по-чесноку, такое не слушаю.

– Выключить?

– Да нет, слушай на здоровье.

Отыграв вступление, неизвестные Токарю музыканты перешли к куплету. К ритм-секции ударных и бас-гитары прибавился дерзкий вокал Тома Мейгана:

One, take control of me

You’re messing with the enemy

Said it’s two, it’s another trick

Messin’ with my mind, I wake up…

Нина закрыла глаза и откинулась на спинку сиденья. Пальцами начала легонько постукивать по коленям в такт музыке; губы синхронно с певцом нашёптывали слова куплета. Она знала текст наизусть.

– Это хорошая музыка, – сказала Нина, не поворачивая к Токарю головы и не открывая глаз, – я на ней выросла. «Мьюз», «Колдплей», «Радиохед», «Касабиан»… наши так не умеют. Или не хотят. Да нет, наверное, всё-таки хотят. Просто ни черта не получается.

Токарь с сомнением на неё покосился.

– Ну, не знаю. Не слушаю я такое. Песня должна быть со смыслом. Жизненная. Наговицын там, Круг, «Лесоповал»… чтоб за душу цепляла, понимаешь?

Улыбнувшись, Нина как-то странно на него посмотрела.

– А как у тебя с английским, милый?

– Не понял?

– Ну, насколько хорошо ты знаешь английский язык?

– Я его вообще ни хрена не знаю, – выпалил Токарь простодушно.

– Тогда почему ты решил, что в этих песнях, – Нина кивнула на магнитолу, – нет смысла?

– Ну, может, и есть. Только какой? Слов-то я не понимаю.

– А разве обязательно понимать слова?

– Ясен пень! – удивился Токарь вопросу. – А как же!

– Музыка, – сказала Нина, – это в первую очередь экспрессия. Эмоции. Она должна воздействовать на человека на психоэмоциональном уровне, понимаешь?

– Нет, – честно ответил Токарь.

Нина устало вздохнула.

– Салюты. Ты любишь салюты?

– Причем тут салюты? Какие ещё салюты? На Новый год которые пускают, что ли?

– Да, блин, фейерверки, обычные фейерверки!

– Ну, люблю.

– Вот, – Нина подняла вверх указательный палец. – А за что ты их любишь? Чем они тебе нравятся?

– Чё за вопросы? Я вообще не въезжаю. Потому что они красивые, ёпта, чё тут непонятного?

Нина кивнула.

– Красивые, – повторила она и победоносно улыбнулась. – То же самое и с песнями. Совсем не обязательно понимать слова, чтобы наслаждаться красотой музыки. Скорее, даже наоборот: восприятие песни намного чище, когда слушателя не отвлекает необходимость вдумываться в смысл текста. Незнание языка стимулирует воображение. В этом и состоит искусство музыки: передать эмоции посредствам звуков, оставляя простор для субъективного восприятия. И с этой точки зрения не существует никакой разницы между музыкальными произведениями без вокальной партии, будь то классика или клубная электроника, и песнями, потому как вокал – это такой же музыкальный инструмент, как и, скажем, балалайка.

Нина вытащила изо рта Токаря сигарету, сделала пару коротких затяжек и вернула обратно.

– И с живописью всё примерно так же, – продолжала она, выпустив через ноздри две тонкие струйки дыма. – Классика есть классика, и как её воспринимать, знает каждый. Хотя бы приблизительно. А вот как смотреть на полотна Гогена или Лотрека? Я уже не говорю о Кандинском.

Токарь откашлялся.

– Мне эти фамилии ни черта не говорят, но я так понял, речь о какой-то мазне?

– Ну типа того, – весело рассмеявшись, сказала Нина, – мазня. Но кáк воспринимать её, если ни фига непонятно?

– Да никак. Мазня – она и в Африке мазня. С дебилов капусту стригут, вот и все.

– Ошибаешься, – Нина помотала головой. – Снобизм не смог бы просуществовать так долго, да ещё и занять почётное место в мире искусства.

Токарь отмахнулся.

– Ай, да дерьмо это всё собачье. Напридумывали кучу красивых слов, чтобы оправдать своё неумение рисовать, а вы рты и раскрыли.

– Согласна. Всевозможных стилей – как у дурака фантиков, и порой многие из них оказываются пустышками. И ослиным хером «творили», и собственной спермой…

– Фу, блять.

– …Но я говорила в общем, о классической и беспредметной, абстрактной живописи. В чём красота Данаи, понятно и ПТУшнику. А вот в чём великолепие картин того же Клайна?

– Ты о каких-то каракулях, да?

Нина весело кивнула.

– Да.

– В душé не ебу.

– Да очень даже просто: смотри и получай наслаждение от гармоничного распределения цветовых пятен. Видишь, мы опять вернулись к фейерверкам. Салют завораживает тем, что окрашивает чёрное небо десятками ярких цветов. И опять же, тут тебе и музыка. Ведь беззвучные разноцветные сполохи в ночном небе выглядят не так эффектно, нежели когда слышно грохот разрывающихся петард. БА-БАХ! И этот «БА-БАХ» в таком контексте – самая что ни на есть музыка!

Глаза девушки горели. Она по-турецки уселась на сиденье и всем телом повернулась к Токарю.

– Фейерверк радует твои глаза и уши, и ты не ищешь в нём никакого смысла. Ты просто получаешь удовольствие от созерцания, усиленного музыкой взрывов. То же и с абстракционизмом. Правда, там восприятие только лишь через зрение.

– Хуйнуть в холст ведро краски и я могу, хе-хе, – перебив Нину, пошутил Токарь, однако она не засмеялась. Напротив, лицо девушки стало серьёзным. Возбуждение в глазах сменилось разочарованием, а следом и ледяным безразличием. Она скинула ноги на пол, развернулась к лобовому стеклу и, глядя вперед, сухо закончила:

– Ни хрена ты не можешь. Чтобы «хуйнуть» в холст ведро краски и при этом получить шедевр, нужна профессиональная база, огромный багаж технических навыков художника. А у тебя получится просто… клякса. И вообще мы отвлеклись. Мы говорили о музыке. И все, что я хотела сказать, это то, что зачастую перевод нафиг не нужен. Миллионы людей ходят в театры на итальянскую оперу, ни слова не понимая по-итальянски, и получают при этом огромное удовольствие. А если тебе так уж важны слова, читай поэзию. Она для того и придумана.

– Слушай, ты чё злишься-то? – Токарь раздражённо зыркнул на Нину. В случаях, когда женщины начинали показывать ему свой характер, он всегда предпочитал контратаковать. – Чё я такого сказал? Вот ты такая умная, сейчас втирала мне всю эту бодягу, мол, слова не важны, слова не важны, – а может быть, они нас на хуй посылают в своих песнях, а мы и радуемся.

– Кто посылает? – опешила Нина.

– Да америкосы твои.

Он снова поглядел на Нину и мгновенно нахмурился: опять этот взгляд. Опять она смотрела на него так, словно… презирала?

Затянувшееся молчание нарушил, перекрывая музыку, звонкий смех Нины. «Бля!» – выругался про себя Токарь, по-детски вздрогнув от неожиданности.

– Чё ржешь?

– А знаешь, может, ты и прав! Я как-то совсем позабыла об этом, ха-ха-ха!

Всё ещё смеясь, Нина выкрутила громкость на максимум, когда Мэтью Беллами ударился в гитарное соло, сняла кроссовки и закинула ноги на широкую приборную панель внедорожника. Усевшись таким образом, она отвернулась к окну.

И сразу же умолк её добродушный смех.

Чувство брезгливости и отвращения накрыли её волной.

8

Нина пыталась взять себя в руки. Она разглядывала крошечные фигурки дачников, орудовавших на своих участках лопатами и поливочными шлангами. Некоторые из них просто загорали в шезлонгах, обмотав головы марлей. Иногда движения дачников попадали точно в ритм музыки, и тогда Нине казалось, что она смотрит какой-то чудной видеоклип.

Природа действовала на Нину успокаивающе. Её просторы дарили чувство настоящей свободы. Как и Токарь, Нина росла в душной квартире мегаполиса и, как все горожане, выбиралась за город лишь на короткое время, на пикник или с палатками на озеро. Но каждая такая поездка надолго оставалась в её памяти приятным воспоминаем. Выезжая с компанией куда-то за город, Нина старалась отыскать там поле. Такое, чтобы, куда ни повернись, взгляд упирался бы в горизонт, а над головой висело бесконечное небо, низкое, рукой можно достать. Друзья давно привыкли к этим её исчезновением посреди совместного отдыха, когда она брала с собой пластиковый стаканчик с пивом, сигареты, немного закуски, и уходила, чтобы устроить свой собственный пикник в центре вселенной.

И в такие минуты она ощущала мистическое единение с чем-то, что было за гранью обычной, земной красоты; проникалась его величием, пропускала через себя. Лежала, утонув, в душистой траве и ждала наступления темноты, ждала, когда на небе проявится звёздная россыпь. Она смотрела в космос часами, и иногда, бывало, даже засыпала до самого рассвета.

Умиротворение. Вот что она испытывала в такие моменты.

Нина зажмурилась и мысленно перенеслась в центр огромного поля, под купол низкого неба.

«Касабиан» сменился квартетом группы «Кин», затем заиграла «Зэ Промес» в исполнении Криса Корнелла, а Нина всё сидела с закрытыми глазами, представляя себя лежащей в густой траве, в бесконечном пространстве миллионов галактик.

И лишь когда Токарь переключил магнитолу на «Радио „Шансон“», Нина вернулась в машину. Вместо Криса Корнелла из динамиков на весь салон кто-то кричал прокуренным голосом о мусорáх, и о счастливом детстве на малолетке, но это было уже неважно. Нина успокоилась. Она снова стала такой, какой её должен был видеть Токарь.

Посёлок остался позади, и теперь по обеим сторонам трассы золотистым ворсом потянулись луга пшеницы. Они уходили вдаль до самого горизонта, и там сливались с бледно-голубым небом.

Широко улыбнувшись, Нина резко повернула голову к Токарю и спросила:

– А у тебя осталось ещё?

Токарь не сразу понял, о чём идет речь, а сообразив, коротко и весело ухмыльнулся.

Этим утром, когда они закончили собирать все необходимые для путешествия вещи, Нина совершенно неожиданно предложила… покурить травку. «В наших жизнях, милый, происходит смена вех, – кажется, так она выразилась, – и было бы здорово отметить это событие». «Чего тебе плеснуть?» – поинтересовался Токарь, открывая небольшой бар, в котором стояли несколько бутылок разной крепости напитков. «Нет, я не об алкоголе». Она заговорщицки прищурилась, а когда Токарь понимающе осклабился, закончила фразу: «Скрути нам косячок». Причем Нина сказала это таким тоном, словно была уверена в том, что у Токаря непременно должно быть с собой хотя бы немного марихуаны или, по крайней мере, он может достать её в кратчайшие сроки.

И она не ошиблась.

Токарь слегка сбросил скорость.

– В бардачке пошарься, – сказал он.

Нина, скинув ноги с панели и подобрав их под себя, открыла бардачок. Под грудой разного бумажного хлама она нашла то, что искала – трубку и прозрачный пакетик с марихуаной.

«Ловко», – подумал Токарь, искоса любуясь тем, как аккуратно и быстро Нина набивала трубку.

– Подай зажигалку.

Девушка поднесла огонь к трубке и, обхватив губами мундштук, сделала глубокий вдох. Темно-зелёная трава вспыхнула рубином. Глаза Нины заблестели, и Токарь готов был дать голову на отсечение, что увидел, как в них отразилась матово-чёрная гладь дороги. В секунду зрачки её расширились, скрыв почти всю радужную оболочку. Нина свернула губы трубочкой. Столбик плотного сизого дыма разбился об лобовое стекло, расползся по его поверхности. Пространство машины заполнилось густым туманом и едким запахом тлеющего чая.

Ещё раз вобрав в себя дым, но не затянувшись, Нина придвинулась к Токарю вплотную и медленно выпустила тонкую прозрачно-синеватую струйку дыма в его приоткрытый рот.

Дым привычно обжёг лёгкие.

Они повторили во второй раз: сперва Нина, следом Токарь.

Токарь крепче ухватился за руль.

Постепенно тоскливый экстерьер за тонированными стёклами начал преображаться, обретая привлекательность сюрреалистической сказки. Это были не зрительные галлюцинации. Чтобы их вызвать, Токарю требовались куда более сильные стимуляторы. Нет, это было его одурманенное воображение, мощная волна наркотической эйфории, из-за которой всё вокруг всегда становится привлекательным, немного нереальным, цвета – насыщенней, и в простых звуках слышится красивая мелодия.

Токарь расплылся в глупой беззаботной улыбке. Трезвости ума вполне хватало для того, чтобы не забывать о дороге, поэтому он перестал пялиться в боковое окно и сосредоточился на чёрной ленте трассы. Белые разметочные полосы потихоньку стали замедлять свой бег. Теперь они заползали под железное брюхо машины с черепашьей скоростью. Так медленно, будто «патрол» ехал не больше десяти километров в час. Заторможенно моргнув, Токарь опустил глаза на спидометр.

Сто пятнадцать.

Он придавил педаль газа. Стрелка на спидометре рывком перескочила на отметку в сто двадцать пять, но чёртовы полоски и не думали ускоряться. Продолжать Токарь не стал. Не такой он дурак, чтобы купиться на коварство этой забойной травки.

Нина смотрела в боковое окно со своей стороны. Её руки покоились на коленях, сжимая зажигалку и погасшую трубку. Голову откинула на широкий кожаный подголовник.

– Палитра Сислея, – сказала она ровным, отрешённым голосом, чуть низким, с сексуальной хрипотцой.

– А?

– Зелень деревьев, прозрачная голубизна неба, бежево-жёлтая глина и песок обочины, а солнце – ослепительный кадмий. Любимые цвета художника Сислея.

– Хе-хе.

– Ты чего?

– Сислей. Смешная фамилия.

– Да уж, обхохочешься, – Нина поморщилась, кисло посмотрела на магнитолу и опять включила свой плейлист. Блатные песни никак не ассоциировались у нее с художником-импрессионистом.

Они умолкли, погрузившись каждый в свои пьяные мысли. Остекленелые глаза Токаря смотрели прямо перед собой, на дорогу.

– Си-и-сь-л-е-ей, – проговорил он с такой интонацией, с какой обычно говорят люди в фильмах, когда изображают, будто они под гипнозом или заколдованы.

Нина хмыкнула, затем ещё раз, потом она стала мелко смеяться, всё громче и громче, и наконец закатилась настоящим хохотом. Она хохотала, как сумасшедшая, и от этого её безумного гогота Токарю сделалось не по себе. Противный холодок пробежал по его телу. Впрочем, он тут же нашёл этому объяснение: травка. От неё часто «садишься на измену».

***

Я обещал рассказать вам о своём прошлом.

Наверное, мне стоило бы начать с того, как я здесь оказался. Я не о карцере. Я о том, как я попал в тюрьму. Но вы уж меня извините, как раз об этом я совсем не хочу говорить. Не потому что я совершил что-то постыдное или какое-то зверство, о котором мне теперь страшно вспоминать. По крайней мере, я так не считаю. Я сделал то, что должен был сделать. Ради неё. Будь у меня возможность вернуть время вспять, я бы поступил так ещё раз. Да, поступил бы!

Я не хочу об этом говорить, потому что мне тяжело это делать. И хватит.

Сейчас, спустя четыре года, я снова чувствую вкус жизни. В окружении серых стен, серых лиц, моя туалеты. В дерьме. В боли. Я всё же чувствую её вкус. Но так было не всегда.

Забавно. Теперь моя жизнь висит на волоске, и я пытаюсь за этот сраный волосок ухватиться. Всё-таки мы жизнелюбивые животные, а остальное – лишь громкие слова. Подыхать не хочется, несмотря ни на что. Даже когда кажется, что продолжать жить не имеет смысла, инстинкты говорят нам об обратном. Без неё мне жить не хотелось. Сопли, сопли, розовые сопли. Но именно так я себя и чувствовал. И, признаться, в сущности, мало что изменилось.

Что-то не выходит у нас с вами общение. Хреновый я собеседник, признаю.

Я хотел стать музыкантом. Играть на ударных. Все говорили, что у меня талант; что меня ждёт головокружительная карьера. И все ошиблись. Я могу вам сказать с абсолютной уверенностью, что меня ждёт. Долгая и мучительная смерть, если я не решусь сделать то, что задумал. Меня забьют, как собаку. Ногами, обломками прикроватных тумбочек, металлическими трубами – чем придётся.

И когда я говорю, что меня убьют, я отнюдь не преувеличиваю.

9

Чёрный «патрол» слегка притормозил перед дорожным указателем и сразу же рванул вперёд, набирая прежнюю скорость.

– Как твоя нога? – Токарь глянул на эластичный бинт, туго обтягивающий левую лодыжку Нины.

Девушка покрутила ступнёй из стороны в сторону, прислушиваясь к ощущениям.

– Ничего, почти прошла. Думаю, бинт уже не нужен.

Она снова закинула ноги на приборную панель, дотянулась до повязки, размотала её и, не глядя, швырнула на заднее сиденье. Какое-то время Нина молча разглядывала свои голые ступни, словно видела их впервые.

– Нет ничего красивее стройных женских ножек, облачённых в роскошные итальянские туфли на высоких шпильках, – она изящно провела большим пальцем ноги по лобовому стеклу, рисуя невидимые зигзаги, – но я так и не научилась их носить.

Она вздохнула и как-то виновато взглянула на Токаря.

– А я думал, все тёл… девушки умеют это делать, – сказал Токарь, выходя на обгон семейного минивэна.

Нина снисходительно усмехнулась.

– Ну да. А каждый мужик может без труда перебрать двигатель или автомат Калашникова. Глупости. На ютюбе полно роликов как раз о таких «королевах подиумов». Посмотри, и ты поймёшь, что далеко не каждая женщина умеет ходить на высоких каблуках. Потому что это ни черта не так просто, как вы, мужики, думаете. И вернись, пожалуйста, на свою полосу, милый, пока мы не поцеловались вон с тем грузовиком.

– Опа! – спохватился Токарь, спешно забирая вправо.

Протяжно сигналя, грузовик пронесся в каком-то метре от их машины.

Токарь посмотрел на Нину и восторженно покачал головой: она была совершено спокойна. Мурлыкала себе под нос слова песни, поводя в такт плечами. Она двигалась просто и вместе с тем так эротично, что Токарю стоило больших усилий ещё раз не потерять контроль над дорогой. Выкуренная травка удваивала возбуждение. Его ладони вспотели.

Игриво поглядывая на Токаря, Нина провела кончиком языка по своим белоснежным зубам. Потянулась к магнитоле. Переключила подряд несколько песен. Ненадолго задержалась на одной, затем переключила ещё раз и остановилась.

«Kar-ma-po-lice», – затянул Том Йорк, когда Нина коснулась губами уха Токаря и прошептала:

– Эта песня сносит мне крышу, милый.

10

Она провела языком по его уху. Легонько прикусила мочку. Опустилась ниже. Поцеловала шею. Медленно задрала его футболку. Когда Нина дотронулась губами до его соска, Токарь на секунду потерял управление. Машину дёрнуло в сторону. Это развеселило Нину. Хихикнув, она опустилась ещё ниже. Поцеловала живот. Двумя пальцами оттянула резинку его спортивных штанов. Через трусы провела языком по набухшему члену.

Когда она это сделала, Токарь внезапно изменился в лице. Глаза полыхнули гневом. Медленно, как бы нехотя, сползла блаженная улыбка. Сквозь зубы он процедил:

– Ты чё собралась делать?

Нина вскинула на него глаза.

– А как ты думаешь? – она облизнула губы. – Не отвлекайся. Я хочу сделать тебе приятно.

В тишину пустынной трассы ворвался визг стираемой об асфальт резины. Машина пошла юзом, оставляя позади себя чёрные полосы от шин. И ещё не до конца остановился джип, ещё скрипел всем своим корпусом, словно возмущённый таким с ним обращением, как Токарь выскочил из него, пулей оббежал капот и распахнул дверь со стороны ошарашенной Нины.

– Пошла на хуй отсюда!

– Ты что?

– Я сказал, вали!

Он схватил Нину за руку и рывком буквально выбросил её из машины. Нина упала на землю.

– Да что с тобой?! Что… что я сделала?!

Она неловко поднялась на ноги. Из разодранного об щебёнку локтя сочилась кровь. По щекам текли слёзы. Смешиваясь с тушью, они оставляли на лице чёрные полоски.

«В таком виде она ещё прекраснее», – машинально подметил Токарь и чуть ли не взвыл от отчаяния.

Он замахнулся, хотел ударить её по лицу.

Но Нина даже не шелохнулась, всё так же продолжая смотреть на него блестящими от слёз глазами. И в глазах этих Токарь не увидел ни упрёка, ни страха. Как и в прошлый раз, в них отражалась лишь преданная покорность.

Токарь опустил руку. И уже без злобы, но голосом человека, который очень хотел бы, но не в силах ничего изменить, тихо выдавил:

– Ах ты сосалка чёртова.

Открыв багажник, Токарь вытащил дорожную сумку девушки и швырнул ей под ноги.

Босиком, с растрепанными волосами, беспомощно опустив руки вдоль тела, Нина стояла и растерянно переводила взгляд со своей сумки на Токаря и обратно.

– Я… я не понимаю… это, должно быть, травка. Успокойся, хороший мой, это травка. Скоро пройдёт.

Она подошла к Токарю и попыталась его обнять.

– Успокойся, прошу тебя.

– Убери свои поганые лапы! – отпихнув её, заорал Токарь.

Нина споткнулась о свою сумку и снова упала. Её светлая одежда посерела от пыли. Саднил содранный локоть, но она не обращала на это никакого внимания. Даже не пытаясь подняться на ноги, она смотрела на Токаря снизу вверх полными слёз и непонимания глазами. А он продолжал выкидывать её вещи из машины. На обочину полетели кроссовки и сумочка. Потом Токарь прыгнул за руль, хлопнул дверцей, и «патрол» сорвался с места.

И когда от машины осталась лишь крохотная точка на острие сужающейся вдали трассы, Нина перестала плакать. Она посмотрела на поцарапанный локоть, чертыхнулась и, цокнув языком, произнесла вслух:

– Какой ты у меня нервный, милый.

Уголки её губ поползли вверх в глумливой улыбке.

11

Рядом с кроссовками валялись и её сигареты. Они выпали из бокового кармашка сумочки. Нина подняла пачку, вставила в рот сигарету и довольно плюхнулась на спину, словно под ней была не щебёнка, а душистая луговая трава или мягкая перина.

У неё было прекрасное настроение.

Впрочем, оно немного ухудшилось, когда Нина поняла, что у неё нет с собой зажигалки и, значит, закурить ей не удастся, пока не вернётся Токарь. А в том, что он обязательно за ней вернётся, она не сомневалась ни на секунды.

***

Эй! И все?! Токарь ПРОСТО уехал, а она ПРОСТО валялась на обочине?! Так не пойдет! Так не по правилам!!! Где же авторское пояснение происходящему? Где рефлексия Токаря? Ау, писатель! Как, по-твоему, те, кто читают это книгу, должны понять, что там только что за хренотень такая стряслась? Или ты думаешь, если подобная ситуация понятна нам с тобой, то она понятна и всем остальным? Ошибаешься. Надо обязательно объяснить.

О, а можно мне это сделать?! Ну пожалуйста! Пжалста-пжалста-пжалста-пжалста! Можно? Спасибо! Я быстренько.

Кхм-кхм, итак.

Конечно же, ни для кого из нас не секрет, что сколько на планете людей, столько и предрассудков. И из этих предрассудков отнюдь не самый редкий относится к оральному сексу. Кто-то элементарно им брезгует, для других засунуть свой член в чей-нибудь рот недопустимо по морально-этическим соображениям. Сколько людей, столько и взглядов на отсос. Я, например, всегда бежал прочь от пуританок-недотрог. Что с ними делать в постели, ума не приложу. Скучно с такими. Лучше уж подрочить.

Но как бы кто ни смотрел на сексуальные предпочтения других людей, в общем и целом все относятся к ним с известной долей толерантности. Каждый из нас имеет право распоряжаться своим телом по собственному усмотрению. И это нормально, так?

А вот и ни фига не так!

Есть и другая философия на этот счёт.

Только не ищите в ней глубины. Её там нет. Она простая, как рецепт жареной картошки.

Поцеловал ту, которая тебе только что отсосала, – всё, собирай вещи, отныне ты пидор.

Не думаю, что смысл этого слова вам правильно понятен. В этих стенах у него куда более широкое значение. Пидором называют абсолютно любого человека, попавшего в гарем. Это принадлежность к классу. Один из синонимов петуха или обиженного.

Но лично я уверен, что нам больше подходит другое слово, которое лучше раскрывает суть нашего положения.

Раб.

Вы гениальный учёный? Лауреат нобелевской премии? Бескорыстный миссионер, самоотверженно помогающий людям? Светило медицины, спасшее не одну сотню жизней? Талантливый писатель, выдающийся художник, музыкант, математик; вы вносите в этот мир частичку чего-то доброго, светлого, полезного, двигаете прогресс вперед или вы просто обычный человек, в жизни никому не сделавший зла? Всё это неважно. Цена этому – ноль, если вы не отвечаете нормам поведения, принятым во вселенной Токаря. И он скорее отрежет себе руку, чем протянет её вам. А если вдруг по какой-то причине вы окажетесь в его мире, будьте покойны: вы станете рабом.

Тебе слово, писатель.

***

Нина лежала на спине и смотрела в небо. Неприкуренную сигарету она держала во рту. Редкие рваные облака, похожие на клочья ваты, медленно плыли по небесному океану, и Нина глядела на их причудливые формы. Одно облако отдалённо напоминало абрис кита, и Нина вспомнила о Германе.

Он мог усмотреть этих огромных рыб даже в бесформенной кляксе.

Нина быстро отвернулась, но было уже поздно: прошлое вспыхнуло в её памяти.

С тех пор, как не стало Германа, Нина старалась о нём не думать. Зачем люди, потеряв кого-то по-настоящему близкого, намеренно бередят свои души, просматривая старые фотоальбомы? Снова и снова прокручивая видеозаписи с умершим; изо всех сил стараются удержать в памяти их запах; не выбрасывают их одежду; не выкидывают их духи. Почему? Потому что «пока мы помним, они живы»?

Чушь. Бред. Мёртвые всегда лишь мёртвые. Удерживая их образы, мы сами себе причиняем муки.

Верящим в загробную жизнь проще. Они ждут воссоединения с любимыми в ином мире.

Чёрта с два. За горизонтом событий нас ждёт чёрная дыра.

Абсолютное ничто.

Нельзя держать в памяти того, кого больше нет на этом свете. Нельзя, нельзя, НЕЛЬЗЯ!..

Конечно, можно. И, разумеется, нужно. Кого Нина пытается обмануть? Она просто лицемерка.

Она вытравляла Германа из своих воспоминаний не потому, что ей было больно «воскрешать» его этими воспоминаниями, а потому, что каждый раз, когда думала о нём, она видела перед собой тот ужас, через который ему пришлось пройти. Видела последние несколько лет его жизни, которые неминуемо вели Германа к гибели. Нина не могла быть с ним там рядом. Но она слишком хорошо знала Германа, чтобы представить себе его страдания во всех красках. И пережить их вместе с ним. За него. Вновь и вновь. Вновь и вновь.

Четыре года, как его нет. Нина старалась о нём не думать. И вот сейчас это чёртово облако…

Нина затряслась всем телом. Из-за подступивших слёз всё вокруг стало размытым.

«У меня начинается истерика».

Она хлопнула глазами, и два ручейка быстро сбежали по её щекам и подбородку. Нина решительно отогнала воспоминания. Облачный кит, утратив контуры, растворился. Теперь это снова была всего-навсего глыба из пара, плывущая по небу туда, куда направит её ветер.

Мимо проезжали машины. Водители притормаживали и с любопытством смотрели на странную девушку. Нина не обращала на них никакого внимания. Наверняка были и те, кто подумал, что с ней произошло какое-нибудь несчастье, и хотел предложить свою помощь, но видя, как Нина, закинув ногу на ногу, беззаботно покачивает босой ступнёй, они принимали её за сумасшедшую или алкоголичку и проезжали дальше.

Где-то совсем далеко послышались раскаты грома.

Летний дождь.

Она представила, как на её раскаленную от жары кожу падают тёплые капли, остужая тело и разум, смывая мысли о прошлом. О Германе.

Ей очень захотелось, чтобы сейчас пошёл дождь.

На обочину съехал белый минивэн и остановился рядом с Ниной. Девушка скосила глаза на машину. Семья из четырёх человек. За рулём мужчина средних лет. Немного полноват. В очках с толстыми стёклами, из-за чего слегка напоминал сову. Рядом с ним женщина. Очень ухоженная, хотя и не красавица. На заднем сиденье двое детей. Девочки. Старшей не больше шести. Другая совсем ещё кроха лет трёх. Прилепившись к окну, они с любопытством и лёгким испугом смотрели на Нину. Мужчина что-то сказал женщине, и та кивнула в знак согласия. Тогда он вышел из машины и подошёл к странной девушке, лежащей на обочине.

– Извините, кхм, с вами все в порядке? Вам нужна помощь?

Нина приподнялась на локтях. Солнце слепило глаза, и она, поморщившись, поднесла ладонь ко лбу козырьком.

– Нет, спасибо. Всё нормально. Я просто жду кое-кого.

В глазах мужчины читалась неподдельная забота.

Нина ладонью стерла слёзы с подбородка. Спохватившись, мужчина полез в нагрудный карман и вытащил платок.

– Вот, пожалуйста.

Нина взяла платок. Когда она его развернула, чтобы убрать им поплывшую тушь, она увидела на нём странную вышивку. Мастерски выполненный портрет женщины, рядом с ним неровный овал с двумя точками и полоской с загнутыми вверх концами – лицо, вышитое ребенком, – и под ним уже совсем что-то бесформенное, несколько стежков, прямых и пересекающихся друг с другом.

– Это вышили мои жена с дочками, – Пояснил мужчина, заметив, как Нина разглядывает платок. – У меня две дочки. Вон они, в машине.

Он нежно улыбнулся.

– Хех, как смогли.

Этот «семейный портрет» был выполнен с такой любовью, что у Нины защемило в груди.

Какая же это, должно быть, счастливая семья! С какой теплотой мужчина говорил о своих детях!

Семья…

Которой у неё теперь уже никогда не будет.

– Что с вами? Вам плохо? – с беспокойством спросил мужчина, увидев, как изменилось лицо Нины.

Его искреннее участие стало последней каплей. Нина вдруг испытала такую жалость к себе, что сдержать слёзы была уже не в силах. Её прорвало. Боль, которую она глушила (давила?) в себе четыре года, с момента смерти Германа, вырвалась наружу с полной силой, задавила ей горло.

Она снова откинулась на спину и закрыла лицо руками.

Мужчина, присев на корточки, осторожно дотронулся до её плеча.

Дети в машине испуганно переглянулись.

– Успокойтесь, пожалуйста, успокойтесь, – взволновано говорил мужчина. – Давайте мы отвезём вас в больницу.

В это время к ним подбежала женщина.

– Что с ней, Рома? Что с вами?

Мужчина поднял на жену рассеянный взгляд.

– Я не знаю. Я спросил, нужна ли наша помощь, а она начала плакать.

– Бедняжка. Вам больно? Вы ранены?

Мужчина внимательно посмотрел на Нину.

– Да нет, не похоже. Скорее, это истерика.

Нина продолжала беззвучно плакать, вздрагивая плечами. Она хотела, но не могла остановиться.

Нагнувшись, женщина легонько погладила её по голове.

– Ну что вы, что вы, перестаньте, прошу вас. Что случилось?

Но Нина не могла вымолвить ни слова. Слёзы комом застревали в её горле, душили.

Она рыдала до тех пор, пока не выплакала все слёзы, скопившиеся в ней за четыре года. Она тихо постанывала, подвывала, начинала тихонько злобно рычать, потом опять стонала и наконец совсем затихла. Лишь тело тряслось мелкой дрожью.

– Танюш, может, скорую вызвать?

Продолжая трястись, Нина помотала головой. Она сделала глубокий вдох и, сложив губы трубочкой, медленно выдохнула. Дрожь прекратилась.

– Не нужно скорую. Я в порядке.

Супруги бережно помогли ей подняться на ноги. Женщина подала Нине её кроссовки, а мужчина придержал её за плечи, пока та обувалась.

– Спасибо, – тихо сказала она, слабо улыбнувшись. – Возьмите платок, я не хочу его испачкать.

– Давайте мы подвезем вас до дома или хотя бы до какого-нибудь города. Вы куда едете? Мы с семьей едем в Крым. Последний раз там были с женой ещё студентами. Если вы тоже едете в ту сторону, мы с удовольствием вас подбросим. Места всем хватит. И вы сможете, если захотите, рассказать нам, что… э-э… что вас расстроило.

Женщина несколько раз горячо кивнула в знак согласия.

– Конечно. Поедемте. Не оставаться же вам здесь одной, да ещё в таком состоянии.

– Нет-нет. Всё хорошо. Правда. За мной скоро приедут. Спасибо вам ещё раз.

Шмыгнув носом, Нина облизала пересохшие губы, по-простецки задрала низ футболки и вытерла им с лица размытую тушь. Мужчина смущённо потупился, увидев её плоский загорелый живот, с пирсингом в пупке.

– Алиса, солнышко, принеси бутылочку воды! – Обратилась женщина к старшей девочке в машине. Та с готовностью расстегнула молнию на походном холодильнике и извлекла из него бутылку минеральной воды. Быстро перебирая белыми босоножками, она подбежала к Нине, и двумя руками протянула ей бутылку.

На девочке был лимонного цвета сарафан. Волосы собраны в две смешные косички. Она с застенчивым интересом смотрела на незнакомую девушку с растрёпанными волосами, в грязной футболке и перепачканным тушью лицом.

– Ой, спасибо, – сказала Нина ласково, принимая воду. – Тебя зовут Алисой?

Девочка застенчиво кивнула.

– У тебя красивое имя. А я Нина. Очень приятно познакомиться.

Маленький человек со смешными косичками.

Герман никогда этого не говорил, но Нина знала – в глубине души он всегда мечтал о ребёнке. О дочке. Просто боялся в этом себе признаться. Боялся расстаться с дурацкими мечтами о мировой славе. Со своей чёртовой рок-группой. Со свободой. Он хотел прожить две жизни. Это не ново. В глобальном смысле. Всегда приходится выбирать только один из возможных сценариев, жертвуя остальными. Тогда Герману было двадцать. Он сделал свой выбор. Он решил посвятить себя музыке. Грезил большой сценой. Сутками пропадал на репетиционных точках и студиях звукозаписи. Оттачивал мастерство игры. Постепенно группа, в которой он играл, обретала известность. Их начали приглашать в ночные клубы, на фестивали. Пошли первые гонорары. Гастроли по городам. Сольные концерты. Всё это были мелочи, не приносящие ни настоящей славы, ни серьёзных денег, однако они упорно продолжали идти к своей цели.

И всё же порой, когда не было концертов, пьяных вечеринок, когда из его постели уходила очередная любовница, чужая и почти незнакомая, Герман задумывался о семье. Представлял себя семейным человеком. Мужем. Отцом. Отцом вот такой же девчушки в жёлтом сарафане и с двумя забавными хвостиками. Смешно, конечно. В сущности, он и сам был ещё ребёнком. Ему было девятнадцать.

Он хотел прожить две жизни. И не прожил ни одной.

«Хватит!» – приказала себе Нина.

Она вновь прогнала воспоминания.

– Вы уверены, что не хотите, чтобы мы вас подвезли?

– Да, уже все отлично, – бодро ответила Нина. – Правда, того же нельзя сказать о моём лице.

Она нагнулась к сумочке у своих ног и выхватила из неё зеркальце. Взглянув на своё отражение, шутливо воскликнула:

– Какой ужас! Я боюсь, как бы теперь Алису не замучили кошмары, – посмотрев на девочку, Нина скривила смешную рожицу и скосила глаза к переносице. – Страфная, гряфная тетя, у-у-у.

Алиса смутилась и, прыснув смехом, побежала обратно к машине.

– Ну что же, кхм, если вам ничего больше не нужно, тогда мы поедем. Вы точно уверены, что…

– Абсолютно, – мягко перебила мужчину Нина, – поезжайте. Я уже говорила, за мной скоро приедут.

– До свидания.

Крохотной нитью блеснула молния, но грома не было слышно. Дождь шёл в другую сторону.

– У вас прекрасная дочка! – крикнула Нина на прощание, когда пара подходила к своей машине.

Они помахали ей в ответ.

И тут Нина услышала далекий шум мотора.

12

Звук доносился со спины. Ещё тихий, но с каждой секундой Нина слышала его все громче. Она самодовольно ухмыльнулась. Ей не нужно было оборачиваться, чтобы убедиться в своей правоте. Она и так знала: это Токарь. Он возвращался за ней. Было мгновение, когда Нине подумалось, что Токарь уехал навсегда. От этой мысли холод волной пробежал по её телу. Она готова была убить себя за то, что потеряла его, что допустила это своим идиотским поведением. Но эта мысль не успела пустить корни и утопить её в панике – Токарь вернулся раньше, чем такое случилось.

«Патрол» жалобно завизжал тормозными колодками, накренился своей мордой почти до самого асфальта, затем выпрямился и замер. Какое-то время Токарь оставался в машине, потом распахнул дверь и быстрыми шагами направился к Нине.

На этот раз лицо девушки не выражало всепрощающую покорность, как это было прежде. Она смотрела на Токаря с вызовом. Это немного выбило его из колеи. Он молча смотрел на Нину, пытаясь как можно более доходчиво сформулировать причину своих недавних действий.

Нет. Извиняться он не собирался. Более того: если сейчас он не услышит того, что нужно услышать, если Нина настолько глупа, что не прочитает в его глазах правильный ответ на вопрос, который Токарь собирается задать, тогда он немедленно развернётся и уедет, но теперь уже навсегда. И ещё, пожалуй, втащит ей как следует на прощание.

Он вернулся для того, чтобы задать один-единственный вопрос.

И его вполне устроит ложь. Только качественная, убедительная ложь. Убогое враньё он принять не сможет, как бы не хотел. Он вернулся за ложью, потому что неожиданно для себя с горечью осознал одну вещь: если он потеряет Нину, он потеряет только что найденный смысл своей бестолковой жизни, которая до встречи с этой девушкой казалась ему единственно возможной.

У него ещё будет время подумать об этом как следует, а пока…

Он вернулся, потому что ему нужно задать вопрос.

– Я… кхм… я это… я вернулся, потому что мне нужно задать тебе один вопрос.

И услышать ложь.

– И не вздумай мне врать, поняла?

Нина вскинула бровь.

– Я думала, ты хотел извиниться.

– Извиниться?! Я?! Ты чё, правда не догоняешь?! То, что ты собиралась сделать… ну, то, что… короче, это неправильно. Это блядский поступок! А бляди – это… ну они и есть бляди! И, короче, отношение к ним соответствующее! Вы тут уже совсем ебанулись на этой воле?! Насмотрелись своих пидорских фильмов, а теперь сосёте и лижете друг у друга, как шлюхи дешёвые! Ты же будущая мать! Тебе этими губами ребёнка своего целовать! Бля, да если вообще по понятиям разобраться, я даже разговаривать с тобой не должен! А я разговариваю!! Я, сука, разговариваю!! Потому что… потому что…

Токарь понял, что слишком разошёлся. Речь был сбивчива. Он замолчал. Запустив обе ладони в короткий ёжик волос на своей голове, провел ими ото лба к затылку, а затем резко обратно, словно хотел стряхнуть с волос воду.

– Ладно, – продолжил он, немного успокоившись, – ф-у-у-у-ух, короче, ты… ты делала так раньше?

Нина вставила в рот сигарету, которую она все это время держала в руке. Взглядом попросила прикурить и сказала:

– Ты имеешь в виду, делала ли я хоть раз в своей жизни минет?

– Ты чё, дрочишь меня, что ли?! – снова психанул Токарь и, размахнувшись, выбил сигарету из губ Нины. – Да, блять, я спрашиваю тебя именно об этом! Я спрашиваю, сосала ли. Ты. Хуй?!

К его удивлению, это не произвело никакого эффекта. Нина по-прежнему оставалась невозмутимой. Даже когда его огромная ладонь просвистела в сантиметре от её лица, она не шелохнулась. Лишь гневный прищур стал более выразительным.

Но вдруг лицо девушки изменилось. Злоба в её глазах, которая минуту назад заставила Токаря колебаться, сменилась тревогой.

Только сейчас она заметила, что белый минивэн продолжал стоять на месте.

***

Вы, наверное, обо мне уже и забывать стали.

Простите, я задремал. Денек выдался поистине сюрреалистический. Плюс нервы. Страх. Долгое сидение в одной позе. Полумрак. Неудивительно, что я отключился. Взглянем на часы. Ого! Уже второй час. Скоро обед. Только вот есть совсем не хочется. Как-то не до еды мне.

Я закурю, с вашего позволения.

У-у-у-ф… Ф-у-у-у…

Отлично.

Вообще-то сигареты здесь не положены. И часы тоже. Но только не в моём случае. Меня закрыли тут не в наказание, а наоборот – во спасение. Так сказать, «провели по безопасности». А если говорить проще, сотрудники администрации (назовем их привычным вашему уху словом «надзиратели») с боем вырвали меня из лап разъярённой толпы ублюдков, собиравшихся разорвать меня в клочья, и спрятали в этом прекрасном месте. Хотя бы на время. Поэтому ни часы, ни сигареты у меня не изъяли. А дальше начнётся старая песня. Скоро сюда приедут штатные оперативники, психолог, помощник начальника колонии, начальник санчасти. Все они будут расспрашивать меня, «зачем» да «почему». Потом станут думать, что делать со мной дальше. Решат пока оставить в этой камере, а сами начнут готовить документы для этапирования меня в другой лагерь. Но для этого нужно время, и немало. А у меня его нет. Они достанут меня и здесь. Я должен валить отсюда немедленно, прямо сейчас. Спецэтапом. И не абы куда, а непременно «на больничку».

ЛИУ – лечебно-исправительное учреждение – это единственный лагерь, в котором по их сраному кодексу запрещено проводить карательные меры. Ну, может быть, пересчитают мне рёбра, но не более.

Вам, наверное, интересно, чего же это я натворил, что оказался в таком положении? Ну и смеяться вы будете, когда я вам расскажу. Готов спорить, вы просто лопнете со смеху.

13

Сидя в заведённой машине, супруги с сильным беспокойством наблюдали за ссорой между Ниной и подъехавшим мужчиной. Когда тот выбил сигарету изо рта их новой знакомой, мужчина и женщина испуганно переглянулись.

– Рома, он её ударил!

Женщина схватилась за дверную ручку, намереваясь немедленно вмешаться, но муж остановил ее.

– Оставайся в машине.

– Но мы должны…

– Разумеется. Но ты сиди тут. Я попробую успокоить его.

– Ром, а может, полицию вызвать? – испугавшись за мужа, неуверенно произнесла женщина.

Глава семейства склонил голову набок и посмотрел на жену таким взглядом, каким смотрят на наивного ребёнка.

– Ну какая полиция, Тань.

Он вышел из машины. До его слуха долетел страшный бас разгневанного незнакомца: «Я, блять, тебя по-русски спросил! Для меня это важно!»

В школе Рома увлекался велосипедным спортом и фотографией. Сейчас он искренне сожалел, что не отдал предпочтение боксу или чему-нибудь в этом роде.

– Рома, – окликнула его жена.

– М?

Женщина колебалась. То, что она собиралась сказать, казалось ей дикостью.

– В багажнике… есть домкрат.

Рома кисло дёрнул щекой.

– Ну и что мне с ним делать? Пересядь за руль на всякий случай.

Он с трудом припомнил, когда дрался в последний раз. Кажется, в школе. Какой, к чёрту, домкрат. Ударить тяжёлым куском железа человека? Конечно, нет. Разве что захватить его для устрашения. Но в данном случае это вряд ли сработает, нечего и пытаться, только хуже будет. Рома не был ни трусом, ни наивным простофилей, он просто адекватно оценивал ситуацию: пухлый, в очках, «интеллигентишка»… С домкратом. Хорошо, что не взял, а то им бы и получил. Пришедший с домкратом от домкрата, как говорится, и погибнет. Тьфу, что за чушь лезет в голову.

Но не вмешаться Рома не мог. Бог знает, на что это урод способен. Девушка была перепугана. Она смотрела на Рому умоляющим, полным отчаяния взглядом.

Ладно, будь что будет.

– Эй, вы! – как можно суровей обратился он к Токарю и внутренне скривился, как от горькой пилюли. Ну что за «вы», идиот несчастный! – Прекрати немедленно.

Токарь обернулся.

– М? Ты чё, животное. Ты откуда высрался? Пошла на хуй отсюда, дура, пока я тебе ебасосину не разнёс.

От волнения и страха во рту у Ромы пересохло. Но он не уходил.

– Я сказал, оставь её в покое! Нина, идите к нам в машину, мы отвезем вас…

– Кого ты там куда увезёшь, пингвин обоссанный?! Я больше повторять не буду. У тебя есть три секунды, чтобы испариться. Раз…

– Мы вызовем полицию. Просто дай…

Токарь сделал пару быстрых шагов и оказался вплотную к Роме, который был его выше на полголовы. Слегка боднув его лбом в переносицу, Токарь тихо прохрипел:

– Мусорами меня пугаешь? Два…

14

– Ты охерел? Ты угрожаешь моему мужчине? – гневно выкрикнула Нина.

Токарь и Рома удивлённо уставились на нее.

– Не дай бог из-за тебя его загребут в ментовку! – она повернулась к Токарю, взяла его за руки и попыталась утащить к машине. – Милый, поехали отсюда, поговорим в другом месте. Если этот жирный придурок и правда вызовет полицию, мы потеряем время, а ты, ты можешь опоздать на встречу со своим другом.

Первая мысль, которая пришла Роме в голову во время этой сцены, была о том, что Нина просто пыталась таким образом не дать здоровяку досчитать до трёх, то есть пыталась защитить своего «защитника». Но кто видел такое в реальной жизни? Только в кино. Зачем искать что-то большее в совершенно тривиальной ситуации? Бритва Оккама. Попробуйте заступиться за алкоголичку на улице, которую колотит её муж-собутыльник, ударьте подонка – и она первая вцепится вам в лицо. Конечно, Нина не была похожа на маргинала, но что это меняет? Суть остается той же. Красотки любят отморозков – обычное дело. От недостатка ума, надо полагать.

– Чё ты вылупился?! – не унималась Нина. – Вали отсюда, помощник долбаный.

Она резко приблизилась к Токарю и, пристально глядя в его глаза, заговорила очень быстро.

– Ты спросил меня, делала ли я так раньше. Нет, никогда, милый, я клянусь тебе, слышишь! Я дура, самая настоящая дура. Ещё эта травка… Я не знаю, что на меня нашло. Я хотела… я думала, что тебе понравится… Я готова была переступить через себя, хотя я знаю, что это грязь, грязь! И… и ты прав, мы отравлены, мы насквозь прогнили.

Нина обняла Токаря и стала осыпать его лицо поцелуями.

– Прости, прости меня, милый. Я никогда… ты мне веришь? Пожалуйста, верь мне.

Она умолкла и посмотрела на Токаря умоляющим взглядом.

Нина казалась настолько искренней, что даже если бы Токарь хотел её уличить сейчас во лжи, он бы не смог этого сделать. Но он и не хотел. Наоборот, он желал, он внутренне умолял её, чтобы она произнесла именно эти слова. Он за руку её не ловил, свечку не держал. Так почему ей не верить? Она могла просто ответить «нет», могла всего лишь помотать головой. Токарь бы принял и такой ответ. Думал, что не примет, думал, что не сможет её принять, если Нина не будет убедительна. Но в глубине души он знал, что сожрёт любую ложь, любую, даже самую убогую. Он боялся услышать не ложь. Он боялся услышать правду. Потому что, услышав правду, он бы лишился Нины навсегда. Без вариантов.

Токарь хмуро поглядел на Нину, затем, не торопясь, повернулся к Роме и слегка улыбнулся.

– Вали отсюда, пока батька добрый.

Нина похватала с земли свои вещи.

Парочка запрыгнула в машину, и в следующую секунду «патрол» рванул с места, обдав Рому щебёнкой.

– Что у них там стряслось? Неужели они помирились? – открыв окно, недоумённо спросила Рому жена, когда «патрол» скрылся из виду.

– А, – с досадой махнул он рукой и зашагал к своему минивэну.

15

Стрелка бензобака показывала по нулям.

– Надо бы заправиться, – сказал Токарь просто для того, чтобы сказать хоть что-то. С их последнего разговора на обочине они не произнесли ни слова.

Нина курила, приткнувшись лбом к приоткрытому окошку. Она только что закончила приводить себя в порядок. Сначала Нина долго стирала с лица размазанную слезами тушь, бормоча себе под нос что-то вроде «надо было влагостойкую брать, балда», потом тщательно наносила её снова. После этого она минут пять выбирала из целой россыпи помад, какой накрасить губы. Остановилась на ярко-красной. Влажной салфеткой обработала царапины на локте, и вот, спустя тридцать минут, она закончила и теперь курила.

В иной раз Токарь бы обязательно подколол Нину тем, что она целую вечность тратит на макияж, но сейчас он был занят другим. Он с интересом прислушивался к себе, к своим ощущениям.

Возвращаясь за Ниной, после того, как он буквально выбросил её из машины, Токарь внутренне подготовил себя ко лжи. Он понял, что сможет принять обман, иначе бы не развернул машину. Но он также понимал и то, что полностью забыть о том, что это будет всего лишь обман, у него не получится никогда.

Все сосут. На монашку Нина не похожа.

Сосут все. И с этим дерьмом приходится мириться. При помощи самообмана.

Самообман – как противоядие; как лекарство от смертельной болезни: полностью не вылечить, но купировать можно долгие годы.

Токарь втянулся в Нину по самые уши.

Он не мог её потерять.

И он развернул машину. Он решил принимать «лекарство» столько, сколько понадобится.

Он думал – это будет тяжело. Но сейчас он с облегчением поймал себя на мысли, что совершенно не мучается по этому поводу. Он даже хотел проверить, насколько сильно его это не гложет. Начал представлять себе, как Нина стоит на коленях… Но, испугавшись риска всё испортить, передумал и быстро направил мысли в другое русло. «Надо бы заправиться».

– Нин, – тихим, виноватым голосом позвал он девушку.

– М? – так же тихо отозвалась она, не поворачиваясь.

– Извини, кхм, ещё раз.

Нина повернулась к Токарю, ласково на него посмотрела, придвинулась к нему и, обняв обеими руками его руку, положила голову ему на плечо.

– Какой ты у меня дурачок.

Впереди показалась автозаправка. Токарь сбросил скорость и перестроился вправо.

– Убила бы за душ. – Нина брезгливо глянула на свою некогда белую футболку. – Надеюсь, в этом мотеле есть душ?

– Да боб его знает. Должен быть, я думаю.

Девушка мечтательно вздохнула.

– Мотель у дороги. Как романтично. А название у него есть?

16

– Да нет у него никакого названия. Обыкновенная ночлежка, ёптыть, – сказал Винстон и взял сигарету из протянутой Токарем пачки.

Они сидели за кухонным столом в квартире Токаря. Перед ними лежала дорожная карта.

– Изначально цыгане должны были встретиться вот здесь, – Винстон ткнул в карту чёрным маркером, оставив на ней жирную точку. – Но для нас это вообще не варик. Там в радиусе километра ни хрена нет, пустырь, негде загаситься. Поэтому Мишке пришлось убедить своих, чтобы те переиграли место разгрузки.

– Интересно, что им наплёл, чтобы они согласились перенести отгрузку в людное место? – ехидно поинтересовался Токарь. Ему не очень нравилась вся эта затея.

Винстон ухмыльнулся.

– Не скажи. В этом есть своя логика, братишка. Если хочешь сделать что-то незаметно, делай у всех на виду. Фура доверху забита яблоками. Чё тут такого, если водила по дороге слил пару ящиков налево каким-то, скажем, своим родственникам или друзьям?

– Слышь, а чё нам просто не выхлопнуть водилу фуры по дороге?

– Ага. Ты чё, вестернов насмотрелся? Ты хоть раз брал на абордаж прущий на полном ходу грузовик с опытным водилой за рулём, перевозящим дорогостоящий груз? Я пробовал. В девяносто седьмом. Я и ещё три таких же бэтмена со мной, – Винстон оттянул ворот футболки, обнажив рубец на ключице. – Мы ему «макарычем» машем, а он нам двустволкой. Мы ему по колёсам, а он в ответку Фоке башку снёс. Так что ну его на хрен. Да и пускай даже мы его остановим, где мы будем «геру» искать? Там, блять, целая фура чёртовых яблок. Чё нам с тобой, водилу пытать? А если он и сам не в курсе?

Токарь встал из-за стола и принялся рассуждать вслух, меряя шагами крохотную кухню хрущевки.

– А как мы цыган брать будем? Гоняться за ними на машинах глупо. Значит, придется хлопать их прям там, у всех на глазах.

Винстон кивнул.

– Да. Как только они перекидают ящики к себе в машину – валим их рылами в землю.

– Убиваем? – спокойно спросил Токарь.

– Да по-хорошему надо бы… Только нельзя. Из-за жмуров менты точно всполошатся. Проворачивай они это хотя бы ночью… Так что без мокрухи. Кстати, о птичках: мне тут мысля одна в голову пришла. Ты можешь достать парочку хороших транквилизаторов?

Токарь удивленно сморщился.

– Чего? Какие, на хер, транквилизаторы? Ты Джеймс Бонд, что ли?

– Ну-ка предложи свой вариант. Давай-давай, я слушаю. Как ты ещё собираешься их вырубить, чтобы быстро и без лишнего шума? Мне самому эта идея не очень по душе, я такой хернёй никогда не пользовался, но других вариантов я не вижу. Я почитал в интернете, этих транквилизаторов целая куча всяких разных существует. Есть даже такие, которые от настоящей пушки хрен отличишь с первого взгляда. Поэтому я повторяю свой вопрос: можешь ли ты достать парочку таких штуковин?

– Ну есть у меня один пацанчик, у него каких только игрушек нет, – ответил Токарь, всё ещё с сомнением хмуря брови.

– Вот и чудненько.

– Мда… – задумчиво протянул Токарь, закурив сигарету. – Короче, думать надо, смотреть.

– Опять думать? Ты уже к сегодня должен был всё обдумать. Времени нет ждать, пока ты свои яйца отыщешь. Короче, поедешь туда заранее и прикинешь, что к чему.

– Я ещё не сказал, что вообще куда-то там поеду, – проворчал Токарь и, помолчав, устало произнёс:

– Если честно, задолбало срокá мотать.

– Ой, ебать, какие мы нежные, – раздражённо съязвил Винстон. – А меня не задолбало?! Меня не задолбало?! Полжизни в лагерях пролетело. На свободу, как в отпуск, хожу: месяц – и обратно. Нам уже по сороковнику, а что у нас есть? Ни хрена. Это наша возможность, понимаешь, начать всё сначала.

Он подошёл к курящему у окна Токарю и положил тому руку на плечо.

– С такими деньгами мы сможем уехать куда захотим, братиш. Купим себе дом на берегу моря или чё ты там хочешь. Будем пить ледяные коктейли и валяться в шезлонгах. Женимся на каких-нибудь красотках, заведём детей и забудем всё это дерьмо к херам свинячим.

Винстон взял кухонный нож, достал из холодильника обрубок колбасы, нарезал её крупными кривыми ломтями.

– Как-то так, – заключил он набитым ртом.

Сделав глубокую затяжку, Токарь запустил бычок в открытое окно.

– Ладно, хрен с тобой.

Он подскочил к Винстону и шутливо ударил его хуком по печени.

– Двести кусков! Ебануться!

Смеясь, Винстон принял боксёрскую стойку и стал медленно поводить ножом из стороны в сторону.

– Ты тише будь! Ножик-то у меня.

Как бы испугавшись, Токарь вскинул руки.

– Всё-всё, ха-ха!

Решение принято. Тема была закрыта. Больше они в тот вечер к ней не возвращались. До самого утра друзья пили, смеялись, вспоминали проведённые в лагерях годы и делились друг с другом своими планами на будущее, в которое они собирались войти богатыми, беспечными людьми.

А на следующий день, когда Токарь, с чудовищной головной болью, плёлся до ближайшего киоска с шаурмой, он познакомился с Ниной.

17

Токарь сунул пистолет в бензобак и зафиксировал ручку в нажатом положении.

Оплачивать топливо нужно было через кассу крохотного супермаркета находившегося тут же, на заправке.

– Добрый день, – поприветствовал Токаря продавец, когда тот вошёл в магазин.

– Пэ Тэ, – кинул в ответ Токарь, отсчитывая деньги. – Девяносто восьмой, полный бак.

– Хорошо. Что-нибудь ещё?

– Пачку парлика. Крепкого.

– Наличные или по карте?

– А бабки я просто так в руке держу? – без злобы, риторически спросил Токарь. – Наличные, конечно. Я не идиот, чтобы свои кровные жидам доверять.

Продавец ещё сильнее растянул рот в дежурной улыбке.

В этом крохотном магазинчике было всё необходимое, что может понадобиться в долгой дороге путешественнику. Продукты быстрого приготовления, солнцезащитные очки, зарядные устройства для мобильных телефонов, кофе из автомата, автомобильные насосы, резиновые тапки, китайские детские игрушки из вонючего пластика и много чего ещё.

Сюда часто заглядывали водители. И не всегда для дозаправки. Покупали сигареты, минеральную воду, бутерброды в вакуумной упаковке. И пока наливался кофе и грелись в микроволновке бутерброды, люди делились с продавцом своими мыслями. Дальнобойщики рассуждали о мировой политике, проститутки – о масонах, пожилые дачники – о проститутках и развращающем молодежь «еньтернете», и все вместе – о коварстве загнивающего Запада.

Все это продавец слушал с пластмассовой улыбкой, изредка поддакивая короткими фразами, типа «да уж» или «это точно, и не говорите». А когда посетители выходили, он мгновенно переставал тянуть кончики губ к ушам и терялся в пространстве ютюба.

– Это вы точно сказали, хе-хе.

– Вот-вот. Мозгами нужно думать, а не жопой, – посоветовал Токарь, убирая сигареты в карман. – Всё зло от этих кровососов хитровыебаных.

И уже у выхода, не оборачиваясь к продавцу:

– Но где они учились – мы преподавали.

В то время, пока Токарь был в магазине, Нина успела переодеться в чистое. Сейчас на ней были джинсовые шорты и чёрная хлопковая майка с V-образным вырезом. От туфель устали ноги, и Нина надела телесного цвета сандалии «гладиаторы» на плоской подошве.

Щёлкая радиоканалы, она на минуту остановилась на астрологическом прогнозе. Диджей, силясь заразить весь мир позитивом, чуть ли не орал весёлым голосом:

«Конечно, каждый мечтает знать, что ждёт его в будущем. Что преподнесёт судьба в ближайшее время. Исполнение самых сокровенных мечт, крушение всех надежд или, быть может, роковые встречи. Что ж, вот что по этому поводу говорят нам звёзды…»

– Интересно, – протянула Нина.

Через боковое стекло заднего вида, она смотрела на Токаря, который шёл из магазина к машине.

«Дева. Вы вступаете в ту полосу жизни, когда удача будет стоять за любым вашим поступком. Используйте плодотворный момент для реализации ваших планов!»

Не отрываясь от зеркала, девушка кивнула.

– Я постараюсь, – прошептала она серьёзно.

***

У меня в кармане «двухсотка».

Огромный гвоздь.

Я не знаю, зачем таскаю его с собой. В лагере такого добра навалом. На промзоне можно купить хоть мачете, если ты, конечно, полный кретин и тебе нужны неприятности. За двадцатисантиметровый гвоздь тоже можно огрести по полной. Впаяют карцер. Или выговор, в лучшем случае.

Но я всё равно таскаю его в кармане своей робы. Даже не прячу. Я просто сунул его однажды туда и забыл.

И каждый раз, натыкаясь на него, я думал: «Зачем он мне? Нужно выбросить». Но всегда неподходящее место. Всегда что-то отвлекает. И я говорил себе: «Сейчас пойду выкидывать баки с мусором и его тоже выкину». И снова забывал…

А потом, спустя время, я уже не думал о том, что его нужно выкинуть.

Я вообще о нём не думал. Я привык к нему. Привык к тому, что он валяется на дне моего кармана. Вместе с катышками, табачными крошками и обломками спичек. Я забыл, что за него могут запросто «закатать в бочку».

Он просто валялся в моем кармане. Без всякого смысла. Без всякой цели.

Зачем он мне? Зачем мне этот огромный, ржавый, бесполезный гвоздь?

Я не знаю.

Вернее, не знал…

***

Полуденное солнце разошлось не на шутку.

Нина подумала о том, чтобы включить кондиционер, но не решилась. Уж лучше мучиться от жары, чем заработать ангину или чего похуже. Отменным здоровьем она похвастаться не могла. Малейший сквозняк мог стать настоящей проблемой.

Ей ужасно захотелось пить. От травки во рту пересохло.

Нина пошарила глазами по машине в поисках воды, но не нашла.

– Милый, я куплю попить, пока мы не уехали, – сказала она, выходя из машины.

– Валяй.

Нина вошла в магазин и блаженно прикрыла глаза: огромный потолочный вентилятор гонял по залу приятную прохладу.

Продавец нацепил рабочую улыбку ещё до того, как отлепился от экрана смартфона.

– Добрый день.

– Добрый, – Нина остановилась посреди магазина и не торопясь огляделась.

Её внимание привлекли букеты полевых цветов, стоящие то тут, то там в разных частях магазина. Вазами им служили пластиковые бутылки из-под минеральной воды, разрезанные пополам.

– Бутылку «БонАквы», будьте любезны, без газа. Не холодную, если можно.

Напившись, Нина указала на один из букетов. Бледно-розовые цветки валерианы, собранные в зонтики.

– Скажите, а эти цветы – они продаются?

– Э-э-э… вообще-то они не для продажи, – продавец улыбнулся ещё шире, но теперь уже своей настоящей, искренней улыбкой. Той улыбкой, которой растекаются все мужчины перед тем, как сделать что-то приятное красивой незнакомой женщине в надежде на лёгкий ответный флирт. – Но… если хотите, возьмите, пожалуйста.

Он вынул букет из бутылки, стряхнул со стеблей капли воды и протянул его Нине.

– Это мне?! – Нина удивленно округлила глаза.

– Ну да. Они же вам понравились. А я ещё соберу. Это не трудно. Они у нас тут везде растут.

Но вместо того, чтобы просто поблагодарить парня за цветы, Нина начала звонко смеяться.

Это укололо продавца. Он решил, что девушка смеётся над ним, над его куцым букетиком, который, ну разумеется, не был ей нужен на самом деле. Девушка спросила о цветах просто так, чтобы поддержать разговор. А может, и для насмешки.

«Идиот, – думал он, держа букет в вытянутой руке, – сдались ей твои чёртовы „ромашки“! Такую красотку, конечно, розами каждый день заваливают. Дон Жуан несчастный. На что ты рассчитывал? Что она даст тебе свой номер телефона?»

Он уже хотел убрать цветы на место, но тут Нина спохватилась и приняла букет.

– Извините, – давясь веселым смехом, проговорила она. – Это я не над вами, не подумайте, это так… Спасибо большое. – Поднесла цветы к своему лицу, вдохнула их аромат. – Ах! Как это всё-таки приятно! Спасибо, огромное спасибо. Они превосходны!

– Пожалуйста, – ответил парень, слегка обалдевший от странной посетительницы.

И когда Нина, довольная, упорхнула из магазина, он ещё какое-то время смотрел ей вслед, потом весело крякнул, пожал плечами и уткнулся в свой телефон.

Тем временем Токарь тоже не скучал. Развлекался как мог.

Не выпуская из рук заправочного пистолета, он закурил.

На заправку свернула болотного цвета «копейка». Пожилой мужчина, что сидел за рулём «жигулей», увидев, как Токарь курит, сделал ему замечание, в том смысле, что курить в таких местах, как, например, вот эта вот заправка, весьма небезопасно. На что Токарь, с максимальной для него вежливостью, возразил пенсионеру, рассказав историю из личного опыта о том, как однажды тушил сигарету об одного коммерса, облитого с ног до головы бензином, и ни хренашечки он так и не вспыхнул. В доказательство своих слов Токарь выдернул пистолет из бака, разлил небольшую лужицу горючего себе под ноги и демонстративно уронил в неё свой окурок. Разлетевшись искрами, он потух в бензине, будто в воде.

Старик выругался себе под нос, и, качая головой, пошел на кассу.

– Ты попроще, пенсия, попроще будь, – сказал Токарь вслед старику, сменив тон с шутливого на серьёзный. – Доброту за слабость не принимай.

Он не терпел хамства в свой адрес ни от кого.

Когда Токарь закончил заправлять машину и закрывал крышку бензобака, он услышал звонкий смех Нины, доносящийся из магазина.

Токарь ревниво нахмурился.

«Чё за дела?»

Он собрался было пойти туда, в сторону «веселья», как из дверей магазина показалась сама Нина с крохотным букетиком в руке.

Девушка сияла.

Она подлетела к Токарю, звонко поцеловала в губы и прыгнула в машину.

«Женщина, сама себе покупающая цветы, это ещё куда ни шло, – садясь следом, рассуждал Токарь. – а вот чего она при этом такая счастливая? Выходит, подарили ей букет. Иначе не ржала бы так, что на улице было слышно». Он пошёл в разведку.

– Какому дебилу пришло в голову торговать цветами на заправке?

Нина лукаво ответила:

– А тут и не торгуют.

– Ясно. Я это… Сейчас вернусь, в общем.

Нина быстро посмотрела на Токаря.

– Ты же не собираешься сделать ничего плохого этому мальчику? Это ведь всего лишь цветы.

– Да ты о чём вообще! Конечно, нет, – ядовито сказал Токарь. Он хотел скрыть от Нины свою ревность, но не удержался от саркастического тона.

Нина вцепилась в руку Токаря.

– Это. Просто. Цветы, – медленно, разделяя каждое слово, повторила она.

– Расслабься. Говорю же, я просто забыл купить кое-что.

Токарь высвободил руку и, оставив дверцу машины открытой, пошагал в сторону магазинчика.

– Что-то ещё хотели купить? – вежливо поинтересовался кассир, когда Токарь вошёл.

Токарь небрежно бросил указательный и мизинец в направлении одной из самодельных ваз.

– Сколько ты хочешь за все свои лютики-семицветики?

– Извините, они…

– Извиняю. Сколько?

«Странное сегодня утро», – подумал парень и попробовал ещё раз:

– Извините, они не продаются.

Со зловещей иронией Токарь протянул:

– Да-а-а? А что они делают? Дарятся?

– Ну… я…

Снова привычное Токарю мычание. Он упёрся ладонями в прилавок.

– Хули «му-у-у»? Слышь, ты начинаешь бесить меня. Я вроде с тобой пока вежливо разговариваю, хоть ты и даришь свои веники чужим женщинам. Но, похоже, культурно ты не понимаешь.

18

Токаревский кулак превратил в труху сенсорный дисплей магнитолы. Нина заметила это только теперь, когда попыталась включить музыку через блютус. «Видимо, Токарь разбил её с психу, после того как выкинул меня из машины», – догадалась она.

Теперь невозможно нажать ни на одну кнопку. Ну и ладно.

Нина вытащила из сумки смартфон и наушники. Пробежалась по плейлисту.

Рондо Венециано. Фантазия.

Итальянский оркестр на одинокой заправке в родной глубинке. Почему бы и нет. В самый раз.

В дороге Нина всегда воспринимала музыку как фон проносящегося в окне мира. Когда музыка накладывается на непрерывно сменяющие друг друга мгновения, каждое из которых таит в себе микровселенную, тогда она, музыка, ощущается в большей степени через зрение. А все прочие органы чувств лишь аккомпанируют ему.

Вот и сейчас Нина слушала оркестр маэстро Ревербери, и мир вокруг преображался. Стены магазина обрастали камнем, крыша тянулась вверх, устремлялась шпилем в небо. Асфальтовая трасса постепенно покрылась круглой старинной брусчаткой. Вдалеке, на полях появились крестьяне, чистые и опрятные, как в фильмах Бернара Бордери. Уродливые электрические столбы превращались в ветряные мельницы.

Музыка уносила Нину в иное время. В стилизованное, театральное, вечно праздничное барокко.

Ударные и бас-гитара гармонично переплетались с оригинальными инструментами семнадцатого века.

Нина увидела Токаря. Он шёл к машине.

Девушка прищурилась, и тогда с Токаря слетели его спортивные штаны и футболка, а вместо них возникли камзол из парчи и украшенные лентами брюки до колен, под которыми были белоснежные шёлковые чулки. Пышные оборки сорочки пеной вылезали из-под воротника и рукавов камзола. На голове вырос огромный, завитый в локоны, парик.

Токарь шёл вразвалку, цокая по брусчатке красными каблуками туфель с прямоугольными пряжками из шеффилдского серебра.

Будто подыгрывая Нине, он нес правую руку за спиной, тем самым подчёркивая образ французского щёголя позднего возрождения.

Чего-то не хватало.

Нина поднесла ладонь к губам. Коротко дунула на неё, словно послала Токарю воздушный поцелуй. Видимая ей одной пудра взметнулась с ладони в воздух и легла на лицо Токаря толстым слоем.

Под звуки барочной музыки, весь в кружевах, в одежде расшитой золотыми нитками, напудренный, в воздушном парике, Токарь шёл к машине, улыбаясь в стальные зубы. Остановился у дверцы Нины и протянул руку, которую прятал за спиной.

Он сжимал большой букет, собранный, наверное, из всех полевых цветов, какие были в том магазине.

В мгновение всё вокруг стало прежним.

Нина похолодела. Вытащив наушники, она выскочила из машины, отпихнула Токаря, и бросилась к магазину.

– Нина! – Токарь с трудом сдерживал смех. – Да постой ты, Нина!

– Сволочь! – бросила она через плечо.

Токарь небрежно кинул цветы на заднее сиденье, подбоченился, и с теплой насмешкой улыбнулся.

«Дурочка».

Он играючи пнул мелкие камни под ногами, вставил в рот сигарету и похлопал по карманам в поисках зажигалки.

В помещение Нина ворвалась ураганом и тут же растерянно замерла в дверях.

Продавец вздрогнул от неожиданности. Изумленно посмотрел на вошедшую.

«Одумались», – решил он с грустью.

– С вами всё… в порядке. – Нина закончила фразу скорее утвердительно, хотя начиналось предложение, как испуганный вопрос. Не отрываясь, она глядела на россыпь купюр на прилавке. Навскидку, там было тысяч десять, не меньше.

Продавец не был уверен, что правильно понял вопрос, но на всякий случай кивнул и двинул деньги по прилавку в сторону странной красотки. «Ну их к чёрту, эту безумную парочку».

Нина облегчённо улыбнулась.

– Не нужно, – помотала она головой. – Оставьте себе.

19

Колёса внедорожника громко причмокивали на нагретом солнцем асфальте.

Кондиционер не работал: разбитый дисплей панели управления не реагировал на нажатия.

Нина до упора опустила окно и подставила лицо потоку воздуха. Токарь то и дело плечом вытирал пот со лба.

Оба букета – и тот, что подарил юноша, и тот, который вручил ей Токарь, – лежали у Нины на коленях. Когда она не высовывалась в окно, она любовалась цветами. Подносила к лицу, вдыхала их аромат; отодвигала от себя насколько хватало рук и разглядывала под разными углами. Она наслаждалась ими с восторгом маленькой девочки.

У развилки Токарь скинул скорость.

Тут стояла крохотная часовня в один купол. Позолоченная краска купола местами облупилась. Некогда белая штукатурка на стенах потемнела от дорожной пыли и машинных выхлопов.

Глядя на часовню, Токарь удрученно покачал головой, а потом трижды размашисто перекрестился.

– Пидорасы! Не могут церковь починить!

Он сплюнул в открытое окно и вдавил газ в пол. Через несколько секунд «патрол» уже летел под сто сорок километров.

Нина бережно положила цветы на заднее сидение и между делом заметила:

– Выходит, ты веришь в Бога.

– А ты нет?

Нина пожала плечом.

– Да как тебе сказать. Я верю в судьбу. Это одно и то же?

– Нет, конечно! Судьба – это судьба, а Бог – это Бог.

– Ну, значит, не верю. Я вообще мало во что верю. Разучилась как-то.

– Почему?

Девушка не ответила.

Она утомлённо откинулась на спинку сиденья и прикрыла глаза. Жара выматывала.

– Расскажи о себе, – через некоторое время сказал Токарь.

– Что тебе рассказать?

– Всё. Я ведь почти ничего о тебе не знаю. Откуда ты родом, кто твои родители, работа, учёба? Что хочешь, в общем.

– Да ничего интересного. Выросла в обычной семье. Закончила обычную школу, потом два года музыкального колледжа. Так и не доучилась. Последний раз я разговаривала с родителями почти девять лет назад. По телефону. Это был очень короткий разговор. Они сказали мне, что больше не хотят меня знать.

– Почему?

Нина погрустнела, задумалась о чем-то, покусывая губы. Посмотрела на Токаря и кисло улыбнулась.

По её лицу Токарь решил, что правильней будет сменить тему. У всех есть свои скелеты в шкафу. И не всегда хочется извлекать их наружу. Лично у него их хватило бы на целое сельское кладбище.

– Ты играешь на пианино? – спросил он.

– Нет. На ударных.

– Ого!

– Одно время и рок-группа была, – Нина грустно усмехнулась. – Мечтали о мировой славе. Бывало, даже гастролировали. Правда, не по миру, как хотели. По стране.

– А чё потом?

– Ничего. Мы распались, – Нина отвечала коротко, как бы нехотя.

– Почему?

– Повзрослели, наверное. Кто-то женился, кто-то в бизнес ушел… кого-то посадили.

– Посадили? – Токарь живо глянул на Нину. – За что?

– Это долгая история, – все также спокойно и устало ответила она.

Но Токарь не унимался.

– Нет, правда, чего случилось то?

Он допытывался не из праздного любопытства. Такое обстоятельство в жизни Нины было для него животрепещущим открытием. Интересным. Важным. Наконец-то вырисовывался тот мостик, который можно было перекинуть через пропасть, лежавшую между их мирами. Выходит, тюрьма их объединяла, помогала зацепиться за что-то общее.

– Ты можешь рассказать мне. Поверь, о тюрьме я знаю не понаслышке.

Теперь Токарь не опасался приоткрыть ей свое прошлое.

Нина без особого интереса посмотрела на него и промолчала.

– Если твой приятель или подруга всё ещё мотают срок, я мог бы…

– Нет, – холодно перебила Нина. – Он уже давно не сидит.

Токарь вновь почувствовал укол ревности: «Он».

– Значит «откинулся» уже? Ясно. Ну, и за что его посадили?

– Это уже не имеет никого значения.

– Наркота? – продолжал гнуть Токарь.

– Почему наркота? – Нина начинала раздражаться, – при чём здесь наркота? С чего ты это взял вообще?

Нервозность девушки вкупе с его ревностью растравила Токаря.

– Ну а чё тогда? Педофил?

– О, Боже! – Нина закатила глаза. – Больше ни за что не сажают, что ли?

– Ну, это самые стрёмные статьи.

– И почему, позволь узнать, он должен был сидеть именно по ним?!

– Потому что ты его не простила.

– Что? Да твою мать! Откуда ты берёшь все эти выводы?!

– Ты мать мою не трогай, слышь.

– Почему ты решил…

– Я серьёзно, скажешь так ещё раз – и…

– Ладно, извини, извини… Так всё-таки, милый, почему ты решил, что я его не простила? Мне не за что было его прощать.

– «Твою мать», – ворчал под нос Токарь. – Да за такие слова друзей режут.

– Я же попросила прощения.

Токарь молча сопел. Через некоторое время, остыв, он спросил:

– Ну и чё ты тогда не с ним?

Нина пристально посмотрела на Токаря. Рот её улыбался, но в глазах стояла скорбь. И было в этом что-то зловещее.

– Потому что это невозможно, – она провела ладонью по токаревской щеке и шутливо щёлкнула того по носу. – Он умер. Его убили.

20

Я не помню, из-за чего мы поссорились. Но знаете что? Прокляните меня, если хотите, за то, что я сейчас вам скажу: когда вы только-только влюблены, ссора – это прекрасно. Потому что за ней следует примирение.

Я устала извиняться за банальности. Когда-то, ещё до того, как я узнала, что все мы смертные, я тоже считала избитые истины чем-то вроде прокисшего дорого вина: красивая бутылка с выдохшимся напитком внутри. Теперь я знаю, что всё ровным образом наоборот. «Банальная» истина – это с виду неказистый сосуд, с чудесным, опьяняющим богатством и глубиной вкуса содержимым.

Та поездка на «Розу Хутор» – окружённый горами курортный посёлок в шестидесяти километрах от Сочи – осталась во мне самым сладким воспоминанием в жизни.

Мы ехали преодолевать мои страхи.

За осень нам удалось скопить немного денег. Я подрабатывала барменом в одном ночном клубе, недалеко от дома, в котором мы снимали комнату. Рок-группа Германа выступала на свадьбах, днях рождения и просто в барах, где имелась живая музыка и куда постоянно требовались музыканты. Само собой, играли они не свой репертуар, а бессмертные «рюмки водки для шальной императрицы». Зато платили неплохо. Мы смогли оплатить наше жильё сразу на несколько месяцев вперёд, прикупить кое-что из одежды, и ещё осталось на поездку. От родительской помощи мы отказались, да никто из них особо и не настаивал. Мы решили жить вместе: кто посмеет лишить нас счастья самим обустраивать наш маленький уютный очажок?

Мы ехали на Красную Поляну в стареньком микроавтобусе «мицубиси», взятом напрокат. Пожилая вдова сдавала его посуточно на «Авито». Одинокая женщина с собственным «бизнесом», за который она исправно не платила налоги. Машина осталась ей от мужа, умершего от инфаркта сколько-то лет назад. Да, общительная старушка.

С микроавтобусом нам крупно повезло. Места в нем вполне хватало, чтобы двое могли использовать его в качестве жилья. Во всяком случае, пару дней. Сэкономили на гостинице. Но я убеждена: будь у нас миллионы, мы всё равно бы предпочли тот микроавтобус самому роскошному отелю, какой только могла предложить нам «Роза Хутор».

Незадолго до приезда мы повздорили из-за какой-то ерунды, а добравшись до места, мы уже с трудом могли припомнить причину ссоры. Просто устали от дороги, я думаю. Девятнадцать часов – всё-таки не шутки.

Герман занял свободное парковочное место.

Было раннее утро ранней зимы. Я вышла из машины и обомлела.

Возможно, где-то есть места красивей, не знаю. Сравнивать мне не с чем. Я не была за границей, не видела Альп, не гуляла по сказочным улочкам Зальцбурга, не ела профитроли, любуясь ненавистной Мопассану и младшему Дюма Эйфелевой башней. Но то, что я увидела, было великолепно. Курортный городок утопал в ложбине, вокруг которой возвышались снежные горы, покрытые густым хвойным лесом. Снег на деревьях искрился на солнце, щекоча глаза, а сам городок, казалось, сошёл с иллюстраций к детским сказкам старинной Европы. Я не архитектор, и пестрота стилей, о которой я прочитала в интернете, когда мы ехали сюда, не бросалась мне в глаза. Я видела перед собой сказку. Загляните в сеть, посмотрите фотографии этого места. Оно называется «Роза хутор». И если после того, как вы его увидите, вы посчитаете, что я преувеличиваю, я тут же попрошу у вас прощения за то, что хотела одурачить вас.

«Подожди, – сказал мне Герман, – вот стемнеет, и ты увидишь, как это местечко выглядит ночью».

Гера знал, о чём говорил. Он был тут однажды, в позапрошлом году. ещё до нашего знакомства. Приезжал с родителями покататься на горных лыжах. Они у него классные, родители. Только уж чересчур набожные, что ли. Помню, он мне рассказывал, как однажды, ещё в начальной школе, отец лишил его карманных денег на неделю за то, что на пасхальное приветствие «Христос воскресе» он ответил:

«Круто».

Мы купили круг гавайской пиццы в «Папа Джонс» и два стакана чая с бергамотом. В рюкзаке у нас лежали запасные тёплые вещи, термос, в который мы тут же перелили наш чай, и бутылка «Джонни Уокера». Нам безумно хотелось спать, но мне не терпелось увидеть, как изменится «Роза» с наступлением темноты. Мы съели по треугольнику пиццы и отправились на фуникулёр, увозящий на «Роза плато», откуда открывался панорамный вид на всю округу.

И когда зашло солнце и включились огни, я поняла, о чем говорил Гера.

Крохотный курортный городок, стоящий по обоим берегам горной реки, залился светом миллионов электрических ламп, подкрашивая бледно-жёлтым пороги гор, уходящих в непроглядное ночное небо своими вершинами. И если бы в ту минуту мне сказали, что обитатели этого города сплошь герои сказок Шарля Перро, я бы, пожалуй, поверила. Я заворожённо смотрела на город, и мне представлялся новогодний стеклянный шар, в котором каким-то волшебным образом оказались и мы.

Ещё мне запомнился запах. Казалось, что пахнет подтаявшим на солнце снегом.

Мы спустились на последнем фуникулёре. Стояла тёплая зимняя ночь. Виски горячил наши тела и распалял воображение. Меня захлестнуло чувство невообразимого счастья.

«Постой тут, Нина, – сказал мне Гера, садясь в машину, – я позову тебя».

Я кивнула, но он мог и не просить меня об этом. Я готова была простоять на улице всю ночь.

Потому что с неба повалил снег.

Крупные, белоснежные хлопья кружились над сверкающим мягкими жёлтыми огнями городом; кружились надо мной, вокруг меня и, казалось, совсем не касались земли.

У меня перехватило дыхание. Я вскинула голову и наблюдала за снегопадом, застелившим ночное небо.

Я не заметила, как Гера подошёл ко мне.

«Посмотри, какая красота», – сказала я.

Он взял меня за руку и тоже посмотрел на небо.

«Да, потрясающе. Как…»

«…в сказке?»

Гера улыбнулся и поцеловал меня.

«А теперь пойдём в машину. Я…» – «Давай сегодня будем называть её таверной. Что смеёшься?»

«Хорошо, милая, пойдём в таверну. Тем более что нечто подобное… в общем, сама увидишь».

Он сдвинул дверцу микроавтобуса и, поклонившись, жестом руки пригласил меня войти.

«Прошу вас, принцесса».

Задние сидения машины были сложены и застелены пледом. Весь салон превратился в одну большую кровать, на которой стояли две пластиковые тарелки с остывшими остатками пиццы и пара пустых пластиковых стаканчиков. Тут же стоял планшет, который Гера всегда брал с собой в дорогу. На нем была включена четырёхчасовая запись горящего камина. А из динамиков машины тихо звучала музыка. Рондо Венециано. Альбом «Концерте де Аморе».

Герман завёл машину, включил печку, вытащил бутылку виски и наполнил стаканы по глотку.

«За тебя, мой ангел». – «За тебя, милый». – «Вообще-то я брутальный рокер, так что не вздумай болтать». – «Как скажешь, брутальный». – «Иди ко мне». – «Это самая прекрасная ночь из всех ночей, прошедших и ещё не наступивших». – «Ты забыла упомянуть ужин. Разве ты не любишь холодную, подсохшую пиццу? По-моему, это две ресторанных звезды». – «Люблю».

Окна затянуло инеем, «камин» потрескивал давно сожжёнными кем-то дровами, снег продолжал засыпать «Розу Хутор» и наш старенький «Мицубиси», а мы, укутавшись вторым пледом, лежали, обнявшись, и слушали игру венецианского камерного оркестра, пока очень скоро не уснули, уставшие и счастливые.

Глупости? Пошлые банальности для малолетних дурочек?

Мы проспали почти до полудня, а проснувшись, переоделись в горнолыжные костюмы, купленные всё на том же «Авито» накануне, перекусили в ресторане «Бранше», со «шведским столом», выпили по чашке капучино и вновь отправились на «Роза Плато».

Свет зимнего солнца, отражаясь от кристаллического, белоснежного снега, слепил глаза. Было очень тепло, и я расстегнула куртку; шапку спрятала в рюкзак.

«Ну что, готова? – улыбаясь, спросил меня Гера.

Я засмеялась.

«Нет. Может, просто погуляем?»

Гера потрепал меня по макушке, чмокнул в щеку и потащил за руку до пункта проката горных лыж и сноубордов.

«Эх ты. Смотри, дети катаются, не позорься».

Тут действительно было полным-полно ребятишек, многим из которых ещё и пяти не исполнилось. Они катались на тренировочных спусках, пологих, почти горизонтальных. Такой «экстрим» мне по душе.

Я хотела взять сноуборд. Просто потому что решила, что управлять бордом будет немного легче, чем лыжами. Одна доска против двух, да ещё и с палками. Но Гера отговорил меня.

«К борду ты приколачиваешься намертво, поэтому при падении сложно сгруппироваться. А лыжи, если ты вдруг кубарем полетишь, отстегнутся. На лыжах ты лучше чувствуешь своё тело и управляешь им».

К вечеру я уже неплохо держалась на лыжах. Так мне казалось. По крайней мере, не валилась набок при малейшем наклоне тела. Гера научил, как нужно держать ноги, как притормаживать «ёлочкой». Несколько раз я довольно сильно упала, хоть мы и учились кататься на трассе, на которой учатся карапузы. Всё дело в самих лыжах. Они действительно отстёгиваются при резком и сильном изломе. Но это происходит не всегда. И пару раз мне здорово прилетело по лбу собственными лыжами, не пожелавшими благополучно отлепиться от моих ног и отлететь куда-нибудь подальше от меня, пока я завершала нелепый и, наверное, очень смешной со стороны кульбит.

Герман, мой милый Герман. Мне было больно смотреть в твои глаза, полные вины и отчаяния. И что бы я ни говорила тебе, ты не слушал.

Но всё это будет позже. А пока мы смеялись над маленькой шишкой на моём затылке. Ты прикладывал к ней снег. Он сыпался мне за шиворот, я хохотала, немного морщась от боли в голове. Мне здорово зарядило, когда я особенно неудачно упала. Я растянулась на животе, вскинула ноги, подогнув их в коленях, и проклятая лыжина шарахнула меня в затылок.

И всё-таки в тот день мне покорилась настоящая трасса. Б-52. Спуск для новичков. Такие трассы называются «Зелёными», но это настоящая трасса. Страх скорости на ней вряд ли можно преодолеть, да только чёрт с ним. Это было незабываемо.

Четыре тысячи метров Гера держал меня за руку. Слева от нас тянулись горы, покрытые снегом. Горы виднелись впереди. Горы были повсюду, простирались на много километров и исчезали в тумане. Мы проезжали мимо редких голых деревьев, и было в них что-то, что уносило меня далеко-далеко, в иное время, в мифическое прошлое готической романтики. Местами пологий склон слева от трассы сменялся отгороженным сеткой обрывом, и тогда у меня захватывало дух. Не от страха, нет. От красоты и величия открывающегося вида. Бесконечный простор, горизонт которого обрамляли снежные шапки гор, задевающих вечернее небо. Тогда мы останавливались, снимали лыжи и подходили к самому краю. Мы сидели на вершине мира, покачивая ногами, пили чай из термоса, курили и наслаждались чарующим видом, от которого кружилась голова.

Сложно поверить, но больше я ни разу не упала в тот день. А может быть, и не сложно. Может быть, не велико достижение. Может быть, никому во всем мире не прилетало лыжей так же нелепо, как мне. Может быть, это было самое глупое сотрясение мозга, какое только случалось в истории. Может быть, «Премия Дарвина» нашла своего победителя.

Может быть.

Ночью головная боль усилилась.

«Что с тобой, Нина?» – проснувшись и увидев в ярком свете луны, проникающем через окна «мицубиси», моё лицо, спросил Гера.

«Мне дурно»

Я накинула куртку, открыла дверь и спрыгнула на улицу. Герман выбежал следом, сжимая в руках мобильник, бутылку воды и пачку аспирина – единственного лекарства, которое у нас было. Схватил всё, что смог придумать и найти спросонья. Милый. Я хотела по-доброму посмеяться над его растерянным и взволнованным видом, хотела успокоить его, но в этот момент у меня случился очередной рвотный спазм и меня стошнило.

Наш отдых закончился.

И началась медленная, мучительная смерть.

Ловите самую затасканную банальность, известную человечеству с незапамятных времён; озвученную величайшими умами прошлого и простыми смертными, писателями и философами, мечтателями и такими, как я, кто был на моём месте, и которая всегда остаётся далека от истинного понимания для большей части всех нас.

Вот она:

Любите жизнь. Цените каждый её момент. Потому что в один прекрасный день эти моменты закончатся. И счастлив тот, кто не будет этого ожидать…

Гера, если ты меня слышишь… если только ты слышишь меня…

Я ни в чём тебя не виню.

***

Я думаю о ней каждый день. Особенно когда засыпаю. Моя маленькая, бедная девочка. Сможет ли она простить меня? Я уверен, что всё сделал правильно. По крайней мере, мне хочется в это верить. Но всё равно я молю её о прощении.

Я виноват перед тобой. Виноват. Но что ещё мне оставалось? Я больше не мог этого выносить, слышишь?

Я думаю о тебе постоянно. Когда меня бьют; когда ползаю на коленях с тряпкой в руках; когда комом в горле застревает несъедобная тюремная каша; когда ложусь спать, укрывшись с головой, тревожно прислушиваясь к шагам своих господ, блатных, ожидая, что вот-вот они поднимут меня с постели, и в который раз повторится избиение – этот нескончаемый ад. Я вспоминаю о тебе даже тогда, когда кажется, что вовсе разучился помнить, думать, чувствовать. Любить.

Ты же знаешь, я поступил так ради тебя. Я всегда всё делал только ради тебя. Никто этого не понял. Глупые люди, не умеющие любить по-настоящему. Чёрт с ними со всеми. Мне не жалко своей загубленной жизни. Я сделал то, что должен был сделать. Ради тебя.

Потому что я люблю тебя. И всегда буду любить, моя бедная, бедная девочка.

***

Ближе к полудню они были на месте. Двести пятидесятый километр.

Токарь, притормаживая, взял вправо и съехал на гравий. Мелкие камушки аппетитно потрескивали под колёсами.

«Патрол» въехал на парковку и остановился.

Немного подумав, Токарь решил переставить машину таким образом, чтобы в случае чего можно было быстро сорваться с места. Он заехал на стоянку задом, и перед тем как заглушить мотор и выйти из машины, внимательно огляделся по сторонам.

Двухэтажная гостиница, с плоской крышей, серая, она походила на гигантский шлакоблок. Уродливая постройка восьмидесятых годов. Да и хрен с ней. Какая разница, как она выглядит? Больше Токарь не смущался того, что вынужден таскать Нину по всем этим захолустьям. Бывший парень Нины отсидел в тюряге, а значит, и сама Нина тоже дерьма хлебнула вдоволь. Родным и близким заключённого так или иначе всегда приходится отчасти разделять с ним его судьбу. Конечно, баланду Нине вряд ли доводилось есть, но если она хоть раз была на длительной свиданке, если доставала «Роллтон» из упаковки, переливала шампунь в пакетики, если вываливала тушёнку в пищевые контейнеры, если тащила всё это в мешке на своем горбу, стояла в бесконечных очередях, чтобы отдать «передачку», если проносила в своей промежности флешку или мобильник по просьбе любимого, то что ей этот мотель или говённая закусочная, в которой они завтракали сегодня? Подумаешь, гостиница.

Токарь сосредоточился на грузовиках, стоящих на парковке. Всего было три большегруза.

Один из них – черный МАН.

Токарь мгновенно напрягся, выхватил телефон и заглянул в блокнот. Посмотрел запись: «Н142ТУ». Номера машин не совпадали. Да и по графику рановато. Его МАН должен прибыть только к послезавтрашнему утру. Токарь расслабился. Вышел из машины, открыл багажник, закинул на плечи две спортивные дорожные сумки и позвал Нину.

– Идём.

Подойдя ко входу в гостиницу, Токарь незаметно оценил немногих отдыхающих, которые сидели за пластиковыми столиками в тени раскидистой старой берёзы.

Не все цыгане выглядят как цыгане. Порой у них светлая кожа. Иногда встречаются и блондины. Но Токаря это не могло сбить с толку. Он с лёгкостью определит цыгана из тысячи людей. Богатый опыт тесного общения. В тюрьме их наберется достаточно для переворота в какой-нибудь Молдавии. Мёдом им, что ли, на зоне намазано? Хотя где им ещё быть, барыгам сраным.

Нет, среди этих мужиков цыган не было. «Всё по плану, Винстончик, братан, всё по плану», – мысленно обратился Токарь к своему другу и, окончательно успокоившись, бодро толкнул входную дверь.

Весь первый этаж гостиницы был отведён под закусочную. Небрежно разбросанные столики, накрытые клеёнками; соль и перец на них – в чём придётся; стулья – какие были; в двух углах под потолком висели китайские колонки. Из них тихо и неразборчиво хрипела какая-то эстрадная музыка. Тошнотворно сладкий запах варёной свеклы облеплял, как невидимой плёнкой, лицо и тело всех, кто сюда заходил, вызывая удушье.

Было безлюдно, не считая человека за подобием барной стойки – два высоких стола буквой «Г» отделяли ближний к выходу угол от остального пространства столовой. Мужчина лет шестидесяти с небольшим быстро и умело забивал гильзу «Беломора» сушёными листьями.

– Да ты очумел! – с весёлым изумлением, по-свойски прокричал Токарь. – Вот ты, пенсия, не пуганый совсем, сразу видно.

– Здравствуйте? – одним словом мужчина выразил и приветствие и полное непонимание реплики Токаря.

Нина ответила кивком, а Токарь отмахнулся:

– Да здорóво-здорóво. Я говорю, бессмертный ты, что ли, дед? Или у вас тут менты совсем не появляются? Сейчас за одну такую кучку двенашку впаять могут за здрасьте. Как не хуй делать.

– Да ты что? – наконец понял мужчина о чем идет речь. – Это обычный самосад.

Он машинально сунул щепотку табака Токарю под нос.

– Собственного, так сказать, производства.

Токарь отстранил лицо.

– Мне-то на хрена в морду тычешь? Мне вообще до фонаря, чё ты тут делаешь. Хоть по вене брякайся.

Мужчина пожал плечами, закрыв тему, и осведомился у вошедшей пары:

– Что вы хотели?

– Хотели, – кивнул Токарь. – Кто у вас тут занимается заселением?

– Слушаю.

– А, ты? Ладушки. Нам нужны два номера на выходные. – Токарь глянул на Нину. – С душем. Короче, самые лучшие. Есть?

– Конечно.

Мужчина потянул ящик стола, заглянул туда.

– Почти все номера свободны. Второй и четвёртый самые хорошие. – Два ключа с алюминиевыми медальонами, звякнув, легли на столешницу. – Шесть четыреста. Два номера на двое суток.

Токарь отсчитал нужную сумму и передал мужчине.

– Ваш паспорт или права, – попросил мужчина.

Вообще Токарь не очень то любил светить документами без особой нужды, ни поддельными, ни подлинными, но сейчас это было ему только на руку. Маленький штришок, который поможет сбить ментов со следа, если всё пойдет не по плану.

Незаметно для мужчины он раскрыл портмоне и выбрал одно из трёх водительских удостоверений, сделанных на разные фамилии.

– Держи, – протянул права Токарь и про себя усмехнулся: добротная фальшивка. Хрен отличишь от настоящих. Знакомый маклер делал, один из лучших в стране.

Когда с формальностями было покончено, Токарь сгрёб ключи, подхватил с пола сумки и направился к лестнице, ведущей на второй этаж к гостевым комнатам.

Нина шла рядом, разглядывая по пути висящие на стенах небольшие картины в простых деревянных рамах. В основном пейзажи. Нарисованы маслом, рукой самоучки. Прошлый век распахнул двери в мир искусства перед каждым, желающим в него войти. К любой мазне тут же писались красноречивые манифесты, филигранно подгоняя теорию под детские рисунки «гениев». Увесистый пендаль от «господина модерна» схлопотала не только живопись: музыка и литература тоже не остались в стороне. И, в общем, это хорошо. Нина любила и умела ценить современное искусство. Плохо, когда художник со слабыми способностями делает вот такие вот пейзажи, как эти, в реализме.

И просто потому, что Нине хотелось поделиться мнением хоть с кем-нибудь, она сказала Токарю, поднимаясь по ступенькам:

– Если не получается нарисовать ёлку, как ёлку, – клади на холст цветастые пятна. Сойдет за «Я так вижу».

– М? – обернулся Токарь.

– Как тебе картины, милый?

Шаркнув рассеянным взглядом по ближайшему к себе рисунку, он пожал плечами.

– Ништяк.

Наверху их встретил узкий коридор. Восемь комнат по четыре на каждой стороне. Приватность номеров обеспечивали хлипкие, полые внутри двери.

В два шага Токарь и Нина дошли до своих номеров.

– Давай посмотрим обе комнаты и выберем, – предложила Нина.

Токарь согласился.

Выбирать оказалось особенно не из чего. Номера-близнецы. Схожая мебель, распиханная в одинаковом порядке. В каждом стояла двуспальная кровать на коротких ножках, придвинутая к окну. Рядом с ней, справа, ночной столик, фирменного икеевского гудронного цвета. Напротив – старый японский телевизор. А справа от него вход в ванную, совмещённую с туалетом. Рядом с входной дверью узкий фанерный шкаф. Правда, холодильник был только в четвёртом номере.

В нём и остановились.

– Мне нравится это место, – задумчиво произнесла Нина. – Подходит.

Токарь кисло хмыкнул. Действительно, подходит. По крайней мере ему – точно.

По своим размерам и скудной мебели номер этот напомнил Токарю КДС – комнаты длительного свидания – на зонах. Ничего лишнего. Необходимый минимум для одного, двух или трёх – но не больше – дней жизни в кругу родных людей. Плюс телевизор. Правда, с недавних пор. И душ с туалетом там общие. Но это мелочи.

Сам-то Токарь перестал ходить на длительные свиданки давным-давно, ещё на третьем сроке. С родителями не в ладах, жены нет и никогда не было, братьев и сестёр тоже. А знакомых тёлок для перепихона или корешей туда не пускают – не положено.

Нервы людей, особенно слабаков, оголяются, когда они впервые попадают в тюрягу. Становятся чувствительны ко всему. Мелкие радости жизни видятся им огромным счастьем. Сколько раз Токарь слышал их скулёж о том, как сильно они вымотались этапами, судами, разлукой с семьёй, как мечтают наконец уже попасть в лагерь, раз иного исхода не дано, потому что там, в лагере, они смогут получить длительное свидание. Представляют, как встретятся со своими родными, как их обнимут и, смеясь и плача, будут разговаривать обо всём на свете, и будет стол, ломящийся от домашней горячей еды, и можно снять проклятую бирку с именем, какие носят домашние животные, и продлится всё это счастье целых три дня. А потом новое нытьё и сопли до следующего свидания. Тьфу!

И тем не менее…

Не всё в их нытье было Токарю чуждо и противно.

Когда-то и он ходил на свидания. И запомнилось ему оттуда примерно то же: неважно, какое пространство вокруг тебя. Главное, кто вместе с тобой в нём находится.

Он не жил от свиданки до свиданки, но когда они случались, тогда – и кофе утром, пока родители спят; и домашний халат; и нарды с отцом; и матушкины рассказы о каких-то соседях, на которых Токарю давно уже плевать, он их не помнит; и котлеты на обед; и опять разговоры ни о чём, о простом, обыденном. Тогда-то и становилось Токарю ясно: вот оно – счастье. И ни черта фантастического не требуется, чтобы его ощутить.

Эта простая мысль, бередящая души почти всех заключённых, впервые попавших за решётку, давно не трогала Токаря. Нервы его задубели, покрылись толстой коростой безразличия ко всем и всему, кроме себя; утратили чувствительность к приторной сентиментальности. И лишь в редких случаях, таких, например, как этот, когда крохотный номер гостиницы напомнил ему лагерные комнаты для свиданий, зрительная память воскрешала в нем память эмоциональную. Определяющий счастья простой тезис, который он постигал заново, каждый раз, как приходил на свидание с родными, сейчас осознавался им в полной мере.

Не имеет значения, что окружает тебя, важно лишь – кто.

Токарь посмотрел с теплотой на Девушку. Да, будь он один, эта комната, была бы всего лишь очередной в его жизни жалкой конурой, но сейчас с ним была Нина, а значит, они во дворце. И разве не о том же говорила Нина в кафе во время завтрака? Выходит, вовсе не обязательно лишаться свободы, томить годами разум, чтобы осознать эту простую истину.

– А теперь самое главное, – бодро сказала Нина и упорхнула в ванную комнату.

Когда она ушла, Токарь, закинув сумки в шкаф, присел на кровать. До него донёсся убаюкивающий плеск воды.

– Слава Богу, с горячей водой полный порядок, – послышался голос Нины из ванной. Потом она влетела обратно в комнату, скинула футболку и, порывшись в своих вещах, взяла охапкой полотенце, шампунь, гель для душа, косметичку и ещё пару каких-то бутыльков, напоминавших витамины, словно собиралась провести в ванной все выходные.

– Я в душ.

Токарь с восхищением уставился на неё, не в силах оторваться. Невозможно было продолжать просто сидеть и делать вид, будто его не особо волнует вид её загорелого тела. Небольшие, идеальной формы груди, цвета молочного шоколада, призывали Токаря сейчас же, сию секунду, разорвать в клочья закрывающий их бюстгальтер. Белоснежные чашечки на бронзовой коже. Кофе с молоком. Хочется пить, обжигая глотку. Сейчас Токарь испытывал нечто большее, чем простое желание обладать ею. Давно забытое чувство, когда он впервые посмотрел порно, случайно найдя спрятанную родителями кассету в стопке пастельного белья. Не знавший женщину, смутно представляющий себе мастурбацию, он смотрел родительские порнокассеты, и всё его тело била мелкая дрожь. Он не умел себя успокоить, не знал, как это сделать, не понимал, что именно он хочет от пышногрудых женщин на экране. Он хотел растерзать их на куски, хватать за волосы, кусать, выпить все их соки, завладеть ими целиком, вобрать в себя без остатка, всем телом тереться об их промежности, вцепиться в груди и сжимать со всей силы; крепко, что есть мочи обхватить их руками и ногами, слиться воедино и, взорвавшись, раствориться в воздухе.

И теперь, глядя на полуобнажённую Нину, Токарь снова испытывал те же чувства.

Девушке передалось его возбуждение. Она перестала улыбаться. Глаза смотрели шире. Ноздри стали жадно втягивать воздух, а губы слегка подрагивать. Она выпустила из рук вещи, уронив их на пол, медленно сняла с плеч бретельки бюстгальтера и, не расстёгивая, стянула его на живот.

Во рту у Токаря пересохло.

Он увидел бледные, немногим темнее самой груди, аккуратные ареолы. Острые, как шипы новенького кастета, маленькие соски.

Токарь задрожал. Рывком поднялся с кровати и вдавил собой в стену трепещущее тело Нины. Её шея источала аромат магнолии и пионов. Духи, от которых у Токаря болела голова, раскрылись новым запахом. Только сейчас это было неважно. Жадно целуя, он слегка рассёк губы девушки, но не успел извиниться, раньше поняв, что это лишнее: Нина издала сладкий стон, похожий на плач. Токарь засасывал её язык, заглатывал нижнюю губу и подбородок одновременно; с силой сжимал груди, твёрдые, как эспандер. Нина – тряпичная кукла. Она позволяла делать с собой всё и, кажется, хотела большего. Выпустив грудь, Токарь ладонями сдавил её лицо. Нина вскрикнула. Она смотрела ему в глаза, сверху вниз, через его пальцы, задыхаясь от наслаждения, дыша быстро и прерывисто. Она в абсолютной его власти. Готова на всё, только прикажи. Токарь сильнее стиснул её щеки. Теперь лицо Нины, сложившись в гармошку, походило на мордочку шарпея, но при этом не утратило своей сексуальности, скорее, наоборот. Покорная и униженная, она излучала похоть. Токарь не сомневался: вздумай он сейчас раздавить Нине голову, как сладкий гранат, она не стала бы сопротивляться.

Но неожиданно Нина взяла себя в руки и, преодолевая страсть, отстранила Токаря.

– Не сейчас. Я собираюсь в душ, милый.

Голос её звучал умоляюще.

– Потерпи.

– Потерпи?! Ты издеваешься, что ли?! Я, блять, не робот! Я не могу!

– Не можешь? – с искреннем участием переспросила она. – Но, милый, мы так долго были в дороге, на жаре. Ты должен меня понять.

Тяжело дыша, Токарь отступил немного назад.

Что это? Играет? Нет, не похоже. Просто женщина она и есть женщина. Тем более такая, как Нина. Одна из тех, кто даже на передовой фронта будет выглядеть ухоженно. Ты никогда не застанешь её врасплох. Если ты просыпаешься в шесть, она встанет на полчаса раньше и приведёт себя в порядок. Нет, Нина его не дразнила. Такие приёмчики в ходу у малолетних идиоток. Роковые обольстительницы, в рот их. Его девочка не той масти. Но как ему отпустить её сейчас? Они перешагнули тот рубеж, когда можно было остановиться, подавить возбуждение.

Токаря трясло. Разум его затуманился. Мысли были только об одном.

Он хотел её прямо сейчас. Сию секунду.

– К чёрту твою гигиену, иди сюда, – срывающимся голосом сказал Токарь.

Он собрался сорвать с Нины оставшуюся одежду, потянулся руками, но девушка его опередила. Слегка приспустив токаревские штаны, она оттянула вниз резинку трусов. Член Токаря, точно чёрт из табакерки, выпрыгнул наружу и, моментально распрямившись, затвердел. Нина обхватила его рукой.

– Извини меня, я должна была подумать, – виновато проговорила она, медленно поводя кулачком от основания члена до головки и назад. Медленно – только затем, чтобы привыкнуть к форме и объёму.

Токарь стоял, не шевелясь. Руки его висели вдоль тела.

Затем Нина ускорилась.

И ещё.

Покусывая губы, она смотрела Токарю прямо в глаза. От возбуждения ноги её подкашивались, и чтобы не упасть, Нина сильнее упёрлась спиной в стену.

– Тебе нравится? – шептала она. – Скажи, милый, тебе нравится так?

– Да, чтоб тебя, да, – хрипел Токарь в ответ.

Нина опустила глаза вниз; туда, где её рука. Она хотела видеть, как член Токаря напряжётся в момент наивысшего наслаждения, почувствовать ладонью его пульсацию, когда это случится; ощутить последние толчки, содрогания извергшейся семенем плоти. Нина хотела видеть, как он кончит.

Постанывая, девушка работала рукой так быстро, что очень скоро Токарь зарычал. Мощная струя спермы, разбилась о её живот, стекла к трусикам, а она продолжала водить рукой по обмякшему члену. Последние капли она аккуратно собрала в ладонь, проворно выхватила из косметички влажную салфетку и протянула её Токарю. Сама же вытерла испачканную руку об свои джинсы.

Шутливо пожала плечами.

– Всё равно я собиралась простирнуть одежду.

Поцеловав обессиленного Токаря в плечо, Нина зашла в ванну и закрыла за собой дверь. Токарь обтёрся салфеткой и, подтянув штаны, повалился спиной на кровать. Какое-то время он смотрел в потолок, слушал, как журчит вода в ванной, а после закрыл глаза.

Токарь не спал; просто лежал, с сомкнутыми глазами. Ему нужно было подумать о предстоящем деле. Но вместо этого на закрытые веки, как на экран, проецировался против воли романтический фильм с его участием.

Сквозь толпу он видит её сидящей на скамейке. Она трёт вывихнутую ногу. Рядом с ней на земле лежит отломанный каблук. Незнакомка поднимает глаза. Ловит его взгляд. Широко улыбается, как старому другу. Тогда Токарь решается. Подходит. Он что-то говорит. Что? Наверное, то, что всегда говорят при знакомстве; наверное, банальное «привет». Вместо имени по привычке представляется «Токарем» и прикусывает язык. Девушка тихонько смеётся. Протягивает руку для приветствия.

«Нина. Приятно познакомиться, Токарь».

Он предлагает свою помощь. В ответ – лёгкий кивок.

Токарь открыл глаза и похлопал себя по щекам, прогоняя видение и сонливость. Винстон просил позвонить, как только он доберётся до места. Вытащив из кармана мобильник, Токарь набрал другу. Лишь на пятом гудке Винстон ответил.

– Да! – гаркнул он в трубку.

Голос его показался Токарю каким-то странным, взвинченным.

– Ты чё орёшь-то?

– Да я это… неважно, короче. Говори, чё хотел.

– Занят, что ли?

– Уже нет. Ну?

Допытываться дальше Токарю не хотелось. Он сказал:

– Ладно. Я на месте. Во втором номере, а…

Он чуть не ляпнул о том, что снял два номера вместо одного, но вовремя спохватился. Это могло вызвать у Винстона естественный вопрос: зачем? Какая такая необходимость заставила Токаря расселиться по отдельности? Держаться всё же стоит вместе, мало ли что. Да и вообще, сто лет не виделись, не считая последних дней, а когда упущенное-то навёрстывать? Не лучше ли пробухать вдвоём всю ночь, вместо того чтобы сидеть каждый в своей норе? Одна кровать? Можно попросить раскладушку или попросту бросить матрас на пол, им ли привыкать.

– Что «А»?

– Ничего. Когда тебя ждать?

Винстон раздражённо засопел в трубку.

– Ты меня задрочить решил? Для особо тупых повторяю в десятый раз: утром буду у тебя. Часов в десять. Мог бы и пораньше, да по ночи ехать не ахти. Удовлетворён?

Токарю шутливо подумалось: «Задрочить», «Удовлетворен»… У него что, где-то здесь спрятана камера?

– Ты следишь за мной?

– А? Ты чё, бухой? – Винстон явно не в духе.

– Шучу.

– Галустян, ебать. Ты лучше, вместо того чтобы херню всякую молоть и спрашивать по пятьсот раз одно и то же, делом занялся. Походил-посмотрел, выбрал место для…

– Не гунди, – перебил Токарь. Он терпеть не мог, когда его начинали отчитывать, как ребёнка. – Без тебя знаю. Там, где ты учился, я преподавал.

– Ну-ну, профессор. Всё, теперь не отвлекай, мочим разбег, – сказал Винстон и отключился.

Почему он так взволнован? Не из-за цыган же этих вонючих! Они с ним и похлеще дела обстряпывали. Тут что-то другое. А если бы Токарь сейчас ещё и про Нину ему ляпнул…

Само собой, он познакомит их, по-другому и не получится. Объяснит Винстону всё, тот поймет. Поворчит, конечно, но в конце концов успокоится. А ещё лучше – пускай приедет и сам все увидит. Сейчас Токарю меньше всего на свете хотелось слушать его вопли о том, что нельзя брать бабу на дело и всё в этом духе. Токарь бы и сам так отреагировал, будь он на месте Винстона. Но он был на своём.

Токарь похрустел шеей, поправил штаны между ног и поднялся с кровати.

В номере стояла духота. Солнце, раскалив стены гостиницы, выпаривало в номерах остатки кислорода. Иссушая глотку, с трудом проглатывался асбестовый воздух. Его нужно запивать, как сладкую вату, иначе он застревал в горле, не доходил до лёгких. И лучше пивом. Ледяным.

Токарь вытер пот со лба о подушку.

По тому, сколько Нина взяла с собой в душ всякого барахла, было ясно, что она ещё не скоро закончит. Оно и к лучшему. Сейчас Токарь не желал её видеть. Он хотел избить её. И целовать её тоже хотел. Но больше всё-таки избить. Или нет? Твою мать! Она сносит ему крышу! Ещё эта гребаная жара. Нужно было срочно охладить мозги глотком холодного пива.

Взяв сигареты и сунув Зиппо в карман, Токарь вышел из номера.

Напротив гостиницы стоял крохотный деревенский магазинчик. Токарь заметил его, когда они с Ниной сюда приехали. Само собой, холодное пиво найдется и в баре первого этажа этой помойки, но Токарь решил немного прогуляться, размять ноги. И вообще, правильно Винстон говорил: стоило осмотреть сцену театра скорых боевых действий.

В магазине Токарь купил жестяную банку «Туборга» и пачку арахиса. Закурив, неспешно вернулся к мотелю. Плюхнулся за уличный столик. Ещё раз, но уже не так внимательно, как до этого, оглядел людей и машины вокруг. Какой-то старик лет семидесяти растерянно курил перед открытым капотом ржавой в круг «тойоты-калдины» года девяностого. Двое мальков, споря и чуть ли не плача, тянули из рук друг друга планшет, пока не уронили его прямёхонько на камень экраном. Мальки замерли, побледнев от страха, и покосились на толстую, неопрятного вида молодую женщину, сидящую за столиком недалёко от Токаря. Токарь по-доброму хмыкнул. «Сейчас вы получите по задам, держитесь». Мамаша, кудахча, как курица, грузно поднялась со стула и, размахивая руками, подошла к детям.

– У, балбесы, доигрались! – разглядывая треснувший экран планшета, ругалась женщина на детей.

– А чего он мне не давал?! – плаксиво затянул тот, что помладше.

– Заткнись ты, – так же плаксиво рявкнул в ответ старший, – вообще-то мама его мне дала, понял!

– Она нам обоим дала, чтобы мы вместе мультик смотрели.

– Ты малявка, я твои мультики смотреть не хочу. Мама, скажи ему, чтобы не лез ко мне, а то я ему по башке стукну.

– Это я тебе стукну!

– Ну-ка угомонились, – мамаша с горечью потрогала пальцами трещину на экране, – пока я вам обоим по башке не стукнула. Ох-ох-ох, надолго собаке блин… Идите в номер и сидите там, чтобы я вас не видела и не слышала. Получите вечером от отца.

Братья, продолжая спорить и толкать друг дружку, подбежали к столику мамы, схватили ключи от номера и дёрнули к гостинице.

Токарь ещё раз хмыкнул, открыл пиво и начал думать о завтрашней «акции».

«Дурак, из-за тебя всё! – летело от дверей гостиницы, – не пихайся, это вообще-то не только твой планшет был». – «Да заткнись ты. Эх, папа разозлится. Фиг нам теперь, а не интернет». – «Мда…»

21

Сосредоточено, словно минёр над бомбой, Винстон ковырял палочками в бумажном контейнере с японской лапшой, пытаясь подцепить её и донести до рта. Чёртова вермишель сползала с палочек и падала обратно в коробку. В конце концов Винстон плюнул, поднёс коробку к губам и орудуя палочками, как ковшом, всыпал в себя содержимое. Так-то лучше. Дожевав последнее, он смачно цыкнул и закурил.

Ещё раз внимательно посмотрел по сторонам. Всего одна камера. Над входом в ломбард. Но он находится на другой стороне от дома, да и охватывает только сам ломбард. Улица оживлённая. Это тоже хорошо. Машину он бросил за три дома отсюда и дошёл пешком.

В прошлую среду, когда Винстон ещё досиживал последние деньки, Зорин был на смене, значит, сегодня у него должен быть выходной. За годы жизни на одном клочке земли, запрятанном за высоким забором, нетрудно запомнить график работы всех ментов лагеря. Четыре из одиннадцати «ходок» Винстон отбывал в одном и том же лагере – в том самом, в котором трудился на благо страны доблестный оперуполномоченный Зорин В. К. А уж где тот живёт, так и вовсе никакой не секрет. Нажираться не нужно было.

Звонить и договариваться о встрече Винстон не хотел. Зорин вряд ли пригласил бы его в гости. Условились бы на какую-нибудь кафешку в центре города или ещё где в этом роде. Но и у подъезда сидеть тоже не вариант. Кто его знает, может, он за город уехал или сменами подменялся и сидит сейчас в своём кабинете, стукачей своих – лагерных крыс – выслушивает.

Ох, Зорин, Зорин. Сколько водки вместе выпито. Сколько бабок вместе попилено. Грань давно стёрлась. Расслабился. У нас ведь не Колумбия. Да и на дворе давно не девяностые.

Винстон вытащил телефон и посмотрел время. Токарь уже должен добраться до места. А значит, и ему нужно поспешить.

Пролистав скудную записную книжку, он нашёл номер Зорина и позвонил.

– Да, говори, – ответил полицейский.

– Доров. Ты где? Разговор есть. По нашей теме. Срочно. Сам знаешь, выходные на носу.

– Дома сижу. Какие-то проблемы?

Винстон поднялся с лавочки и двинулся к первому подъезду. Седьмой этаж. Квартира прямо от лестницы. Это, выходит, двадцать седьмая.

– Да нет, всё по плану. Нужно кое-какие нюансы обговорить.

– Понял. Хорошо. Давай через сорок минут на…

– К домофону подойди, – сказал Винстон весело, набирая номер квартиры.

– Что? Ты…

Винстон повесил трубку. Через пару секунд домофон перестал пищать, и подъездная дверь открылась.

Когда Винстон поднялся, Зорин стоял в дверях квартиры. На его лице было недоумение и раздражение.

– Какого хера ты ко мне припёрся? И какая сука дала тебе мой адрес?

– Бухать надо меньше, господин полицейский, – с доброй усмешкой сказал Винстон, протягивая руку. – Забыл, как мы с Токарем тебя на плечах тащили из стрипухи? Всё такси заблевал, пока дорогу вспомнил до собственного дома. А созваниваться с тобой времени не было. Токарь уже на месте должен быть, меня ждать.

– Мда, – хмыкнул Зорин, пропуская Винстона в квартиру. – Ладно, хрен с ним, проходи.

Они прошли на кухню. Зорин вытащил из морозильника заиндевевшую бутылку водки и поставил на стол.

– Хотя… не хрен тебе бухать. Я от гайцов отмазывать не буду, – сказал он и запихал бутылку обратно.

– В сортир хочу, – сказал Винстон и встал из-за стола. Идя в туалет, он заглянул в гостиную. Никого. – А Лиля где? Сто лет её не видел.

– За шмотками поехала. Скучно ей дома сидеть, видите ли. На работу устроиться хочет, как Макса в сад отдадим. Ты жрать хочешь?

– Не. Кстати, а он где? Кода мы с тобой последний раз водку жрали, ты ещё не был папашкой, хе-хе.

– Так, конечно, ты же на пятак угрелся. В комнате Максимка. Только не говори, что ты ему какую-нибудь плюшевую хрень притащил, тебе это не идёт. Хватит любезничать, рассказывай: чего у вас там стряслось?

– Да так, ничего особенного, – ответил Винстон из туалета, нажав локтем на кнопку смыва. «Пальцы» оставлять ни к чему.

***

Вообще-то Максимке не так часто давали поиграться с планшетом. Всегда приходилось выпрашивать. Мама говорила, что от этого портится зрение и ещё мозги. Но в этот раз папа сам предложил ему посмотреть его любимого «Руби и Повелителя Воды».

«Посиди пока у себя, хорошо? К папе пришёл друг, и ему нужно поговорить с ним о работе».

Руби только успела спасти Повелителя Воды от кучки мерзких и наглых пчёл, как неожиданно дверь в детскую захлопнулась с чудовищным грохотом.

Максимка подпрыгнул на стуле, выронив из рук планшет.

Сквозь матовое стекло двери он видел размытую фигуру отца, спиной закрывающего вход в комнату.

«Ты чего? Крыша поехала?» – говорил папа.

Максимка испуганно таращился на дверь.

«Не дури! Бабок захотел больше? Забирай. Всё забирай!

«Ух ты, класс! Вот это да! – радостно кричала Руби, когда её взору открылся огромный, поразивший её воображение мир. – Золотой каньон, я лечу!»

«Сына хотя бы не трогай, тварь. Он твоей рожи не видел, имени не слышал. Ему четыре года…»

Раздался звук, наподобие того, что Максимка слышал, когда гостил в деревне у бабы Таси. Она выносила во двор огромный, тяжелющий ковёр и стучала по нему пластмассовой палкой, похожей на теннисную ракетку.

Папа вскрикнул и схватился за грудь.

Затем звук повторился, и в ту же секунду с звенящим грохотом в комнату полетели мелкие осколки и что-то врезалось с фантастической скоростью в противоположную от двери стену, проделав крохотную дырочку в щите Капитана Америки.

Папа быстро сполз по двери на пол, протянув по треснувшему стеклу широкую темно-красную полосу.

Максимка забился под стол, заваленный пластмассовыми игрушками, и, зажмурившись, заткнул уши руками.

Сквозь ладошки он услышал звонок мобильного телефона, а потом незнакомый голос.

«Да!.. я это… неважно, короче. Говори, чё хотел… Уже нет… Ты меня задрочить решил? Для особо тупых повторяю в десятый раз: утром буду у тебя. Часов в десять. Мог бы и пораньше, да по ночи ехать не ахти. Удовлетворён?»

Максимка зажмурился крепче, ещё сильнее, до звона, заткнул ладошками уши и уже не слышал, как «папин друг» закончил разговор, как он наткнулся в коридоре на вернувшуюся с покупками из бутика маму, как она приглушённо вскрикнула.

И только ещё один хлопок, похожий на звук удара бабушкиной пластмассовой палкой по ковру, едва слышно пробился к Максимкиному слуху.

***

Эскейпизм.

Вряд ли я понимал истинный смысл этого слова до того, как попал сюда.

Это суть жизни любого заключённого, если только он не чувствует себя за решёткой как рыба в воде.

Бегство от окружающей меня действительности помогало сохранять рассудок. Скажу больше: иногда я бывал здесь абсолютно счастлив, без всяких скидок на реалии. Я открыл для себя мир Книг. То есть я хочу сказать, что по-настоящему открыл. Не пытайтесь понять, что это значит, думаю, я не смог бы вам объяснить, даже если бы сильно захотел. Поймите меня правильно, я отнюдь не намекаю на то, что вы не читаете книг (в конце концов, сейчас у вас в руках именно она, и вы скользите взглядом по этим строкам, а следовательно – ещё как читаете), я говорю о другом – о глубине погружения в написанное, о силе восприятия. И вот в этом вам ни за что не сравниться с человеком, загнанным в угол тюремной камеры, лишённым всего, закрытым в четырёх стенах на пятнадцати квадратных метрах, в окружении людей, разговоры которых невыносимы. Слушать их невозможно. Конечно, не все на моём месте сказали бы вам то же самое. Не последнюю (если не главную) роль играет ваша фантазия, то, насколько богато у вас воображение. Мне в этом вопросе несказанно повезло. Я всегда был мечтателем и фантазёром. И в этих стенах Книги превратились для меня в нечто большее, чем средство скоротать время или источник новых знаний. Они буквально уносили меня прочь отсюда.

Большую часть своего срока я провёл в крохотной камере следственного изолятора. СИЗО. Но все называют его просто – тюрьма. Здесь вы будете находиться всё время, пока идёт следствие и суд. Тюрьма – это своего рода чистилище, откуда вы отправитесь прямиком в ад, после того как получите приговор. В лагерь. Иногда вы задерживаетесь тут всего на несколько месяцев. А случается, и на годы.

Тюрьма.

Сотни прокуренных бетонных коробок; на окнах – решётки. Зимой я спал в одежде. Летом хотелось снять с себя кожу от жары. Четыре метра пространства для передвижения. Но большую часть времени я сидел на своём спальном месте, чтобы меньше привлекать к себе внимания сокамерников. Им только дай повод. Когда для таких, как я, выделили отдельную камеру, «дышать» стало легче, но в целом ничего не изменилось: на годы мой мир «простирался» на полтора десятка квадратных метров, в среднем по два на человека. Узкое спальное место, застеленное серым жёстким «хозяйским» одеялом, – вот моя вселенная, в которой я жил больше трёх с половиной лет. В камере оставалась лишь моя оболочка, которая механически мыла полы, стирала вещи, запихивала в себя пищу, не чувствуя поганого вкуса, и ходила в туалет.

Многие из нас мечтают дожить до того дня, когда с помощью компьютерных технологий сумеют окунуться в мир виртуальной реальности, какой её изображают в фантастических фильмах. Но послушайте, всё это давно есть. И всегда было.

Помню, мне попалась в руки биография Александра Дюма-отца. «Кирпич» в тысячу с лишним страниц. Наверное, это было самое подробное жизнеописание, какое только может быть. Вероятно, автор собрал всё, что смог, о великом писателе и запихал в одну книгу. С помощью воспоминаний современников, исторических справок, архивных документов, газетных заметок и всего прочего он воссоздал несколько десятилетий жизни писателя практически пошагово. Некоторые сцены включали в себя описания того, сколько кружек чая было выпито Дюма в гостях у того или иного своего знакомого. Эти подробности, думаю, фантастически скучные для всех, кроме историков и самых ярых фанатов Дюма-отца, стимулировали моё воображение ещё больше. И я оказался в Париже позапрошлого столетия. Мне даже сложно назвать это фигуральным выражением. Я чувствовал запахи, пахло чернилами в чернильнице на рабочем столе и стеариновыми свечами; из окна в комнате писателя я видел голубей на карнизе дома напротив; слышал перебранку уличных торговцев и топот жителей дома по деревянной лестнице. А однажды я ощутил легкий хмель, когда «присутствовал» на одной из бесчисленных пирушек, устроенных щедрым и жизнелюбивым толстячком. Я пил и чувствовал вкус вина.

Эскейпизм.

Головокружение от креплёного красного, выпитого в весёлой компании французской богемы, приятней, нежели от удара головой о бетонную стену.

22

Они вдвоём за столиком, Токарь и Винстон. Сильно пьяны. Под ногами валяется пустая бутылка водки. Ещё одна стоит перед ними на столе. Друзья шутят, смеются и между делом поглядывают в сторону стоянки. Ненавязчиво так поглядывают, исподлобья.

Внимание их привлекает недавно подъехавшая легковушка. Из неё выходят двое. Цыгане. Третий – водитель – остаётся на своём месте. Двигатель не глушит. Один из двоих вышедших из машины достает сотовый и подносит к уху. Закончив короткий разговор, убирает смартфон в карман и, поставив ногу на бампер, закуривает. Второй цыган медленно расхаживает рядом, разминает затёкшую от долгой езды шею. Через несколько минут к мотелю сворачивает грузовик. Винстон пьяно всматривается в его номер.

Н142ТУ

Водитель фуры останавливается рядом с цыганским седаном, вылезает из кабины и здоровается с мужчинами. Разлив по стопкам остатки водки и опрокинув их в себя, Токарь и Винстон сцепляются руками на манер армрестлеров. В это время дальнобойщик распахивает фуру. Цыган, что помоложе и юрче, вскакивает на подножку и, лавируя между штабелями ящиков с яблоками, скрывается в полумраке прицепа. Второй цыган стоит рядом, «на подхвате».

Отгрузка героина началась.

Ящики один за одним перекочёвывают из грузовика в легковушку.

Пошатываясь, «собутыльники» встают из-за стола и, придерживая друг дружку, зигзагами плетутся к магазинчику через дорогу, вероятно, намереваясь прикупить ещё водки. Они останавливаются для того, чтобы обняться или невнятно о чем-то поспорить и «совершенно случайно» оказываются рядом с машиной цыган именно в тот момент, когда те закончили укладывать последний ящик в багажник.

Если бы каждый алкаш в нашей стране вызывал подозрение, вокруг жили бы одни параноики. Ну или алкаши. Поэтому на пьяную парочку глянули лишь мельком и тут же позабыли об их существовании. Тогда, перестав гоготать, они мгновенно трезвеют. Пóлы спортивных курток разлетаются в стороны, и в руках Токаря и Винстона появляются чёрные пистолеты, заряженные дротиками. Дальше – по оговоренной схеме. Всё происходит со стремительностью броска кобры. Первым делом «отключают» водителей. И ещё до того, как они упали, дротики впиваются в тела остальных наркоторговцев. Случайные люди, кто тут находится, бросаются к своим машинам, но Токарю и Винстону нет до них никого дела. Они быстро, но не суетливо заканчивают операцию. Ящики вновь меняют владельцев. Теперь они в багажнике машины Винстона. Покончив с погрузкой, друзья принимаются за «уборку». Вынужденная мера, с поправкой на Нину. Ни к чему ей видеть все это. Мужчины набивают цыганскую легковушку спящими телами, и, пока Токарь звонит Нине и говорит ей, чтобы она выходила (вещи уже давно собраны, лежат в «патроле»), Винстон отгоняет машину цыган подальше от входа в гостиницу, а после пересаживается за руль своей. Подмигнув Токарю, со шлейфом уезжает. Через пару минут исчезают и Токарь с Ниной. На всё про всё не больше десяти минут. О полиции не стоит особо беспокоиться: цыгане живы-здоровы, а о том, что их ограбили, они не обмолвятся даже под пытками. Так что в худшем случае – хулиганство. А хулиганство никому не интересно.

Дело сделано. Осталось дождаться в условленном месте, когда Винстон скинет груз и привезёт Токарю его половину денег. И тогда: южное солнце, Нина в купальнике, холодные коктейли, прогулки на катере и капли солёной морской воды на стеклах темных очков «Гуччи»; и ночи, сладкие звёздные ночи…

***

Токарь допил пиво и на всякий случай прокрутил сценарий в голове ещё раз. Он понимал, что, сколько бы он сейчас ни обдумывал детали, всего учесть не получится. Всегда что-нибудь да пойдёт не по плану. Но ему нужно было предусмотреть хотя бы те ситуации, которые могут обернуться полным крахом, непоправимые. В третий раз все обдумав, Токарь зевнул, поднялся из-за столика, сплюнул вязкую пивную слюну, сунул руки в карманы штанов и лениво пошёл в номер.

23

Он вернулся, когда Нина заканчивала с макияжем. Ничего громоздкого, летний вариант: лёгкие тени, блеск для губ, ненавязчиво подчёркивающий их сочность. Невероятно длинные чёрные ресницы не нуждались в туши.

Девушка сидела на кровати, подогнув по-турецки ноги, и держала перед собой миниатюрное зеркальце. Рядом лежала выпотрошенная косметичка. Из одежды на Нине были только шорты. Волосы спрятаны под чалмой из полотенца. Она встретила Токаря нежной улыбкой.

– Куда ходил?

– Да так, проветрился немного, – ответил Токарь, доставая из шкафа свою сумку.

– Пойду и я ополоснусь.

Он расстегнул боковой кармашек, вытащил из него шампунь. Залез в основное отделение и взял полотенце. На секунду замер в раздумье, тишком поглядел на Нину и, убедившись, что она на него не смотрит, разгрёб остальные вещи, обнажив дно сумки. Как и должно было быть, там лежали в ожидании своего часа три вида оружия: незарегистрированный тульский однофамилец Токаря с полной обоймой патронов калибра 7,62 и пара матово-чёрных пневматических револьверов-транквилизаторов фирмы «Глетчер». Такие револьверы были намного слабее большинства других своих аналогов, потому что имели крошечный дротик, с малым количеством действующего вещества. Но зато они были многозарядные, с барабаном на восемь патронов. Медведя, конечно, не завалят, но с человеком должны справиться. Во всяком случае, так заверял Токаря его приятель, Саша-Граната, который и привёз их ему. Токарь хотел взять пушки помощнее, но когда Граната узнал, что они понадобятся тому не для отлова диких зверей, он отговорил от этой идеи. «Такая штуковина, – объяснил Граната, – рассчитанная на крупного зверя, человека попросту прикончит. Так что бери „глетчеры“. Я зарядил их „золетилом“ своего собственного, так сказать, производства; увеличил в нем количество тилетамина и золазепама. Твой терпила вырубится секунд за тридцать. Я так понял, ты именно этого хочешь, раз обратился ко мне за „транками“ а не за чем-то другим?»

Да, именно этого он и хотел. Вернее, так было нужно. Эх, лучше бы черножопые не переносили место стрелки. Пускай на пустыре и негде было бы спрятаться (это-то как раз проблема решаемая, если пораздумать, прикинуть варианты), но там хотя бы их можно перестрелять, как куропаток, и никаких проблем.

«Намудрил ты, Винстон, – с досадой подумал Токарь, – ох, намудрил».

Убедившись в сохранности арсенала, он завалил оружие вещами. Взвизгнула молния, и сумка вернулась на прежнее место.

Когда с полотенцем на плече он проходил мимо Нины, то остановился.

Удержаться невозможно! Токарь отступил на шаг, встал за спиной девушки. Её смуглая кожа в душевой росе бархатом переливалась в заливающем комнату солнечном свете. Нина почувствовала его взгляд, отложила в сторону зеркальце, призывно выгнула спину, расправив плечи. Похожа на кошку, которая просит, чтобы её приласкали. Токарь положил руки ей на плечи, просто положил, но от этого прикосновения вздрогнуло все её тело.

– Милый, – сладко выдохнула Нина и извернулась поцеловать его пальцы.

Никогда, ни одна женщина не реагировала на прикосновения грубых пальцев Токаря так, как она! Он хотел сказать что-нибудь, что могло бы в полной мере передать его чувства к ней, но не нашёл слов. В который раз твердил старое:

– Ты, наверное, не привыкла останавливаться в свинарниках вроде этого. Тебя должна окружать роскошь.

Глаза Нины были закрыты. На губах еле уловимая улыбка.

– Эта комната, – сказала она, – лучшее место на земле. Потому что в ней есть ты.

– И всё-таки оно тебе не подходит. – Он пальцами провел по её лицу. – Но скоро мы снимем огромный дом. С бассейном и видом на море. Я видел это чёртово море только по телику.

– Думаю, это будет чудесно.

– А когда оно нам надоест – раскроем карту мира, ты укажешь своим красивым пальчиком туда, куда тебе будет угодно, и я отвезу нас в это место.

И прибавил уже лишнее, жалкое:

– Ты не пожалеешь…

Опомнился, умолк. Но Нина закончила фразу за него:

– Я никогда не пожалею, что встретила тебя тем утром.

Она провела языком по его пальцам, остановилась на среднем. Засунула его в рот. Токарь, отзываясь на инстинкт, ввёл палец глубже и оттянул назад, снова ввёл, задевая кулаком губы девушки, и вынул обратно. С нарастающими возбуждением и ненавистью вновь и вновь повторил это движение. Нина целиком отдалась игре. Постанывая, ласкала свою грудь, в такт голове покачивала бёдрами. Токарь убрал палец, и она, как голодная собачонка, нетерпеливо поскуливая, потянула за ним шею, жадно хлопала ртом, молила вернуть ей палец обратно в рот, и когда это произошло, она страстно заглотила его целиком. Лизала, как сладкий леденец, осторожно покусывала подушечку, ласкала языком. Токарь хотел влепить ей пощечину, но он этого не делал. К среднему он добавил указательный. Игривое настроение девушки сменилось похотливой серьёзностью. Она развернулась к Токарю всем телом, встала на четвереньки и по-кошачьи прогнулась. С остервенением Токарь засунул третий – безымянный – палец. Нина давилась, но всё же покорно продолжала сосать. Из недавней ранки на её губе засочилась кровь. Смешиваясь со слюной, окрашивала бледно-розовой пенкой пальцы Токаря…

***

Впитывай, впитывай в себя эту кровь, Токарь, как последнюю призрачную надежду! Как единственно оставшееся доказательство непорочности её красивого ротика! Она бередит незажившую ранку твоими уродливыми пальцами, неумело обсасывая их. Утешай себя этим, ведь опытная женщина осознаёт границы своих возможностей и не станет калечить себя, верно? Тебе должно полегчать от подобной мысли. У тебя нет другого выбора, не так ли, дружище?!

***

…Он протолкнул мизинец. Нина закашляла, безропотно подавила рвотные спазмы, но не остановилась. Красноватые слюни текли по её подбородку. Токаря трясло. Кружилась голова. От возбуждения немного поташнивало. Наконец, он решил прекратить это. Не вынимая пальцев изо рта Нины, схватил ими её нижнюю челюсть и вскинул голову девушки на себя.

– Какого хера ты тащишь всё в рот, как какой-то ебанутый ребёнок?! – Он всверлился взглядом в её большие тёмно-зелёные глаза.

Нина смотрела на него с испугом провинившейся гейши.

– Мне покафалось ты этофо хотеф, – сказала она, замерев в позе сфинкса.

Пальцы Токаря мешали ей говорить. Забава окончилась, но Нина даже и не пыталась высвободиться. Токарю серьёзно подумалось, что он мог бы выгуливать её таким образом, используя свою руку вместо поводка.

Он её отпустил.

Откашлявшись, Нина продолжала:

– Это всего лишь игра, что в ней такого? Разве тебя самого не заводит? Я же видела, как ты смотрел на меня, когда я сосала твои пальцы.

– Заткнись! Сосала она! А больше ты ничё, случаем, не сосала?! – Токарь зло и вместе с тем умоляюще всматривался своими страшными глазами с чёрными зрачками-бусинками в глаза девушке, старясь разглядеть в них и выудить на поверхность сострадание.

Сработало. Нина изменилась в лице.

– Кажется, мы уже с тобой это проходили, – сухо сказала она. – Ты снова оскорбляешь меня своими глупыми подозрениями.

Она стянула с головы полотенце и обмотала им грудь, словно закрыла дверь перед носом незваного гостя.

Окроплённая сладкой ложью, душа Токаря немного успокоилась. Он наклонился для примирительного поцелуя, но Нина увернулась.

– Ты, кажется, собирался идти в душ.

– Ладно, не греби, – извинился, как умел, Токарь, подобрал шампунь и пошёл в ванную.

Под струями горячей воды он наскоро помыл голову. Губки для тела не было.

Токарь налил шампунь на ладонь, смешал с водой и получившейся мятной слизью обмазал всё тело. Покончив с мытьём, долго стоял неподвижно, подставив под воду затылок, отрешённо разглядывал сливное отверстие душевой кабины. Тёплая вода распаляла, но не успокаивала. Токарь крутанул вентили в разные стороны, перекрыв горячую воду и пустив холодную.

Так-то лучше.

Водопроводный ливень заколотил, пощипывая прохладой, по монохромным куполам вымышленных кольщиком храмов; протекал ручейками сквозь колючую проволоку и без надобности орошал неувядающую розу ветров; поил Иисуса, умирающего на кресте меж Токаревских лопаток; смоченный водой, оживал китайский дракон. Его тело, покрытое чешуйчатой бронёй, обвивало ногу Токаря ниже колена: символ одержимости каратэ желторотыми бандитами девяностых.

Холодный дождь понизил температуру бурлящей крови до нормальной. Возбуждение спало вместе с эрекцией и злобой. Можно было выходить.

Токарь вытер полотенцем только лицо и руки. Остальное высушит проклятое солнце. Зачем помогать ему, лишать себя нескольких минут наслаждения свежестью. Не надев трусов, он влез в брюки, собрал остальные вещи, и уже открывая дверь, остановился перед запотевшим зеркалом.

Церкви на его груди больше десяти лет; фольклорная рептилия вгрызлась в ногу ещё до того, как он получил аттестат зрелости; звёзды, Иисус, колючая проволока – Токарь уже и не помнил, как давно они появились. Но ни разу, ни единой мыслью не приходило ему на ум стесняться их. До этой минуты.

В комнату он вернулся в футболке.

24

К вечеру утихла жара. С заходом солнца заморосил уже не нужный мелкий дождь.

К тому времени Токарь спустился вниз, заказал ужин в номер; за пятнадцать минут, что его готовили, успел послать подальше местную проститутку, поинтересоваться у администратора, обслуживают ли они шалаву – в смысле обедов – из отдельной посуды или же из общей, намёками подтолкнуть того к правильному ответу и рассказать анекдот про пидораса и колбасу, после чего, прихватив водку, вернулся в номер.

До середины «Немирова» ужин протекал в комфортной тишине. Домашним уютом позвякивали столовые приборы.

Пара неотвратимо хмелела. Потекли истории.

– Ну и прикинь, – размахивал Токарь сигаретой не хуже темпераментных испанцев, – нам уёбывать надо, а Кислого, ишака бухарского, эта дурбола разгонять начинает потихоньку. Я на него смотрю, ну вроде норм пока. Спрашиваю: «Ты как?» «Порядок» – говорит. Ну хер с тобой, думаю. А мусора уже на пятки наступают, ещё немного, и пиздец. Короче, улепётываем дворами. И вдруг этот, сука, идиот – Кислый – останавливается посреди улицы и кричит нам с Винстоном: «Пацаны! Стойте!» Мы по тормозам. Оборачиваемся, смотрим на него. А он стоит и пальцем в стену дома тычет. И улыбка такая дебильная-дебильная. Мы ему: «Хули ты замёрз, индеец, бежим!» А Кислый всё стоит, на стену показывает. Надо, говорит, через портал уходить, пока он не закрылся. Подходит к дому и упирается своей тупой башкой в стену. В рот мента ебать! Приплыли. Телепортировался, видимо. Легавые уже совсем близко! Ну чё делать? Возиться с этим мудаком обдолбанным нет времени, всех повяжут. Ну кликнули его ещё пару раз, а толку-то – стоит ебалом в кирпич и не шевелится. В общем, дёрнули без него. Сам виноват. Знал ведь, куда идет, что, может быть, на скоряках уканывать придется. На кой хрен так надо было ухуяриваться?! Он тех колёс три штуки сожрал, когда с одного маму теряешь.

Токарь замолчал, чтобы проглотить стопку водки, и, морщась от спирта, замахал руками, словно не хотел, чтобы Нина перебила его на самом интересном месте рассказа. Но Нина и не собиралась. Она вообще слушала его вполуха, больше сосредоточенная на еде.

– А в аканцове, ха-ха-ха, нас всё-таки скрутили, через три квартала, а этот, сука, гений конспирации оклемался и ушёл себе спокойно домой! Как падлу менты не спалили, хуй его знает. Правда, тогда темень была, но всё равно.

Закончив историю, Токарь погрузился в воспоминания.

– Да-а, – протянул он после некоторого времени, – ночка выдалась та ещё. Там среди ментов Рембо один был. Пидор трёхдырый открыл огонь на поражение. Одна пуля мне чуть скальп не срезала, вторая прошла в сантиметре от сердца. – При этих словах Нина взглянула на Токаря, будто увидела его впервые. – Рейнджер сраный. Но мы ведь не на Западе, у нас такие алавердесы не канают. Я, когда оклемался, такую телегу на него накатал, махом погоны осыпались, чуть сам на нарах не оказался. Эй, – наконец Токарь заметил странный взгляд Нины и расценил его по-своему, – на мусора заяву накатать – это не стрёмно.

А Нина задумчиво протянула:

– Ты мог бы погибнуть в тот раз.

Интонация в её голосе была прозрачней родниковой воды. Токарь услышал сожаление. Оно и понятно: девочка сожалела о нелёгкой судьбе своего милого.

Чиркнула Зиппо. Комната заполнилась табачным дымом.

– Мог, – глубоко затянувшись, сказал Токарь. – Хотя… ты знаешь, порой сдохнуть не так-то просто, как кажется. Я знал одного петушка…

Он стушевался. Куда его понесло! Не с корешами в пивнушке сидел.

– Ты чего замолчал?

– Да… чушь всё это, неинтересно тебе будет.

Нина крестом сложила вилку и нож на пустой тарелке, облокотилась на стол и опёрлась подбородком в сложенные вместе пальцы.

– Послушай, я же не идиотка и не с Марса сюда прилетела. Я прекрасно понимаю, что ты сидел. И мне видно, что тебе неловко по этому поводу. Я знаю, ты переживаешь, что можешь испугать меня своим прошлым, что оно оттолкнёт меня. Но ты ошибаешься. Твоё прошлое ровным счётом ничего не меняет в моем отношении к тебе. Для меня важно настоящее. И будущее. Наше будущее.

Немного неприятен был Токарю её тон, точно он сидел на приёме у психотерапевта, но смысл слов пришёлся по сердцу. Дышать стало легче.

– Так что рассказывай давай свою историю, – улыбнулась Нина.

– Сдохнуть, говорю, иногда не так и просто. Я знал одного петуха, э-э, так в тюрьме называют опущенных…

– Опять ты за свое. Я что, по-твоему, иностранка? Кто, скажи мне, в нашей стране не знает, кого в тюрьме называют этими самыми петухами? Вся наша современная культура построена вокруг любви и уважения к преступному миру. Музыканты, писатели, режиссёры – все из кожи вон лезут, чтобы рассказать нам как можно больше хорошего о бандитской жизни. Привет от Джозефа Овертона. Так что, прошу тебя, милый, будь собой. Не подстраивайся под меня. Мне будет так проще.

Последняя фраза показалась Токарю совсем бессмысленной, по крайней мере, он не уловил, к чему она, но уточнять не стал. Подумаешь – бабу не понял, тоже новость. Когда он их понимал-то?

Он кивнул.

– Так вот, я и говорю, этот придурок взял здоровенный гвоздь и вхуярил его себе по самую шляпку прямо в лёгкое. И ничего с ним не сделалось. Насколько я знаю, жив-здоров остался. Ты чего, Нин? Тебе плохо?

Девушка сидела, зажмурившись и опустив голову, словно у неё случился приступ мигрени. Большим и средним пальцем она массировала виски.

– Голова немного закружилась. Скоро пройдёт. Всё-таки водка – это не для женщин. Принеси, пожалуйста, водички.

– Ага. Я сейчас.

Токарь метнулся к умывальнику.

– Держи.

– Спасибо.

Дрожащими руками Нина приняла протянутый Токарем стакан с водой. Отпила, выбивая о стекло дробь, несколько глотков. Глубоко вдохнула. Уняв дрожь, слабо улыбнулась.

– Может, тебе лучше прилечь? – предложил Токарь.

Нина помотала головой.

– Не обращай внимания. Сейчас пройдет.

Она всё ещё была бледна, но в целом ей действительно стало легче.

– В следующий раз бери для меня вино, – сказала она с шутливой укоризной.

– Сама же просила чего-нибудь покрепче! – со смехом напомнил ей Токарь.

Нина ответила ему в тон:

– Ну мало ли чего я там просила, я ведь девушка. Разве ты не знаешь, что мы часто сами не знаем, чего хотим?

– Хех, это точно. Но… а вообще странно, – на лице Токаря появилась обеспокоенность. – Ты точно в норме? Просто не похоже, что дело в бухле. Ты даже пьяной не выглядишь. Может быть, это давление, я не знаю.

– Да всё уже прошло. Иди ко мне.

Нина потянулась к Токарю, и они поцеловались. Страстно, как могут только недавние любовники, не успевшие выпить и половину того нектара, что смазывает шестерёнки миллиардов людей на всем свете.

– Так на чём ты остановился? – спросила Нина, расцепив объятья и сев обратно за стол. – Что там за ужасная история о самоубийце.

– Э нет, не о самоубийце. Как раз наоборот, он хотел жить. Поэтому так и поступил.

– Не понимаю. Наверное, он был совсем не в себе.

Токарь ощерился.

– А то! Бак потек у него основательно. На зоне таких, как он, называют «рабочими». Это такие петухи, которых… ну… – Токарь выразительно похлопал ладошкой по кулаку, на манер забивания клина, – ты понимаешь.

Нина кивнула.

– Его насиловали.

– Нет! Это гадский поступок. За такое сам в «гарем» уедешь на раз-два.

Запихав в рот здоровый кусок жареного мяса, Токарь пояснил:

– «Рабочие» должны сами, добровольно, подставлять нам свои дырки.

– «Нам»? То есть ты тоже?..

Токарь задумался. Глядя в стол, он медленно пережёвывал мясо, пытаясь найти, как ответить на вопрос Нины. Наконец он сказал:

– Ты просила меня быть с тобой откровенным.

– Я и сейчас прошу.

– Да, и я тоже. Ты говорила, что догадалась о том, что я сидел. Но сколько я сидел, как ты думаешь?

– Думаю, немало.

– Почти двадцать лет, с короткими перекурами на свободе.

Странно. Токарь ждал, что от услышанного у Нины глаза на лоб полезут, однако она вовсе не удивилась. Лишь сказала, кивнув:

– Примерно так я и думала.

– Значит, ты должна понимать, хоть ты и не мужчина, что такое двадцать лет без женщины.

Нина согласно моргнула.

– Я понимаю, и ты не думай, не осуждаю. Я вообще, если честно, просто так об этом спросила. Давай вернёмся к тому сумасшедшему. Зачем он так поступил с собой?

– А затем, – скривил Токарь рот в плотоядной улыбке, – что если бы он этого не сделал, его бы просто убили. Забили, как собаку. Не было у того пидора других вариантов.

Девушка недоумённо сдвинула брови.

– Ай, – махнул рукой Токарь, – неважно, короче. Ты всё равно не поймёшь.

– Почему это? Мне тоже довелось, так или иначе, столкнуться с тем миром. Мой погибший… э-м-м… приятель, – вспомнив о том, какой Токарь ревнивый, подобрала Нина подходящее слово. – Забыл?

– Да, действительно. Ну хорошо.

Токарь плеснул в стопку водку и, громко выдохнув, резко выпил. Весь этот питейный ритуал он проделал скорее просто по привычке, потому как градус он всё равно не ощущал. Сейчас ему хотелось другого.

Токарь был героиновым наркоманом уже давно. Правда, сам он себя таковым не считал. Он полагал, что наркоман – это тот, кто не может обойтись без дозы ни дня; кто не умеет себя контролировать, не знает меры. Токарь же, с того момента, как он впервые пустил героин по своим венам, сразу научился делать это таким образом, что никому и в голову не приходило, что он под кайфом. Кто сидел – все так умеют. По-другому и не получится, когда вокруг тебя круглыми сутками мусора ходят. По этой же причине не всегда удавалось разжиться в лагере героином. А значит, частенько приходилось «перекумаривать» и уходить в завязку на долгое время. Это не особо-то и трудно, никакой трагедии, какую стараются привить обществу все эти доморощенные борцы с наркотиками. Нету дури, да и хрен с ней, Токарь перетерпит. Но тем не менее многолетнее употребление героина давало о себе знать.

Токарь чувствовал, что у него начинается «ломка».

– За свою жизнь я побывал в разных лагерях, – ёрзая на стуле, заговорил он. – В одних сидеть – одно удовольствие: менты ручные, управа с проверками не появляется, трубу прям в кармане носишь не таясь, с бухлом все рóвно. Чё бы так не сидеть. А в других… – он повернул руки запястьями вверх, давая Нине разглядеть белесые шрамы от бритвенных порезов, – приходилось вскрывать себе вены, чтобы добиться лишней пайки хлеба. Но для петуха жизнь в любом лагере – это всегда жопа. Они жрут отдельно от остальных. Спят на самых дерьмовых местах. Моют полы и стирают наши вещи. Они – не совсем люди.

Токарь скосился на свою сумку, где у него лежал небольшой пакетик с героином, пенициллин и чёрная от огня железная столовая ложка, и смахнул ладонью выступившую на лбу испарину.

– Тебе жарко? Открыть окно? – участливо спросила Нина.

– А? Нет. Нормально. Мне нужно в туалет, – вставая из-за стола, сказал Токарь. Он подошёл к сумке и скрытно вытащил оттуда свой «набор». После чего заперся в ванной.

– Этим получеловекам, – продолжил он чуть громче, чтобы его было слышно через закрытую дверь, – этим тварям нельзя говорить с нами на равных, и тем более повышать голос. На разных зонах разные правила. Где-то им запрещают смотреть мужикам в глаза, когда те с ними разговаривают. А бывают и такие зоны, где петухам нельзя ходить в полный рост, – вспомнив эту картину, Токарь коротко хохотнул. – Это очень забавно. Шмыгают по бараку, как тараканы, туда-сюда, туда-сюда. Кто давно сидит – приноровились, бегают на корточках быстро, на гномов похожи.

Раствор был готов. Токарь втянул его в шприц и принялся нащупывать вену на шее – единственном месте, где они ещё хоть как-то прощупывались. Не считая паха. Но в него колются совсем конченые торчки. Токарь помнил поговорку: «Открыл пах – открыл крышку гроба».

– Да, везде по-разному, – говорил он. – Но одно неизменно: им не место среди людей. Они – животные, – найдя пульсирующую жилку возле плеча, Токарь вогнал в неё иглу, вдавил поршень шприца до упора и уже негромко, себе под нос произнёс:

– Хуже животных… А-а-а-х-х…

Несколько секунд он стоял с закрытыми глазами, унесясь сознанием куда-то далеко, а затем вернулся в реальность. Распихал по карманам ложку, пустой пакетик и баночку с пенициллином. Закурил.

– Но у «гребней» есть одно оружие, против которого даже сраная базука покажется всего лишь игрушкой…

Он вышел из ванны, и растирая лицо руками, плюхнулся в кресло.

– … Это они сами.

Как Токарь и рассчитывал, Нина не заметила его состояния. Он прекрасно знал свою дозу и никогда не перебарщивал с ней.

– Да, они сами, – повторил он.

– В каком смысле?

– Они – как бацилла. Зараза. Если, скажем, какой-нибудь ублюдок плюнет мне в лицо, я вобью его челюсть в его же глотку и пойду себе умываться. Но если плюнет один из этих педрил, – Токарь поднёс растопыренные пальцы к макушке, изобразив петушиный гребень, – тогда уж хрен отмоешься.

По-ученически сложив руки на столе, Нина слушала Токаря очень внимательно. Это ему льстило. Наконец-то и он мог рассказать ей что-то новое, чего она не знала. Сейчас Токарь ощущал себя кем-то вроде мудреца, познавшего всю жизненную мудрость, перед которым сидела юная, наивная слушательница и, дивясь, внимала каждому его слову. Вот уж действительно, что там живопись или какая-то опера и прочая ерунда? Оно, конечно, всё здорово, но что от таких знаний толку, если при этом ничего не смыслить в той жизни, которая нас окружает? Нина, при всей своей кажущейся независимости, была обыкновенной девчонкой, которая на самом деле ничего ещё не знала, а поэтому боялась всего на свете и нуждалась в мужской защите.

Мысли текли ровно и неторопливо в задурманенной голове Токаря.

Мужская защита… Ну вот же оно, вот! Всё оказалось так просто!

С того времени, как они познакомились, он не переставал задавать себе один и тот же вопрос: почему Нина выбрала его? Ведь он не был ни красавцем, ни самым умным, но она всё равно обратила внимание именно на него, заметила в огромной толпе и улыбнулась. Почему? Да потому, что его девочке был нужен правильный мужик, с достойными понятиями. Она попросту устала от всех этих сладкозадых попугаев, которые наверняка всегда кружились вокруг неё, распушив свои перья. И может быть, он, Токарь, был не лучшим из людей, но по крайней мере он способен защитить Нину от любого, кто хотя бы просто подумает о ней плохо. Раскроит череп кому угодно, пускай хоть этим кем угодно окажется боксёр-тяжеловес. А если кулаками не справится, то у него всегда с собой его верный, как собака, тэтэшник. С Токарем Нине нечего бояться. И Нина это поняла, как только его увидела, почувствовала каким-то особым, женским чутьём. Вот и весь ответ.

Окрылённый тем, что Нина слушает его, раскрыв рот, Токарь закончил своё объяснение менторским тоном:

– Это, Нинок, целая философия. Так просто тебе её не понять.

– Но это же бред, – негромко произнесла Нина.

– Нет, это правда, – нахмурившись, и уже другим, серьёзным тоном возразил Токарь.

– Расскажи мне, что сделал тот парень.

– Он сделал то, за что убивают. Это насекомое помочилось в баночку для анализов, а затем – на глазах у всего плаца – выплеснуло всё до последней капли в лицо одному из тех, чьей шлюхой оно было. Я думаю, гад и меня бы угнал в гарем, ведь я был первым, кто его «распечатал», но к тому времени я уже освободился. Мне эту историю дружбан мой рассказал, Винстон, который завтра к нам присоединится ненадолго. Он как раз…

– Винстон? – перебила его Нина, удивленно округлив глаза. – Англичанин, что ли?

– Ага, – прыснул Токарь, – прям Сэр на всю голову. Слушай, ну чё ты вечно всё усложняешь? Винстона так зовут из-за его любимых сигарет. Угадаешь, каких?

– А что, – с одобрением сказала Нина, – пожалуй, звучит неплохо. Винстон. Надо было тебе, милый, курить «Марко Поло».

Токарь сложил руки на груди и, задумчиво причмокивая, пристально посмотрел на девушку.

– Тебе не нравится мое имя? – спросил он. – «Винстон», значит, звучит тебе «неплохо», а «Токарь» что, выходит, «плохо», да?

– Да нет же, я вовсе не это имела в виду. Просто пошутила, вот и всё.

Какое-то время Токарь продолжал молча смотреть на Нину, а потом, улыбнувшись и сладко, с хрустом потянувшись, сказал:

– Имён мало, а народу в тюрьме… К примеру, нужно тебе маляву отправить дружбану своему, скажем, Андрею, и что? Как его искать? Сколько Андреев сидит? А если ты даже не знаешь, в какой он камере? По имени-отчеству? Маляву менты перехватят, а там: «Андрей Владимирович, отправь мне «по мокрой» пару грамм планчика, мы с пацанами разогнаться хотим…» А снизу ещё можно приписку сделать: «Камера номер двадцать один, спрашивает Антон Аркадьевич, такого-то года рождения…». Вот так-то. А ты говоришь «глупость» и «бессмыслица».

– Мда… – задумчиво и совершенно искренне протянула Нина, – я как-то… – она дёрнула головой и хмыкнула. – А ведь действительно. Мне это и в голову не приходило. – Она ещё раз хмыкнула, слегка удивлённая своей недогадливости, а потом сказала:

– Ну хорошо. Извини, я тебя перебила. Так что там Винстон?

– Ну так я и говорю. Он тогда этапом проезжал через тот лагерь и видел всё собственными глазами. И как животное мочу вылило в лицо бедолаги, и как потом его менты спасали, когда мужики принялись рвать его в клочья.

Токарь расплылся пьяной улыбкой, видимо, вспомнив о том, как ему повезло оказаться на свободе раньше, чем у психа-самоубийцы крыша поехала, а Нина встала из-за стола и принялась ходить по комнате, о чём-то размышляя. Потом остановилась, резко повернула голову к Токарю, смешливо сверкнув газами, достала из сумочки телефон и принялась что-то в нём печатать.

– Кому ты там пишешь? – лениво осведомился Токарь.

– Секунду.

Девушка быстро нажимала пальцами на экран телефона.

– Скажи, каким интернет-ресурсам ты доверяешь?

– Ты о чём?

– Ну, например, «Википедия»? Я всегда пользуюсь ею. Очень удобная штука. Вводишь любое незнакомое слово или понятие и через секунду получаешь развёрнутый ответ, с картинками, ссылками и всем таким прочим. Я, если признаться, до сих пор не устаю удивляться и радоваться, когда вспоминаю, что ещё не так давно ничего такого и в помине не было. Нашим бабушкам и дедушкам, если их интересовал какой-нибудь вопрос, приходилось идти в библиотеку и перелопачивать огромное количество книг в поисках ответа, тратить на это целый день, и ещё не факт, что получится найти то, что им нужно. А сейчас любой тупой лентяй может прослыть эрудитом, если только этого захочет. Определённо, с современными возможностями, в частности с интернетом, мы легко можем быть более образованными, чем наши предки. По-моему, это очень здорово. Ну вот, например, вводим понятие «гомосексуализм», и вуаля! Получаем точное определение.

Токарь посмотрел на Нину, и улыбка его сделалась ещё шире.

– Я тебе и без всякой «Википедии» скажу, кто такие пидорасы.

И пока он произносил это, до него дошло, к чему клонила Нина. Уголки губ, поднятые до ушей, теперь поползли вниз и остановились чуть ли не у самого подбородка, исказив лицо Токаря гримасой ненависти и злости.

– Нет-нет, погоди, – весело отмахнулась Нина. Она оторвалась от телефона, взглянула на Токаря и, будто не заметив перемены в выражении его лица, продолжила как ни в чём не бывало. – Давай лучше прочитаем. Та-ак… впервые это слово было употреблено на немецком языке, бла-бла-бла… – пропустив ненужное, пролистала текст ниже, – ага, вот: термин «гомосексуалист» используют для обозначения людей, испытывающих половое влечение к лицам одного с ним пола, – Нина ещё раз крутанула текстовую ленту, – … предпочтение представителей своего пола в качестве сексуального партнёра.

Отложив телефон, она уставилась на Токаря с таким лицом, будто спрашивала: «Ну, милый, что ты на это скажешь?»

На мгновение на втором этаже в четвёртом номере придорожного мотеля, что стоит на двести пятидесятом километре трассы М 34, повисла тишина. Но уже в следующую секунду Токарь яростно завопил: «Ты чё буровишь?!» и вскочил с кресла, едва его не опрокинув. Вслед за ним резко поднялась со своего места и Нина, смело вскинула подбородок, и когда Токарь в один прыжок подлетел к ней, процедила сквозь зубы:

– Не вздумай меня…

Она не договорила.

Точным, коротким ударом в лицо Токарь сбил её с ног. Нина упала на пол. Из рассечённых губ заструилась кровь, моментально окрасив ворот светлой футболки в алый цвет. Девушка повертела глазами из стороны в строну, пытаясь оклематься, после чего несколько раз встряхнула головой, оглядела одежду и спокойно заметила себе под нос:

– Ну вот. Это были последние чистые вещи.

***

Думаю, вы догадались, о ком рассказывал Токарь перед тем, как глупышка Нина решила в очередной раз поиграться с огнём? Да, это я, тот самый ничтожный смерд, который облил мочой своего повелителя.

И теперь я собираюсь воткнуть в себя огромный гвоздь.

А что ещё мне остаётся? Токарь всё правильно объяснил Нине: несерьёзные раны мне могут залатать и в местной санчасти. Я должен находиться на грани жизни и смерти – вот тогда меня увезут «на больничку» в срочном порядке. Мне кажется, здоровенный гвоздь в лёгком – это достаточно серьёзно.

Почему я выбрал именно этот вариант? А какой ещё? Ну правда, какой? Перерезать себе вены? Вот что я вам на это скажу: фигня. Фигня полная. Прыщ на заднице – и тот в сто раз опаснее для жизни, чем порезанные вены. Люди здесь «вскрываются» по поводу и без, в знак протеста и с искренним желанием сдохнуть, шутки ради и от отчаяния. И ни один ещё не умер, насколько я помню.

У меня вообще сложилось впечатление, что от этого невозможно умереть.

Я знал одного парня. Выпускник МГУ, работал в какой-то там московской газете. Его посадили за торговлю спайсами. Назовем его Андреем (между нами – это его настоящее имя). Так вот, он три недели копил таблетки, которые ежедневно получал в медицинском кабинете следственного изолятора, а потом разом все их сожрал. Очнулся он через двое суток. Всё его тело с головы до ног было покрыто зелёнкой и лейкопластырями. Когда он спросил, что произошло, ему ответили, что он пытался себя убить. Андрей этого не помнил, но помнил его сокамерник Олег (чисто вымышленное имя, просто я в упор не помню, как его звали). Олег не видел, как Андрей обожрался таблеток, зато он прекрасно видел, что было дальше: бывший журналист разобрал одноразовый бритвенный станок, достал лезвие и стал кромсать себя им как попало: по ногам, рукам, шее, животу. На одном только запястье левой руки он сделал двенадцать порезов. Всю камеру залил кровью.

И лёг спать.

Нет, это мне не подходит.

Таблетки? Ну, сделают мне промывание, и дело с концом. Да и нет у меня с собой никаких таблеток.

Ещё можно «крестов» наглотаться. Берёшь пару небольших гвоздей, связываешь их ниткой крест-накрест и проглатываешь. Но, во-первых, эта мысль только сейчас пришла мне на ум, поэтому «креста» у меня с собой нет, и сделать мне его не из чего. А во-вторых, подобный план ничем не лучше моего; такой же безумный и опасный. Потом, опять же, пока рентген (на слово они ведь мне не поверят), а это – время. А у меня его нет. Мне надо валить отсюда.

Что ещё? Петля? Не-а. Получится либо наглухо, либо откачают на месте. Да и какая, в сущности, разница – гвоздь в лёгкое, таблетки или петля на шею. Главное – результат. А результат должен быть такой: я практически убиваю себя, и местное начальство экстренно этапирует меня в больничный лагерь.

Такие дела.

Расстегиваем рубашку… Упираем гвоздь в тело… чуть ниже… так… прекрасно. Нужно нащупать зазор между рёбрами. Это не совсем легко. Чёрт его знает, в ребро бы не попасть.

Я давлю пальцем. Не очень-то и сильно, но чувствую, как лёгкая боль растекается по всей левой стороне грудины. Что же я тогда должен почувствовать, когда воткну гвоздь? Ох, блин.

Ладно.

Теперь осталось только шарахнуть со всей дури ладонью по шляпке.

Раз…

Два…

Вы ещё здесь? Уходите. Нечего вам на это смотреть.

Три…

24

Поднявшись с пола, Нина спокойно подошла к столу и, достав из пачки сигарету, сказала будничным голосом:

– Подай зажигалку. Я свою где-то потеряла.

Лицо её не выражало никаких эмоций. Нельзя было сказать, что она сейчас испытывала. Но это говорило Токарю, пожалуй, больше, чем если бы Нина расплакалась, устроила истерику или набросилась на него с кулаками.

Токарь понимал, что в этот раз он явно перегнул палку. Вряд ли такое сойдёт ему с рук. Сходило, и не раз сходило. Только не теперь. Кто были те девки, которым прилетало от него? Шалавы. Дешёвки, привыкшие к такому обращению. Они, конечно, Нине не ровня, нечего и сравнивать.

«Дурак! Идиот! Что ты наделал?!!» – проклинал себя Токарь, протянув ей Зиппо.

От ненависти, от ослепляющей злобы, которые затмили его рассудок, когда Нина буквально назвала его педиком, не осталось и следа. А вместе с ними улетучилась и героиновая эйфория. Они сменились чувством глубочайшего раскаяния в тот самый миг, как только кулак его взлетел в воздух. Но было уже поздно. Всё, что успел сделать Токарь, так это немного смягчить удар, в самый последний момент отдёрнув руку. Если бы он ударил Нину в полную силу, она бы сейчас вряд ли стояла на ногах и курила. Правда, это ничего не меняло. Она его не простит. Но почему она так спокойна?! Хотя, конечно, – она слишком породиста, чтобы закатывать скандал и реветь. Вот сейчас она неторопливо докурит, соберёт свои вещи и, не глядя на Токаря, словно его вовсе нет в этой комнате, навсегда уйдёт.

Нужно было что-то делать! Попытаться её остановить. Хотя бы попробовать, пока она ещё здесь.

– Нина, Ниночка, ну прости меня, – задыхаясь, зашептал Токарь, – я дурак!

Он подошел к ней, остановился в нерешительности за спиной.

– Ну ты тоже хороша. Думать ведь надо, что говоришь.

«Не то, не так!» – мысленно укорил себя Токарь и вновь затараторил невнятное:

– Прости, я кретин! Безмозглый кретин!

Нина продолжала стоять неподвижно, и хотя сигарета её уже лежала, докуренная и затушенная, в пепельнице, девушка не торопилась уходить. Это придало Токарю уверенности. Он осторожно прикоснулся к её плечам. Нина позволила это сделать. Тогда он поцеловал их. Девушка отозвалась лёгким трепетом, подалась спиной назад. От плеч Токарь перешёл к шее. Его поцелуи становились жарче, прикосновения рук – резче. Обхватив её талию одной рукой, он с силой развернул Нину лицом к себе и впился губами в её окровавленные губы.

Нет, она никуда не уйдет. Она его, только его!

– Ты моя!

Токарь пылко хватал её упругую грудь, бёдра, плечи, вцеплялся в волосы; руки его метались по прекрасному Нининому телу, и нигде он не мог задержать их даже на секунду. Он хотел трогать её везде одновременно.

– Приглуши свет, – с придыханием сказала Нина, – не хочу, чтобы ты смотрел на меня такую, – она провела тыльной стороной ладони по разбитым губам.

– Прости меня.

Токарь щёлкнул выключателем, и номер погрузился в сумрак. Слабый свет, пробивавшийся через зазоры в двери ванной комнаты, тускло выхватывал из темноты силуэт Нины.

Обвив шею Токаря, девушка вспрыгнула на него. Комната стала им тесна. Словно ураган, их переплетённые тела сносили всё на своём пути. Кружки, тарелки и бутылки летели на пол и, разбиваясь, жалобно звенели. Не в силах больше ждать того, чего он ждал с первого дня их знакомства, Токарь бросил Нину на кровать и принялся развязывать штаны. Он хотел навалиться сверху, но Нина его остановила. Уперев подушечку стопы в его грудь, девушка лукаво покачала головой, и когда Токарь недоуменно покосился, серебристо рассмеялась. Впрочем, она тут же прекратила, и произнесла чувственным, требовательным голосом:

– Нет. Я хочу, чтобы ты трахнул меня так, как делал это там. Я кончаю от анала, милый.

У Токаря задавило в висках. Возбуждение смешалось в нём с презрением, любовью и ненавистью к ней. И этот дикий, безумный коктейль отравлял и в то же время оживлял его душу. Вскочив с кровати, он за волосы поднял Нину на ноги и сдавил ей челюсть своею огромной пятернёй. Нина сладко взвизгнула.

– Ударь меня, если хочешь, – прошептала она с придыханием.

– Ты чёртова извращенная сука.

– Да. Но я твоя и только твоя чёртова извращенная сука.

Её глаза мерцали похотливым огоньком. Она медленно провела рукой по волосам Токаря, а потом, ухватив их, дёрнула его голову назад.

– Но тебе это нравится, не отрицай.

– Не смей меня так хватать!

Токарь швырнул Нину животом на стол, приспустил её шорты, свободной рукой вытащил, как шпагу, налившийся член из штанов.

– Я сама, – Нина пропустила руку между своих ног, обхватила член Токаря и помогла ему войти в себя.

– Так?! Тебе хочется так, да?! – говорил Токарь, осатанело двигая бёдрами. – Любишь, когда тебя в очко долбят?! На! На! НА!

– Да! Да! О боже!

Токарь вдавил голову Нины в стол и вогнал член в анус девушки так глубоко, как только мог.

– Ах! – закричала она, и уже было не разобрать, был ли это крик боли или иступлённого наслаждения.

– Ори! Громче ори, сука!

Не помня себя, Токарь начал хлестать наотмашь по круглым ягодицам Нины.

– А так?! Так тебе нравится?!

– Ещё! Сильнее!

Хлеща ладонями что есть мочи, одуревший Токарь прижигал нежный участок тела девушки до тех пор, пока на нём не начали образовываться кровавые следы, но и после этого он не остановился.

– А! – вскрикивала Нина на каждый удар. Она плакала, но не просила остановиться. Её ягодицы покрылись кровяными подтёками.

– М-м-м-м, – в беспамятстве стонала она, закусив кулак.

С каждым яростным проникновением Токарь врезал бёдра девушки в край кухонного стола, на котором она лежала распластанная, как половая тряпка, перепачканная остатками ужина, уперевшись лбом в лакированное дерево.

– Так?! Так?! – вопил озверевший Токарь.

– Сильнее… – слабым голосом сказала Нина.

Токарь кончил в неё. Это был самый сильный оргазм, который он когда-либо испытывал. Его лихорадило. Бешено колотилось сердце. В ушах стоял оглушающий звон. Он с трудом держался на ногах и, чтобы не рухнуть на пол, опёрся руками об стол. Перевёл дыхание.

Нина открыла глаза.

– Тебе было хорошо? – еле слышно прошептала она обессиленным голосом и сама ответила. – Да, тебе было, – облизнула пересохшие губы и усмехнулась, – хотя я и не уличная девка, а твоя Нина.

Токарь молчал, бессмысленно таращась на её спину и чуть ниже спины, туда, где сквозь кровь багрянцем вырисовывались контуры его ладоней. Ему захотелось поцеловать Нину, но вместо этого злобно сплюнул в её сторону, попав девушке на волосы.

– Собака, – сказал он, натянул штаны и, покачиваясь, вышел из номера, шарахнув за собой дверью.

***

Оказывается, не так уж это и больно. Зато выглядит весьма убедительно. Если сейчас я не сдохну, то спасу себе жизнь. Вот такой вот дурацкий парадокс.

Особенно эффектно получается, когда я сплёвываю кровь. Очень по-киношному смотрится. Глядите: Тьфу.

Мерзость! И вы только полюбуйтесь на эту лужицу! Снова абрис кита, чтоб его! Забавно даже. Может, кто-нибудь из вас в курсе, что это значит?

Наверное, ни хрена это не значит.

Интересно, я умираю или нет? Я ведь никогда до этого не умирал. Кто его знает, как оно там на самом деле происходит. Вот сижу я сейчас здесь, весь такой живой, с гвоздём в теле, чувствую себя относительно хорошо, не вижу никаких тоннелей с ярким светом в конце, а потом: раз – и помер.

Блин, надо было читать медицинскую литературу вместо бесполезных буниных и иже с ними.

В одном из бараков парень жил один. Разумеется, раб, как и я. Сидел он всего ничего: правил игры ещё не выучил.

Ему говорят: «ты петух», он отвечает: «дальше что?» Ему говорят: «ты обиженный», он в ответ: «ты повторяешься, говори, чего тебе надо». Его спрашивают: «сосать будешь?» «Пошёл на хрен», – бросает тот гневно и получает ногой в голову. Всего один раз. Вообще-то эти сволочи за подобные слова забивают до полусмерти, а иногда (вернее – частенько) и до смерти, но в тот раз, видимо, не очень-то хотелось ублюдкам отмороженным заморачиваться.

К чему я это всё.

Через пару минут мой приятель уже пил чай как ни в чём не бывало. А вечером умер. Впал в кому и умер.

Эх, да чего там! В конце концов, ведь вы держите в руках не детективный роман. Незачем закручивать интригу. Скажу прямо: я тоже умру. Сегодня. Через пару часов. И знаете, я буду этого хотеть.

А теперь немного о хорошем… кхе-кхе… тьфу…

На нашей планете стало на одну тварь меньше. Не в прямом смысле конечно. Но можете мне поверить, для него все кончено. Я говорю о том тупом садисте, в рожу которого я сегодня плеснул мочой. Вы бы видели его глаза, когда он всё понял. Когда он увидел в моей руке пластмассовую баночку для анализов, которую я спёр из санчасти… Клянусь, клянусь вам, друзья, он отдал бы всё на свете за то, чтобы в баночке оказалась серная кислота вместо мочи! Сдирая кожу с лица, он был бы счастлив.

Ну уж нет, приятель. То была моча. Самая настоящая. Свежая. С резким характерным запахом и солоноватая на вкус. И это видели по меньшей мере человек сто. Отвертеться а-ля «не попал» или «это был яблочный сок» не получится.

Зря смеётесь. Чем выше у человека статус в тюремной иерархии, тем более нелепые встречаются порой отмазки.

В прошлом году к нам привезли молодого раба. Спартак – по силе духа. Клинический идиот – в своей наивности. «Какое вы имеете право, – кричал он, – заставлять нас ходить в полуприседе, мыть полы, бить и оскорблять нас, унижать и… насиловать!» Тут он, как правило, получал пиздюлей по полной программе, ибо такого поклёпа никто терпеть не станет. «Кто это тут кого насилует?!», «Кого ты в нас увидел, а?!», «Хуй давно снят с вооружения. Подставлять жопу – добровольный выбор каждого петуха!» «Двойные стандарты! – кричал Спартак. – Мы все равны в этом месте!» Здесь его опять обрабатывали чем придётся (ногами, в основном), потому что, ну в самом деле, это уже ни в какие ворота! Недочеловек сравнивает себя с порядочными арестантами. Раб с патрициями. Его сложно было сломить. Последствий он не боялся. Его били не только чужие, но и свои. Рабы не любят строптивых рабов: своим поведением такие, как он, угрожают шаткому благополучию остальных. Спартак давал отпор, его били ещё сильнее.

Однажды трое блатных в очередной раз объясняли ему, что он не прав, подкрепляя свои аргументы ударами ногами. Зажатый в угол раб – к тому моменту не столь сильный духом, каким был полгода назад – от отчаяния и ненависти применил единственно доступное ему оружие против тех садистов: свою слюну. Она «ядовита», наша слюна. Попадая на кожу порядочного арестанта, она отнимает у него жизнь. Ту, относительно нормальную жизнь, которой может жить в тюрьме человек, оставаясь равным всем остальным заключённым. Она опасней ножа, вируса Эбола, альфа-излучения, цианида. Страшнее самой смерти. Эта слюна обращает человека в раба.

Помимо горе-Пугачёва и тех, в кого он плевался, всё происходящее видел ещё один человек, обыкновенный работяга. Он ещё даже не успел переварить масштабы случившегося, как ему уже объяснили, что ничего не произошло. Раб промахнулся. Или даже вовсе не плевался, а только хотел, но тут же схватил по зубам. А если мужичок вздумает растрепать хоть кому-нибудь о том, что произошло тут в действительности, его попросту объявят интриганом (такое вот слово), а, как известно, «интриган – хуже пидораса». «Куда уж хуже», – подумал работяга и согласился с ребятами.

Посовещавшись, местный блатпарламент в порядке исключения снял мораторий на изнасилование, и дерзкий непокорный раб стал… шлюхой. С красивым именем Диана.

Он никогда не откликается на своё новое имя. Вот и всё, на что хватает теперь его непокорности.

Все в лагере знают эту историю. Все в курсе, как оно было на самом деле, но помалкивают в тряпочку. Где доказательства? Слова Дианы против слов блатных и одного работяги, который на кресте поклянется, если понадобится, что шлюха лжёт.

Поэтому, если уж ты собираешься изничтожить, «забобрить», превратить в жалкого раба какую-нибудь сволочь – делай это при большом скоплении свидетелей. Как я.

Я не дал ублюдку возможности выкрутиться. Пара сотен глаз видела, как я сделал из человека животное. Пара сотен глаз узрела настоящую магию: волшебное зелье в одно мгновение превратило бога в червя.

Коварное предательство любимой шлюхи.

Шлюха…

Мне начинает нравиться это слово.

Чёрта с два я бы признался вам в этом, но я ведь умираю, не забыли? Скоро я исчезну из этого сраного мира. Поэтому мне уже всё равно. Плевать. А кроме того, вы же читаете эту книгу, а значит, в любом случае всё узнаете. Токарь и Нина будут говорить обо мне ещё не раз.

Ну и пусть.

Я – шлюха.

Но я стал ею не сразу. Сначала меня сделали рабом.

25

Бар на первом этаже придорожного мотеля работал круглосуточно. Трасса никогда не спит. Не спит и бар, готовый встречать заезжих посетителей даже глубокой ночью. Ведь, как правило, только ночью дальнобойщики и просто путешествующие на машинах могут позволить себе, заглушив мотор, пропустить по стаканчику пива или чего-нибудь покрепче.

Когда Токарь допил вторую бутылку водки, время приблизилось к пяти часам утра. Кроме него, бармена и официантки, клюющей носом перед телевизором, в зале не было никого. Бармен – молодой мужчина, внешне очень сильно похожий на того, кто заселял Токаря и Нину прошлым днём. Вероятно, сын. Позёвывая и обречённо поглядывая на часы, он выслушивал пьяную исповедь перебравшего постояльца четвёртого номера, деликатно кивая в нужных местах. Правда, когда бармен понял, что Токарь не обращает никакого внимания на то, слушают его или нет, он совершенно открыто стал раскладывать пасьянс на экране своего смартфона, периодически, с равными промежутками, говоря «угу», даже не задумываясь, к месту оно или нет.

Токарю нужно было выговориться. Хоть в стенку.

– Вот такие вот, кентишка, дела, – заплетающимся языком говорил он. – У меня от нее башка взрывается, понимаешь. Я не знаю… Иногда я смотрю на неё, и она мне кажется такой беззащитной, такой… такой…

Токарь защёлкал пальцами, силясь подобрать подходящее слово. Пальцы его не слушались, и вместо щелчков получалось только шуршание от трущихся друг об друга пальцев.

– Чистой? – наобум подсказал бармен, который, как ни старался не слушать, всё равно улавливал какие-то обрывки из болтовни Токаря.

– Во-во! Чистой! Точно! Тогда мне хочется защитить её от всего на свете, от всего этого говённого мира. Я никогда ни к одной тёлке такого в жизни не испытывал, а ведь я знаю её всего пару дней, прикинь. А иногда она ведёт себя так, что мне просто охота её убить. Взять свою сумку, достать из неё пушку и засунуть дуло прямо ей в рот.

У токаря развязался язык. Где-то, в глубине пьяного сознания, он понимал, что сболтнул лишнего, упомянув об оружии, которое, как теперь знает бармен и официантка, у него есть. Но ему было плевать. И, вероятно, работникам гостиницы тоже, потому что никто из них даже бровью на это не повёл.

– Как она меня заводит, уф-ф! У меня, когда я с ней рядом, яйца звенят не переставая. Если б ты её увидел, ты бы меня понял. Слышь меня, нет?

– Угу.

– Хули «угу»?

– Слушай, друг, – не выдержал бармен, – ты извини, но мне работать надо.

– Да? – театрально удивился Токарь и повертел головой, оглядываясь вокруг. – Ты ведь бармен, верно? Твоя работа – обслуживать посетителей. А здесь, кроме меня, никого больше нету. Значит, я – вся твоя работа. Так что не гони.

– У меня всегда много работы.

– Да ты в телефон рылом уткнулся! Чё ты мне лепишь?

– Хамить не надо, пожалуйста, – разозлился бармен, но Токарь уже о нём забыл. Прищурив один глаз, он старательно целился горлышком бутылки в стопку и бормотал недовольно:

– Сидят в своих телефонах, как будто они их жизни обучат. Забери у вас интернет, вы и помрёте. Ни костра развести не умеете, ни еды добыть. Один ютюб только на уме, – расплескав часть водки, он всё же наполнил стопку, поднял её перед глазами и глубокомысленно изрёк:

– Лучше б книги читали. Знания-то – они ведь в книгах.

И уже совсем горьким голосом что-то понятное одному ему:

– Куда мы катимся? Поколение петухов.

Хлопнул стопку, встряхнулся, посмотрел на официантку.

Надо сказать, что женщина эта была, что называется, жизнью потрёпанная. Немного за сорок. Дешёвый макияж. Обвислая грудь, обтянутая застиранной водолазкой. Круги под глазами от ночного графика работы. Вероятно, когда-то она была привлекательна, может быть, даже одной из первых красавиц в своём маленьком селе, где она родилась и провела всю жизнь, но теперь от былой внешности не осталось и следа.

Она весь вечер поглядывала на Токаря. Ей нравились такие, как он. Настоящие мужики. Он напоминал ей первого мужа. Даже внешне были похожи. Она выскочила за него в восемнадцать. Когда он напивался, то частенько её поколачивал, но разве это так уж и страшно? Подумаешь. Всем известно: бьёт – значит любит. Зато как он потом извинялся, прощения просил! Да и бил-то чаще из ревности. А это уже совсем другое дело. Сама, дура, виновата. Повод, значит, давала.

Женщина перехватила взгляд Токаря на неё и улыбнулась в ответ.

Тогда Токарь переключил своё внимание на официантку и принялся уже ей рассказывать о своей злосчастной любви.

– А знаешь, как мы познакомились? Прям как в твоих говённых сериалах.

Официантку это нисколько не оскорбило. По крайней мере, виду она не подала. Токарь был ей симпатичен, по опыту она знала, как нужно вести себя с такими мужчинами, чтобы сегодняшняя ночь завершилась чем-то приятным. А может быть, и не только ночь. Впрочем, она понимала, что рассчитывать на что-то большее, чем простой перепихон, не стоило. Ведь этот мужчина был тут с какой-то кралей. И, судя по его словам, был в неё по уши влюблён.

– Перед ней валялась эта её сломанная туфля, – рассказывал Токарь, – и она смотрела на неё так… растерянно… я заметил её, и – веришь, нет? – дыхание перехватило. Я точно помню, чтó тогда подумал. Я подумал: «Если сейчас пройду мимо, не попытаюсь с ней познакомиться, всё – пиши пропало». Да, так я подумал. А ещё я подумал, что всё, о чём я там подумал, это ни хрена не меняло. Ибо, – он удивлённо крякнул, не ожидая от себя подобного слова, – …ибо… – негромко повторил он ещё раз, пробуя это новое для него слово на вкус, и, немного сконфузившись, заключил: – Я зассал. Я понял, что никогда в жизни не рискну подойти к ней. Я – сорокалетний мужик! Каких только баб я не трахал за свою жизнь. Мне всегда было плевать на них всех. А тут стою и обламываюсь как какой-то, блять, прыщавый школьник. Чё, это нормально?

Официантку немного задело то, что Токарь говорил «их» вместо «вас», будто совсем не считал её за женщину, но потом подумала, что это даже хорошо. Возможно, тем самым он хотел отделить её от тех куриц безмозглых, которые у него были раньше. Она хотела что-то сказать, может быть, предложить ему выпить вместе (её смена как раз подходила к концу), но Токарь продолжил пьяную речь, не дав вставить женщине ни слова.

– Нормально это, я спрашиваю? – повторил он, и, устало вздохнув, сам же ответил. – Нормально. Нормально. Потому что, ну, по совести, с какого, сука, перепугу ей обратить на меня внимание? У меня, блять, вместо зубов советская кофеварка, – Токарь демонстративно оскалился, показывая свои коронки, – и собор во всю спину. Но всё же она замечает меня и улыбается так… как будто она всю жизнь только меня и ждала.

Токарь встал из-за стола, взял стопку и бутылку водки, присел к женщине. Продолжая рассказывать, он наполнил стопку и пододвинул к официантке. Та охотно приняла и умоляюще посмотрела на бармена, не против ли он. Парень флегматично пожал плечами.

– Потом мы гуляли весь день; она повредила ногу, когда чёртов каблук сломался, и я носил её на руках. А вечером, проводив её до дома, я уже точно знал, что, хорошо это или нет, но теперь будет всё по-другому, по-новому. Как раньше, больше не будет никогда.

Официантка урвала паузу в рассказе Токаря и незамедлительно ею воспользовалась.

– За знакомство.

Чокнувшись, Токарь допил прямо из бутылки остатки водки. Громко выдохнул и осоловело уставился на женщину.

– Тебя как звать?

– Рита, – проворковала официантка. – Но ты можешь звать меня Марго.

Токарь не удосужился представиться в ответ.

– Так вот, Марго. На следующий день мы снова встретились, и снова эта улыбка, этот взгляд… Отвечаю, мужик, – он обернулся к бармену, – так смотрят только по уши влюблённые женщины. Поверь мне, братан, если бы тебе повезло оказаться на моём месте, ты бы рехнулся от счастья. Короче, меня накрыло. Накрыло, как в жизни ещё не накрывало. Всё, Токарь, – подумал я, – допрыгался. Теперь эта девочка либо будет с тобой, либо тебе пиздец. Я не знаю, как это объяснить. Я просто понял, что без неё вся моя оставшаяся жизнь будет похожа на тюремную баланду – такая же уродливая и безвкусная. Не то чтобы я так прям и подумал. Скорее, просто почувствовал. И я подошёл к ней. Нужно было быть осторожным, следить за своей метлой, чтобы не спугнуть её. Но я почему-то знал, что мне нечего бояться, что это судьба. Я предложил ей поехать на юг к морю, и знаете, что она сделала? Она взяла мою руку, поднесла к своим губам и поцеловала. «Поехали, сказала она, милый». Она все время называет меня так. Каждый раз, когда я слышу это «милый», у меня учащается пульс и я начинаю потеть, как шлюха в церкви.

Встав с места, Токарь начал расхаживать кривым шагом по помещению, жестикулируя пустой бутылкой в одной руке и пачкой сигарет в другой.

– «Я люблю английский рок, милый». «Милый, приготовить тебе кофе?» «Трахни меня в задницу, милый».

Пустая бутылка из-под водки со свистом рассекла воздух и угодила в вазу с геранью. Раздался противный грохот разлетевшегося вдребезги стекла. От неожиданности официантка взвизгнула. Бармен вскочил на ноги.

– Спокойно, Рембо, – сказал Токарь, вскинув руку с зажатой в ней пятитысячной купюрой над головой, – братва гуляет – бутылки бьются. Относись с пониманием.

Подмигнув женщине, он подошёл к насупившемуся бармену и прибил ладонью деньги к столешнице.

– Дай-ка ещё бутылку.

– Шёл бы ты лучше отсыпаться, дружище.

– Я сейчас её сам возьму.

Нельзя сказать, что бармен испугался и поэтому уступил наглому и дерзкому постояльцу. Парень он был не из трусливых. Роста высокого. Плечистый. Да и работёнка такая, что порой приходилось ввязываться в драки: кто отказывался платить по счёту, кто, перебрав лишнего, сам начинал искать повод для мордобоя. Всякое бывало. Но всё же было что-то такое в лице Токаря, что заставило его не спорить в этот раз. Хочет нажраться – да и чёрт с ним. И потом, на деньги он явно не скупился, поэтому пускай хоть всё тут разнесёт в пух и прах, главное, чтобы после этого покрыл с лихвой убытки. Любой каприз, как говорится.

Забрав бутылку, Токарь тут же, не отходя от барной стойки, сделал большой глоток.

– Безумная тварь, – растирая тяжёлые веки, проговорил Токарь. – Знаете, кого долбят в задницу? Блядей! Их долбят в задницу, а потом, прикола ради, бьют со всей дури по хребту и смотрят, обгадятся они или нет.

– Зачем? – удивилась женщина.

– Что за идиотизм, – не поверил бармен своим ушам.

– А чё такого-то? Потому что это весело! Чего ещё с такой делать? Под венец вести, что ли?

Токарь загоготал. Но, просмеявшись, его лицо сделалось серьёзным и задумчивым. Он молча опустился на стул. Угрюмо уткнулся глазами в центр стола. Было видно, что в эту минуту его одолевали какие-то тяжкие раздумья. И когда бармен уже обрадовался наступившей тишине, а официантка, наоборот, расстроилась, решив, что Токарь выдохся и теперь ей точно уже ничего не перепадёт, он внезапно заговорил тоном человека, принявшего очень важное решение.

– Да пошло оно всё к херам! Нина может делать всё, что ей захочется, ясно тебе?! – он яростно сверкнул глазами на бармена, будто тот с ним спорил или собирался это сделать. – Я поеду с ней на юг, на север, хоть в жопу глобуса, и мне плевать на вас всех!

Он хотел сделать ещё глоток, но непослушные руки выронили бутылку на пол. Выругавшись, Токарь потянулся за ней. Потерял равновесие, рухнул на пол.

– Плевать, плевать, – повторял он, лежа на полу, даже не пытаясь подняться.

К нему подошла официантка.

– Вставай, глупенький, чего разлёгся, – помогая Токарю подняться, сказала она.

– Рита, Ритунь, – стеклянными глазами Токарь уставился на обвислую грудь женщины, – ты хорошая баба, понимающая в жизни…

– У меня смена закончилась. Проводишь меня до дому?

– А как же! Вечер только начинается!

Вцепившись руками ей ниже спины, Токарь подтянул женщину к себе и начал целовать.

– Ну перестань, не здесь, – несерьёзно сопротивлялась она, подставляя под его поцелуи поочередно то губы, то щёки. – Какой ты, а!

– Хочешь, махнём на юга? Хочешь?

Женщина звонко рассмеялась. Придерживая шатающегося из стороны в сторону Токаря, она обратилась к бармену:

– Олежа, запиши на меня бутылочку красного «бетанели»!

Село, в котором жила официантка, находилось в получасе ходьбы от гостиницы. Но можно было дойти и быстрее, через пролесок, выходящий к небольшому кладбищу, а от него уже рукой подать до самого села. Обычно женщина старалась не ходить этой дорогой, как-то страшновато, но сегодня – особый случай. Сегодня ей не терпелось оказаться дома как можно скорее.

Прохлада раннего утра отрезвляла Токаря. И если сначала, когда он только вышел из бара с Ритой в обнимку, он был полон желания и решимости завалить её в койку, то теперь, шагая неизвестно куда, через лес, в какую-то деревню, в гости к этой Марго, он проклинал всё на свете. Шесть утра! Похмелье и усталость навалились на него разом. Во рту пересохло. Хотелось спать. В одной футболке было зябко. Болела голова. Одним словом, наступило то состояние, когда измотанный гулянкой организм больше не в силах был веселиться, и все мысли были только о кровати и мягкой подушке.

Марго что-то щебетала, рассказывала о своей работе, о том, какие порой попадаются жлобы-посетители – ни копейки на чай – но Токарь её не слушал. Он остановился посреди опушки, закурил и, сделав пару затяжек, с отвращением выбросил сигарету.

– Ты что остановился?

– Ничего.

Он собрался идти назад, в свой номер, где была его Нина.

– Я пошёл.

– Как? – растерялась женщина. – Мы почти дошли.

Ей не хотелось, чтобы он ушёл. Она так истосковалась по мужчине! Более или менее симпатичные мужики давно не обращали на нее внимания, а всех прочих, кто совсем уж рожей не вышел, Рита сама отшивала, по старой памяти.

– Раздевайся, – вдруг сказал Токарь.

Женщина зарделась.

– Прям тут? Котёнок, я тоже тебя очень хочу, но потерпи пару минут, за тем поворотом…

– Сними свою чёртову водолазку.

– Да холодно ведь, – сказала она, стягивая водолазку через голову. – Ну, иди ко мне.

Рита потянулась к нему для поцелуя, но Токарь отвёл от неё голову.

– Снимай джинсы. Я хочу увидеть твою задницу.

– М, хочешь увидеть мою задницу?

Она провела руками по бёдрам. Расстегнула ремень. Через босоножки стащила джинсы.

– Ну как? Теперь ты.

Женщина стояла перед ним в одних трусиках и босоножках. Бледная кожа. На дряблых боках растяжки. Вислая грудь, с торчащими колом от возбуждения и холода, сосками.

Токарь брезгливо поморщился.

Нужно отметить, что фигура этой женщины была вовсе не безобразна: её ноги достаточно стройны, чтобы их можно было без стеснения облачать в узкие джинсы. Грудь, хоть и утратила прежнюю форму, но всё ещё смотрелась неплохо. Округлые ягодицы. Широкие бёдра. Она походила на постаревшую порноактрису, сохранившую налёт былой сексуальности. Ещё совсем недавно Токарь бы поимел её с огромным наслаждением. В этом лесу или ещё раньше, в туалете гостиничного бара, уперев головой в сливной бачок унитаза. Теперь же у него была Нина. Он невольно сравнивал официантку с ней. И от этого сравнения Рита превратилась в его глазах в отвратительного уродца, в бледное подобие женской красоты. Он понял, что его не просто не заводит вид её обнажённого тела. Его воротило.

– Одевайся и проваливай, – сказал Токарь холодно.

Он ушёл прежде, чем официантка начала плакать.

26

Вернувшись в номер, Токарь аккуратно прикрыл за собой дверь.

Нина спала на животе, скинув одеяло на пол. Комнату заливал свет утреннего солнца. Её выстиранная одежда висела на раскладной сушилке, вмонтированной в шкаф. Как только Токарь щёлкнул замком, девушка приоткрыла глаза, подтянула на себя одеяло до спины и снова погрузилась в сон. Токарь успел увидеть её обнажённые ягодицы, истерзанные до крови, до бордово-красных гематом. Он скривился, как от зубной боли.

«Бедная моя девочка».

Подошёл, стараясь не шуметь, к кровати. Присел на самый краешек. Поглаживая волосы Нины, долго смотрел, как она спала, потом лёг рядом, обнял и забылся похмельным болезненным сном.

***

Я стал рабом через неделю после того, как попал сюда. И все семь дней я упорно шёл к этому сам, не подозревая о надвигающейся трагедии.

Не вникая в примитивную философию местных законов, я спорил с каждым встречным-поперечным, указывая, по тупости своей, на убогость их убеждений. Тогда – в самом начале – я ещё имел право повышать голос. И я повышал. В ту пору моим самым частым восклицанием было «ну что за бред!» Ужасающие по своей абсурдности открытия ожидали меня на каждом шагу. В каждой фразе моих сокамерников. Среди прочего, например, я узнал, что глагол «трахать» – это одно, а «трахаться» – это совершенно другое. «Мужики трахают, – снисходительно объяснили мне, – а бабы трахаются». «А мужчины не трахаются, что ли?» – чесал я затылок. «Трахаются», – кивали мне и добавляли: «Если они пидорасы». «Что за бред», – выдыхал я в сотый раз и зарывался с головой под одеяло, чтобы тихо пропеть реквием по очередному семантическому выкидышу.

Камера – это всего одна комната около восемнадцати метров. Бывают и больше или, наоборот, совсем крохотные. Но все их объединяет одно: открытая «долина». Поэтично звучит, не находите? «Долиной» называют туалет. А открытая она, потому что находится тут же, в камере, в углу, рядом с выходом, и отгорожена «долина» всего одной бетонной перегородкой метровой высоты, так называемой «скалой». Никаких дверей такой туалет не имеет, и поэтому зэки вешают большое банное полотенце или простынь между скалой и несущей стеной камеры, чтобы хоть как-то отделить «долину» от жилой площади. Ну, не в этом дело. Вся соль тут вот в чём.

Идя в туалет по-большому, вы обязаны предупредить об этом всех остальных. «Не ешьте!» – должны вы громко выкрикнуть. Если вы этого не сделаете, вам набьют морду, потому что по вашей милости кто-нибудь запросто мог «забобриться», то есть слопать скудную, и без того отвратительную, тюремную еду в то время, как вы опорожнялись. Допустим, это справедливо – получить по зубам, если перед походом на долину забыть сказать «не ешьте». Ну в самом деле, кому было бы приятно обедать, когда в метре от него, отгородившись всего лишь полотенцем, кто-то справляет большую нужду? Но даже если вам на это наплевать, если вы не из брезгливых, вы всё равно должны немедленно прекратить жевать, услышав команду «не кушайте». В противном случае вас заставят сожрать кусок мыла – пройти своего рода ритуал очищения. И вот этого я не учёл. Я просто не знал. Меня никто не предупредил. Потому что я был всем противен. Мои новые «друзья» только и ждали, когда я оступлюсь, чтобы можно было вдоволь поржать надо мной. А сам я не догадался, в силу своего фантастического скудоумия. И брезгливым я, как назло, не был. Поэтому, когда я впервые услышал заботливое «не ешьте», я мысленно поблагодарил идущего на «долину» за его манеры и продолжил давиться мерзким завтраком.

Что было дальше, я думаю, вы и так уже поняли.

Под гомерический гогот я проглотил кусок мыла размером с крупную вишню. В промежутках между рвотными спазмами я повторял одно и то же, как попугай:

«Что за бред».

27

Телефон трезвонил нагло и настойчиво. Видимо, на том конце провода догадывались, что абонент ещё спит, и хотели это исправить.

Токарь разлепил глаза и нащупал в кармане брюк мобильный.

– Алло, – просифонил он в трубку.

Звонил Винстон.

– Бухал? – спросил он вместо приветствия.

– Да. Ты приехал?

– Еду. Скоро буду. Так что давай, поднимай свою жопу и жди меня.

– Хаашо, – зевая, сказал Токарь, положил телефон и взглянул на часы.

Без четверти двенадцать.

Нины в кровати уже не было. Решив, что она в душе, Токарь громко позвал ее. Никакого ответа. Он прислушался. Из ванны не доносилось ни звука. Девушки не было в номере. «Ушла!» – подумал Токарь, вскакивая с кровати. После вчерашнего раскалывалась голова. Тряслись руки. Он схватил телефон. Позвонил.

Нина ответила не сразу. Лишь на пятый гудок. Но когда Токарь услышал её голос, у него отлегло от сердца. Первое, что сказала девушка, было:

– Доброе утро, милый.

– Нинок, ты где?

– Не волнуйся, я рядом и никуда не уехала. Ведь у тебя поэтому такой встревоженный голос?

Девушка верно догадалась. Токарь боялся, что после того, что он вчера с ней сделал, она оставила его навсегда. И когда он набирал её номер, он был уверен, что это бесполезно, что она не ответит на звонок, а если и ответит, то только для того, чтобы послать его куда подальше. Однако Нина ответила. И не только ответила, но сразу же поспешила его успокоить, мгновенно уловив в голосе Токаря беспокойство.

Он облегчённо откинулся на подушку и закурил. Правда, его немного раздражило, что Нина видела его насквозь. И то дурацкое, глупое положение, в которое он сам себя только что поставил. Как ребёнок, который, проснувшись, не увидел маму и начал рыдать, пока та не прибежала и не успокоила его. Но всё это мелочи. Даже в чём-то приятные, потому что, наверное, из таких мелочей и строятся настоящие отношения.

– Нин, ты это… вчера…

– Не надо, всё нормально. Я ведь была не против.

– А всё-таки, ты где?

– Внизу, на улице. Вышла подышать свежим воздухом. Погода чудесная. Не хочешь погулять немного?

– Не знаю. Не уверен. У меня башка по швам трещит.

– Ну тогда я принесу тебе кофе. Тут, на удивление, варят неплохой кофе. Чашечка быстро приведет тебя в чувство. А ещё лучше – я куплю тебе «доширак». Не знаю, что они туда добавляют, но эта лапша – лучшее средство от похмелья!

– Лучше пива бутылочку. Ледяного.

– Хорошо. Целую.

– И я тебя.

Сразу после разговора телефон Токаря пискнул, уведомляя о новом сообщении. Ему пришла фотография. Нина отправила селфи: свёрнутые трубочкой губки, голова наклонена слегка набок. Она посылала ему воздушный поцелуй.

Токарь открыл фронтальную камеру. На экране появилась мятая физиономия с припухшими веками, красными, воспалёнными глазами, недельной щетиной с проседью. Пересохшие губы. Он попытался широко улыбнуться. Стало только хуже: картина дополнилась металлическими зубами. Такое «селфи» разве что к личному делу можно приложить, а не Нине отправлять.

Он закрыл фотокамеру, бросил телефон на кровать и, кряхтя, начал стягивать с себя одежду, в которой и заснул сегодня утром.

Ледяной душ немного оживил его. Подставив лицо под струи воды, Токарь напевал припев группы «Бутырка».

– Моя подружка с центра, а я – с окраины. Ведёт себя примерно, а я неправильный…

А потом из лейки на него обрушился кипяток. Токаря ошпарило до самых костей.

По крайней мере, именно такая мысль пришла бы в голову любому, кто бы находился в тот момент рядом и видел, как Токарь, с дикими глазами, вылетел из душевой.

Проклиная всё на свете, он схватил телефон, открыл фотографию Нины, которую она только что отправила ему, и похолодел.

В нашей памяти сохраняется всё, что мы когда-либо в неё заносили, даже если делали это неосознанно. На огромных складах сознания пылятся миллионы нужной и ненужной информации, которую мы получаем каждую секунду нашей жизни. Эти склады настолько огромны, а информации поступает такое неимоверное количество, что мы попросту даже не знаем, что именно там хранится. Иногда, блуждая по этому бесконечному хранилищу, мы спотыкаемся обо что-то важное, волнующее. Например, находим среди хлама забытую улыбку давно умершей матери или стихотворение, написанное нами в третьем классе и посвящённое девочке за соседней партой. А порой набредаем на совершенно бесполезное. Пароль от домофона в квартире, в которой давно не живём; имя на бейдже охранника супермаркета; любимый алкогольный напиток соседа, хоть мы с ним и не пили ни разу вместе. И ещё бог весть какой мусор.

Напевая в душе и не думая ни о чём, Токарь бесцельно слонялся по захламленным лабиринтам своей памяти, и наткнулся на только что отправленную Ниной фотографию. Стал разглядывать её во всех подробностях. И увидел то, на что не обратил внимание сразу.

За спиной девушки стояла машина. Большегруз. МАН. Чёрного цвета. Камера Нины выхватила и номер.

В надежде на то, что ему показалось, Токарь увеличил изображение.

Н142ТУ

– Сука! – отчаянно завопил он, запрыгнул в штаны и вытряхнул на кровать содержимое своей сумки. С запасной парой нижнего белья, джинсами и спортивной курткой, вывалились три пистолета.

***

Мои новые «друзья» терпели меня недолго. Всего неделю. На восьмой день, заклеймённый, я отправился в рабство.

Мне, человеку непосвящённому, это казалось настоящим безумием. Но обо всём по порядку, иначе вы ничего не поймёте.

В последний день моей человеческой жизни в нашем маленьком миролюбивом сообществе зашёл разговор на животрепещущую тему. Секс. В беседе я, разумеется, не участвовал, как старался не участвовать и во всех прочих беседах этой компании, но слушать был обречён.

Давайте на время забудем о литературных нормах языка, обязательных в любой прозе. Я хочу, чтобы вы в полной мере прочувствовали то, что чувствовал я в то роковое утро. И не только тогда, но и каждый день до этого, пока наконец, не в силах больше выносить их полоумного трёпа, я не вставил свои две копейки. Ровно столько, оказалось, нужно засунуть в чудовищный автомат по перемолу человеческих жизней, чтобы запустить его.

Я просто вынужден передать вам их разговор дословно, без художественной полировки. Стенографически точно. Иначе вы меня не поймёте.

Отрывок будет коротким, так что вы уж потерпите. Хотя, если вы читали Уэлша… вот кто вообще не парится по поводу монологов своих героев, пересказывая их болтовню с максимальной аутентичностью.

Да что ж это я! Опять понесло куда-то в сторону.

Итак.

Рассказ о нервном срыве, превратившем меня в тварь дрожащую.

Глава первая, она же единственная

(Имена людей, любезно подтолкнувших меня в пропасть, я сейчас не вспомню, поэтому выдумываю их на ходу.)

– Ну и, короче, прикинь, Вась, такая хуйня, – начал Сизый, – порем мы эту кобылу по очереди с корешем, ну и всё, а мы ещё планчика такого прям ебейшего курнули. Ну и такая хуйня…

– Да, ща бы планца было б заебись, – Лимон мечтательно закатил глаза.

– Ваще бля буду, – согласился Сизый и продолжил: – Ну и всё, короче. Кент мой уже, я хуй знает, часа три уже, наверное, пилотку эту порет, а я на кухне сижу. Ну там ва-а-аксочка, закусон, хуё-моё. Сижу, хуярю в одно ебало.

– Да-а, ща бы ваксы, хоть один пузырик, – протянул Рыжий, облизывая губы.

– Ну и всё, – Сизый сделал три быстрых затяжки, чтобы сигарета не отвлекала его от рассказа, и затушил окурок в самодельной пепельнице. – У меня уже шляпа дымится, ёбаное всё, план отпускает помалёху, а Васяга мой всё порет эту дичь и, походу, закругляться не собирается.

– Обкуренным можно всю ночь пороть, – со знанием дела сказал Малой, – хуй кончишь.

– И тут, прикиньте, – Сизый обвел взглядом слушателей, – вылетает из комнаты эта тёлка, голая, шары навыкат, пирог свой потирает, по ебальнику слёзы текут. «Всё, – говорит, – я больше не могу, мне уже больно». Да ты че, лань, ебанулась совсем?!

«Га-га-га!» – взорвалась смехом камера.

– А следом за ней выбегает кенток мой. Тоже голый. С надроченным.

«Га-га-га!» – сотрясались стены.

– Хватает её и обратно в комнату, короче, тащит. Сучка скулит: «Ты мне уже все там до мозолей натёр!» Да нам по хуй, мать, ты чё, ебанулась? Значит, смазывай свою духовку, и полетели дальше!

Сизый делает небольшой глоток чифира и закусывает половинкой шоколадной конфеты.

– Давай, говорю я ей, раз у тебя пирог болит (га-га-га!), мы тебя в пеку отпорем. Ха, тёща ёбаная, на всё согласна, лишь бы мы от пилотки её отстали. «Хорошо, – говорит, – я ещё и отсосать могу».

– Дэнуннэхуй!

– Пидораска мастёвая!

– Фу-у-н-н-э-эхуй, хуесоска!

– Ну и всё, короче, кореш мой отпорол её в очко, а я на клык навалил, спустил ей на каркалыгу. Ну и всё, сидим, короче, потом, планчик тянем. Выходит из комнаты эта мастёвка нараскоряку – проводите, говорит, меня, мальчики. Прикиньте? Мы ей: «Иди нннэээхуй отсюда». А у нас, короче, ваксы уже ни хуя не осталось, полбутылки от силы. И тут эта сосалка хватает водяру и делает глоток! ёбаная ты псина! Забобрила последнюю бухашку! Я к-а-а-к въёб ей в голову. Пошла в пизду, пидорша ебучая, сосалка мастёвая!! Куда хватаешь?! Дичь рыдает: «Я всего глоток». Да ты теперь эту бутылку в очко можешь себе забить, ебло ты хуесосное!! Хули мы теперь пить будем, ты, блять, уёбище?? Короче, выкинули мы её на хуй, ебучку тухлодырую…

– Что за бред? – простонал я из под одеяла. Эта фраза вырвалась из меня как икота. Я не смог её сдержать. Я идиот.

В камере повисла пауза, ознаменовавшая собой начало конца. До того, как я превращусь в низшую форму жизни, оставались считаные минуты. Всего четыре реплики отделяли меня от неминуемой катастрофы.

Реплика первая: «В смысле?»

«Вы готовы были убить эту бедную дуру только за то, что она сделала глоток вашей водки? При том, что, как я понял, этот глоток был единственным, что она у вас взяла за те адовы муки, которые вы ей устроили». Примерно так я и сказал. Мне, кретину несчастному, казалось забавным иногда дразнить их красноречием. И это была вторая реплика.

Реплика третья: «То есть ты драл тёлку в рот, а потом полоскался с ней из одной посуды?»

И, наконец, реплика четвертая: «Что это, блять, за вопрос? Конечно!..»

Конец.

После этого оставались ещё кое-какие формальности в виде «официальной» малявы от блатных, в которой ясно, чётко и безапелляционно подтверждался мой новый статус и было популярное объяснение моих новых прав (их нет) и обязанностей (мыть полы, передвигаться на корточках, жрать в углу, отдельно от общего стола, не прикасаться к чужой посуде и ещё много всякого «забавного»). И уже ничего с этим нельзя было сделать. Никак не изменить. Если уж кого-то «официально» объявляли петухом, то назад, к людям, пути у него не было.

Конечно, скорее всего, кому-нибудь и удавалось выкрутиться, ведь чудотворная сила больших денег и связей никуда не делась, но мне увидеть подобное не довелось ни разу. Зато я видел мастеров спорта по боксу, которые терпеливо стояли с кружкой в руках возле чайника, и ждали, когда кто-нибудь из господ нальёт ему кипятка, ведь в камере не положено иметь больше одного чайника, поэтому у рабов его не было. И борцов видел, драящих сортир. И бизнесменов. И даже одного двухметрового спецназовца.

Потому что никто не может переть против многотысячной армии. Куда уж там Средневековью со своим жалким «молотом ведьм».

Правда, богатеев и здоровяков местная «власть» старалась сразу брать под свое крыло. Им не устраивали провокаций; даже наоборот: всячески оберегали от попадания в рабство. Нужно заботиться о пополнении казны и рядов силовой структуры. Но я не был ни денежным мешком, ни бойцом. Я был музыкантом. Безмозглым придурком с идиотскими принципами. Я не мог называть белое чёрным. Не умел притворяться, будто разделяю их суждения; не хотел выдавать себя за одного из них, как это делали другие, с алюминиевыми хребтами. Такие легко мимикрировали под окружающую среду. Они запросто надевали маски и носили их до самого своего освобождения.

Но я убеждён – эти маски за годы ношения врастали в кожу, становились частью того, кто под ними укрывался. И сорвать такую маску было уже нельзя. Эти люди становились ровно теми, за кого изначально себя лишь выдавали.

Конечно же, вся эта философская ерунда пришла мне в голову потом, после того, как я перестал быть человеком, выполняя роль всего-навсего защитного панциря. Знал бы я, насколько сильно мой длинный язык может испортить моё положение – облепился бы теми масками, как красный рождественский грузовик гирляндами. Помните: «Праздник к нам приходит, праздник к нам приходит…» – нет? Да и чёрт с ним.

Так о чём это я? Ах да.

Я стал жалким недочеловеком совершенно справедливо, Обращенный в раба по букве неписаного закона. А нравится мне этот закон или нет, это мои личные проблемы. Главное – он был. И здесь жили только по нему.

Да о чём мы вообще говорим, друзья мои, если даже проходя тесты в кабинете лагерного психолога, мне приходилось отвечать на унизительный, нелепый вопрос: «Кто по жизни?» Клянусь, формулировка именно такая: «Ваше образование? Семейное положение? Кто по жизни? Посещали ли вас мысли о суициде?»…

К психологу нужно ходить каждые полгода. Стандартная практика. И каждый раз этот вопрос из уст молоденькой девушки-аспирантки вгонял в меня в ступор. Я начинал заикаться и мямлить, словно я сделал что-то очень постыдное и теперь должен сознаться в этом. «Кто по жизни? Что? Вы серьёзно? Может, хотя бы формулировку поменяете?» – «Такой вопрос. Не я составляла тест. Отвечайте, пожалуйста». – «Интересно бы увидеть того, кто составлял. Явно не Эмиль Франкл», – старался я укрыться за юмором и образованностью. «Вы будете отвечать?» – «Да буду, буду… Господи… я это… ну, в общем… пет… пет…» – «Ясно. Следующий вопрос…»

Ясно ей. Ну хоть на этом спасибо. Психолог как-никак.

Я прямо-таки вижу ваши глаза, в которых написано: «Ну, это уж ты перегнул палку в угоду художественности».

Если бы. Если бы.

Низведённый до положения раба перестаёт быть человеком даже в глазах тех, кто находится здесь по долгу службы. В личное дело ставится соответствующая отметка, и вот – ваш статус теперь становится официальным. На вас начинают смотреть по-другому. Не только заключённые, но и сотрудники охраны, врачи, женщины из бухгалтерии и сонные, безразличные к вашим проблемам психологи. Все, кто оказывается по эту сторону колючей проволоки, узнав, что вы есть, начинают коситься на вас. Они брезгливо морщатся или стыдливо отводят взгляд, когда вы, ещё не сломленный, ещё помнящий, каково это – быть человеком, протягиваете им руку для приветствия. И вот вы стоите, как идиот, с протянутой рукой, и глупая, растерянная улыбка застыла на вашем лице. Вы теряете жизненные ориентиры. Вы и сами больше не уверены в том, что вы нормальный, полноценный человек, такой же, как и все. Вы защищали психику от помешательства тем, что говорили себе: «Их законы безумны! Правила – абсурдны! Мир по ту сторону забора не живёт по ним. Мне нужно продержаться сколько-то лет в этом сюрреалистическом бреду, и я вновь окажусь там, где никто не будет смотреть на меня как на ничтожество только лишь потому, что я пил из одной кружки с гомосексуалистом или целовал в губы женщину после орального секса. Я человек! Я оступился и несу наказание, но я человек!»

Но вы НЕ ЧЕЛОВЕК.

И чем быстрее вы это поймёте, тем целее будут ваши кости.

Сотрудники системы, оберегающей обычных граждан от преступников, системы, которой дóлжно стоять выше примитивных несправедливых правил, царящих в серых стенах тюрем, системы, олицетворяющей порядок государства и его прямые высшие директивы, системы, главным и единственным приоритетом которой является посильный вклад в выполнение задач гуманизма, – так вот, сотрудники этой самой системы живут по тем же законам, что и те, за кем я каждый день стираю бельё, мою полы, выношу мусор.

Это открытие для человека, не знавшего до поры сего чудовищного мира, в котором ему «посчастливилось» оказаться, может свести с ума. Осознать в одночасье, что в двадцать первом веке люди, проживающие с вами в одной стране, в одном городе, взращённые и воспитанные одним с вами обществом, говорящие и думающие на одном с вами языке и изначально имевшие равные с вами потенциал и возможности, – оказались сформированы настолько отличными от вас и вообще от здравого смысла, словно они прилетели с другой планеты или из иного измерения, какого-то отсталого, искажённого до безумия, преследующего своей целью добиться максимальной абсурдности и убогости бытия. И в этом измерении вам придётся провести долгие годы и жить по его правилам, и никуда оттуда деться у вас не получится. Максимум, на что вы можете рассчитывать, общаясь с его представителями – это до смешного толерантное дозволение представляться уборщиком, опуская разъяснения этого понятия, ибо в этом измерении всем известно, что уборщиками работают только рабы…

И вот вы стоите, застыв, с протянутой для приветствия рукой, а психотерапевт отводит глаза, начинает что-то перебирать на столе, делая вид, что не заметил вашего жеста. Он смущён, потому что всё это ему в новинку; он не до конца уверен, как нужно себя вести с подобными вам. В вашем личном деле стоит печать «жёлтой звезды». Увидев её, он перестаёт воспринимать вас как полноценного человека.

Вы медленно опускаете руку.

«Да-да, так оно и к лучшему, – рождается в вашем сознании рабская, трусливая мысль, – это я, конечно, не подумав. Ведь я мог забобрить его и тем самым поставить заключённых в очень неудобное положение».

Вы всё ещё улыбаетесь, словно умалишённый.

Вы и есть умалишённый.

Псих, решивший, что он такой же человек, как и все.

Кхе-кхе… Тьфу…

Пожалуй, пора привлечь внимание дежурного.

28

Токарь слетел с лестницы за считанные секунды и оказался на улице. Быстро осмотрелся. Цыгане уже закончили отгружать яблоки в свою машину. Сейчас они уедут!

Голый по пояс, Токарь сжимал в руках два пистолета-транквилизатора. Не рассуждая, стремительным шагом двинулся туда, где стоял старый японский седан, в багажнике которого находились ящики с яблоками.

Времени на раздумья совсем не оставалось. Нужно было действовать, иначе будет уже поздно. В голове его пульсировало только: «На день раньше! На день раньше, чтоб вы сдохли!»

Заметив Токаря, Нина помахала ему рукой, но он пролетел мимо, даже не взглянув на неё. Девушка посмотрела туда, куда, по всему было видно, направлялся Токарь и, с любопытством прищурившись, стала ожидать, что же случится дальше.

А дальше случилось вот что.

Цыган было трое. Двое стояли около машины. Ещё один сидел за рулем. Фура уже уехала, что, конечно же, облегчало Токарю задачу.

Один из тех, что стоял, был невероятно толст, с длинными вьющимися волосами. Пожалуй, на две головы выше Токаря, не меньше. Он разговаривал по телефону и курил.

Второй держался рядом, что-то листая в своем мобильнике. На вид хлипкий, но Токарь обратил внимание на его уши: они походили на кусочки теста, которые добавляют в суп, – галушки. Перелом ушных раковин. Профессиональная травма борцов. Водителя Токарь и не пытался оценивать. Незачем.

Сначала наркоторговцы обратили внимание на самого Токаря, не заметить которого было крайне сложно, учитывая, что вокруг было почти безлюдно, да и сам Токарь привлекал внимание своим полураздетым видом. И лишь потом, когда стало уже поздно что-либо предпринимать, они заметили пистолеты в его руках.

– Только дёрнитесь, педрилы, – на ходу крикнул Токарь, направив оружие на цыган.

Побелевший водитель принялся вращать ключ зажигания.

Не сводя с цыган глаз, Токарь приблизился вплотную к машине. Всё, что можно было продумать в сложившейся ситуации, было продумано им за долю секунды.

Первым делом нужно отключить водителя, чтобы не вздумал удрать с яблоками.

Токарь дважды выстрелил в его шею через открытое окно машины, в тот самый момент, как тот завел её и уже положил руку на коробку передач. Он вскрикнул, схватился за горло и, вероятно, потерял сознание, как и предполагалось, но Токарю некогда было наблюдать за поэтапным действием снотворного.

Дальше – жирдяй и борец. Стрелять в обоих сразу, ни на секунду не выпуская из виду. У любого из них может быть пушка.

Цыгане вскинули вверх руки.

– Не убивай, – жалобно пробасил толстяк.

Токарь держал их на кончике стволов. Он открыл рот, хотел что-то сказать им, но поперхнулся словами: за его спиной взревел мотор цыганской машины.

Все трое проводили недоуменными взглядами стремительно удаляющийся автомобиль.

Рот Токаря искривился плаксивым зигзагом. Всё было кончено. Всё было напрасно. С разочарованием и отвращением он посмотрел на транквилизаторы и в бешенстве принялся опустошать их, всаживая в цыган дротик за дротиком, пока пистолеты не защёлкали вхолостую. Детина и его приятель корчились, извивались, вскрикивали, закрывали лицо руками. Им было больно, как будто они угодили в рой обезумевших пчёл.

Им было больно, но… и только.

Наркоторговцы и не думали падать. Толстяк первым сообразил, что он все ещё жив. Сопя, он попёр на Токаря, выставив вперед руки, с неотвратимостью локомотива.

Что происходило потом, Нина не видела. Её внимание привлёк какой-то предмет, который она случайно разглядела в пыли на земле в метре от себя. Не веря своим глазам, девушка присела на корточки и расчистила ладонью свою находку от пыли, как археолог очищает кисточкой древние артефакты. Затем аккуратно, будто боясь сломать, положила её на ладонь и принялась рассматривать со всех сторон. Казалось, она забыла о Токаре, цыганах, об этой странной, непонятно почему случившейся драке; обо всем на свете.

Оставим девушку наедине с её предметом и узнаем, чем всё закончилось у Токаря и наркоторговцев.

Токарь отбросил бесполезные транквилизаторы, потянул из-за пояса свой «ТТ», но толстяк сшиб его с ног. Они полетели на землю. Толстяк вцепился в горло Токаря, как бультерьер. Токарь захрипел. Что есть силы ударил толстяка локтем в переносицу. Брызнула кровь, но хватка не ослабела. Он ударил ещё раз и ещё. Четвёртый удар больше походил на дружеское похлопывание: силы оставляли Токаря; он больше не мог сопротивляться. Он задыхался; перед глазами стояла пелена, и сквозь неё он заметил, как цыган с ушами-галушками намеревался поднять «ТТ», но у него подкосились ноги, и он рухнул на землю. Как раненый зверь, он пытался встать, снова и снова, и с каждой следующей попыткой это давалось ему всё сложнее, и наконец он свалился без чувств.

Транквилизатор действовал! Значит, и этот скоро сляжет. Нужно бороться!

Собрав всю волю и остатки угасающих сил, Токарь вцепился в стальные пальцы цыгана-амбала на своей шее, стараясь хоть немного разжать их. Удалось!

– Ух-х-у-у, – с шумом втянул он воздух. – Упью, ска…

Глаза толстяка медленно закатились. Изо рта закапала слюна, попадая Токарю на лицо. Какие-то секунды он ещё силился победить одолевающую его сонливость, а потом обмяк и повалился на Токаря.

– Тварь, кху-кху, слезь с меня!

Он выбрался из-под огромного тела. Кашляя, поднял «ТТ». Ни секунды не раздумывая, схватил толстяка за длинные волосы, вставил дуло ему в рот, выбив при этом передние зубы, и оскалился.

– Задушить меня хотел, жирный кусок говна?

Два пистолетных выстрела, похожих на раскат далекого грома, распугали птиц, сидящих на ветках деревьев.

Затылок цыгана разнесло в мелкие лохмотья. Бордовая смесь из осколков черепа, кусочков мозга и волос впечаталась в пыльную землю.

Когда Нина услышала выстрелы, она вздрогнула и обернулась на звук. Нельзя сказать, что она была напугана. Скорее, была немного удивлена, но не больше. Потому что, увидев, как Токарь выпустил из рук обезображенную голову одного цыгана и прицелился во второго, она спокойно достала из сумки сигареты и закурила.

Прозвучал ещё один выстрел.

Несколько ворон, противно каркая, истерично закружились над гостиницей.

В этот раз пуля угодила ровно между глаз. Голова борца резко дёрнулась, как привязанный к палочке воздушный шарик, по которому сильно ударили. «Ха-а-а-арх», – медленно вышел воздух из открывшегося рта покойника.

– Тупые ублюдки! – заорал Токарь на мертвецов. – Хер ли вы сегодня припёрлись?!

Он осмотрелся.

Территория гостиницы, где ещё десять минут назад было полно народу, теперь, не считая Нины и Токаря, была совершенно безлюдна. Все разбежались, как только раздались первые выстрелы. Разумеется, кто-нибудь из них уже вызвал полицию. Нужно уезжать отсюда как можно быстрее. Куда? Да чёрт его знает, но оставаться нельзя ни минуты.

Токарь подбежал к Нине.

– Потом все объясню. Сейчас надо валить.

– Я догадалась, что надо.

Нужно было забрать вещи. Хотя бы ключи от машины. Токарь вернулся меньше чем через минуту.

– А моя сумка? – спросила Нина.

– Хуй с ней. Быстро, поехали!

Токарь вырулил на шоссе и через полкилометра ударил по тормозам.

Впереди, уткнувшись капотом в дорожное ограждение, разделяющее встречные полосы, стоял чёрный седан наркоторговцев.

Токарь осторожно вышел из машины. Посмотрел по сторонам. С пистолетом наготове подошел к разбитому седану.

Ослепляющая ярость немного отпустила его. Просто так, без надобности, он бы уже не стал стрелять в водителя.

Токарь заглянул в салон.

Водитель не спал. Дротики с усыпляющим веществом пробили его шею до середины, войдя в неё почти целиком; лишь пропитанный кровью кончик кисточки на конце дротика немного выглядывал из неё. Токарь стрелял в упор, и, не подумав, именно в шею.

– О как. И этот сдох.

Не теряя времени, Токарь перетащил ящики с яблоками в «патрол». Всего пять ящиков. По десять килограммов каждый. Около сорока килограммов героина на сумму примерно четыреста тысяч долларов, если не жадничать. Отлично! Такие бабки помогут ему выпутаться из этого говна. Ничего ещё не кончено!

– На фига тебе яблоки? – спросила Нина.

– Люблю!

***

По неписаным законам этого места раб не может стать шлюхой против воли своей. Однако – кто же этого не знает – любое правило свято лишь до тех пор, покуда остается в рамках теории. На практике же зачастую всё выглядит немного иначе.

Существует несколько способов, как заставить раба «добровольно» сделаться лагерной давалкой. Но самый простой, а поэтому и самый распространённый – пытка. Гестапо не обременяло себя сверхскучным процессом сбора доказательств вины человека. Не мудрствуя лукаво, они били рукояткой «вальтера» по переносице обвиняемого до тех пор, пока наконец не получали нужного им ответа. «Молодец. А теперь пиши чистосердечное…»

Впрочем, если разобраться, подобное сравнение несправедливо по отношению к славным сынам Геринга. Работа по выбиванию признаний из несчастных велась открыто. Никому и в голову не приходило вуалировать методы дознания. Пытка – как официальный инструмент.

Другое дело – родные пенаты.

Положение раба таково, что при желании его можно избивать ежедневно, а порой и по сто раз на дню. Отсутствие у раба каких-либо прав даёт господам возможность находить поводы для наказания в любой момент времени. И это будет не беспредел, но обоснованная реакция на какой-нибудь возмутительный поступок человека-насекомого: скажем, дерзкий взгляд или попытка войти в столовую первым, не пропустив людей. Конечно, эти мелочи даже в их представлении не заслуживают серьёзного наказания. Но если им того захочется…

У раба нет прав. Есть лишь иллюзия одного-единственного права на половую неприкосновенность. Такого же формального, как право стоять на своей невиновности в застенках НКВД. Если раб по какой-то причине приглянется в качестве шлюхи, его судьба известна. Механизм запустится. Бедняга вряд ли избежит мерзкой метаморфозы. Его будут уговаривать, подкупать, угрожать и, наконец, его начнут бить. И так будет продолжаться изо дня в день, пока жертва не сломается.

Формально, разумеется, бить будут не за отказ встать раком. Благо, поводов для физических наказаний в изобилии.

Став шлюхой, раб больше не слышит хруст собственных костей: джентльмены редко бьют женщин. И не очень сильно…

…Кхе-кхе…

Слышите топот за дверью? Это перепуганный надзиратель бежит за дежурным врачом.

Вот-вот уютная тишина моего убежища нарушится суетой представителей администрации…

29

– Пошёл ты в пизду со своими транквилизаторами, стратег херов!

Токарь кричал в трубку так, будто хотел оглушить Винстона.

– Чё случилось?

– Случилось! Ещё как случилось! Три дохлых цыгана с мозгами наружу, вот что случилось!

Он гнал машину без цели, просто вперёд, подальше от гостиницы, где наверняка уже находилось полным-полно полицейских. Нужно было срочно съезжать с трассы. Но куда? До ближайшего более-менее крупного города, если верить дорожным указателям, не меньше семидесяти километров, а в селе или деревне их спалят на раз-два. Любой приезжий там как бельмо на глазу.

– Ты спятил?! Какие трупы, идиот?!

– Пошёл ты! Не ори на меня!

– Но почему сегодня?

– Ты меня спрашиваешь? У Мишки своего поинтересуйся, почему его сраные родственники приехали на день раньше. Видимо, что-то изменилось в их грёбаных планах.

Нина внимательно слушала разговор, уперев указательный палец в щёку. Она пыталась разобраться, что вообще происходит. Голос Винстона ей не был слышен, поэтому она старалась уловить суть из того, что говорил Токарь.

– Но убил-то ты их зачем?!

И без того взвинченный до предела Токарь, взорвался, как перегретый паровой котёл.

– А что ещё я должен был делать?! Жирная мразь чуть не придушила меня!

Винстон умолк на короткое время, а после сказал:

– Ладно, я понял. Для начала успокойся…

– Ага, – сардонически вставил Токарь.

– …что сделано, то сделано, – он снова замолчал, вероятно, обдумывая, как стоит поступить в сложившийся ситуации. – Вот что, найди какое-нибудь местечко и жди меня там. Я приеду и заберу тебя. Я уже недалеко от гостиницы, так что скоро словимся.

Токарь попробовал взять себя в руки.

– Хорошо. Только булками шевели, старик, шевели булками, – сказал он и повесил трубку.

«Патрол» нёсся под двести. Лихорадочно соображая, Токарь вчитывался в проносящиеся мимо дорожные указатели, на которых значились населённые пункты.

– Что ты высматриваешь?

– Думаю, где нам загаситься на время, пока Винстон не приедет, – ответил Токарь и посмотрел на Нину.

Девушка была взволнована. Её глаза бегали из стороны в сторону, как бывает, когда быстро обдумываешь какую-то мысль.

Токарь положил руку на её колено.

– Не бойся. Прорвёмся.

Нина дёрнула ногой, скинув его руку, и отвернулась к окну. Ей нужно было сосредоточиться.

Она была спокойна, когда наблюдала за дракой, закончившейся чудовищной расправой, потому что была уверена, что всё происходящее шло по неведомому ей, но все же существующему сценарию. Но теперь, из разговора Токаря с его другом, она поняла, что всё произошедшее не входило в их планы. Что-то пошло не так, и поэтому Токарь импровизировал. Никакого сценария не было; а значит, очень скоро их поездке придёт конец.

Конец.

Это слово отозвалось эхом в её голове.

Нет, она боялась не за себя. Она боялась за Токаря. В скором времени его (а может быть, и её тоже, но это не имеет значения) арестуют, и тогда… даже думать об этом не хочется… тогда… она потеряет его навсегда!

Нина не знала, что именно придумали Токарь и его друг, чтобы выпутаться из этого; насколько хорош их план спасения и есть ли он вообще, этот план? Она не понимала, зачем им понадобились яблоки и почему Токарь напал на цыган, но сейчас её волновало другое; волновало больше всего на свете.

План.

План спасения.

План, который поможет им остаться вместе. Хотя бы немного.

Пока ей не подвернется случай.

От беззаботности не осталось и следа. Она должна помочь, включиться в игру. Как и Токарь, Нина стала всматриваться в указатели в надежде, что где-нибудь неподалёку будет находиться хоть какой-нибудь захудалый городишка. Сообразив, она открыла «карты» на смартфоне и попыталась поискать в них, но там значились только крупные города, до ближайшего из которых было чуть меньше двухсот километров.

– Съезжай с трассы, немедленно.

– Куда? В лес, блять?

– Неважно. В любое село, которое будет первым.

– Да-да, ты права, я и сам об этом думал, – напряженно бормотал Токарь. – В любое село. А там и Винстон подтянется.

– Тот, с кем мы должны были встретиться? Он нам поможет?

– Конечно! Пересядем к нему в тачку, сплавим яблоки, получим кучу бабок… у меня есть люди, сделают ксивы за пару дней… всё будет хорошо, моя девочка… улетим за бугор, хрен нас кто найдёт… всё будет хорошо…

Токарь выглядел напуганным. Таким Нина его ещё не видела. Он походил на маленького мальчика, разбившего дорогой родительский телевизор, за который его обязательно выпорют ремнём.

Но тройное убийство это не разбитый телевизор. Тут ремнём не отделаешься. Если Токаря поймают, ему дадут пожизненное.

Пожизненное!

Опытный в таких вопросах Токарь знал это лучше кого бы то ни было, и как бы спокойно он ни относился к возможности снова угодить за решётку, перспектива остаться там навсегда пугала его всерьёз.

– Что такого в этих яблоках? – спросила наконец Нина. – Почему кто-то даст тебе за них много денег?

Немного помешкав, Токарь сказал:

– В них героин. Много героина. На сотни тонн баксов. У нас с Винстоном был план. Мы должны были дождаться, когда цыгане перекидают его к себе в тачку, и вырубить их, только вырубить! Но эти тупые, ебучие собаки припёрлись на день раньше, и всё пошло через жопу.

– Всё пошло через жопу, – злобно сказала Нина, – потому что ты, милый, чёртов неврастеник.

Она понимала, что сейчас не стоит подливать масло в огонь, но ничего не могла с собой поделать. Её переполняла злость и обида. Из-за того что Токарь не сумел справиться со своим гневом, из-за его неуравновешенности, вспыльчивости, недальновидности она, вероятнее всего, лишилась последнего, самого главного шанса в своей жизни.

– Ты о чём? – спросил Токарь.

– О том. Вы ведь не хотели убивать их, верно? Ты сам только что так сказал. И это разумно. Действительно, зачем убивать наркоторговцев и рисковать свободой, если они всё равно не пойдут в полицию с заявлением об ограблении. Но весь дебилизм в том, что когда ты решил застрелить того толстяка, он, вероятно, уже был в отключке. По крайней мере, второй-то мужчина уж точно. Я видела это своими глазами. То есть, пускай и не гладко, но в целом всё прошло так, как вы и хотели. Не было никакой необходимости убивать их. Но ты всё равно вышиб им всем мозги. Потому что ты психопат.

– Не хер было рыпаться. Чуть не убили меня, говноеды.

Нина вскинула руки, как бы говоря «ладно-ладно, я умолкаю, но мы оба знаем, что я права».

Токарь увидел по правой стороне покосившейся небольшой указатель, на котором было написано: «Село Залежено», и остановил машину. Сразу за указателем уходила вправо узкая просёлочная дорога, заросшая травой. Если бы не табличка с названием населённого пункта, Токарь бы и не заметил этой дороги, такая она неприметная.

– Залежено, – улыбнувшись, сказал он. – Подходящее названьице, хе-хе.

Токарь был суеверным и верил в магические свойства совпадений. Где ещё, как не в Залежено, лучше всего залечь на дно? Это хороший знак. Токарь даже немного успокоился. К нему возвращалась его прежняя уверенность.

Он достал телефон. Набрал Винстону и, пока шли гудки, сказал, сворачивая на просёлок:

– Третьему я не вышибал мозги, Нинок. Я ему шею к хуям продырявил. Так вышло, хули тут.

***

Мужчина должен быть чуть симпатичней обезьяны. Так говорят. Частенько говорят, что настоящая красота мужчины в его интеллекте. Или в кошельке, или в чем угодно ещё, только не во внешности.

Такое утверждение является поистине полнейшей чушью, выдуманной, вероятно, этими самыми, которые «чуть симпатичней обезьяны». Вернее, отчасти оно, конечно, и так, но, во-первых, тезис этот вступает в силу лишь с определённого времени жизни мужчины, когда он достигает высшей точки своего развития, вершины соматического и психологического состояния, так называемого Возраста Акме, а во-вторых, далеко не каждому мужику, отпраздновавшему свое сорокалетие, открывается мудрость Возраста Акме. Ну, это и ежу понятно: по задумке Акме, к сорока годам мы должны уже вдоволь начитаться умных книг, сформулировать наконец основные морально-нравственные принципы, при этом всё ещё сохранив физическую силу, и вроде как должны уже добиться какой-то материальной стабильности. Короче, полный комплект, которым мы прямо-таки светимся и который, разумеется, становится виден женщине. Вот тогда-то они, женщины, и перестают обращать внимание на нашу заплывшую жиром или морщинистую рожу и начинают видеть нас сквозь чарующий свет Акме, который исходит от нас вместе с уверенностью и душевным спокойствием.

Так рассудили умные греки. Наверное, пару тысяч лет назад это ещё походило на правду. Но не теперь. Это только Фандорин может без труда влюбить в себя девочку, которая ему во внучки годится, потому что он до хуя муж благородный и Акме прёт из всех его щелей, как из лейки. Только и он – человек выдуманный, из века позапрошлого, богатый и красивый (физически), как дьявол.

А мне всё больше встречаются… Да вот, пожалуйста.

Сегодня утром, перед тем, как я сделал то, что сделал, и оказался в карцере с гвоздём в лёгком, я услышал анекдот из уст мужика, который по летам своим должен был уже шесть раз обогатиться высшей мудростью, приходящей вместе с Возрастом Акме. Его слушали несколько человек. Все они тоже перемахнули за сорок.

А анекдот был про хуй в говне.

И, собственно, в этом словосочетании и заключалась основная шутка, от которой все Акмеисты покатились со смеху на пол.

И не надо, пожалуйста, говорить, что в качестве примера я привел какого-то там безмозглого зэка, что, конечно же, неправильно, да? Ибо такой пример частный и не отражает общей картины?

Ой ли?

Ещё как отражает.

Зэк, который рассказал этот анекдот, и те, кто его слушал и хохотал, – ведь они не с рождения были зэками. Когда-то они были вашими соседями: продавцами, охранниками, таксистами, грузчиками, мелкими и крупными бизнесменами, пенсионерами, подростками – всеми, кто нас окружает. Они были мной, были вами.

Мы впитали в себя их идеологию как часть общей, неотъемлемой культуры и даже сами этого не понимаем. «Закурить не найдётся?» – спрашивает вас на улице молодой парень. Ему не больше двадцати; он начинающий блогер; уши украшают огромные «тоннели»; он никогда не сидел, в его окружении нет ни одного уголовника; он спокойно относится к гомосексуалистам и не имеет представления о том, что может сделать с человеком обычное рукопожатие. «Держи», – говорите вы, протягивая пачку, в которой осталась одна сигарета. «Ой, нет, у вас последняя, я не возьму». Так он воспитан. Он откуда-то знает, что взять последнюю сигарету – это нехорошо. Возможно, он проводит параллель между сигаретой и куском хлеба в блокадном Ленинграде, я не знаю. Думаю, он просто усвоил это правило хорошего тона с самого детства, как то, что старикам нужно уступать место в метро.

В тюрьме сигареты вместо денег. Порой достать их бывает очень не просто. По дням сидим без курева. У кого есть немного – прячут, оставив в пачке одну штуку. «Есть сигаретка?» – «Угощайся». – «У тебя одна. Последнюю даже менты не забирают…»

В этих местах вас изобьют, если вы без спроса залезете в чужую сумку. Часть культурного кода, усвоенная настолько, что никому и в голову не придет шариться в ваших личных вещах, даже если вы сами дадите на это разрешение. И вот вы, современная женщина, два высших образования, лингвист и философ, просите у своего близкого друга зажигалку. «В сумке возьми, в коридоре, в левом кармашке», – отвечает он. «Что я буду рыться в чужой сумке», – говорите вы, идёте в коридор, берёте чёртову сумку и тащите к её владельцу.

Что мешает вам достать самим зажигалку?

Но мы говорили о красоте.

Мужчина должен быть чуть симпатичней обезьяны.

Ага, как же.

Чхать мы хотели на этот несчастный Возраст Акме. Никогда и никому он не поможет затащить в кровать настоящую красотку, не говоря уже о том, чтобы влюбить её в себя. Новый айфон и чёрная карта «Альфа-банка» – вот что сегодня определяет красоту мужчины, который чуть красивее обезьяны.

А впрочем, так было во все времена. Только цацки меняются.

Полагаю, врали хитрые греки. И у них с Акме полная херня выходила.

Теория, теория и ничего больше.

А как быть, если тебе всего восемнадцать лет и никакого айфона и прочих «икс пятых» у тебя в помине нет? Что, тоже можно быть «…красивее обезьяны» и пользоваться успехом у прекрасного пола? Даже романтик Гюго решил, что не стоит передёргивать, и обломал церковного звонаря с Эсмеральдой, при том что у горбуна этой Акме было хоть жопой ешь. И все-то его добродетели красавица-цыганка видела, и красоту-то душевную она разглядела сквозь уродливую оболочку… только вот дала сексуальному гадёнышу Фебу; а горбун, обезьяний красавчик, так и продолжил тихонько подрачивать в сторонке на её образ, пока ласты не склеил.

Извините меня.

Вообще-то я люблю Гюго. Просто мне больно. И мне страшно. Поэтому я и несу всякую ерунду.

Вот я сейчас вам наговорил всё это, вклинился в книгу и заплевал страницы желчью, как будто без меня в ней не хватало грязи и пошлости, но на самом деле я хотел сказать вам о другом, как раз-таки об обратном.

Быть чуть красивее обезьяны – это прекрасно! Или, боже! быть страшнее её! Такие люди – счастливчики! Я им завидую! Я завидую чёрной завистью горбатому звонарю древнейшего собора! Только поэтому я и набросился на него! Из зависти! Будь я уродом, всё могло сложиться иначе.

Но мне не повезло. Я был красив той самой долбаной физической красотой, которой не должен обладать мужчина. Смазливой красотой; красотой диснеевских принцев, Аполлона.

Эх. Снова ложь. Снова лукавство и кокетство.

Я не завидую уродству Квазимодо.

Но только лишь по одной причине. И у этой причины есть имя.

Нина.

Конечно, она любила меня не за внешность, но согласитесь, будь я горбатым карликом, она вряд ли обратила бы на меня внимание. В конце концов, всегда встречают по одёжке, не так ли?

За всё приходится платить свою цену. Красота подарила мне любовь. Красота подарила мне страдания.

И в конечном счёте убила.

Попав в рабство, я был обречён стать шлюхой…

30

Село Залежено было крохотным даже по деревенским меркам. Всего одна улица. Дома на ней стояли вразнобой, россыпью, без какой бы то ни было последовательности. Даже церковь, некогда давшая Залежену статус села, давно развалилась, оставив после себя руины, которые зимой скрывались под сугробами, а летом обрастали дикой травой.

Село вымирало.

В нём почти не осталось никого, кто был бы младше двадцати пяти. Молодёжь убегала из него в города в поисках заработка, веселья, карьеры – словом, в поисках лучшей жизни. А те, кто всё же по какой-то причине не уезжал, быстро спивались, пополняя ряды сомнамбулических жителей посёлка, доживающих свой век на обочине цивилизации, в нищете и безнадёге.

Марина жила одна. Её дом стоял самым первым при въезде в посёлок. Муж погиб почти тридцать лет назад, когда она была на шестом месяце беременности. Он был толковым электриком. Лучшим во всей окрестности. И, как многие настоящие мастера своего дела, он был слишком уверен в себе. И, как результат, его убило током.

Единственный сын Марины перебрался в Москву. Два раза в год он навещал её. Чаще не мог. От простого парня, даже с высшим образованием, Москва требовала чуть ли не круглосуточного служения взамен на скромный уют арендованной однокомнатной квартиры за МКАДом. Марина это понимала и ценила редкие визиты сына.

В сентябре прошлого года сельская школа закрылась, и Марина осталась без работы. Она была учителем математики, но с последним школьным выпуском в Залежено попросту не осталось ни одного ученика. Если бы не сын, который раз в месяц пересылал ей деньги, Марине пришлось бы совсем тяжко. Ещё клубника выручала. Женщина выращивала её на своем участке в три сотки; раскладывала по пластиковым пивным стаканчикам и несла к трассе на продажу.

Вот и сейчас она бережно срывала красные плоды, отбирая только самые крупные. Каждую ягоду Марина внимательно осматривала. Светлые пятна на кожице – признак незрелости. Такую ягоду продавать нельзя, потому что, сорванная, она уже не дозреет. Тёмно-бордовые плоды тоже не годятся: значит, переспела, в банке подавится, превратится в кашицу; кому охота такую покупать?

Летом половина села продавала клубнику. Конкуренция, как на городском базаре. Но Марина старалась собирать хорошую ягоду не только поэтому.

Ей было стыдно брать деньги за то, что она могла с лёгкостью, даже с удовольствием отдать даром, угостить. Ведь не жалко! Когда кто-нибудь останавливал машину, чтобы купить клубнику, Марина заливалась краской. Поначалу она думала продавать ягоду по символической цене, даже какое-то время так и делала, но очень скоро поняла, что это не совсем честно по отношению к другим таким же, как она, кто вынужден сидеть по целым дням у дороги и пытаться хоть что-то заработать.

«Ма, а ты у меня не промах, – смеялся сын в телефон, когда Марина рассказала ему об этом, – демпингуешь местный рынок!»

Смех его был деланным, сквозь горечь бессилия. Он знал, как тяжело матери приходится одной, и это его убивало. Он хотел забрать её в город. Копил деньги для первоначального взноса за ипотеку. Даже присмотрел пару неплохих вариантов.

Марина вспомнила вчерашний звонок сына.

«В августе, ма, в августе мы станем настоящими москвичами. Я двушку буду брать. От центра, конечно, далеко, сама понимаешь, но зато метро под боком. И школа рядом, я специально узнал. Может, сможешь туда устроиться по специальн…»

– Не дёргайся, коза!

От неожиданности Марина вскрикнула и выронила пластиковое ведро с клубникой.

Перед ней стоял мужчина. В руках он держал пистолет, дуло которого смотрело женщине в лицо.

– Кто ещё есть в доме? Только не пизди.

– Что… что вы хотите? – прошептала Марина. – У меня есть четыреста рублей. В кошельке…

– Я спросил, ты одна?! На вопрос отвечай.

– Да.

– Веди в хату. Бегом!

Следом за мужчиной с пистолетом подбежала молодая девушка. Она пригибала голову, стараясь укрыться от посторонних глаз со стороны улицы, если бы там кто-нибудь проходил.

– Убери ствол, совсем спятил! – шёпотом закричала она на мужчину и, присев рядом с Мариной на корточки, быстро заговорила:

– Не бойтесь! Прошу вас, не бойтесь. Мы не причиним вам вреда, даю слово.

Марина не сводила перепуганных глаз с чёрного дула пистолета.

– Нам нужна ваша помощь. Через несколько часов за нами приедут, и этот кошмар закончится для вас!

Мужчина с опаской посмотрел по сторонам и тоже присел.

– Хватит базарить! В дом надо идти. Спалимся мы тут, вашу мать!

Девушка метнула на него гневный взгляд.

– Да убери ты пистолет! Ты же пугаешь её.

Мужчина опустил оружие, но прятать за пояс не стал.

– Послушайте, – снова обратилась к Марине девушка, – через несколько часов мы исчезнем из вашей жизни, как дурной сон. Поверьте, вам ничего не угрожает. Просто делайте, что он вам говорит, и, пожалуйста, пожалуйста, умоляю вас, не пытайтесь убежать, просто потерпите немного, и всё закончится.

Она отвела глаза в сторону. Устало потёрла лицо и проговорила:

– Нам нужно убежище. Больше ничего. Просто убежище.

Даже сквозь отупляющий ужас Марине показалось, что девушка говорит искренне. А может быть, ей просто хотелось, чтобы это было именно так. Но в любом случае легче от этого не делалось. Пистолет был в руках мужчины. А он-то ничего не обещал, и исчезать, словно приснившийся кошмар, не собирался.

31

Токарь свернул с просёлочной дороги, когда на горизонте замаячили первые дома Залежено.

Слева тянулся лес. Токарь загнал машину в заросли деревьев и наспех забросал её ветками и сухим валежником, которые валялись тут же. Отойдя на несколько метров, критически осмотрел плоды своих усилий.

Нина находилась поодаль, возле дороги, и наблюдала за происходящим. Рядом с ней друг на друге стояли пять ящиков с яблоками.

– Пойдёт, – сказал Токарь, пробираясь через кусты репейника обратно к дороге. – Думаю, ближайшие несколько часов машину точно не обнаружат. А может, и больше. Как масть попрёт.

Они закурили.

– Видишь вон там дом? – спросил Токарь.

Солнце висело над посёлком, и чтобы хоть что-то разглядеть, Нине пришлось прикрыться рукой.

– Да.

– Вот его-то мы и посетим. Он стоит на отшибе. Это хорошо. Может, удастся прошмыгнуть в него незаметно для других колхозников.

Он посмотрел на ящики.

– Я один не справлюсь. Их нести неудобно. Можешь помочь?

– Наверное, – пожала плечами Нина. – Сколько они весят?

– Около десяти килограммов каждый, плюс-минус.

Выбросив окурок, Нина подняла один из ящиков.

– Донесу.

– Вот и умничка, – сказал Токарь и поднял остальные.

Они медленно побрели в сторону посёлка. Пыль оседала на их лицах, смешивалась с потом. Нина шла впереди, Токарь немного отставал. Ему приходилось идти почти вслепую: ящики закрывали обзор, и он, спотыкаясь о сухие канавы, несколько раз чуть не упал.

Им повезло. На всём пути, пока они, сгорбившись под тяжестью ящиков, плелись до села, им не встретилась ни одна живая душа.

До дома оставалось не больше пятнадцати метров. Токарь и Нина принялись обходить его с восточной стороны, там, где забор больше всего порос кустами смородины, а растущее рядом облепиховое дерево скрывало ветвями часть недостроенного сарая.

Подойдя к забору и спрятавшись за кустами, они заметили на огороде женщину. Она собирала клубнику и укладывала в чёрное пластиковое ведёрко.

Нина и Токарь переглянулись, поставив ящики на землю.

– Что дальше? – шёпотом спросила Нина.

– Я пойду в гости попрошусь, а ты пока тут посиди.

– Давай лучше я.

– Сиди, говорю тебе.

Токарь ухватился за верх забора, собираясь перемахнуть через него, но Нина вцепилась ему в руку.

– Стой!

– Ну чё ещё?

– Не вздумай, – медленно сказала она, – не вздумай, слышишь, ничего ей сделать. Она тебе не цыгане с героином.

– Да не стану я с ней ничего делать.

Но Нина продолжала его удерживать.

– Денег предложи. Наври что-нибудь. Скажи, что машина сломалась. А если не пустит, то мы уйдём, понял, – она пристально посмотрела Токарю в глаза и повторила: – Уйдём.

– Уйдём-уйдём, отпусти уже.

Стараясь не шуметь, Токарь перелез через невысокий забор и крадучись приблизился к женщине на огороде.

«Не пустит. С хуя ли она нас не пустит? – подумал он и вытащил из за пояса «ТТ».

***

Вероятно, когда-то на его макушку опрокинулся чан с раскалённым маслом. Возможно, это и не так, но другого объяснения его внешности я не нахожу.

Волосы на его голове растут редкими клочьями, меж которых белеют проплешины. Поэтому все зовут его Шиломбрит. Несмотря на кретинское прозвище, он весьма значимая фигура в этом мире. Ему тридцать четыре года. Невысокого роста. Сбитый. Лицо украшают многочисленные шрамы, полученные в разные периоды жизни, но неизменно в драках. В кулаки закачан силикон. Это повышает эффективность удара. Переносица удалена. Левый глаз не видит – отслоение сетчатки. В прошлом КМС по боксу. До конца срока шесть лет. И примерно столько же за плечами.

Хороший парень…

Баня. Помывочный день. Крайняя лейка – для рабов. Никто другой под ней не моется.

Я стираю свои вещи. Носки, трусы.

В лагере я второй день. Не считая недели в карантине.

Смотрю только перед собой, но чувствую, как шестьдесят пар глаз изучают меня.

Шестьдесят и один.

Шиломбрит берёт тазик со своими вещами и идёт ко мне.

Я напрягаюсь.

Он останавливается в метре от меня. Он улыбается, но это больше похоже на оскал.

«Привет», – Шиломбрит здоровается со мной.

«Здравствуй», – отвечаю я, стараясь не смотреть ему в лицо.

«Как тебя зовут?»

Я представляюсь и следом быстро добавляю, чтó я такое есть. Всегда лучше сразу сообщать о своём статусе, иначе могут быть неприятности.

«Я знаю, кто ты». Шиломбрит пристально смотрит на меня.

Он спрашивает меня:

«Какая статья?»

«Срок большой?»

«Давно сидишь?»

«За что ты попал в гарем?»

Это стандартные вопросы при знакомстве. Даже последовательность редко меняется. И я покорно отвечаю на них.

Зачем он подошёл? Что ему нужно?

Шиломбрит взглядом указывает на свой таз с грязным бельём.

«Ты это… калымишь, нет?»

«Нет» – отвечаю я.

Либеральное рабство. Ещё одно иллюзорное право: право на отказ брать калымы. Проститутка с десятью пьяными дагестанцами тоже имеет право отказаться от анала, но лучше ей этого не делать.

Известно давно: закон как дышло…

Да, я могу отказаться стирать чужие вещи, но безнаказанно прикрываться правовыми законами местного кодекса я смогу лишь до тех пор, пока это не начнёт причинять дискомфорт хозяевам рабских судеб. Старо как мир.

Я глуп. Я теряю контроль над голосом. Мой отказ звучит с ноткой вызова. Впрочем, стараниями таких вот славных ребят, как этот ухмыляющийся циклоп, нотка играется на сломанном рояле. Настолько, что в иных обстоятельствах Шиломбрит и не услышит её.

Но не в этот раз.

Я новенький. Я ещё и недели здесь не живу. Во мне может ещё оставаться капля человеческого достоинства. Шиломбрит знает это. Знает, что я могу нахамить. Поэтому он прислушивается к каждому слову, присматривается к любому моему движению.

Продолжая улыбаться одними уголками губ, Шиломбрит говорит: «Проще будь». Он говорит: «Ты нюх потеряло, животное?» Ухмылка сходит с его лица. За несколько секунд он взвинтил себя до предела. Он кричит: «На кого зубы скалишь, ебло тупое!» – «Я ничего такого не сказал, я просто… просто…» – «Дыру захлопни!»

Пытаюсь анализировать: тазик по-прежнему в его руках. Значит, он не собирается меня бить. По крайней мере пока. С другой стороны, это мало что гарантирует. Я знаю подобных ему ублюдков. Я много таких повидал в тюрьме. И скольких ещё увижу в лагере. От дружеских посиделок за праздничным столом до ссоры с поножовщиной может пройти не больше пары часов. Никакой прелюдии, никаких знаков, по которым можно предвидеть конфликт. Водка, три-четыре слова, рывок из-за стола, удар в лицо, удар ножом… Таких здесь в шутку называют «кухонный Рембо».

Руки, занятые тазом, и расслабленная поза ещё не означают, что избиение отменяется. Хотя слишком уж незначителен мой проступок, чтобы наказывать меня физически. Может быть, пара унизительных пенделей. Но это пустяк. «Унизительных» – ничего не значащее для меня прилагательное. Пустой звук. Пинок ботинком по роже куда страшней, чем плевок в эту же рожу.

О, вы уверены в обратном? Я тоже был.

Нет. Ничего он мне не сделает. Главное – не давать ему шанса. Это несложно. Мне даже не нужно тушить гнев в своих глазах. Его там нет. Один только страх. Это липкое чувство не покидает меня ни днём, ни ночью. Иногда страх утихает в часы относительного спокойствия, переходя в фазу хронической тревоги, но только лишь для того, чтобы аккумулироваться и снова парализовать мою волю.

Я не дам тебе повода, урод.

Шиломбрит замолкает. Он ждёт. Ждёт моей реакции.

Напрасно. Мы оба знаем, что я не позволю себе дерзости.

Его ненависть натужна. Искусственно взращена на совершенно непригодной для неё почве. Она тускнеет и быстро завядает.

«Пидар-р-р-эас нераспакованный», – растягивая слова, бросает мне Шиломбрит и возвращается под свой душ.

32

Дом Марины был одноэтажный, с двумя комнатами и кухней с большим окном, выходящим на участок.

Не выпуская женщину из поля зрения, Токарь осмотрел комнаты. Нужно было убедиться, что, кроме них троих, в доме никого больше не находилось. После чего он задёрнул шторы на всех окнах.

– Сюда иди, – он указал Марине на небольшую комнату с одноместной кроватью и старым телевизором. – Посидишь пока тут. Кто ещё может прийти? Дети, муж?

– Я живу одна. Сын в городе. Муж умер.

Токарь обратил внимание, что на дверях комнат стоят щеколды.

– На кой лях тебе двери закрывать, если ты одна живёшь, а? – Токарь сунул женщине дуло тэтэшника под самый нос.

– Я вам правду сказала. Я одна. Раньше со мной сын жил. И девушка его. Вот они и поставили, взрослые ведь, у них своя жизнь, – испуганно сказала Марина и быстро прибавила, – но они уже давно в Москву переехали. Я одна, честно вам говорю.

Токарь заметил мобильный телефон на тумбочке, на которой стоял телевизор, и сунул его в карман.

– Пока побудет у меня. Не ссы, не заберу.

Пошарив глазами, он увидел старый потрёпанный халат, висящий на металлической спинке кровати. Взяв его, Токарь вытащил пояс, после чего приказал Марине завести руки за спину. Одним концом пояса он связал женщине запястья, а другой закрепил узлом на батарее, тянувшейся вдоль стены от печки, которая находилась в комнате побольше. Убедившись, что Марина привязана надёжно, Токарь вышел за ящиками.

Всё это время Нина молча стояла в дверях и смотрела на Марину. Каждый раз, когда ей удавалось перехватить взгляд женщины, она виновато улыбалась и медленно моргала, стараясь тем самым хоть как-то успокоить её, дать понять, что всё будет хорошо.

Марина же сидела на коленях и тихонько всхлипывала.

Токарь вернулся с последним ящиком, пристроил рядом с остальными и закурил.

– Теперь слушай меня внимательно, – сказал он Марине, выпуская дым. – Убивать тебя никто не собирается. И я тебе объясню, почему. Час назад я прострелил…

– Нет-нет! – замотала головой Марина. – Не рассказывайте мне, не надо! – Она вспомнила из детективных книг и сериалов, которые иногда скрашивали её одинокие вечера, что преступники чаще всего делятся о себе и своих планах лишь в тех случаях, если не собираются оставлять свою жертву в живых. – Не говорите мне, я не хочу знать, и в полицию я тоже не пойду…

– Да ты хоть в Гаагу пиши, мне похуй! – перебил Токарь. – Я тебе просто хочу объяснить, почему ты можешь не трястись за свою шкуру. Убивать тебя – не резон. Ничего нового ментам ты всё равно не расскажешь. Я думаю, что моя фотокарточка, – он указал на своё лицо, – уже крутится по всем местным каналам. Я не маньяк, без надобности грех на душу не возьму. И говорю я тебе всё это не потому что я такой прям до хера хороший. Просто я надеюсь, что если ты въедешь в суть происходящего и поймёшь, что мы сюда не за твоей жизнью пришли, то не станешь пытаться свалить или ещё что-то в этом роде выкидывать, а тихо-мирно дождёшься, когда мы съебёмся, и тогда можешь пиздовать куда хочешь, хоть на Первый канал иди и там рассказывай обо мне во всех подробностях. Можешь даже отсебятины наплести, что у меня рога и хвост, как у дьявола, мне будет уже насрать, я буду далеко-далеко, ясно тебе? Но сейчас ты побудешь с нами. Потому что, пока мы здесь, полиции вовсе не обязательно сюда приходить, а ты, само собой, попрёшься именно к ним, если дать тебе сейчас уйти.

Марина хотела что-то возразить, но Токарь выставил ладонь перед её носом.

– Если ты скажешь сейчас, что ни в какую полицию ты не пойдешь, отпусти мы тебя, то я выстрелю тебе в живот…

– Токарь, хватит, – вмешалась Нина.

– Помолчи, – ответил он и продолжил. – Да, выстрелю. Потому что очень не люблю, когда из меня пытаются сделать дурака. Теперь хорошенько подумай и ответь: пошла бы ты в полицию, если бы мы тебя отпустили?

Марина помолчала несколько секунд, а потом ответила подавленным, еле слышным голосом:

– Да.

– Ну вот, – Токарь бросил окурок на пол и затушил ногой. – Значит, ты согласна, что пока мы не можем тебя отпустить?

– С… согласна, – снова отозвалась женщина.

– А коли так, то придётся тебе нас потерпеть пару часиков. Потерпишь?

Женщина кивнула.

– Мо-ло-дец, – Токарь потрепал её по голове.

Он убрал пистолет за пояс, потянулся, хрустнул шеей и спросил:

– Тебя звать-то как?

– Марина.

– Марина. Хорошее имя. У меня матушку так зовут.

Он сунул руку в карман, вытащил смятые купюры и, не считая, положил их сверху на телевизор.

– Это тебе за неудобства.

Вместе с Ниной он вышел из комнаты и закрыл дверь.

Старые китайские часы на стене кухни протрещали женским электронным голосом время. Два часа дня.

Токарь достал телефон и набрал Винстону.

***

Во втором бараке нас четверо. Мы живём в самом крайнем «проходе». Ближе всех к туалету, разумеется. «Проход» – отгороженная занавеской секция, напоминающая купе поезда, – две двухъярусные кровати, между ними тумбочка.

Я пью чай. Двое других рабов играют в нарды. Четвёртый спит, отвернувшись к стенке лицом.

Он не просто раб. Он шлюха.

Его зовут Алексей. Лёша.

Я познакомился с ним ещё в следственном изоляторе, в камере которого провёл без малого три года. Когда я увидел Лёшу впервые, я не поверил своим глазам. Мне ещё не приходилось видеть ничего подобного. Дверь распахнулась, и в камеру быстро стало вползать нечто, отдалённо напоминающее человеческое существо.

Все мы, годами живущие реалиями тюремной жизни, сделались моральными уродцами с выжженными от окружающей нас жестокости душами, безразличные к страданиям других людей, равно как и к своим собственным. Психов, постоянно живущих в атмосфере безумства, трудно удивить сумасшествием других. Но Лёше это удалось. И если по коридору – стараниями двух молодых надзирателей – Лёша ещё хоть как-то шёл на своих двоих (правда, на корточках), то в камеру он не позволил себе войти как человек. Он в неё вполз, как провинившаяся перед хозяином собака. Перед тем как закрыть дверь, охранник сказал нам: «Вы уж это, помогите пацану разбибикаться. Сами видите…»

Прошло несколько минут, на протяжении которых никто из нас не проронил ни слова. Лёша по-прежнему лежал лицом вниз у самого входа. Затем я подошел к нему, присел рядом и осторожно позвал: «Парень. Эй, парень». «А?» – отозвался Лёша. Я спросил: «Что с тобой? Тебе плохо?» – «Мне нельзя с вами разговаривать» – «Что за глупости. Здесь все свои. Никто тебя не тронет».

И это была правда. Тут ему никто не причинит вреда, потому что эта камера – наша.

Иногда среди нас появляются Спартаки – рабы, не желающие быть рабами. Я уже рассказывал вам о них. Теперь пару слов ещё об одном. Просто потому, что хочу, чтобы вы знали, кому я обязан спокойствием последних семи месяцев в тюрьме, перед тем как я отправился в лагерь.

Юный раб – ему было девятнадцать – не стал мириться со своим новым положением в обществе благородных бандитов. Он, что называется, «вынес сор из избы». Строчил жалобы одну за одной; они разлетелись по всему свету, начиная от районной прокуратуры и заканчивая ООН. Желая вызвать общественный резонанс, он пытался привлечь внимание телевизионщиков. Он хотел не просто лучших условий жизни для рабов. Цель его была – искоренить само понятие обиженные как норму.

Когда тюремная администрация спохватилась – стало уже поздно. Он не открыл Америки, не сообщил миру ничего нового. Однако, поскольку страна наша, силясь победить комплексы, кричит во всю глотку о всеобщей либерализации, словно дурак, прочитавший пару книг и теперь мнящий себя эрудитом, реакция властей не заставила себя долго ждать. В прогрессивно развитой стране главное – отреагировать; округлить от удивления глаза («не может быть!») и отреагировать. Произвести взрыв праведного гнева локального уровня, снять очередной выпуск «пусть себе пиздят» и с чувством выполненного долга забыть об этом до появления следующего героя-камикадзе.

Спартак немногого добился. Осыпалось несколько погон да выделили для рабов отдельную камеру, где мы смогли жить друг с другом на равных. Правда, среди нашего брата жестокая скотина тоже не редкость, но это уже другая история.

За месяц до того, как в нашу камеру заполз Леша, Спартак был этапирован в лагерь.

Он не перестал бороться.

В качестве эксперимента в бараках некоторых лагерей были установлены таксофоны. Удобно. Не нужно писать заявление на звонок, топать в дежурную часть, стоять там в огромной очереди перед одним-единственным аппаратом. Правда, удобно. Только вот рабам запрещено прикасаться к этим новым телефонам. Хочешь звонить – иди к старому таксофону в дежурке. Или купи мобильник, если знаешь у кого. И если есть деньги.

Спартак сотовым не обзавёлся.

На второй день после установки таксофона в бараке он, сжав яйца в кулак, направился к нему. Снял трубку. Набрал номер. Думаю, даже будь у него сотовый, он всё равно поступил бы точно так же. Я в этом почти уверен.

«Салют, мам… У меня все нормально… как у вас там дела?.. а как Пашка?.. Оля будет звонить, скажи ей, что я её люблю…» Зэки белой кости стягивались к нему полукругом. Они не выхватывали трубку из его рук, не мешали закончить разговор. Мама – это святое. Ах, родное русское быдло! «Целую. Эй-эй, ты чего? Хвост пистолетом! Всё нормально. Ну, пока. Завтра позвоню».

Ну что вы! Конечно же, его никто не хотел убивать. В конце концов, времена уже давно другие. Шаламовские страшилки далеко в прошлом. Просто так вышло. Так вообще частенько выходит, когда толпа разъярённых мужиков неистово колошматит какую-нибудь дерзкую, зарвавшуюся тварь. Каждый из них и пнул всего-то по разу; так, для галочки, чтобы стоящий рядом не подумал, что тебе безразлична наглость раба…

Его звали Влад. И пусть никто не смеет называть его иначе.

Перед законом страны он был виновен в хранении марихуаны. Перед арестантским законом – в том, что пожал мне руку. Влад не знал, чем это может обернуться, и поэтому протянул мне ладонь. Я был ему приятен как человек, интересен. У нас было много общего. Мы подружились. Само собой, всё это уже после того, как по моей вине он превратился в раба.

Всего лишь рукопожатие. Но этого было достаточно, чтобы заразиться; чтобы стать одним из нас.

Мне не следовало отвечать на его приветствие. Я не должен был сжимать его кисть своей прокажённой лапой. И тем не менее я сделал это. Потому что тогда я ещё чувствовал себя человеком. Даже сейчас мне с трудом удаётся выдавить из себя «нельзя, я не могу пожать тебе руку, я обиженный», когда со мной хочет поздороваться какой-нибудь новенький заключённый, ещё не освоившийся в этом сюрреалистическом аду. Вы считаете меня сволочью за то, что я не предостерёг Влада? Наверное, вы правы. Только, знаете, попробуйте – просто ради интереса – когда вы в следующий раз окажетесь в большом скоплении незнакомых вам людей, скажем, в ресторане, попробуйте объявить во всеуслышание, что вы животное; что вы хуже животного; что с вами нельзя пить из одной кружки; что вас нельзя усадить за общий стол, что вы разместитесь где-нибудь в углу, рядом с туалетом, потому что там ваше место; что если вы захотите взять что-то из еды, то придётся попросить, чтобы вам её подали, потому что брать что-либо с общего стола вам запрещено.

Попробуйте. Будет весело.

Великое облегчение, когда вас узнаю́т в лицо и вам не нужно говорить всего этого самому.

Кстати, таксофоны после того случая сняли. Эксперимент провалился.

Или наоборот – удался?..

«Здесь ты в безопасности», – повторил я.

Лёша молчал, продолжая лежать на том же месте.

«Ты в порядке?» – Я мягко дотронулся до его плеча. Лёша вздрогнул.

Ну что за глупый вопрос. Нелепый. А главное – излишний. Я знал, что он не в порядке. Знал, чтó с ним. Знал, почему он ползает. Кости его целы. Физически он может ходить.

Иногда нас заставляют ходить, опустив головы, иногда – в полуприседе. Лёшу заставляли ползать. Это был перебор. Я отмечаю это ради справедливости. Подонков, сделавших из Лёши червяка, наказали. Каждый из них получил от блатных по паре ударов в рожу.

Лёша – это сокровище для примитивных садистов. Нет той грани, перейдя которую, бывшие сокамерники Леши рисковали бы получить от него хоть какой-нибудь, пускай и самый жалкий, отпор. Нарды наскучили, однообразные истории утомили, по телевизору одно и то же, читать книги – серьёзно? Тоска зелёная. Слава богу, был Лёша. Вот кто не давал сойти с ума от скуки. Можно заставлять его сосать пальцы на ногах, или выпить стакан мочи, или можно весело спорить, выбирая для него женское имя, и в конце концов (это самое весёлое!) позволить Лёше самому выбрать его себе. Или… да всё, что угодно. Чем больше он позволял над собой издеваться, тем дальше заходили садисты. Чем дальше они заходили, тем меньше в Лёше оставалось от человека. Идеальный раб. Покорнейшая из шлюх. Его даже не пришлось взращивать. Он был переварен и высран ещё до тюрьмы. Счастливые годы, проведённые Лёшей в детдоме, избавили весёлых ребят от утомительного процесса его психологического уничтожения. Вернее, наоборот, лишили их этой радости. Если бы Лёша имел духу хотя бы попытаться дать отпор, настоять на ничтожном праве любого раба не вступать в интимную близость со своими господами… Но он боялся даже заикнуться об этом.

Месяц ушёл у нас лишь на то, чтобы он перебрался спать с пола на кровать. Он был настолько жалок, что порой выводил этим из себя даже нас. Тогда мы на него прикрикивали, и он тут же бросался на пол.

Я получил срок и уехал в лагерь. Я не должен был больше с ним встретиться. Мне дали семь лет строгого режима. Обвинение запрашивало двенадцать. Работа у них такая, попытаться усадить по самое не балуй. Мои мать и отец настаивали на том же. Они искренне надеялись, что чем суровей будет земное наказание, тем больше у меня будет шансов избежать ада после смерти. Но судья учёл все смягчающие обстоятельства, а также и сами мотивы, и влепил поменьше.

Лёше дали год посёлка (он куртку на барахолке украл). Но мы встретились. В лагере. Строгого режима. Почему?

Потому что состав нашей спасительной камеры постепенно обновлялся.

Потому что и среди рабов хватает ублюдков.

Потому что Лёша стал рабом среди рабов.

Потому что его сутками заставляли «стоять на палеве», пока все остальные звонили по с трудом добытому сотовому телефону.

Потому что Лёша уснул. Стоя, как лошадь; и из-за этого проглядел приближающего дежурного.

Потому что даже Лёша не мог представить, что с ним сделают эти расслабленные, отдыхающие сволочи, если по его вине у них отнимут телефон.

Потому что, когда дверь камеры распахнулась, Лёша с отчаянием обречённого накинулся на охранника, не давая тому войти в камеру.

Потому что за нападение на младшего инспектора следственного изолятора ему накинули ещё два года с отбыванием наказания в колонии строгого режима.

И вот он здесь. Спит, свернувшись калачиком. А я сижу напротив и пью чай. Двое других рабов играют в нарды.

Занавеска сдвигается в сторону, и неприятный холодок пробегает по моему телу. Шиломбрит окидывает нас похотливым взглядом. От него несёт бражным перегаром (Прошу вас, не будьте наивны. В штатах тоже был сухой закон, и что?) «Чаёк пьёшь, ведьма?» – это мне. «Чё зенки вылупили? Будите её», – это уже тем, что играют в нарды. Они суетливо вскакивают со своих мест и заискивающе улыбаются. «Сейчас всё устроим, Шиломбрит». Шиломбрит бросает на ближайшую к себе шконку две пачки сигарет – два цилиндра по двадцать сигарет, перехваченных ниткой, – и упаковку чая. Стандартный тариф. Иногда, если повезёт, вместо чая может достаться ещё два цилиндра. Итого восемьдесят сигарет.

«Я жду его в сушилке».

Лёшу будят. Он просыпается мгновенно. «А? Что?» – «Шиломбрит ждёт тебя в сушилке». – «Зачем?» – «Ты дебил?» – «Но… я не могу… я болею». – «Да? И чем же?» – «У меня… геморрой». – «Да нам похуй! Значит, крема возьми побольше». Взрыв хохота, затем звон металла: «Или ты нáм идти предлагаешь?» Вопрос заставляет Лёшу вновь вспомнить, что он – тля. Он быстро обувается, берёт крем и выходит.

А я смотрю ему вслед и вспоминаю: два дня на то, чтобы он перестал ползать на брюхе; неделя, чтобы снова отзывался на своё имя; месяц, чтобы перебрался спать с пола на кровать; и ещё столько же, чтобы сел обедать с нами за один стол.

И всё это коту под хвост, чтоб их всех…

33

В доме стояла тишина. Изредка из соседней комнаты доносилось бормотание Марины. Она молилась.

Токарь сидел на диване и курил сигареты одну за одной. В блюдце, которое он приспособил в качестве пепельницы, скопилась небольшая горка бычков.

Он устал. Внезапное появление цыган, драка и последующий поиск убежища не давали ему расслабиться. Всё это случилось слишком быстро. Адреналин гнал его вперёд, к спасению, не давая чувствовать голод, чудовищное похмелье, саднящую боль в горле, оставленную на память толстым цыганом. Теперь же, когда от него уже ничего не зависело, когда оставалось просто сидеть и ждать приезда Винстона, все эти чувства разом навалились с утроенной силой. Они отступили в кредит, умолкли в нем на время и сейчас требовали выплаты с процентами.

Нина расположилась на полу рядом с ящиками яблок, уперевшись спиной в стену. Чтобы занять себя хоть чем-то, она взяла одно яблоко и покрутила его в руках. Каждое из них было упаковано в белую сеточку. Нина сняла её и заметила тёмно-коричневую полоску, проходящую ровно посередине яблока.

– А ты знал, – отрешённо сказала она, – что яблоки на срезе темнеют вовсе не из-за того, что ржавеют, как многие думают. Они ведь не качели в парке. Всё дело в хиноне.

– Классно. Обязательно запомню на будущее.

Нина потянула половинки фрукта. Внутри оказался пластиковый цилиндр, в котором был прозрачный пакетик с белым кристаллическим порошком.

Нина достала пакетик и, откусив от одной половинки яблока, посмотрела порошок на свет.

– А я читала, что героин на самом деле не такой белый, как показывают в кино.

Токарь посмотрел на неё. Он хотел сказать, чтобы она перестала грызть тайник, но потом решил, что это уже не имеет особого значения. А ещё он подумал, что во всей этой суматохе так и не успел удостовериться, действительно ли яблоки напичканы героином. Но поскольку Нина только что сделала это за него, то такая мысль не успела даже взбудоражить. Он убедился в наличии наркотиков раньше, чем успел подумать, что их может и не быть.

– Бывает. Если мы говорим о чистейшем героине. Именно его ты и держишь в руках. Такой хрен где достанешь, только если с лаве полный порядок. На рынке цена доходит до ста с лишним баксов за грамм. А тут его сорок килограммов. Вот и считай.

Нина быстро прикинула.

– Ого. Выходит около пяти миллионов долларов.

– Если в розницу с точек толкать. Мы получим намного меньше, потому что не собираемся торговать фасовкой. Мы должны провернуть всё очень быстро. А после сегодняшнего – и ещё быстрее. Главное правило, если ты зарабатываешь на жизнь моим ремеслом: никогда не жлобься, иначе погоришь. Бери только то, на что нацелился, и если это не бабки, то скидывай, на хрен, как можно быстрее, не торгуйся, не мелочись.

– Ты полжизни провёл в тюрьме. Не очень-то работает твоя схема, – заметила Нина.

– Если бы она не работала, то провёл бы не пол, а всю.

– А откуда ты всё это знаешь? Я про героин, его стоимость и всё такое.

– От верблюда.

– Ты им торговал?

В другое время Токарь бы рассвирепел, если бы кто-нибудь хотя бы в шутку задал ему такой вопрос, но сейчас почему-то его это не слишком задело. Может быть, из-за усталости, которая всё сильнее давала о себе знать с каждой следующей минутой проведенной на мягком старом диване Марины. А может, причина вовсе не в усталости, а в Нине. Токарь чувствовал, что она меняет его; всё, что он считал важным, все его жизненные взгляды были ничем, ерундой в глазах Нины, мелочами, недостойными внимания. Это легко угадывалось чуть ли не в каждом её поступке, каждой реплике, адресованной ему. И чем ближе Нина Токарю становилась, тем отчётливее он понимал, что, в сущности, так оно и есть. Всю жизнь, сколько он помнил себя, он кидался в драку по каждому поводу, а если разобраться, то порой и без повода вовсе. За косой взгляд, неправильный вопрос. Токарь поймал себя на том, что именно такая формулировка и пришла ему в голову: неправильный вопрос. А что это вообще такое? Для кого неправильный? Например, вопрос, который только что задала Нина, – разве он такой уж неправильный? Токарь намеревается продать почти сорок килограммов героина, и убейте его, разрежьте труп на сотни маленьких кусочков и скормите бездомным собакам, если отныне он не барыга. Ну или станет им через пару часов, когда Винстон провернёт сделку. Неправильный вопрос за один день превратился в очень даже правильный, подумал Токарь, но не ощутил при этом ни малейшего вкуса горечи.

В его измотанном сегодняшними событиями сознании происходили перемены. Он вспомнил цыган, которых убил несколько часов назад. Жалости к ним не было. Но не было и ещё кое-чего – наслаждения, которое он всегда испытывал после победы; кайфа не было. Он вдруг начал понимать, пока ещё смутно, чтобы осознать до конца, но в то же время достаточно отчётливо, чтобы слепо отрицать это понимание: мир Нины лучше его мира. Если б можно было взвесить их на весах, закидывая на чаши всё подряд, важное и незначительное, начиная с предпочтений в одежде и заканчивая взглядами на отсос, то его, Токаря, чаша будет невесома, ибо (хорошее слово, если подумать; красивое) как ещё обьяснить то, что именно он, со всеми своими убеждениями, вечно копошится в дерьме, захлёбывается в нём и никак не может выбраться? На мгновение он возненавидел Нину: до их знакомства такая херня не приходила ему в голову. Вернее, он, бывало, задумывался над чем-то подобным, но как-то поверхностно. Тогда на короткое время его одолевала чёрная тоска, но это чувство быстро проходило благодаря героину, шлюхам, алкоголю и вечной охоте за толстыми кошельками терпил. Теперь же он задумывался о никчёмности своего существования гораздо чаще, и что самое главное, мысли эти, даже проходя, оставляли след, уродливые рубцы, которые гноились, и гной этот по капле растекался по его душе. Мир Нины лучше его мира хотя бы потому, что в нём есть она – молодая, красивая, умная, тогда как в его мирке всё выкрашено в чёрно-белый цвет и перемотано колючей проволокой. Яркие цвета, сладкие запахи, приветливые улыбки – всё это было в её мире. И если всё летит к чёрту, если грёбаная толерантность холит и лелеет пидорасов, полумальчиков с разноцветными волосами, пиздолизов, весь этот сброд, то почему тогда вымирают, как чёртовы динозавры, он и его племя?

– Ты за базаром следи. Кого ты во мне увидела? – вяло огрызнулся Токарь.

– Не злись, милый, – сказала Нина.

Токарь горько усмехнулся.

– Милый. Я затащил тебя в эту срань, а ты всё равно так меня называешь. Блин! Всё должно было быть так просто. Ты права, Нина, правильно ты сказала, я мог бы их не валить, прости, девочка моя, прости мне.

Отложив половинки яблока, Нина подползла к Токарю на четвереньках. Взяла в ладони его лицо и, пристально посмотрев ему в глаза, сказала:

– Не надо, не извиняйся. То, что мы встретили друг друга, – это судьба. Перед её лицом нет ни правых, ни виноватых. И на неё не обижаются. Ей просто следуют. Я могла уехать сегодня утром, никто не тащил меня силком вслед за тобой. Но я осталась. Это был мой выбор, моя судьба. Ты – моя судьба. Я поехала с тобой, поскольку не могла потерять тебя. И я не боюсь последствий. Я боюсь лишь того, что если нас поймают, мы больше никогда не увидимся, и этого я не переживу. Потому что это будет означать, что никакой судьбы нет, что наша встреча была всего-навсего случайность.

– Девочка моя.

Токарь пальцами дотронулся до её щеки, провёл ими по шее, нежно приблизил её губы к своим и поцеловал.

Пакетик с наркотиком выпал из её руки на пол. Девушка прижалась грудью к Токарю, и он почувствовал, как вздымается и опускается её грудь.

– Ты моя судьба, – шептала Нина, крепче обняв Токаря. – Нас не могут поймать. Не сейчас, не сейчас.

Токаревский телефон коротко звякнул. На экране высветилось сообщение от Винстона. «Подъезжаю. Жди и не дёргайся».

– Скоро всё закончится, – сказал он, прочитав сообщение, – скоро мы увидим это сраное Чёрное море. Нет, мы увидим другое море, мы увидим океан. Поедем на Кубу. Хочешь на Кубу?

– Если ты будешь со мной.

– Буду, моя девочка, буду, куда я от тебя денусь.

Нина подняла пакетик с порошком и кинула лукаво-вопросительный взгляд на Токаря.

– Осторожней, солнышко – улыбнулся он, – это три девятки. Одного грамма хватит, чтобы прикончить парочку таких девочек, как ты.

Нина медленно сняла футболку с Токаря, раскрыла пакетик и высыпала часть содержимого на его грудь. Облизнула палец, макнула кончиком в порошок, сунула в рот. Токарь повторил её действия, но более умело. Он смочил слюной три пальца и неторопливо втер прилипшую к ним белую смесь в дёсны.

Они вновь поцеловались. Нежно. Сладко. Токарь наслаждался соком её пышных губ, как провинциальный сомелье, которому посчастливилось испить бокал Шато Мутон-Ротшильд.

И как в прошлый раз, когда они ехали в машине к злополучной гостинице, Нина начала опускать голову всё ниже, целуя грудь, соски, живот, пока её голова не оказалась на уровне его бёдер. И как в прошлый раз, она немного приспустила его спортивные штаны.

– Какого хера ты опять делаешь? – спросил Токарь ровным, даже пустым голосом.

– А что я опять делаю, милый?

Токарь слабо ухмыльнулся.

– Со мной в лагере цыган один сидел…

– Опять цыган? – Нина вытащила его член из штанов и осторожно сжала в кулаке.

– Да, их там до жопы много. Барыга ещё тот. Но ему за это не доказали, поэтому жил он среди порядочных пацанов, – Токарь собрал на палец ещё порошка со своей груди и слизал. – Так вот. Освободившись, он вернулся в свой родной табор. А был он, надо сказать, очень уважаемым человеком…

Он оборвал фразу на середине и блаженно замычал: Нина сделала то, что хотела сделать ещё в прошлый раз; то, о чем Токарь мечтал, но не мог допустить в силу своих убеждений. Она взяла его член в рот.

Он почувствовал теплоту её языка, и вожделенное наслаждение захлестнуло его. Девушка делала минет столь умело, что иллюзии Токаря по поводу девственности её рта рассыпались, как пирамида из пустых пивных банок.

– Огромная семья, – продолжил он с придыханием, – дети, внуки. И все, все без исключения относились к нему как к вожаку. Барон, одним словом. Ну и, значит, собирает он весь свой шалман и сообщает им радостную новость: дескать, решил я жениться на старость лет, вот, знакомьтесь, моя невеста, прошу любить и жаловать.

Голова Нины ходила вниз и вверх, то ускоряясь, то почти останавливаясь, когда голос Токаря начинал дрожать, а его член становился ещё твёрже. Она не хотела, чтобы он кончил так скоро.

– Короче, расписались они. И первое время всё у них было замечательно, старик просто летал от счастья. Пока кто-то из его близких каким-то хреном не узнал, что жёнушка его уже была раньше замужем. Да и хуй бы с ним. Но выяснилось, что своему бывшему мужу она – вот как ты сейчас – полировала болт до такого блеска, что тот, наверное, мог ослепить на солнце.

С закрытыми глазами, откинув голову назад, Токарь собрал остатки героина с груди. Он не стал втирать его в дёсны, просто проглотил. И даже горечи не заметил.

– Когда барону об этом рассказали, ни у кого сомнений не было, что он вышвырнет её вон, перед этим отмудохав как следует. В принципе, ничего страшного не произошло, ведь он не знал, что его дорогая половинка – членососка. По незнанке не канает. Но этот тупой олень послал всех к чёрту! Понятное дело, после такого его на хрен выгнали из табора. Понимаешь? Понимаешь, сосалка ты гребаная?

Нина заглотила член целиком, поборов рвотные спазмы.

– Через пару лет его снова посадили. Все в тюрьме, разумеется, знали, с кем он жил на воле. Его определили в гарем. Он заполоскался, среди людей ему не место. Так он и сдох на зоне, под сраку лет ползая на корячках с тряпкой в руках, оттирая дерьмо в туалетах. И никто, ни один из его семьи не пришёл в морг за его вонючим телом.

Токарь часто задышал. Сжал кулаки. Живот его напрягся. Но Нина снова замедлила движения.

– Мне эту историю рассказал его старший сын. Бывший сын, как он всегда добавлял.

Токарь нащупал за поясом пистолет; вытащил; медленно приставил к голове Нины. Девушка сладострастно застонала и ускорилась. Она заглатывала его плоть очень аккуратно: Токарь ни разу не почувствовал её зубов, только приятное тепло языка и щёк.

– И я… я тоже должен вышвырнуть тебя.

Палец его на курке. «Я разнесу её блядские мозги по стенке», – серьёзно подумал он и взвел курок. Где-то на задворках отравленного героином сознания мелькнула мысль, что с головой Нины не всё в порядке: пистолет упирался ей в голову, она видела, на что Токарь способен, но даже ухом не повела. Либо ей всё это кажется игрой, либо ей наплевать на свою жизнь.

– Должен тебя вышвырнуть. Но, п-ф-ф… – Токарь откинул голову назад и мелко захихикал, так, словно удивлялся самому себе, не мог поверить в то, что собирается сказать, – Я не могу-у этого сде-а-ла-ать, – произнёс он нараспев.

Потом он вновь напрягся всем телом; перестал дышать; ему показалось, что и сердце его остановилось. Только в этот раз девушка не стала сбавлять обороты. Напротив, она задвигала головой интенсивней, помогая себе руками. Токарь взял её за подбородок и легонько попробовал отстранить голову в сторону, но Нина продолжала делать минет.

– Я… сейчас… кончу.

Сперма ударила в её рот. У Токаря было ощущение, что Нина сейчас захлёбнется, настолько мощным, казалось, было его извержение. Нина глотала, всасывая головку, словно трубочку для коктейлей. Она приняла всё, до последней капли, и только после этого выпустила обмякший член из своего рта.

Токарь завалился на диван. Он глубоко дышал; руки и ноги его подрагивали. Он думал, что лучше, чем было прошлой ночью, уже быть не могло. Но оказалось, что он ошибался: наслаждение, испытанное им только что, превосходило все прошлые оргазмы в его жизни, даже если их помножить.

Вставая на ноги, Нина поморщилась от боли в ягодицах. Вытащила сигарету, взяла с печки коробок спичек и закурила.

Токарь открыл сонные глаза.

– Бегом иди отмывать свой рот, – голос его звучал утробно. – Я сказал бегом!

– Мне не хочется никуда идти.

– Прошу тебя, не сейчас. Только не сейчас. Оставь свои закидоны и исчезни с моих глаз. Иди отмойся. Иначе я убью тебя, – умоляюще говорил он, и было видно, что это не шутка.

– А разве вода поможет мне отмыться?

– Вали! – заорал Токарь не своим голосом. – Пожалуйста. Я убью тебя, сука!

Послышалось испуганное завывание Марины из соседней комнаты.

Впервые за всё время с их встречи Нина действительно испугалась по-настоящему. Она побледнела и медленно, стараясь не делать резких движений, словно перед ней лежала готовая к броску кобра, попятилась к выходу.

– Токарь, послушай. Успокойся, слышишь. Я пошла умываться, а ты постарайся взять себя в руки.

Она нащупала дверную ручку и вышла спиной из комнаты.

Всё это время Токарь сжимал пистолет, судорожно целясь Нине между глаз.

Когда девушка вышла, он вскочил с дивана, схватил ящик с яблоками и зашвырнул его в стену. Марина, перепуганная грохотом и криками, зарыдала в голос.

– Завали пасть!

Плач стал тише.

Из кухни доносился звук падающей воды из рукомойника в жестяную раковину.

Токарь стоял посреди комнаты, и спелые, зелёного цвета, кисловатые на вкус яблоки сорта Гренни Смит, упакованные каждое в отдельную белую сеточку, валялись вокруг него на полу.

***

Задумались ли вы, что такое настоящее унижение?

Когда пьяная компания сопляков шлёпнула по заду вашу подружку и вы это молча проглотили, ухватившись за спасительное: «Не связывайся с ними, дорогой, будь умнее, пойдём»? Когда в коем-то веке решили поужинать в дорогом ресторане, но метрдотель вас не пустил, сославшись на отсутствие свободных мест, а на самом деле причина была – и вы это прекрасно поняли по его взгляду – в том, что ваш дешёвый костюм не соответствовал уровню заведения?

Если вы думаете, что это оно и есть, то спешу вас разуверить.

Чистое, абсолютное унижение, способное разрушить вас как личность, уничтожить, свести с ума – это… радость; благоговейный трепет перед человеком, вызванный лишь тем, что человек этот относится к вам, как к равному, не видит в вас раба. И вот тогда вы ловите себя на мысли, что восхищаетесь им. Стараетесь всячески угодить, лишь бы не расстроить его. Потому что боитесь испортить ваши равные отношения. Боитесь злоупотребить его толерантностью. Вы искренне проникаетесь к нему теплом лишь за то одно, что он не чморит вас; тянетесь к нему, и нет вам дела до того, что он натворил в прошлом, почему оказался в этом месте. А если такой человек сможет зайти ещё дальше, перешагнет через закон, рискуя собственным статусом, выкажет вам максимальное доверие, скажем, стрельнет у вас украдкой сигарету – о! тогда он превратится в ваших глазах в полубога. Вы возведёте его в ранг святых. Ему больше не нужно будет просить вас о мелких поручениях, вы сами рады служить ему: покупать дорогие сигареты и угощать его; прятать у себя его мобильник, рискуя собственной шкурой; с огромной радостью ставить перед ним мешок с вашей передачкой ещё до того, как залезли туда рукой, чтобы он сам мог спокойно и ничем не рискуя угоститься чем пожелает.

Собака, приносящая кость и виляющая хвостом. Чернокожий, целующий руки плантатору, не использующему кнут. Еврей Шиндлера.

С того дня, как вы угодливо стали угощать сигаретами – добросовестно соблюдая правила конспирации – того, кто готов взять их из ваших рук, вы опустились на самую глубину унижения. Так что забудьте и постарайтесь больше не думать о ваших мещанских комплексах.

А что же они, эти люди, с большими любящими сердцами?

Сейчас мне грустно и стыдно вспоминать один случай, произошедший в то короткое время, когда я ещё был здесь человеком. Поэтому я и не упомянул о нём раньше.

Меня отправляют по этапу на продление меры пресечения. Бюрократическая формальность, высасывающая из вас все жизненные силы.

В шесть утра вас выводят из камеры. Распихивают по боксам – вонючим камерам, без какой бы то не было мебели и единственным зарешеченным окошком. Пять часов вы стоите в этой зловонной коробке, плечом к плечу к другим зэкам, потому что людей набивают в эти боксики до самого отказа. Пять часов в насмерть прокуренной комнате.

С непривычки ваша голова начинает раскалываться уже спустя час. Вам хочется спать. Есть. Сдохнуть. Камера, из которой вас вывели и запихали сюда, грезится вам раем земным. Тёплая, с отдельной кроватью; с горячим чаем; с баландой на обед; с новой, ещё не начатой книгой, взятой в местной библиотеке. О чём ещё мечтать!

За полчаса боксик заполняется сигаретным дымом. Вам кажется, что вы не продержитесь и трёх часов в этом маринаде из людей. Но, конечно, продерживаетесь. И эти боксики – всего лишь начало. Спустя пять-шесть часов приезжают тюремные машины – автозаки. Начинается сортировка по районным судам. Кому куда ехать. Измотанные, вы начинаете нетерпеливо переминаться с ноги на ногу.

Вы скрещиваете пальцы. В какой суд увозят первыми? Центральный? Чёрт! Ну разумеется, моё «такси» стоит последним в очереди. Значит, ещё минимум час.

Затем вы трясётесь в автозаке. Летом – обливаясь потом. Зимой – промерзая до костей. Вас укачивает от запаха бензина.

Дальше – суд.

Процедура повторяется. Вас запирают в комнате в четыре квадратных метра. Чаще всего вы тут один. Иногда вдвоём. Четыре стены, покрытые шлепками цемента, в простонародье – шуба. Запрещённая Женевской конвенцией: сердобольные европейцы посчитали, что шуба угнетает заключённого, давит на психику.

Глаза привыкают к слабому жёлтому освещению дохлой лампы. Лавочка! Лечь сложно – она полметра в длину. Но можно исхитриться, закинуть ноги на стену или свернуться эмбрионом. И затекать всем телом ещё часов семь. В промежутке будет короткая прогулка до зала суда. Минута – и мера пресечения продлена. Возвращаемся в боксик. Вам плевать на меру пресечения. Вы прекрасно понимаете, что всё это – чистая формальность. Вы и не надеялись на освобождение под подписку. Вы хотите обратно в камеру. Вы вспоминаете, что сегодня одному из сокамерников должна была прийти передачка. Значит, пируем! Вы ещё не привыкли к тюрьме. Трясётесь, как банный лист, не готовые к большому сроку. Вы читаете книгу, перечитывая каждую страницу по нескольку раз, потому что ум ваш в смятении. Вы все ещё «срёте вольными пирожками», как тут говорят. Но этап, это увлекательное путешествие, в один заход примиряет вас с вашим серым и безрадостным будущим. Окрашивает его милыми, уютными радостями.

И вот я уже не мечтаю о свободе. Я скрючиваюсь на крохотной железной лавке и представляю себе большой бутерброд с колбасой, залитый майонезом (ведь сегодня у нас передачка!) и опостылевший чай. Зато с сахаром. И книга. Везите меня уже скорей в камеру!

Возвращение проходит чуть быстрей, но всё же растягивается на многие часы.

Вас вывели в шесть. А вернулись вы после отбоя, часов в одиннадцать.

Вы смотрите на бутерброд. Без аппетита пихаете его в себя и вырубаетесь.

Когда я стал рабом, этапы превратились в аттракцион на выживание. Стоять бок о бок с людьми нельзя, но стоять больше негде. Ехать с людьми в автозаке на одной лавке нельзя, но приходиться. Такой компромисс выводит людей из себя. Они готовы разорвать тебя, глядят волком. А ты дышать забываешь. Смотришь в пол, не поднимая головы, лишь бы не привлекать к себе внимание.

А теперь я расскажу о случае, которого стыжусь по сей день.

Лёжа на скамейке в камере ожидания в суде, я дремлю. Железная дверь отворяется. Вводят молодого парня, чуть старше меня. Сделав первый шаг, он испуганно смотрит на меня и выпаливает с порога: «Я обиженный».

Это была моя первая встреча с рабом.

Я пододвигаюсь, уступая ему место на лавочке, но он садится на корточки в углу. Он не выглядит особенно затравленным, однако видно, что со своим положением он уже успел свыкнуться и играет по правилам.

Я протягиваю пятерню для знакомства. Он смотрит на меня как на идиота. Я вспоминаю о правилах и убираю руку.

«Как тебя зовут?» – «Ляля».

Я опешил. Ляля? Неужели так просто можно представиться женским именем, даже не именем, а каким-то сладко-пошлым прозвищем, которым его прозвали местные хохмачи?! Он представился так без всякого смущения, даже с лёгкостью. Будто всю жизнь носит это унизительное для мужчины прозвище.

Эта «Ляля» что-то меняет в моём отношении к нему. Я чувствую отвращение и своё статусное превосходство над ним. Будто наткнулся на бомжа в подъезде. Я тут же мысленно хлещу себя по щекам за подобные чувства, свойственные почти всем зэкам, которых мне довелось видеть. Но ощущение превосходства не проходит.

Ляля просит сигарету. Нагло так просит, будто я ему должен.

Я вытаскиваю пару штук и протягиваю ему. Спичек у него тоже не оказывается. Он просит и их. С каждой секундой он становится всё раскованней. Он уже изучил меня и видит, что перед ним ещё желторотик. Молодой барчук, которому раб, конечно, не нахамит, но и кланяться не станет. Он мудрее меня и опытней. Видно, уже давно в этих местах. Или не впервой.

Я достаю спички и в нерешительности отдаю ему. Чёрт их разбери, что тут можно давать в руки рабам, а что нельзя. Может, лишился я теперь спичек? Да и хрен с ними, спички не такая уж и проблема. Пускай останутся у него на всякий случай.

Ляля хочет отдать мне коробок, но я отказываюсь.

«Оставь себе. У меня ещё есть».

Он ехидно улыбается.

«Да бери ты, чего испугался, – Ляля качает головой, цокает языком. – Откуда вас таких берут, перепуганных. Спички не бобрятся».

Какого чёрта он так со мной разговаривает? И рожа такая ехидная. Всё он лучше меня знает. Учить вздумал. Я был к нему добр, часто ли с ним вообще так разговаривают, как я? Если бы вместо меня был кто другой, этот Ляля уже бы давно зубы с пола собирал. В углу жрёт, имя собственное позабыл, а всё туда же! Характер показывает. Понятное дело, не всем подряд его показывает, а тем, кто к нему как к равному отнёсся. Сигареты взял – ни спасибо, ни пожалуйста. А как в камеру-то входил: глаза в пол, плечи к ушам подтянул. Размазню во мне увидел?

Я начинаю испытывать к нему отвращение.

И вот тут я говорю ему то, о чём вспоминаю теперь с презрением к себе. Поднявшись с лавочки, я рявкаю: «За языком следи! Ровню нашёл?»

Самое страшное – я осознавал, что перенимаю модель поведения, принятую здесь. Это оказалось нетрудно. Она заложена в нас. Мы снисходительно кидаем бездомному мелочь. Но если он усмехнётся, например, тому, как мало мы дали, – ох и выбесит он нас этим, правда? Благодарный поклон – вот единственная поза, в которой должен находиться бродяга.

Я не знал, что натворил Ляля, почему он стал тем, кем стал. Я даже толком ещё не понимал, как и за что можно оказаться в гареме. О рабах я только слышал, но никогда, до встречи с Лялей, не видел их вживую. Но как только он вошёл в камеру, как только сказал, кто он, я перестал видеть в нем полноценного человека. Я вознёсся над ним. И испытывал гордость за себя, что не показывал этого.

Тут же жалея о своих словах, я пытаюсь призвать на помощь всё человеческое, что во мне осталось.

Ляля сразу меняется в лице. Он опускает взгляд в пол и мямлит слова извинения.

Мы просидели вместе ещё несколько часов, не проронив ни слова. И все это время я хотел попросить у него прощения, но так и не попросил.

Потом его увели. Больше мы никогда не пересекались.

В дальнейшем мне иногда встречались люди, которые относились ко мне как к равному. А я раболепно восхищался ими за это. И никогда не злоупотреблял их отношением.

Сколько же в нас дерьма, Ляля, если копнуть чуть поглубже.

34

Наверное, прошло больше минуты, прежде чем Винстон произнёс:

– Это, блять, кто такая?

Он смотрел на сидящую на диване Нину, на рассыпанные по полу яблоки, прислушивался к всхлипам Марины из соседней комнаты, и на лице его ясно читалось: «Какого чёрта тут вообще происходит?»

– Да не дёргайся ты, – сказал Токарь, – все нормально. Это Нина, она со мной.

– Я понял, что она с тобой. А хрен ли она с тобой делает?

Нина взглянула на Винстона только раз, когда он вошёл, и тут же утратила к нему всякий интерес. Не обращая внимания на его слова, будто речь шла и не о ней вовсе, девушка курила, выпуская в потолок ровные колечки дыма.

– Давай мы потом это обсудим, лады? Сейчас есть дела поважнее, – сказал Токарь.

– Нет уж! Давай мы сейчас это обсудим. Ты совсем, что ли, мозги проколол? Ты чё творишь-то? Мало того, что ты захуячил этих гондонов, так ещё, вместо того чтобы сидеть на жопе ровно, развлекаешься с какой-то блядиной.

Нина издала короткий презрительный смешок, а Токарь ответил:

– Она не блядина, ясно тебе?

– А, вот оно что, – сказал Винстон язвительно, – ну ладно.

Токарь повернулся к девушке и дёрнул головой на дверь в спальню.

– Нина, сходи Маришку проведай.

– Хорошо, милый, – ответила понятливая Нина и встала с дивана. Проходя мимо Винстона, она пристально посмотрела ему в глаза.

– Приятно было познакомиться, Винстон.

– Ага.

Когда она вышла, Токарь плотнее прикрыл комнатную дверь и закурил.

– И? – спросил Винстон, сунув руки в карманы.

– Что «И»?

– Откуда взялась эта Нина? Хотя ладно, мне глубоко по херу, откуда она взялась, это твои дела. Но на кой лях ты её с собой на дело притащил, идиот?

– Ты можешь не орать? – Токарь поморщился и покосился на дверь.

Винстон закатил глаза.

– Да кто она такая? Ещё несколько дней назад, насколько я знаю, никакой Нины и в помине не было. Во всяком случае, мне ты ничего о ней не рассказывал. А теперь носишься вокруг неё на цырлах, пёрнуть боишься, чтобы не обидеть.

– Ничего я не боюсь, просто я хочу, чтобы ты перестал орать, – разозлился Токарь, хотя он понимал, что в сущности Винстон прав: они тут не в песочнице играли. Это на пикник с бабами ездят. Может статься, что в ближайшее время Токарю придётся вести очень спартанский образ жизни, пока не будут выправлены первоклассные документы на новое имя (у него была парочка липовых паспортов, но они недостаточно хороши, чтобы по ним можно было выскочить за границу), и Нина в таком случае станет настоящей обузой, как и любая женщина, не привыкшая скрываться от полиции.

– Да, ты прав, – сказал примирительно Токарь, – три дня назад мы не были даже знакомы. Но теперь она здесь, с нами, со мной. И… – он на секунду замолчал, – слушай, я просто хотел увезти её на юг, может быть, купить там дом с видом на море и чтобы вокруг росли кривые пальмы, а под ногами шуршал песок. Прям как на этих чёртовых открытках, которые дарят на день рождения.

– Открытках. Каких, на хуй, открытках, ископаемое ты? – улыбнувшись, сказал Винстон, опустился на диван и вытащил сигареты. – Ладно, сам разбирайся в своём любовном дерьме. У нас действительно на данный момент есть дела намного важнее.

Лицо его стало деловито серьёзным. Токарь знал это его выражение: сейчас он, глядя в одну точку, начнёт быстро задавать вопросы, потом закроет глаза, переварит полученную информацию и решит, что им делать дальше. В их тандеме Винстон всегда был мозгом. Именно он разрабатывал все акции, учитывал возможные варианты их развития, продумывал каждую мелочь. Токарь был исполнителем, физической силой. Его такой расклад вполне устраивал. У каждого своя роль. Иногда Токарь мог с ним спорить, обсуждая какое-нибудь новое дельце, вносить свои предложения, но в конечном итоге всегда соглашался с доводами друга, а уж хлопнув по рукам, он беспрекословно действовал по инструкции, составленной Винстоном, стараясь выполнять всё в строгом соответствии с её пунктами. Но в этот раз Токарь допустил серьёзную промашку. Во-первых, он отправил к праотцам цыган, и неважно, что они приехали раньше, что транквилизаторы сработали не так, как ожидалось, что времени на принятия решения совсем не было; Дэн бы уж точно нашёл лучший выход. А во-вторых, взял с собой Нину. Ничего удивительно, что друг его взбесился.

Конечно, не все их акции проходили благополучно, примерно каждая десятая заканчивалась очередным сроком, но при их работе от этого никто не застрахован, даже головастый Винстон. И тем не менее благодаря его умению находить выход из самой безнадёжной ситуации им часто удавалось выйти сухими из воды.

Токарь сел на стул, повернув его спинкой вперёд.

– Где твоя машина? – спросил Винстон.

– Мы оставили её недалеко от посёлка. Не хотелось привлекать лишнее внимание. Какое-то время, думаю, её не обнаружат.

Винстон кивнул.

– Правильно.

Он мотнул головой на соседнюю комнату.

– Хозяйка?

– Да. Одинокая баба.

– Почему не вырубил её «транками»? Ты вообще их использовал?

– Я использовал, я, бля, использовал. А толку-то! – Токарь заскрипел зубами. – Граната, сука. Я ему очко разорву, уёбку, за его сраные пистолетики. Из них только кошек в аут отправлять, – о том, что транквилизаторы хотя и с задержкой, но всё-таки сработали, он говорить не стал.

– Ясно, – снова кивнув, сказал Винстон. – Эта Нина… я так понимаю, у тебя с ней всё серьёзно?

– Да, походу, очень.

Винстон снисходительно хмыкнул, а потом понимающе кивнул. Посмотрел на разбросанные яблоки, но ничего по этому поводу не спросил. Потом прикрыл глаза, посидел так какое-то время, а затем, хлопнув себя по коленям, поднялся с дивана.

– Значит, так, – сказал он, – план действий следующий: я забираю порох, увожу его барыге. Он должен был ждать меня завтра в пятнадцати километрах от той гостиницы, но я ему уже позвонил и сказал, чтобы он выезжал сейчас же. Вряд ли из-за каких-то цыган менты будут тормозить на трассе всех подряд. В любом случае, выбора у нас нет. И у барыги тоже. Когда ему ещё такой случай подвернётся? Ведь забирает почти даром, – продолжая говорить, Винстон вытащил из клатча влажные салфетки и принялся протирать в комнате всё, к чему прикасались его пальцы. – Потом я вернусь за тобой и твоей принцессой, а до того момента сидите тут тихо, никуда не выходите. Короче, Токарь, будь паинькой хоть раз в жизни, потому что в этот раз всё очень и очень серьёзно, даже ты должен это понимать.

– Ой, блять, не умничай.

– Дальше начнется самое сложное, – продолжал Винстон, пропустив реплику друга мимо ушей. – Нужно будет вывезти вас отсюда, добраться до большого города. Ближе всех к нам Тула. Если удастся до неё доехать – считай, выпутались. У меня там есть ребятишки знакомые, ещё в нулевых вместе чалились. Пацаны проверенные, надёжные. Они найдут для вас укромное место, пока я не сделаю новые документы. Мне-то бояться нечего, я свою рожу нигде не засветил. Симки у нас с тобой левые, так что заебутся мусора ниточки связывать.

Винстон сунул салфетку в карман. Подошёл к ящикам с яблоками.

– А теперь помоги мне перетаскать их в машину.

– Поехали к барыге вместе, – предложил Токарь, встав со стула.

– Не поехали. Хватит и того, что мне сейчас придется тащиться херову гору километров с полным багажником наркоты, ещё предлагаешь тебя с собой захватить вместе с этой твоей Ниной? Вас уже небось вся область разыскивает.

– И сколько нам тут сидеть?

Винстон театрально развел руки в сторону и сказал раздражённо:

– А вот не знаю, братан! Сколько нужно, столько и будете. Надо было башкой соображать, прежде чем из ствола палить. Думаю, часа три-четыре. Это если я гнать буду как сумасшедший. А я не буду. Не хватало ещё, чтобы мусора остановили.

– Дерьмо, – Токарь принялся собирать разбросанные яблоки и складывать их обратно в ящик, который хоть и треснул после удара об стену, но в целом остался все ещё пригоден.

Машина Винстона стояла сразу за домом Марины таким образом, что её не было видно со стороны посёлка.

Погрузив ящики, Винстон уселся за руль.

– Нормально всё будет, я постараюсь вернуться за тобой как можно быстрее, – сказал он и уехал.

Токарь вернулся в дом. Из комнаты вышла Нина. Запах её духов снова вызвал у Токаря лёгкую головную боль и тошноту, когда девушка обняла его. Теперь он не чувствовал приторный запах малины и чёртовой фиалки, аромат стал мягче, но голова болела от этого не меньше.

– Смой свои духи. У меня башка от них болит.

Нина улыбнулась.

– Это французские духи. Так легко от их аромата не избавиться. Ими пропахла вся моя одежда, – закрыв глаза, она глубоко втянула носом. – Как там было в рекламе? «Начальные ягодные ноты сменились ароматом магнолии и пиона». Разве не божественен этот запах?

– Башка, говорю, болит.

Токарь вытащил из кармана чётки, сел на диван и задумчиво произнес:

– Сейчас, лапа моя, для меня только один аромат божественен. Аромат капусты, которую скоро нам привезёт Винстон. Потом он раскроется ароматом новых ксив, а дальше – аромат свободы.

Он быстро трижды сплюнул через левое плечо и завертел головой в поисках чего-нибудь деревянного.

35

Когда дверь открылась, Марина испуганно заёрзала.

В комнату вошла Нина.

– Не пугайтесь.

Она подошла к Марине, и осторожно присела рядом на пол. На её лбу выступили крупные капли пота: синяки на нежной коже напоминали о себе при каждом неудачном движении. Нина посмотрела на женщину. Улыбнулась горькой и усталой улыбкой. Затем прислонилась затылком к батарее и закрыла глаза. Марина тихонько шмыгала носом. Она старалась усесться таким образом, чтобы девушке не были видны её запястья.

Незадолго до того, как вошла Нина, Марине удалось ослабить узел, стягивающий её руки. Это вышло случайно. Она шевелила онемевшими запястьями и почувствовала, что рукам стало чуточку свободнее. Тогда она принялась вращать запястьями в разные стороны, насколько позволял пояс халата, и очень скоро ей стало ясно, что если она будет продолжать в том же духе, то сможет высвободиться. Марина испугалась. Она с ужасом представила, что сделает с ней тот мужчина, если внезапно войдёт в комнату и увидит её с развязанными руками. Ей шестьдесят. Она полновата и к тому же страдает артритом. Конечности онемели от сидения в неудобной позе. У неё не получится быстро вскочить на ноги, распахнуть скрипучее окно и выпрыгнуть в него, как двадцатилетняя девочка. А потом ещё нужно вскочить на ноги и побежать. Ужасная картина тут же встала перед её глазами: кряхтя, переваливаясь с боку на бок, она поднимается с пола, гремит оконной рамой (мужчина с жуткими глазами закрыл окно на все шпингалеты), и в тот момент, когда она, словно мешок с мукой, переваливается через подоконник, в комнату врываются эти двое…

Марину передёрнуло, и она тихонько завыла. «Ну и что ты сидишь? – корила она себя, – они всё равно убьют тебя. А ты будешь ждать, когда это случится?» Она вспомнила о сыне, и ей стало стыдно за свое малодушие.

Марине пришлось одной воспитывать мальчика. Она боялась, что без мужчины в доме он вырастит маменькиным сынком. Когда он приходил домой с разбитыми в кровь коленками, весь в слезах, она давила в себе желание схватить его на руки и обнять, приказывала себе не охать и ахать; сердце её обливалось кровью от жалости к зарёванному, испуганному видом собственной крови, пятилетнему сыну, но она говорила: «Не плачь. Ты же мужчина. Подумаешь, коленки поцарапал». Марина обрабатывала ранки зелёнкой, и лишь потом, после того, как мальчик успокаивался, она позволяла себе проявить материнскую нежность. Причем делала это так, чтобы нежность ни в коем случае не воспринималась ребёнком как жалостливые сюсюканья, вызванные именно его сбитыми коленками. Тогда она переставала быть строгим отцом и становилась заботливой и нежной матерью.

Она делала ему леденцы из сахара и порола ремнём за двойки в школе; читала сказки перед сном, положив его головку на колени, и с каменным лицом отвозила в больницу, когда в девять лет у него обострился аппендицит; на последние деньги покупала заветные подарки на день рождения и помогала, когда он был подростком, найти летние подработки, чтобы он сам смог купить себе новую модель телефона или давно желанный мопед; успокаивала, когда вдребезги разбилось юное сердце от безответной любви, и гордилась, скрывая материнскую тревогу, когда он уходил в армию.

Она учила его быть сильным, не пасовать перед опасностями, а сама покорно ждала смерти, боялась предпринять попытку спастись, воспользоваться выпавшим ей шансом.

Марина взяла себя в руки, и снова принялась ослаблять узел, как в этот момент в комнату вошла Нина…

– Мы скоро уедем. Потерпите немного.

Марина посмотрела на девушку, и ей снова показалось, что та была с ней искренней, что всё происходящее для нее так же безумно, как для самой Марины. С той лишь разницей, что не её жизнь зависела от мужчины с пистолетом.

– Отпустите меня, – рискнула Марина. – Я клянусь, я не пойду в полицию.

Не открывая, глаз Нина ответила:

– Пойдёте, Марина, обязательно пойдёте. Иначе и быть не может. Как бы я хотела, чтобы ваш дом оказался заброшенным. Мне очень жаль, что мы втянули вас в этот кошмар, но другого выбора у нас нету. Мы ещё ответим за все зло, причинённое вам.

– Я же вижу, вы не такая, как он, – попыталась Марина ещё раз, – вы добрая. Зачем…

– Вы не знаете меня, – вдруг рассердившись, сказала Нина, – я не добрая. Мы совершили несколько преступлений. За нами тянется кровавый шлейф убийств и ограблений; в ящиках, которые вы видели – героин. Так что не говорите мне, что я добрая. Не нужно меня идеализировать. Я спокойно смотрела, как он убил троих людей, я помогала ему проникнуть в этот дом, не заботясь о судьбе его обитателей; и я не стану помогать вам уйти отсюда. Вы заметили во мне сострадание, но ему грош цена; никчёмные муки совести, ни на грамм не делающие меня лучше него. Как и все, вы романтизируете преступников. Вас приучили к этому книги, кино, вся культура прошлого и настоящего, – она с жалостью и одновременно с презрением посмотрела на Марину. – Вы видите на наших чёрных душах светлые пятна, ореол благородности светится над нашими головами. Но ничего этого нет. Это образ, придуманный писателями и киноделами, потому что без него бандит будет неинтересен, однобок, примитивен. В убийце и грабителе должна быть изюминка, верно?

Марина с ужасом смотрела на Нину. Она уже пожалела, что начала этот разговор. Глаза девушки горели безумием и ненавистью. Сейчас она боялась её даже больше, чем мужчину с пистолетом, который с кем-то спорил в соседней комнате. Заметив это, Нина опомнилась и постаралась говорить мягче.

– Никакой изюминки нет. Душа отморозков черна, как ночь, и не пытайтесь усмотреть в ней проблески света. У неё нет оттенков. Такая душа жаждет только одного – любой ценой получить то, чего ей вдруг захочется.

Нина встала на ноги. По её щекам текли слезы.

За окном послышались приглушённые голоса Токаря и Винстона. Их торопливые шаги. Затем звук мотора и чваканье земли под колёсами отъезжающей машины.

– Я не могу вас отпустить. И я не уверена, что если мне придется выбирать между вашей жизнью и его свободой, я выберу первое, – сказала Нина и вышла из комнаты.

36

Как вы думаете, за что можно избить человека до полусмерти?

Я поскользнулся…

Общая столовая. Три окна выдачи питания. Нам запрещено к ним приближаться. Раб получает еду через чёрный ход. В трёх чанах. Первое, второе и чай. Чаны эти утаскиваются вдоль стены в самый дальний угол обеденного зала. Там наши столы. Рядом с бачками отбросов. Скатерти иные, чем на всех остальных столах. Это опознавательный знак на случай, если кто-нибудь захочет сесть за них по ошибке. По той же причине вся наша посуда помечена буквами «С. П.» – спецпосуда.

Когда приезжает комиссия, мы остаёмся без еды. Потому что никак нельзя поборникам прав человека видеть три алюминиевых бака с баландой, стоящие отдельно. Пламя праведного гнева может испепелить погоны начальника колонии. О получении же пайка из общей кормушки даже во время приезда самой серьёзной комиссии не может быть и речи. Правда, после того, как все посторонние уедут, нас всё же покормят. Внеурочно. Начальника можно понять. Выкручивается, как может.

Я поскользнулся…

Заключённые не раз поднимали вопрос о том, чтобы рабы подходили к своим столам через отдельный вход, а не пёрлись сквозь ряды обедающих мужиков. Это не эстетично – жрать, когда мимо тебя снуют рабы со своими крынками. Но отдельного входа нет. Сделать – технически сложно и дорого для колонии.

Терпят мужики, скрежеща зубами.

Торопливыми шагами, пригнув голову, я пробираюсь вдоль стены к своему месту, не подозревая о том, что Аннушка уже разлила масло.

Аня – тридцатилетняя шлюха. Он расплескал на пол остатки жирного супа и не удосужился протереть за собой. Ему простительно. Ему вообще многое спускают с рук. Говорят, Аня сосёт лучше любой порноактрисы. Это дорогого стоит.

Я поскользнулся…

Падая, я ухватился за скатерть одного из столов. Рефлексам плевать на социальные правила. Мужикам плевать на рефлексы. Я ухватился за скатерть. Тем самым испортив её. Привёл в негодность. Забобрил. Вместе с ней и всю посуду, что стояла на столе. В идеале надо бы заменить и сам стол.

Я упал. Тарелки с объедками полетели на меня почти одновременно с пинками разгневанных пострадавших мужиков. Я испортил ужин троим хорошим людям. Что ещё я заслужил, как не удары ногами?

Среди избивающих меня был зэк по кличке Машинист. Он бьёт с чувством. Пинает от всей души.

А я лежу на полу, закрывая руками голову, и в собравшейся вокруг меня толпе пытаюсь увидеть лицо Воланда…

***

Небо над Залежено окрасилось кроваво-красным. Солнце уходило за горизонт. Заканчивался бесконечно долгий день.

– А если он не приедет? – спросила Нина.

Токарь стоял у окна и поминутно в него выглядывал через крохотную щель в шторах.

– Кто? Винстон?! Херню не неси. Я его почти двадцать лет знаю. Мы с ним такие дела вместе проворачивали, на десять пожизненных хватит. Он мне почти как брат.

– Ну а вдруг?

– Никаких «вдруг», – отрезал Токарь, – он приедет! – А про себя подумал: «Да где его черти носят?»

Он волновался. Нина озвучила вслух то, о чём он даже не решался подумать, хотя подобные мысли начали закрадываться в его голову с наступлением заката. В глубине души он допускал, что Винстон мог бы его предать. В этот раз – мог бы. Токарь загнал себя в ловушку. Слишком высока вероятность, что ему не удастся выпутаться. Помогая ему, Винстон сильно рисковал. Сотни тысяч долларов уже были в его руках. Никогда прежде их дружба не испытывалась таким искушением предать, как теперь. Токарь проклинал себя, что не настоял на том, чтобы поехать вместе с ним.

Он достал телефон. Набрал номер Винстона. Михаил Круг дважды успел пропеть припев «Кольщика», после чего включился автоответчик. Тогда он позвонил снова. В этот раз Винстон сбросил звонок почти сразу. Выругавшись, Токарь сунул телефон в карман.

Подозрения складывались из отдельных мелких фактов в целую картину: «Не захотел взять с собой», «яблоки уже у него», «четыреста тысяч баксов», «я по уши в дерьме, а он чист, как жопа новорождённого», «он не отвечает на телефон». «Он не вернётся. Никто бы не вернулся на его месте».

Чувствуя, что отчаяние охватывает его, он заставил себя не думать об этом. Он резко развернулся лицом к Нине.

– Он приедет, поняла? Это в вашем сучьем мире вы кидаете друг друга почём зря. Из-за бабла, из-за тёлок. Выходишь на волю, и блевать тянет, вернуться хочется. Куда ни посмотри – одни шлюхи и пидорасы, ни одного нормального пацана не осталось!

– Разумеется, кроме вас? – с явной иронией спросила Нина.

– А разве нет? Ты выгляни в окно, одни петухи, сука. Волосатенькие, с серёжками, в джинсиках в облипочку, как у тёлочек. Так и хочется им присунуть. Да чё я тебе рассказываю, сама всё понимаешь, иначе не сидела бы сейчас со мной. Я это понял тогда, в номере. Настоящей женщине нужен настоящий мужик, а не эти сладенькие заднеприводки, – он с отвращением сплюнул на деревянный пол, – ненавижу.

Токарь снова выглянул в окно, прислушался к звукам, рассчитывая уловить шум мотора, но ничего не услышал. За окном стояла тишина. Он поправил занавеску, закурил. Устало потер лицо.

– У меня есть один приятель, – сказал он, подойдя к Нине и сев рядом с ней на диван, – ему дали пятнашку, ПЯТНАШКУ, за то что он забил одного такого. Он пришел в парк со своим маленьким сыном, а рядом на лавочку примостилась толпа каких-то попугаев. У кого серёжки, у кого патлы аж до самой жопы. Пидорасы, одним словом. Только что в очко не долбятся, фу на хер, совсем уже нюх потеряли… Ну, он им раз сказал, чтобы они сквозняк нарисовали, два, а те ему, мол, отвали, мы никому не мешаем, это общий парк, для всех. Ну того и перемкнуло, понятное дело: в тюрьме ему не каждый в глаза осмеливался посмотреть, а тут, блять, стая дятлов ему зубы показывает, вот он и взял палку. А когда опомнился, голова одного из этих индейцев была похожа на лопнувший арбуз. И теперь его сын растёт без отца. И всё из-за каких-то чертил крашеных.

Он закурил, злобно уставившись в противоположную стену комнаты. Встал. Вновь подошёл к окну и выглянул в него сквозь просвет неплотно закрытых штор.

Нина смотрела на его спину. Рот её слегка приоткрылся, она хотела что-то сказать, но вместо этого отвернулась. Затем вновь посмотрела на Токаря и произнесла:

– Иди ко мне, – девушка встала с дивана и протянула руки вперёд, – иди ко мне, милый.

Токарь обернулся. «Как же она красива» – в который раз мелькнуло в его голове.

Девушка подошла к нему. Медленно забрала сигарету из его пальцев, сделала затяжку, и затушила бычок в стоящем на подоконнике горшке с суккулентами.

– Возможно, этот вечер – последний, который нам суждено провести вместе, – прошептала она, обняв Токаря, – и я не знаю, я не знаю, что мне делать, – она провела ладонью по его спине, по талии; пальцы коснулись рукоятки пистолета за поясом спортивных штанов; задержались на ней, – я не готова потерять тебя, милый, не могу допустить, чтобы всё закончилось, так и не начавшись.

– Не говори так, – прошептал Токарь в ответ, – ничего не закончилось, у нас с тобой всё ещё впереди. Винстон вернётся за нами, я знаю. Маленькая моя, не бойся.

Они поцеловались, и в этот момент, ощущая тепло её тела, упругость груди, вдыхая запах её волос, Токарь позабыл обо всём на свете: о Винстоне, о яблоках, напичканных наркотиками, о убитых цыганах, о привязанной к батарее Марине в соседней комнате, о том, что в эту самую секунду где-то – быть может, поблизости – рыскают полицейские машины, легавые рассылают ориентировки, готовят облаву, наверное, перекрывают дорогу, наверное, уже едут сюда, наверное, уже здесь. Он забыл обо всём этом. Он думал лишь о том, что хочет простоять так вечность, в этой маленькой комнате деревянного дома, с низкими потолками и печкой в углу. Весь мир, всё его богатство, необъятность, все его краски и звуки, что он научился различать с тех пор, как в его жизни появилась Нина, был в его руках. Буквально. Нина и есть весь мир.

Токарь взял в ладони её лицо.

– Нина, – сказал он.

– Что? Что, милый?

– Я… я…

– Скажи это.

Нина замерла. Глаза её заблестели от слез. Она пристально смотрела на Токаря, а он продолжал нежно сжимать её лицо ладонями.

– Скажи то, что ты хочешь сказать.

И тогда Токарь произнёс слова, которые не говорил никогда и никому

– Я люблю тебя.

Нина закрыла лицо руками.

– Ты чего?

– Боже! Боже мой, я так счастлива! Повтори это, милый, скажи ещё раз.

– Я люблю тебя. Люблю. Люблю.

Он прижал её голову к груди, гладил по волосам и повторял «люблю». Обняв Токаря, Нина счастливо улыбалась.

– Я услышала, что хотела, – говорила она тихо, – скоро все закончится, – она опустила руки на его талию, – твой друг не вернётся за нами, – снова нащупала рукоятку пистолета, – мне так много хочется тебе рассказать, но у нас слишком мало времени. Нас разлучат, и мы больше никогда не встретимся, – осторожно ухватила пистолет двумя пальцами, – и я не могу этого допустить.

Телефон Токаря пискнул. Нина вздрогнула и отдёрнула руку от оружия.

«Еду. Бабки у меня!» – вытащив телефон, прочитал Токарь сообщение от Винстона. Он показал его Нине и сказал, с трудом скрывая радость и облегчение:

– Живём, лапа! Я же тебе говорил, что всё будет ништяк.

***

Шиломбрит по-отцовски улыбается мне. Он говорит: «Всё это может закончиться, как только ты попросишь об этом». Говорит открыто, прямо, без намёков. Ему нечего бояться. Никто, кроме нас двоих, не слышит этих слов. А значит, он их не говорит.

Меня избивают по три раза в неделю. Случается, и чаще. Но никогда – реже.

Я пытаюсь не давать им ни малейшего повода. Слежу за любыми, даже самыми незначительными своими действиями. Заикаюсь, обдумывая каждое слово.

Но Шиломбрит всё равно всегда находит повод… «Соглашайся. Соглашайся, и тогда тебя перестанут бить».

Проникновенность его тона пугает меня.

«Нет». – «Сегодня ты снова накосячил». – «Что? Я… я ничего не сделал…»

Я превращаюсь в Лёшу.

«Заткнись». – «Извини». – «Сегодня ты накосячил. Снова».

Шиломбрит растягивает рот в издевательской улыбке. «Правда, я ещё не знаю, как именно, но я обязательно что-нибудь придумаю. Ты мне веришь?»

О! В этом у меня нет ни малейшего сомнения. Не нужно обладать фантазией братьев Гримм, чтобы выдумать причину, по которой можно наказать провинившегося раба. Прибавьте к этому авторитет Шиломбрита и мою ничтожность – и вы получите бесконечно много поводов отбить мне печень, не выходя за рамки «закона».

«Я всё равно выебу тебя, – говорит он. – Ты сам этого попросишь».

Я становлюсь червём. Прикажи он мне сейчас ползать на брюхе – у меня вряд ли хватит сил противиться.

«Мне надо работать», – жалкая попытка отделаться от этой сволочи, но она срабатывает.

Шиломбрит сплёвывает мне под ноги и уходит.

Мои руки трясутся, словно у меня болезнь Паркинсона. Делаю глубокий вдох и медленно выдыхаю. Дрожь постепенно проходит.

Они не оставят меня в покое.

Я шарю глазами в поисках подходящего предмета…

Они будут избивать меня снова и снова, снова и снова, до тех пор, пока… пока…

Осколок кафельной плитки под умывальником держится на соплях. Я легко отрываю его…

Об раба нельзя пачкать руки. Поэтому меня избивают ногами и палками.

Я рассматриваю осколок. Один его край остер, как бритва. То, что надо…

Симулировать – вот что я научился делать с виртуозностью футболиста во время ответственного матча. Скулить и корчиться от нестерпимой боли ещё до того, как сапог врежется в мой живот. Иногда это помогает.

Я первоклассно ползаю в судорожных корчах.

Сквозь пятна грязи на потрескавшемся зеркале вижу своё отражение. Перепуганный раб с красивыми чертами лица…

Они не оставят меня в покое.

Острой стороной я прижимаю осколок кафеля к скуле…

Они не остановятся. Будут и дальше избивать меня. Пока наконец не сделают своей шлюхой. Но… может быть, им не нужна шлюха-уродина?

Резким движением я распарываю себе лицо от щеки до подбородка…

37

Губы были разбиты. Из глубоких рассечений ручейком бежала кровь на подбородок. Заливала шею и грудь. Сломанный нос со свистом втягивал воздух. Оба глаза почти не видели из-за тёмно-красных гематом. Левая щека была рассечена, из неё сочилась кровь.

Она разомкнула слипшиеся кровью губы. Языком вытолкнула выбитый зуб. Ещё один держался на десне. Все её лицо покрылось кровью, словно на него вылили банку краски.

Из горла вырвался хрип.

Она застонала.

Токарь нанес ей не меньше десятка ударов, вложив в кулаки всю свою силу. После первого удара Нина закричала, после второго – кинулась на него и вцепилась в лицо, после третьего она колотила его ногами и руками. Лишь когда горшок с суккулентами обрушился на его голову, Токарь остановился. Поморщившись, он быстрыми движениями растёр ушиб, с негодованием посмотрел на перекошенное гневом и страхом лицо Нины и отшвырнул обмякшее тело Марины к печке.

– Ты, Маришка, корова безмозглая, – сказал Токарь, тяжело дыша, – ни хера по-хорошему не хочешь. Я кто, по-твоему, попугай?

Марина сидела на полу, прислонившись спиной к печке. Лицо её распухло до неузнаваемости. В полуобмороке она роняла голову на грудь и медленно поднимала обратно.

– Сколько раз я тебе говорил: не чуди, Марина, не чуди. На что ты рассчитывала? Убежать? Глупо, глупо было на это рассчитывать.

За печкой он нашёл небольшой клубок бечёвки. Он связал им руки и ноги женщины, обмотал вокруг её тела и привязал концы к батарее.

Нина ходила за его спиной из угла в угол, кусая ногти и хватаясь за голову. Иногда она останавливалась, бросала короткий взгляд на Марину, морщилась, как от нестерпимой зубной боли, и принималась вновь ходить по комнате.

– Пойми ты своей тупой башкой, мне терять нечего, – говорил Токарь Марине, затягивая узлы покрепче, – мне и так пиздец, если меня поймают. Так что я могу пристрелить тебя в любую минуту, и хуже мне от этого не будет. Даже наоборот, одним геморроем меньше станет.

Он встал в полный рост. Глядя на женщину сверху вниз, сказал, как бы прикидывая:

– А что, пожалуй, так и сделаю, ты же этого добиваешься?

– Хватит! – закричала Нина.

– Ей спасибо скажи, – Токарь мотнул головой на Нину, – что дышишь ещё, дура тупорогая.

Он обернулся на Нину. Девушка сверлила его злобным взглядом.

– Слушай, – сказал он, – что ещё мне оставалось? Эта овца чуть не сбежала.

Марину выдал лязг оконных шпингалетов. Развязавшись, она, затаив дыхание, попыталась открыть окно. Старые проржавевшие шпингалеты плотно сидели в пазах, и для того чтобы их вытащить, не создав при этом шума, ей пришлось осторожно тянуть их вверх, вращая металлический стержень в пазу влево и вправо.

С первой же попытки раздался предательский скрежет. Марине показалось, что ничего более громкого она не слышала в своей жизни. Она застыла на месте. «Чё там за херня?» – раздался голос мужчины с пистолетом. Забыв об артрите, Марина взлетела на крохотный деревянный подоконник и, открыв второй шпингалет и распахнув окно, выпрыгнула на улицу. В следующую секунду мужчина с пистолетом влетел в комнату, перемахнул через раскрытое окно. Когда Марина поднималась на ноги, он обрушился на нее.

– Что я должен был сделать, по головке её погладить? – Токарь провёл рукой по ушибленному месту, посмотрел на ладонь. Пальцы окрасились красным. – Ах ты чёрт, башку мне разбила, – он вновь посмотрел на перекошенное гневом лицо Нины, затем на Марину. Женщина, вся в крови, была в полуобмороке. – Возможно, я и впрямь перестарался немного, но подумай, что было бы, если бы ей удалось убежать? Своей тупой выходкой она чуть не лишила нас и без того маленького шанса, сука, на спасение.

– Заткнись! – взорвалась Нина.

Токарь ожидал чего-то подобного, поэтому даже в лице не изменился.

– Заткнись, понял. Посмотри, что ты с ней сделал, ты, чёртов психопат. Ты почти убил её!

– Она должна была понять, что мы тут с ней не шутки шутим.

– Да она и так это понимала, идиот. Иначе не сидела бы перепуганная и не пыталась сбежать при первой возможности.

– Я ведь говорил ей, что с ней ничего не случится, если она будет сидеть тихо.

– О да! И теперь ты её в этом убедил окончательно.

– Всё, хватит, – разозлился Токарь.

Нина собралась сказать что-то ещё, но Токарь опередил её.

– Хватит, я сказал! – повторил он громко.

Девушка закрыла рот и какое-то время свирепо смотрела на Токаря, который, морщась, ощупывал быстро набухающую шишку на голове. Затем её лицо смягчилось. Трясущимися руками она вытащила из пачки сигарету. Приблизилась к Токарю, прикурила от уголька его сигареты.

– А если я захочу уйти, что ты сделаешь? Убьёшь меня? Изуродуешь, как её?

– Глупости не говори, – Токарь потянулся к пряди её волос, закрывающей часть лица, двумя пальцами убрал их за ухо.

– Нет, серьёзно, – девушка пристально посмотрела ему в глаза, – кто я для тебя? Послушная шлюха? Дорожное развлечение? Что стоит моя жизнь?

– Нина…

– Я хочу знать, скажи, как скоро ты и меня пристрелишь, словно паршивую собаку?

– Чего ты такое городишь?! – Токарь схватил её за плечи и встряхнул, будто хотел привести в чувства. – Ты думаешь, я могу убить тебя? Ты правда так думаешь? – Голос его задрожал. Он приблизил лицо почти вплотную к лицу Нины и произнес звенящим, срывающимся шёпотом:

– Я трахал тебя в твой красивый ротик, – он провёл большим пальцем по её губам, – кончал на эти пухлые губки, а потом… – он сжал ей челюсть и прошипел:

– А потом целовал их. Ты понимаешь, что это значит? Что это значит для меня?

Нина не ответила.

– Ну, конечно, нет, моя девочка, конечно, ты не понимаешь. Всё, что я делал последние сутки, – это грязь. Толкать дурь – это грязь; целовать твои губы, которые ласкали мой член, – это грязь. И от неё никак не отмыться, ясно тебе? Никак! Теперь я ничем не лучше этих лагерных животных. Я сломал себе судьбу. И всё ради тебя.

– Ты ненавидишь меня? – спокойно спросила Нина. – Жалеешь, что встретил?

– Да, ненавижу, – Токарь выпустил челюсть девушки и сдавил ладонями её лицо, – но ни о чём не жалею.

Их губы слились в поцелуе.

– И ты будешь со мной до конца? – шептала Нина. – Пока смерть не разлучит нас?

И Токарь ей отвечал:

– Да, сладкая, до самого долбанного конца…

– Потому что ты меня любишь?

– Да.

– Ты всегда меня защитишь?

– Любому перегрызу глотку.

Токарь целовал её шею, ключицу, впивался в губы, снова опускался к шее.

– Что ты сделаешь с тем, кто захочет причинить мне вред, милый? – с придыханием спросила Нина.

– Я бы не хотел оказаться на его месте.

– А если кто-нибудь захочет меня убить?

– Почему ты это спрашиваешь? – Токарь ласкал её груди губами через одежду. Покусывал через ткань твердые, как камень, соски.

Нина нежно подняла его лицо за подбородок.

– Просто хочу знать, насколько сильно ты меня любишь. Ответь мне, как ты поступишь с тем, кто захочет убить твою маленькую Нину?

– Я разорву того в клочья и скормлю куски его родственникам.

Нина отступила на шаг, высвободившись из объятий Токаря. Лицо её изменилось. Она смотрела на него холодным, чужим ему взглядом.

– Она хочет пить, – сухо сказала Нина, кивнув на Марину, – я налью ей воды.

Пока она наливала в кружку воду из давно остывшего чайника и поила Марину, Токарь с тоской и одновременно с нежностью подумал о том, что отныне ему частенько придётся испытывать на своей шкуре подобные закидоны, свойственные большинству эффектных красоток, привыкших вить из мужиков верёвочки. Он представил себе, как Нина морщит носик, выбирая платье на вечер из огромного гардероба брендовых шмоток, и, ничего так и не выбрав, капризно смотрит на Токаря. Тогда он, улыбаясь и качая головой, протягивает ей несколько новеньких, хрустящих стодолларовых купюр, и Нина прыгает ему на шею.

Из фантазий его вывел звук мотора.

Токарь и Нина встрепенулись.

– Кто там? – с тревогой спросила девушка.

Токарь осторожно выглянул в окно.

– Не знаю. Не вижу ни хера с этого места.

Он вытащил из-за пояса пистолет, и в этот момент ему пришло сообщение от Винстона.

«Не ссы. Свои».

– Это Винстон, – Расплывшись в улыбке сказал Токарь, убирая свой «ТТ» обратно за пояс.

38

– Сколько здесь?

Токарь алчно впился глазами в спортивную сумку, доверху набитую пачками американских долларов разного номинала: сотки, десятки, пятёрки, и даже попадались пачки однодолларовых купюр.

– Четыреста тысяч, – ответил Винстон рассеянно. Он с брезгливым любопытством разглядывал Марину, её изуродованное лицо, словно какое-то экзотическое, омерзительного вида насекомое. Иногда он переводил взгляд на Токаря, который стоял к нему спиной, перебирая пачки денег, и смотрел на него так, как смотрят на несчастного ребёнка с отставанием в развитии, потом возвращался к Марине.

– Получается, – прикинул в уме Токарь, – примерно по сто тридцать кусков на троих.

– По двести, – изучая Марину, сказал Винстон.

– А Зорину?

– Эти деньги наши и ничьи больше. Забудь о Зорине.

Токарь пристально посмотрел на друга. «В каком смысле?» – хотел он спросить, но тот его опередил.

– Значит, ты говоришь, – Винстон указал глазами на Марину, – она хотела убежать, и поэтому ты привязал её здесь? Угу. Хорошо, – Тон его был будничный и даже дружелюбный, но Токарь и Нина легко уловили в нем ярость, сочащуюся из каждого слова, – А что у неё с лицом?

Токарь застегнул сумку и бросил на кровать рядом с Ниной.

– А хули, если она слов не понимает. Доброту за слабость приняла.

Заложив руки за спину, Винстон неторопливо заходил по комнате, то и дело задумчиво посматривая на Марину.

– Угу. Замечательно. Просто замечательно.

Он остановился и резко обратился к Токарю:

– И что нам теперь с ней делать?

– Ничего, – сказала Нина, которая всё это время сидела молча, и исподлобья напряжённо следила за Винстоном. – Мы уедем, а она останется.

Винстон, казалось, только сейчас вспомнил о её существовании. Он удивлённо уставился на девушку.

– Серьёзно? – ядовито спросил он. – А тебе вообще кто слово давал?

Нина вызывающе ухмыльнулась и вальяжно откинулась на спинку дивана.

– Мы ничего ей не сделаем, просто прими это как факт и не раздувайся, как жаба, а то не дай бог инфаркт заработаешь.

От такой дерзости Винстон чуть не взвыл.

– Ты чё, лань!

– Завязывай, Винстон, – вмешался Токарь, встав между ним и Ниной.

– Я ещё ничего и не развязывал. Развязываешь ты. А я только и делаю, что исправляю за тобой косяки. Чёртовы бабы плодятся в этой комнате, как сраные хомяки, – он театрально заглянул в тумбочку, потом за печку. – Токарь, братишка, может, мне стоит посмотреть как следует, нет ли ещё какой-нибудь тёлки, а?

– Да хорош ты. Говорю же, за этой дурой глаз да глаз нужен. Шустрая, как таракан.

Винстон с тоской посмотрел на друга и покачал головой.

– Ну какой же ты всё-таки дебил, – он устало присел на край стула, – так и не врубился?

И тут до Токаря дошло, что он имел в виду.

Марине была обещана жизнь, потому что для Токаря она действительно не представляла угрозы. Несколько людей видели, как он убил троих; бармен и официантка легко составят его фоторобот, но в этом нет никакой необходимости, хватит и его отпечатков, которые он оставил в номере, в баре, в своей машине (в скором времени её обязательно обнаружат), словом, повсюду. Достаточно просто пробить их по базе, и личность Токаря будет установлена. Его пальчики имелись в полиции ещё с девяностых, и каждый раз катались по новой, как только он вновь оказывался за решеткой.

Марина для него не была опасным свидетелем. Его не беспокоило, опознает его кто-нибудь или нет, потому как ментам наверняка уже давно известно, кто учинил кровавую разборку. Он принял сложившиеся условия как факт, как исходные обстоятельства, от которых теперь ему и нужно отталкиваться, действовать, отталкиваясь от них.

Но он совсем не подумал о Винстоне. Он попросту забыл, что во всем случившемся сегодня утром и в похищении Марины Винстон не участвовал! Он был в тени, на языке полицейских протоколов «неустановленным лицом».

А теперь его видела Марина.

– Она видела меня, – кивнул Винстон, уловив мысли Токаря.

Наступила тишина.

Марина тихонько завыла. По её распухшему, окровавленному лицу сложно было понять, какой ужас она сейчас испытывала. Она забилась всем телом; от резких движений верёвки на её руках и ногах впивались в кожу, растирая до крови. Она хотела кричать, но вместо крика из горла вырывалось болезненное бульканье. Она пыталась подняться на ноги и не могла; билась в углу, перемотанная бечевкой, словно муха, застрявшая в паутине.

– Какого хера, Токарь?! Ты обещал ей! – Нина вскочила с дивана.

– Чё ты там кому обещал? – спросил Винстон.

– И-и-и-и-и! – запищала Марина.

– Заткни пасть, – рявкнул на неё Винстон. С этими словами он схватил вафельное полотенце, висевшее на крючке над столом, и сунул женщине в рот. Выпятив челюсть, он отвёл руку назад, приподнял футболку и вытащил из-за пояса пистолет.

– Всё, сука, через жопу.

– Токарь, – закричала Нина, – останови его!

– Успокойся! – сказал ей Токарь, – никто никого не убьёт, – повернулся к Винстону. – Да убери ты ствол!

Но Винстон его не слушал. Его взгляд метался по комнате. Потом он быстро вышел, заглянул в крошечную спальню, взял оттуда перьевую подушку и вернулся.

Нина подлетела к Токарю.

– Милый, ты обещал, – она говорила очень быстро, на одном дыхании, – ты сказал, что мы просто уедем, сказал, что не убьём её, так ты сказал. А этот урод, ему же всё это нравится. Ты говорил, что защитишь меня…

– Нина…

– … если мне будет страшно. Так вот мне страшно.

– О! Да эта сука из тебя верёвки вьёт, – фыркнул Винстон.

Токарь бросил на него уничтожающий взгляд.

– Базар фильтруй!

– Мне страшно, милый, – взволнованно тараторила Нина, – останови его.

– Успокойся. Нам всем нужно успокоиться.

– Вот сейчас закончим с ней, съебёмся отсюда подальше, и тогда я успокоюсь, – Винстон прижал подушку к голове Марины. Женщина забилась, как выброшенная на берег рыба. Она пыталась кричать, но кляп мешал ей, и вместо крика получалось жуткое, пробирающее Нину до костей, утробное мычание. «М-м-м-м-м-м!»

– Ты не тронешь ее, понял! – сказала Нина. Она кинулась на Винстона, но Токарь удержал её за руку.

– Нина, подожди.

– Ты на кого кидаешься, падаль?! – выпучив от злости глаза, сказал Винстон.

– Угомонитесь, – Токарь встал между ними, как рефери на боксерском ринге, широко раскинув руки, сдерживая распылившихся соперников.

– Ты откуда взялась такая красивая? – орал Винстон.

– Остынь, тебе говорю.

Токарь схватил друга за плечо и поволок к выходу.

– Пойдём на кухню, обо всём поговорим, успокоимся. Мы теперь одна команда, – удерживая одной рукой Винстона, свободной он указал Нине на диван. – Сядь, сядь тебе говорю. Пожалуйста.

Девушка запустила пятерню в волосы и, глубоко вдохнув, села.

– Хорошо, – кивнул Токарь. И уже Винстону:

– А мы с тобой пока выйдем и всё перетрём.

Вытолкав друга на кухню, Токарь закрыл дверь и прижался к ней спиной.

– Чё за лажа, Токарь? Эта девка вертит тобой, как хочет!

– Да тормози уже.

– Ладно, всё, я в норме, – Винстон провел ладонью по лицу.

С минуту они молча стояли, глядя друг на друга.

– Ну ты же понимаешь, что мы должны её завалить? – сказал Винстон.

Да, Токарь понимал. А ещё он понимал и то, что если он позволит Винстону пристрелить чёртову Марину, Нина не забудет ему этого никогда.

– Да всё я понимаю. Просто… я Нине обещал.

Винстон всплеснул руками.

– Да какой, в жопу, Нине? Старик, ты чё, бухой? Бабёнка расскажет про меня полиции, опишет, сука, во всех подробностях. Я не хочу её убивать. Я вообще никого не хочу убивать – больше трупов – больше срок – но так получилось, что придётся, так уж вышло. В конце концов, это ты меня с ней познакомил, потому что ни хера не думаешь своей башкой.

Он сунул пистолет за пояс, потом пошарил по карманам, достал сигареты и закурил.

– Кто будет вытаскивать тебя из всего этого болота, если я тоже буду в розыске, м?

И снова Винстон прав, подумал Токарь. Теперь, когда Марина видела его и могла опознать, она стала опасным свидетелем. Если ещё и Винстон лишится возможности свободно передвигаться, не шарахаясь от каждой камеры видеонаблюдения, тогда им точно кранты.

– Ты прав, братиш, – сказал он, – а с Ниной я поговорю, она должна понять.

– Ну вот, вот, – оживился Винстон, – наконец-то узнаю прежнего Токаря. Конечно, объяснишь всё потом своей Нине, она поймёт, успокоится, и будете вы жить долго и счастливо. Давай, делаем по-быстрому и валим уже отсюда наконец, – он похлопал Токаря по плечу. – Пойдем.

Вздохнув, Токарь взялся за дверную ручку, потянул на себя, и… дверь не поддалась.

– Какого?..

Он дёрнул сильнее. Тот же результат.

Дверь была закрыта.

39

У меня ВИЧ.

Спокойно, друзья, давайте без обмороков. Для меня он не опасен. Я исчезну ещё до того, как количество Т-лимфоцитов в моем организме снизится до смертельного минимума и лёгкий сквозняк сведёт меня в могилу. К тому же современная медицина шагнула так далеко в вопросе борьбы с этим вирусом, что лично мне уже и не особо важно, лечится он или нет. Герпес тоже не лечится. И хронический гастрит. Однако живём. Шутка ли, семьдесят-восемьдесят лет при соблюдении предписаний врача. От глистов быстрей помереть можно.

За цинизмом я прячусь. Конечно, ВИЧ – это не герпес и не гастрит. Я только хотел, чтобы вы поняли: мне уже давно наплевать на подобные вещи, грозящие смертью лишь через годы, а то и десятилетия.

Вы не поверите, но было время, в самом начале моего заключения, когда я завидовал тем, кого отпускали по актировке (досрочное освобождение в связи с неизлечимой смертельной болезнью). Не сомневайтесь, многие испытывают те же чувства в первые месяцы – чёрная зависть к живым трупам, дрожащими, непослушными руками собирающими свои пожитки. Я и теперь немного им завидую, тем более в последние часы. Но я болею всего ничего, около полугода. Актировки мне не видать, как своих ушей. А пускай бы и подыхал уже, хрен ещё документы подпишут на неё. Всегда тянут до последнего: вдруг ошибка какая и человек на поправку пойдёт, а его на волю раньше времени отпустили. Он уже мочится под себя, дышит через катетер, лёгкие или печень выблёвывает, а актировку всё не подписывают, перестраховываются. Был один мужик с саркомой Капоши. Премерзкая разновидность рака кожи, убивающая в основном больных СПИДом. Так вот, тот мужик дышал-то уже через раз, всё тело в бурых пятнах, на ящерицу похож, не сегодня-завтра помрёт, а всё держат. Говорят, его всё-таки отпустили по актировке. Задним числом. В один прекрасный вечер он скончался, врачи состряпали нужную справку (как она, оказывается, быстро и легко делается), сунули ему в нагрудный карман и вынесли труп за территорию тюремной больницы. В паре метров от главного входа лавочка была, на неё и водрузили. Стало быть, вышел мужик, всё как положено, сел на лавку, а что там дальше было – не наши проблемы.

Может, и брехня, только я ничему такому не удивился бы. И волки сыты… а на овец плевать.

Ни один писатель, ни один режиссёр никогда не сможет передать вам картину фаталистской философии заключённого в полной мере. Те, у кого ВИЧ, стоят на учёте в тюремной больнице, и систематически сдают анализ на вирусную нагрузку. «Ну как, – спрашиваете вы их, – что показали анализы?» – «Да пиздец, – лениво отвечают они, дёрнув плечом, и продолжают смотреть телек, висящий под потолком в углу барака, – до сотни упало. Говорят, срочно нужно проходить терапию».

ВИЧ – это пустяк, ерунда. Он страшен для розовых шёлковых простыней, для галстуков с золотым зажимом, для гольфиков и косичек, спешащих в школу, для барбекю за домом и подарочных коробочек из дорогой бумаги с безделушками внутри. Для тех, кто живёт. И не видит смерти в ближайшие лет двести.

А мне столько и не надо. Мне, если откровенно, хватило бы и десяти. Пяти. Двух лет жизни. Только бы за пределами этих стен.

Плевал я на ВИЧ. Тут он у каждого пятого. В него не верят. Его не боятся. Смерть от него абстрактна и запредельно далека. Когда вам ставят этот диагноз здесь, ваша жизнь не рушится. Она уже разрушена и строится заново, только теперь по иному сценарию, в котором всем на всё насрать.

Я никогда не употреблял героин, но ВИЧ в моей крови не стал для меня сюрпризом. Я бы удивился, если бы его не было. Здесь он у каждого пятого. Через месяц, после того, как я стану шлюхой, меня пустят по кругу восемь человек.

***

Она сидела на полу перед печкой.

Поначалу огонь был слабый: плотные пачки тлели, но не разгорались. Времени на то, чтобы сжигать купюры по одной, у неё не было. Но, поискав, Нина нашла бутылёк с жидкостью для розжига, и дело пошло.

Она смотрела в раскрытую пасть печи, а потом обернулась на Марину, и женщину охватил ужас: взгляд Нины светился безумием. На губах застыла еле уловимая улыбка. Сумка с деньгами валялась у её ног. Она снова повернулась к печи, сунула руку в сумку, не глядя, достала очередную пачку денег и закинула в топку.

– Я люблю смотреть на огонь, – сказала она, заворожённо наблюдая, как языки пламени пожирают бумагу. – В этом есть какая-то магия.

Из-за двери доносились крики Винстона и Токаря.

– Нина, какого чёрта?!

– Открой дверь, сука, ты чё удумала?!

– Что происходит?

Нина скосилась на дверь. Задвижка жалобно скулила под натиском Токаря. Ещё пара мгновений, и они её попросту вырвут с корнем. Но Нину это не слишком волновало: облитые горючим, пачки исчезали в печи одна за одной, ещё немного, и она сожжёт их все.

– Всё хорошо, милый. Я спасаю тебя, – крикнула она.

– Ты о чём? Открой нам, девочка моя.

– Тварь, я тебе башку оторву, – истерично завопил Винстон.

– Помнишь, ты рассказывал мне о своём мире. Говорил, что есть поступки, совершив которые, человек навсегда покрывает себя позором, изгоняется из стаи, волчьей стаи себе подобных…

Токарь схватился за ручку обеими руками и что есть сил дёрнул дверь на себя. Раздался треск. Головы мужчин осыпало пылью и штукатуркой. Задвижка изогнулась, но всё ещё удерживала дверь закрытой.

– Нина, хватит чудить, я вырву дверь к херам собачьим!

– … Весь этот бред так важен для тебя, – склонив голову набок, Нина смотрела на огонь, – что мой долг, как любящей женщины, уберечь тебя от несмываемой грязи, – она прыснула смехом, и по тому, какой это был смех, Марина окончательно поняла: перед ней сумасшедшая. – Ты уже переступил черту, из-за которой нет возврата, когда засунул язык в мой поганый рот после того, как я ублажала тебя им. Твоя маленькая, никчёмная вселенная уже начала отвергать тебя…

– Чё ты несёшь, идиотка?! – завопил Винстон и пихнул Токаря в плечо. – Ломай чёртову дверь, хватит копаться.

– Сейчас.

Новый рывок. Пара шурупов, державших задвижку, упали на пол вместе с щепками, но оставшиеся два продолжали сопротивляться.

– … Этого тебе уже не исправить, – слышали они голос Нины. – В твоём загнивающем мире – жестоком и примитивном – за подобное людей загоняют на галеры, заставляют делать самую грязную работу. Принуждают ходить на четвереньках и… – Она бросила следующую пачку долларов в печь и договорила, – насилуют.

– Она ментов вызвала, – чуть не заплакав от своей догадки, сказал Винстон, – а сейчас просто время тянет.

– Рехнулся? Никого она не вызвала.

– Да точно тебе говорю! У-у-у, сучка, я ей шею сломаю.

Токарь схватил друга за грудки.

– Только тронь её хотя бы пальцем.

Глаза Винстона превратились в две узкие полоски, тело его напряглось, и Токарь подумал, что сейчас Винстон попытается его ударить. Он немного отстранил голову, пряча челюсть и выставив вперёд плечо, но Винстон лишь презрительно фыркнул.

– Ласты убери, Ромео, – зашипел Винстон. – И заканчивай этот балаган.

– Как вы называете этих людей? – задумавшись, Нина постучала ноготком по подбородку. – Вспоминается что-то из детства, из старых фильмов о тюрьмах. «Опущенные»? Нет-нет, там что-то другое, ты говорил, я помню. Что-то более поэтичное. Ах да! Вспомнила. Сегодня вы называете их «обиженными». Всеобщая гуманизация коснулась и вашего мира. Какая корректность, – она хохотнула, и в печку отправилась следующая пачка. – Вместо грубого и унизительного «опущенный» – толерантное «обиженный»…

Она взяла из сумки последнюю пачку десятидолларовых, и в этот момент дверь с грохотом и треском распахнулась.

– … Но я не дам тебе скатиться на самое дно, милый.

Мужчины ввалились в комнату и замерли на месте.

Нина сидела на полу и спокойно смотрела на них снизу вверх глазами безумца. Понимая, что у неё есть не больше нескольких секунд, она заговорила очень быстро.

– Я знаю, ты уже никогда не отмоешься от моих прикосновений, но ещё не поздно уберечь тебя от презренного клейма наркоторговца, которого вы так страшитесь.

– Зачем ты закрыла… – начал Токарь и поперхнулся словами. Он перевёл взгляд на раскрытую сумку, затем на пылающую печь, и ему всё стало ясно.

– Ты сожгла д… деньги, – мёртвым голосом сказал он. Над его ухом раздался оглушительный, отчаянный вопль Винстона.

– Тварь!

Он бросился к печи. Обжигая руки, выгреб оттуда почерневшие, догорающие брикеты.

Токарь и Нина смотрели друг на друга.

– Я спасла твою непорочную арестантскую душу, – девушка вжала голову в плечи и захихикала.

Токарь попятился назад, упёрся спиной в стену и, закрыв лицо руками, опустился на пол.

– Что ты наделала? Зачем? Зачем?

– А теперь ты спаси свою Нину.

Медленно, будто в трансе, Винстон поднялся на ноги, не сводя глаз с кучи золы, в которой дотлевали остатки их с Токарем будущего. Затем он так же медленно посмотрел на Нину.

– Сейчас я тебя убью, – сказал он ровным, отрешённым голосом. Пистолет упёрся девушке в лицо.

Марина прижалась к стене и жалобно завыла.

И только теперь Токарь вышел из оцепенения. Он забыл о сожжённых деньгах, о том, что его будущее сгорело вместе с ними в печи, было уничтожено той, которую он полюбил и которой доверился. Он видел лишь обезумевшее лицо Винстона и его палец на курке пистолета. Ещё мгновение, и Нина – предательница Нина, сумасшедшая Нина – умрёт. И вот тогда действительно наступит конец. Всему.

Как кобра, он, оттолкнувшись от стены, бросился на Винстона.

– Нет!

Прежде, чем Винстон успел нажать на курок, Токарь налетел на него с такой чудовищной силой, что тот впечатался в стену, опрокинув стол и пару стульев. От удара палец его дрогнул. Прогремел выстрел.

Голова Марины дёрнулась, будто кто-то резко схватил её за волосы. Пуля угодила ей в переносицу и, пробив голову насквозь, вылетела из затылка. Содержимое черепной коробки причудливой кляксой размазалось по стене за спиной женщины.

Токарь вцепился в руку Винстона, державшую пистолет. Дважды ударил её о подоконник. Вскрикнув, Винстон выронил оружие и в ту же секунду получил серию быстрых ударов локтем в лицо.

Токарь делал то, что умеет лучше всего на свете. Он избивал.

– Всё-всё, хватит, – захрипел Винстон.

Токарь разжал пальцы, сжимающие шею друга, подобрал пистолет и сунул его за резинку штанов рядом со своим «ТТ».

– Нина, ты в порядке?

Он отвернулся от Винстона лишь на секунду, на одно мгновение, чтобы убедиться, что девушка цела.

– Токарь! – заорала Нина.

Тяжёлая ваза из толстого узорчатого стекла, стоящая на подоконнике, с глухим звуком обрушилась на его голову. Комната растворилась в ярком, ослепляющем свете. Ноги Токаря подогнулись. Он рухнул на пол.

«Не трогай её», – успел он подумать, и сознание его растворилось в темноте.

– Олень, какой же я олень, – ощупав распухшую скулу, Винстон забрал пистолеты у распластанного по полу Токаря. – Я ведь ещё когда первый раз сюда приехал, понял, что дело дрянь, – он посмотрел на Нину, страдальчески поморщился. – Ну откуда! Откуда ты взялась, тварь поганая?

Он перешагнул через Токаря и приблизился к девушке так близко, что она почувствовала его гнилостное дыхание.

– Всё-таки есть Бог на свете. Он не дал мне пристрелить тебя сразу. Теперь я буду убивать тебя медленно, наслаждаться твоими воплями, сумасшедшая сучка.

Размахнувшись, он ударил Нину в ключицу рукояткой пистолета.

Девушка взвыла.

– В глаза мне смотри!

И Нина смотрела. Она приказывала себе смотреть только в его глаза, только в них, только в них. Но всё же, на какое-то мгновение, она отвела взгляд в сторону, скользнула за его спину.

Винстон среагировал моментально. Он крутанулся на сто восемьдесят градусов, одновременно вскидывая руки с пистолетами. Он успел спустить оба курка, когда Токарь вцепился ему в запястья и с размаху врезал лбом в переносицу. Раздался хруст, из носа Винстона побежала кровь, и он, выронив пистолеты, свалился у ног Нины.

– Ты чё наделал? – ошарашено сказал Токарь, глядя, как на его белой футболке начинали проступать красные пятна. – Ты че… наделал, – повторил он.

– Братан, я не хотел, – Винстон растеряно смотрел на друга снизу вверх, – это случайно вышло, я машинально, я ведь не хотел.

А Токарь лишь повторял «ты чё наделал», и тон его менялся от обиженно-удивлённого до свирепого.

Друзья смотрели друг другу в глаза. Не отводя взгляда, Винстон медленно начал шарить по полу рядом с собой. Он старался нащупать один из пистолетов.

– Убей эту мразь! – вдруг заорала Нина не своим голосом, и тогда Винстон кинулся к пистолету, поднял его, развернулся лицом к Токарю, но тот, подхватив с пола первое, что подвернулось под руку, навалился на него сверху.

Последнее, что увидел в своей жизни Винстон, это осколок разбитой тарелки, вонзившийся ему в правый глаз, и перекошенное гневом, обидой и болью лицо друга.

– Нина, ты как? – Токарь отшвырнул мёртвого Винстона в сторону.

– Я в порядке, – отозвалась девушка.

Пошатнувшись, Токарь снова посмотрел на свою футболку. Два красных пятна на его животе стремительно увеличивались в диаметре, затем слились в одну большую кляксу и весь низ футболки окрасился кровью. Он пошатнулся ещё раз.

– Ты ранен, – скорее констатировала Нина, чем спросила.

Токарь хотел ухватиться за что-нибудь, но у него не получилось. Он всплеснул руками, попятился назад, запнулся о ноги убитой Марины и с размаху рухнул на спину. Боли он не чувствовал. Вернее, она была какая-то странная, как будто он съел что-то несвежее и теперь живот слегка крутило.

К нему подошла Нина. Присела на корточки.

Токарь посмотрел на неё и решил, что у него начались галлюцинации: перед тем, как весь мир испарился, ему показалось, что рот девушки искривился в глумливой улыбке.

Часть вторая

Цвет янтаря

Я делаю свою работу. Делаю её хорошо. Никто не скажет, что я делаю её плохо. Нет-нет-нет-нет-нет, никто так не скажет.

Лучше, конечно, с «Доместосом». Жаль, что он не всегда бывает. Ну ничего, можно и таблетками хлорки обойтись. Мы их получаем в санчасти. Одна таблетка на ведро воды. Я две кидаю. Так лучше. Пол блестит как новый. Правда, запах… ноздри разъедает, и глаза слезятся. Но это не страшно. Главное, пол – хоть ешь с него.

Вот с унитазами посложней. Хлорка, разведенная в воде, – она ведь не густая. Льешь-льешь на стенки, а что толку – сразу же стекает в отверстие. Пробовал толочь таблетку в порошок и сыпать на губку, но на это не хватает времени – отряд уходит в столовую всего на тридцать минут. К их приходу нужно успеть закончить с туалетом.

Нет, с унитазами без «Доместоса» никак. Всегда стараюсь оставлять его хоть немного для них.

В моём отряде самые чистые сортиры. Чего не скажешь об умывальной комнате. Я там не убираюсь. Мне нельзя. Оно и правильно. А как иначе? Там мужики свою посуду моют, чай варят. Кто ж меня туда пустит? Сами и полы моют. Плохо, конечно, моют, так – грязь разводят. Ну да не моё это дело – мужиков судить. Вот так вот, вот так. Хорошо. Ещё немного, и можно идти мыть лестницу – здесь я скоро закончу.

Я уже протираю пол насухо, когда входит Токарь со своими дружками.

Я холодею.

С усердием идиота принимаюсь натирать тряпкой одно и то же место, словно хочу проделать там дыру. Может быть, они не полезут ко мне, если увидят насколько сильно я занят работой, м? Да-да, конечно, не станут. Вот, ещё за трубой много плесени. Просовываем руку… ещё… Господи, да почему я весь не могу пролезть в эту щель?! «Оей, ведьма!» – Токарь обращается ко мне. «Да?» – «Ты тряпку-то брось, когда с тобой люди разговаривают».

Токарь ещё не договорил фразу до конца, а я уже выполняю его просьбу. Что ему нужно?! Ну что ему нужно?! Я знаю, что.

«Как сам? Нормально всё? Чай-курить есть? Ты обращайся, если чё надо, не стесняйся». – «Спасибо, все хорошо. Ничего не нужно». – «Ну-ну».

Токарь закуривает сигаретку и, кажется, уже забывает о моем существовании. Компания разговаривает о чём-то своём. Это хорошо, это очень хорошо.

Поднимаю тряпку и продолжаю свою работу…

«Слышь, – наивный я кретин. Никто и не думал оставлять меня в покое. – А ты как в „гареме“ вообще оказался?»

«Я… я это…» – тряпку вон из рук. Они не любят повторять дважды. «Да говори как есть, чё ты затроил». – «Сосала мне, кхм, это, там одна… а потом мы… это… короче, целовались…»

За многие годы я отвечал на этот вопрос сотни раз, но так и не научился формулировать причину попадания в рабство более внятно.

Токарь говорит: «Понятно», – и я замечаю (я всё замечаю), как он подмигивает своим приятелям. Дурной знак. Ну, отвяжитесь от меня, чёрт бы вас. Я просто мою эти обсосанные полы. А потом ещё лестница. На улице весна. Грязи – тьма тьмущая.

Токарь подходит ко мне. Садится на корточки.

«Слушай… э-э-э… ну а какая разница?» – Подумать только! Ему неловко! Склоняя меня к сексу, он смущается.

«Что?» – я переспросил машинально. Смысл вопроса был понятен мне. Я слышал его много раз.

«Ты долбоёб?» – Я сам напросился.

«Ты давал за щеку какой-то шалашовке, а потом сосался с ней. Получается, что сам у себя отсосал хуй. А раз ты уже сосал раньше, то можешь отсосать и другим. Какая разница, чей прибор наяривать?»

Это не логика, это абсурд. Даже если предположить, что первая часть этой логической конструкции справедлива, то заключительный вывод просто нелеп. Одно из другого не вытекает, хоть ты тресни. Но это и неважно. Я уверен, Токарь и сам не настолько туп, чтобы верить в то, что он сейчас говорит. Просто ему нужна завязка. Любая. Сейчас я пискну что-нибудь в ответ, и наша милая беседа польется ручейком.

Необходимо что-то ответить. Молчать нельзя, иначе Токарь расценит это как согласие, что обострит его инстинкт охотника. Тогда дать отпор станет ещё сложнее, и Токарь победит.

Но от страха я не могу выдавить из себя ни слова.

«Хер ли ты надулся, как хуй на бритву? Я тебе вопрос задал. Какая разница?» – «Ну это разные… кхм… не одно и тоже… я… (Господи! Я схожу с ума! Как выдавить из себя это предложение?!) … я не буду сос… сосать твой член».

Токарь борется с желанием рассмеяться. Он ласково произносит: «Ну, не обязательно сосать. Можно же и по-другому, понимаешь? Чё тут такого-то? Я уверен, тебе даже понравится».

И я говорю это.

Говорю, потому что вырвалось. Потому что думал об этом раньше. Представлял себе уже не раз. И если когда-то давно, в прошлой жизни, при разгуле моей бурной фантазии у меня возникало чувство лёгкого отвращения к самому себе и слегка ощутимое чувство страха, вызванное подозрениями в ненормальности подобных – пускай и мимолётных, пускай и в мазохистском контексте – мыслей, то сейчас мне страшно вдвойне. От того, что не страшно. От того, что в голове моей вертится вопрос, который не должен был возникнуть, или, возникая, обязан был носить теоретический характер, а не угнетать меня с позиции практического интереса.

И я говорю это.

Чёртова перепуганная шлюха, я говорю это.

Я говорю: «Это, наверное, очень больно».

Хохот четырех глоток заставляет меня вздрогнуть. Токарь – он сама любезность – говорит мне: «Да брось! Это все равно, что сходить посрать, только наоборот».

И снова отвратительный гогот эхом отражается от выскобленных мною до блеска новизны кафельных плит сортира. И снова я вздрагиваю.

Смех утихает. Тишина. Токарь делает знак одному из своих прихвостней, и тот, подойдя, протягивает ему пачку чая и сорок сигарет, туго перетянутых ниткой (сами пачки в вечном дефиците).

«Да ты гонишь! – по всем правилам основ психологии Токарь вылепливает на своем лице крайнее возмущение. – На хуй ему твой чай беспонтовый! Метнись принеси кофе. И хороших сигарет. А эту залупу сам кури, если хочешь. Хотя давай и их сюда».

Он забирает из рук приятеля «деньги» и протягивает их мне.

«Это тоже возьми. Просто так. Ну, в смысле, без интереса».

Без интереса. Я так напуган, что даже не могу посмеяться про себя над этой тупой формулировкой.

Отчаянно я ищу выход из положения. Но не нахожу.

Говорят, сумасшедший никогда не осознаёт своё заболевание.

Я уверен в другом.

С моей головой не всё в порядке, и мне точно известны день и час, когда я свихнулся. В этот вечер. Сидя на вонючем полу туалета лагерного барака номер четыре. В тот самый момент, когда Токарь протягивает мне свои поганые сигареты, а остальные стоят чуть поодаль с похотливым любопытством на рылах, похожие на ведущих актеров «Браззерс». За неправдоподобно долгие десять секунд я испытываю все доступные человеку чувства: животный страх, отвращение к себе, униженность, гнев, презрение ко всему роду человеческому и… возбуждение. Чувства сменяют друг друга со скоростью взбесившейся карусели. Перетекают из одного в другое на каждый удар бешено бьющегося сердца, пока, наконец, не овладевают мной одновременно.

И тогда я начинаю хохотать.

Истерика? Да чёрт его знает. Но остановиться я не могу. Я хочу сказать им, сказать Токарю, что я ненавижу их; что если бы я мог отдать свою жизнь, чтобы увидеть, как эти ублюдки корчатся от невыносимых страданий, я бы убил себя, не раздумывая; что если я заслуживаю рая, то отныне мне придётся стать величайшим грешником, ибо я должен отправиться в ад вместе с ними, потому как ни за что на свете я не хочу пропустить того зрелища, которое устроят черти, поджаривая их блядские души на вертеле, и клянусь, их вопли будут ласкать мой слух нежнее ноктюрнов Шопена.

Всё это я хочу сказать им в их поганые рожи. Но истерический смех не даёт мне этого сделать.

Токарь смотрит на меня с весёлым любопытством.

Между приступами судорожного хохота случаются секундные передышки. Тогда-то я и дышу. А на выдохах – прежде, чем смех снова начинает душить меня – я швыряю в Токаря: «Пошёл! Ха-ха-ха! Ты! Ха-ха-ха! На хуй! Ха-ха-ха-ха-ха-ха!»

Этой фразой я подписываю себе приговор. Я сам выдал им ключ от наручников, сковывающих их действия. Избавил от ненавистного поиска оправдания своей жестокости.

Токарь взмахом руки останавливает своих шестёрок, кинувшихся на меня. Зачем спешите, безмозглые идиоты? Вы ни черта не смыслите в эстетике садизма. Смакуйте! Предвкушайте! Теперь легитимность любых ваших действий в отношении меня – бесспорна.

Голосом чеширского кота Токарь приказывает мне приложить ладонь к полу. Заливаясь смехом, я повинуюсь. Тогда он встаёт в полный рост и сквозь кривую ухмылку бросает дрессированным псам, не сводя с меня своих жутких глаз: «Пику прибейте». Один из отморозков подходит к двери и прислоняется к ней спиной.

Веселье начинается.

Каблук Токаревского ботинка с силой обрушивается на мою ладонь. Из-за своего хохота я не слышу хруста костей. Смотрю на свои переломанные пальцы, неестественно выгнутые в разные стороны. Они выглядят настолько глупо и нелепо, что забавляют меня…

И я начинаю смеяться ещё сильнее.

1

Солнечный свет проникал в спальню через неплотно занавешенные шторы.

Токарь открыл глаза и недовольно поморщился.

Шёлковое постельное бельё всё ещё сохраняло остатки ночной прохлады, и вылезать из кровати совсем не хотелось.

Накрыв лицо подушкой, Токарь перевернулся на другой бок.

Крутило живот.

«Чего я такого вчера сожрал?» – сонно подумал он и принялся гладить живот, как его учила ещё мама, когда он был совсем ребёнком. Удивительно, но это всегда помогало.

Токарь нащупал пульт от кондиционера. Ткнул кнопку включения, однако проклятая техника не слушалась.

«Вот черти! В номере-люкс не могли батарейки заменить на новые, – в животе заурчало. – Как в туалет-то хочется».

Поглаживая живот, он встал с кровати, набросил шёлковый халат на голое тело, сладко потянулся и распахнул дверь спальни.

Он оказался в просторной гостиной с панорамными окнами, паркетом из натурального дерева и огромными, во всю стену, стеклянными раздвижными дверями, выводящими на террасу.

Нина была там.

Она стояла к Токарю спиной, опершись ладонями на перила узорчатого мраморного балкона, и смотрела на море.

– Нина, – Токарь плеснул виски в бокал, бросил пару кубиков льда и пошёл к ней. До его слуха долетал шум прибоя и крики чаек.

– Доброе утро, милый, – улыбнувшись, сказала девушка, когда он подошёл. – Как спалось?

– Хорошо, – он смотрел на крохотные парусные яхты вдалеке, у самого горизонта, – Только живот… ты не знаешь, какой гадостью меня вчера накормили?

Нина положила голову ему на плечо.

– Куда ты смотришь? – спросила она.

– На яхты. Всегда мечтал иметь свою яхту. Хотя бы маленькую, – он обнял девушку одной рукой. – Решено! Сегодня пойду и куплю. Правда, я не умею обращаться с парусом, но это ничего, научусь. А на первое время наймём какого-нибудь папуаса.

– Тут нет папуасов.

– А кто тут есть?

– Кубинцы.

– Ну, кубинца наймём, не похрен ли?

Он сделал глоток виски и мечтательно улыбнулся.

– Только представь. Море, солнце, мы вдвоём лежим на бамбуковых шезлонгах, в руках холодные коктейли. На тебе белоснежный сарафан…

Со стороны пляжа послышались голоса торговцев сладостями.

«Чурчхела! Чурчхела!» – выкрикивала женщина с армянским акцентом.

– И сюда добрались, – ухмыльнулся Токарь.

– А где мы, по-твоему? – спросила Нина и поглядела на него. Улыбка медленно исчезала с её лица.

«А в самом деле, где мы?» – с весёлым удивлением подумал Токарь. Его забавляло и немного пугало то, что он почему-то не помнит, в каком городе или хотя бы стране они находятся.

Он хотел спросить об этом Нину, повернулся к ней и отшатнулся: девушка смотрела на него с каменным лицом, не моргая.

– Нина, ты чего?

Она не ответила; слегка наклонив голову набок, продолжала смотреть на Токаря каким-то отсутствующим, пустым взглядом.

В следующую секунду Токарю показалось, что он что-то увидел в глубине её зелёных глаз, словно это были экраны крохотных телевизоров, транслирующих то ли фильм, то ли какое-то телешоу, то ли ещё бог весть что. Мельтешащие крохотные фигурки были настолько малы, что разглядеть их было почти невозможно.

С тревожным чувством Токарь приблизил своё лицо к лицу девушки.

Теперь в глазах-экранах он увидел двух человек. Один из них вонзал в глаз второго что-то острое, похожее на осколок стекла. Кровь фонтаном била из раны. Эта сцена из нескольких кадров прокручивалась вновь и вновь, будто её поставили на бесконечный повтор.

Неожиданно загудел пылесос. Токарь вздрогнул. Звук шёл из гостиной.

Нина моргнула и вышла из оцепенения. Образы, которые Токарь мгновением раньше видел в её глазах, исчезли. Девушка широко улыбнулась.

– По-моему, это отличная идея – прогулка на яхте, – сказала она.

Они вернулись в гостиную. В ней, как и во всём номере, стояла невыносимая духота. Горничная, нагнувшись, просунула носик пылесоса под кожаный пуфик для ног. Токарь повертел головой в поисках кондиционера, но к своему немалому удивлению, нигде в комнате его не обнаружил.

– Да они чё, совсем оборзели? И это называется «президентский люкс»? Эй! – обратился он к горничной, – почему тут нет кондиционера?

Женщина распрямилась, выключила пылесос и посмотрела на Токаря. Пожала плечами.

– Я не знаю. Я просто убираюсь тут, и всё.

Её лицо показалась Токарю очень знакомым.

– Марина? – удивленно спросил он. – А ты тут какого чёрта делаешь?

Женщина торопливо скрутила шнур допотопного пылесоса и засеменила к выходу.

– Стой! – Токарь пошел за ней. – Да подожди ты, чего ты испугалась?

– Оставь её, – мягко сказала Нина, наливая в бокал со льдом белое вино.

Токарь остановился, взглядом проводил женщину, которая – теперь почему-то он был совершенно уверен в этом – была Мариной, и повернулся к Нине.

– Ерунда какая-то, – сказал он и обомлел от изумления.

Посреди гостиной, сидя вокруг большого стеклянного стола, трое цыган играли партию в «дурака». Они громко что-то говорили друг другу на цыганском и смеялись. Возле ног одного из них – огромного детины с длинными волосами – лежала закрытая коробка пиццы.

– Как вы сюда попали, уроды? Что вообще тут происходит? – Токарь приблизился к ним, навис над головами: – Пошли на хрен отсюда!

Но игроки не обращали на него никакого внимания, словно его тут и не было. Тогда Токарь смахнул со стола колоду карт и схватил патлатого за волосы.

– Отвечайте, суки!

От волос пальцы его намокли, сделались липкими. Токарь недоуменно посмотрел на ладонь. Она была в крови.

– Не ругайтися, – сказал здоровяк с каким-то идиотским, как показалось Токарю, наигранным акцентом, – ми обслуживания в номерах, ми принесли вам обед.

– Да-да, – закивали товарищи здоровяка, и в знак доказательства один из них протянул Токарю коробку с изображением треугольника пиццы.

Токарь раскрыл коробку. Внутри лежало несколько зелёных яблок, посыпанных белым порошком, словно пирог – сахарной пудрой.

Он швырнул коробку в стену.

– Валите из нашего номера, тупые ублюдки!

Цыгане замахали руками, затараторили наперебой на своем языке, и по всему было видно, что уходить они не собираются.

Токарь решил вышвырнуть их силой, но как только он попытался ухватить одного из них, чтобы это сделать, рука его соскользнула. Кровь покрывала тела цыган с головы до ног тонким слоем, будто жиром. Они выскальзывали из рук, как живые, только что пойманные рыбины.

Цыгане галдели, перекрикивая друг друга, тыкали пальцами на коробку с яблоками, на карты в своих руках, на Токаря, и в эту чудовищную какофонию вплёлся звонкий смех Нины. Она с ногами забралась на диван с шенилловой обивкой и, потягивая вино, весело наблюдала за происходящим.

Токарь попятился от стола к выходу из номера. Во рту его пересохло. Невыносимо сильно захотелось пить. Всё тело покрылось противным липким потом. Он схватил вазу с красными розами, которая стояла на мраморной тумбе возле гардероба. Открыв рот, опрокинул её над головой. Вместо воды на язык посыпались сухие листья цветов и ещё какая-то пыль. Токарь закашлялся и бросил вазу на пол.

– Внизу есть прекрасный бассейн, – смеясь, сказала Нина.

Не помня себя, Токарь выбежал из номера. Спустился по лестнице на первый этаж. Выбежал на улицу. Увидел бассейн внутри парковой зоны гостиницы. Жажда душила его. Он скинул халат и с разбегу прыгнул в прохладную воду, ничуть не смущаясь того, что под халатом на нём не было даже трусов. Отдыхающие смотрели на него с нескрываемым удивлением. Он жадно глотал воду, опускаясь на дно бассейна, но жажда не унималась. Токарь понял, что задыхается. Оттолкнувшись от дна, он устремился наверх, к поверхности бассейна. Но как бы быстро он ни работал ногами, всплыть ему так и не удавалось. Он видел солнце сквозь прозрачную воду, видел надувной круг-уточку на поверхности бассейна, вероятно, забытую кем-то из детей. Он почти мог дотянуться до неё рукой, но сколько бы он ни поднимался от дна бассейна, он не мог преодолеть эти проклятые оставшиеся полметра.

У Токаря потемнело в глазах. Ему нужен был воздух. Он посмотрел вниз и не увидел дна, хотя глубина бассейна вряд ли превышала пару метров. Под ним была чернота глубин океана.

Терпеть больше не было сил. Широко раскрыв рот, он вдохнул полной грудью. Вода заполнила его лёгкие. Он вдохнул ещё раз и зашёлся кашлем.

2

Токаря вырвало кровью.

Он разлепил веки и беспомощно посмотрел по сторонам.

Он сидел на полу, прижавшись спиной к печи, на том месте, где была привязана Марина. Сама же Марина, накрытая простынёй, лежала на диване. Токарь не видел её лица, но догадаться, что это именно она, было совсем несложно, потому как второго из двух убитых Токарь видел перед собой. Винстон лежал около него, ровно на том месте, куда он его отшвырнул. Единственный глаз удивлённо таращился в одну точку на потолке.

Нина сидела за столом. Перед ней стояла бутылка коньяка «Бисквит», почти полная. В руках девушка держала бутерброд с колбасой. Глядя на зашторенное окно, она неторопливо откусывала от бутерброда небольшими кусочками и запивала коньяком.

– Ни… Нина, – позвал её Токарь. В горле что-то заклокотало, он закашлялся. Изо рта вырвался сгусток тёмной крови.

Нина встрепенулась.

– Ой, милый, ты очнулся! – она быстро запихала в себя остатки бутерброда, – Наканефто, – радостно сказала с набитым ртом. – Ну и беспорядок вы тут устроили, ужаф. Ты только глянь. Ох уж мне эти брутальные альфа-самцы. А убираться, конечно, всегда нам приходится, вашим женщинам.

– Нинок, мне, походу, врач нужен, – Токарь оттянул ворот футболки и посмотрел на свои раны. «Скверно, очень скверно», – подумал он, глядя на две небольшие дырочки в животе, из которых толчками вытекала кровь.

Он попробовал встать, приподнялся на руках и, застонав, свалился обратно: боль, совершенно невыносимая, пронзила его живот, словно кишки накручивали на раскалённый докрасна стальной вертел.

Нина взволнованно посмотрела на него.

– Боже, я надеюсь, ты не подумал, что я сержусь на тебя за этот бардак, нет?

Забыв о боли, Токарь изумлённо вытаращился на девушку в надежде, что ему послышалось.

– Что?

– Я говорю, что не сержусь на тебя за то, что вы тут устроили, не думай, будто я какая-то там белоручка, я всё уберу, а ты отдыхай. Впрочем, – она погрустнела, – кому это теперь нужно?

– Какая уборка, Нина? Ты рехнулась?! Чё ты несешь?.. кхе-кхе… мне к доктору надо, ты не видишь, что ли? Тут, кажись, все очень плохо.

Нина глотнула коньяк из бутылки, поморщилась и встала из-за стола.

– Пока ты спал… ну, то есть пока ты был без сознания, я тут похозяйничала немного у Марины на кухне и смотри, что нашла, – она продемонстрировала Токарю бутылку. – Па-дам! Это настоящий французский коньяк восьмилетней выдержки. Представляешь!

Токарь ощутил смутное чувство страха и брезгливого отвращения, какое люди испытывают при виде душевнобольного. Даже сквозь пелену полуобморочного состояния он понимал, что перед ним была новая, совершенно незнакомая ему Нина.

И это было понятно не только по её странному поведению, по тому, что она говорила, но и по всему её виду. По глазам. В них искрилось безумие. Но сильнее всего безумие девушки выдавала легкомысленная интонация, с какой она говорила всю эту пустую ерунду.

– Где моя труба? Нина, дай мне мою трубу. Я позвоню одному своему корешу, он хирург, – невидимый вертел резко провернулся, заставив Токаря сложиться пополам от боли. – М-м-м-м… – пот крупными каплями сбегал по его лицу. – Он не станет звонить ментам, дай… дай телефон…

– Вот откуда? Откуда, спрашивается, у Марины может быть дорогой коньяк? Водка там, самогон или простенькое винишко, это я понимаю, но бутылка «Бисквита», – она хохотнула с весёлым изумлением, – это просто чудо, я…

– Ты спятила, что ли?! – собрав последние силы, крикнул Токарь. Его вновь засасывало в чёрную бездну беспамятства. Он встряхнул головой, сплюнул сгусток бордовой пенящейся крови и обессилено откинулся головой на печку.

Нина умолкла. Она смотрела на Токаря глазами обиженного ребёнка, на которого накричали ни за что ни про что суровые родители.

– У тебя крышка поехала? – слабо сказал Токарь. – Я, блять, кровью истекаю. У меня в животе две пули. Я могу кишки свои пальцем потрогать. Что с тобой, твою мать?!

– Я просто подумала, что тебя это тоже обрадует, поднимет настроение, – она поджала губы, стараясь не разреветься от обиды, – ну и ладно, – плюхнулась на диван, щёлкнула пультом от телевизора и, нахмурившись, принялась беспрерывно листать каналы.

Токарь не верил своим глазам.

– Ты чё делаешь? Ты… ты собираешься смотреть телик?

В ответ Нина фыркнула:

– Я с тобой не разговариваю.

«Она не играет, – в полном изумлении понял Токарь, – она действительно не в себе!»

Страх комом застрял в его горле.

Смерти он не боялся. Он видел её множество раз и сам бывал на волосок от костлявой. «Меня смерть поссать отпустила», – любил он повторять без всякой рисовки. Он прекрасно осознавал, что до глубоких морщин вряд ли дотянет с его то биографией, и принимал этот факт с пренебрежительным спокойствием.

Умирать не хотелось. Хотелось жить. Но раз кости выпали таким образом… что ж, пусть так. И всё же пробирал кожу мороз и волосы шевелились на его голове: перед ним была сумасшедшая.

Психов он много повидал. Не раз бывал свидетелем, как сходили с ума за считаные недели. Задавленные тюремным сроком, издевательствами, побоями и унижениями, слабаки частенько слетали с катушек. Их психика не выдерживала. Наблюдать за такими – сплошное удовольствие. Они развлекают своими полоумными историями и идиотскими поступками. Например, ищут в миске с жидкой кашей ключ от центральных ворот лагеря. Или накидывают на себя серое тюремное одеяло и становятся невидимыми.

В этот раз Токарю было совсем не до веселья.

Он снова попытался встать. На этот раз решил подняться на ноги во что бы то ни стало. Превозмогая чудовищную боль, оттолкнулся руками от пола. Вертел откликнулся на это моментально, сделав несколько оборотов, намотал на себя потроха Токаря, как спагетти на вилку. Кровь побежала вверх по пищеводу, к горлу, вырвалась через ноздри и рот. Токарь поперхнулся, закашлялся. В глазах помутнело. Комната поплыла, унося всё безумие этой ночи за пределы его сознания.

«Ну и чёрт с ним со всем, – умиротворённо подумал он, уже не чувствуя ни боли, ни собственного тела – ничего, кроме желания поскорей погрузиться в безмятежную темноту.

Нина вскочила с дивана. Бросилась к Токарю.

– Ну что ты, что ты, милый! Боже! Тебе нельзя шевелиться, – она бережно усадила его на место. – Садись. Вот. Вот так. Ну зачем, глупый? Ты ведь можешь умереть.

– Могу, да, – подхватил Токарь. В нем промелькнула надежда. Сейчас Нина была прежней. Что если её безумие лишь привиделось ему? В его состоянии это вполне возможно. На её глазах погибла Марина – невинная жертва разборок двух бандитов. И, конечно же, Нина теперь чертовски сердита на него, вот и устроила весь этот цирк с телевизором и прочим. Но теперь, когда она поняла, что Токарь действительно может умереть, она испугалась, опомнилась.

– Да-да, мне нельзя… вот умница. А теперь дай мне мой телефон. Дай мне его, – сказал Токарь слабеющим голосом.

– Тебе нельзя умирать, – не слушая его, бормотала девушка. – Не сейчас.

«Не сейчас», – гулким эхом прокатился в его голове Нинин голос. Зрачки закатились. Голова упала на грудь и все исчезло.

***

По лестнице четвёртого барака на построение утренней поверки я спускаюсь последним. Это единственный отрезок времени и пространства, когда можно остаться абсолютно одному. Сорок ступеней тишины. Две минуты блаженного одиночества. Даже сидя над зловонным отверстием сортира, ты всегда находишься в компании других заключённых, справляющих нужду. Кабинок нет. Твоя голая жопа парит над унитазом на всеобщее обозрение. Твоё право на личное пространство засунуто в эту жопу так глубоко, что его и не видать.

Меня не бьют. Больше не бьют. Синяки прошли. Срослись переломанные пальцы.

Когда человек унижен, растоптан, уничтожен как личность, когда достоинство его стёрто в пыль и даже она развеяна по ветру, он всё равно находит, за что можно ухватиться, чтобы продолжать считать себя человеком.

Я никогда не беру причитающиеся мне сигареты и чай. Шлюха – так шлюха. Но не проститутка. Я разделяю эти понятия. Меня сломали, но не купили. Я даю не за блага, но по своему желанию. Каждый раз после того, как Шиломбрит трахает меня, я звоню своим знакомым на волю и прошу положить деньги на номер его мобильного телефона. Если мне было хорошо, я прошу положить ему тысячу рублей. Если нет – хватит и трёхсот. Разумеется, истинная причина, по которой я это делаю, Шиломбриту не известна. Он думает, что таким образом я благодарю его за заботу обо мне, за защиту и покровительство, за то, что меня перестали избивать. Но на самом деле я плачу ему. Плачу, как дешёвой одноглазой уродливой проститутке. Это не Токарь подарил меня Шиломбриту! Это я сменил одну шлюху на другую! И это не они меня трахают! Я трахаю их и плачу им за это, как уличным девкам. Они всего лишь отрабатывают свои деньги. Кому платят – тот и стелется. Вот моя жалкая, никчёмная спасительная соломинка. Настолько ничтожно крохотная, что просто не способна удержать меня на плаву. Она лишь немного замедляет погружение моей изуродованной психики во мрак безумия.

Но прежде чем это случится, я заберу с собой Шиломбрита…

3

В комнате стоял полумрак. Лунный свет проникал через щель в шторах, бледно высвечивая центр комнаты.

Токарь бессмысленно смотрел на сидящую напротив него Нину. Завалившись набок, он полулежал в луже собственной крови, с трудом втягивая воздух короткими и частыми глотками. Он не помнил, давно ли очнулся и сколько уже так сидит, пялясь на Нину. Час? День? Вечность? Сознание его то рассеивалось, и тогда он проваливался в забытьё, то вновь возвращалось в эту комнату, становилось ясным, острым, живым, восприимчивым к боли, и тут уж он начинал тихонько стонать. С какого-то момента боль утихла. Вернее, она стала другой. Ноющей. Она распространилась на всё тело, от ступней до макушки, но при этом, утратив конкретную локализацию, притупилась и теперь была вполне себе терпимой. И вместе с этой новой, окутавшей всё тело болью, пришло и ещё кое-что. Осознание. Ясное, как чувство голода, тошноты, усталости, желание помочиться или выспаться.

Токарь чувствовал, что умирает.

Слабый лунный свет вырисовывал очертания Нины, сидящей на стуле в глубине комнаты. Она сидела неподвижно, и привыкшими к темноте глазами Токарь видел её каменное лицо.

Внезапно она улыбнулась.

– Хочешь есть?

Токарь не ответил.

– Ах, да, – спохватилась девушка, – тебе, наверное, нельзя.

– Ты не собираешься звонить моему доктору.

Нина встала со стула, приблизилась к Токарю и присела на колени рядом с ним. Она смотрела на него с грустью и нежностью. Нагнулась, чтобы поцеловать. Токарь хотел отстранить её, поднял руку, но девушка отвела её в сторону и беспрепятственно поцеловала в окровавленные губы.

– Ты вообще не будешь звать никакого доктора, верно?

Глядя на него всё с тем же выражением нежности, Нина медленно помотала головой.

– Но… почему? Я не понимаю.

– Потому что он всё испортит. Начнет греметь всеми этими железяками, зажимами, пинцетами.

– И спасёт мне жизнь, – Токарь говорил осторожно, старясь подбирать правильные слова, чтобы достучаться до затуманенного сознания своей любимой. – Разве ты этого не хочешь? Ждёшь, когда я истеку кровью?

– Да нет же! – живо ответила Нина. – Не в этом дело. Своим приездом он разрушит магию этой ночи, которая бывает только раз в жизни. Я не подстраивала её, я лишь слегка к ней направляла, не зная, как она будет выглядеть и когда настанет, через неделю, месяц, год. Но я готова была ждать. Слушать твою поганую музыку, твои рассуждения о жизни, терпеть побои и унижения, – Нина сладко облизнула губы, – последнее мне даже нравилось.

Девушка ненадолго замолчала и неожиданно заговорила о другом. Она сказала с теплотой:

– Иногда мне казалось, что ты мог бы измениться, и тогда ничего бы этого не было, я бы вызвала тебе доктора, и… – но тут нежные, почти любовные нотки в его голосе исчезли, вернулась игривость, и она, оборвав мысль на полуслове, снова сменила тему. – Но большую часть нашего приключения я умирала от ненависти и невыносимой тоски. Какая же это мука, милый, находиться с тобой рядом, разговаривать с тобой, слушать твою убогую речь, пропитанную презрением ко всему прекрасному. Но были и свои плюсы. Секс. Конечно, это было глупо с моей стороны, опасно, но оно того стоило. Я могла бы прекратить всё это раньше. Например, всадить в тебя иглу из твоих же пистолетиков – ну да, я рылась в твоих вещах, ну прости меня, – только я же не знала, как они действуют и вообще для чего тебе понадобились. Может, я бы убила тебя ими, и что тогда?

Она вернулась к столу, уселась на него.

– Но дело даже не в этом. Я давала тебе шанс. Мне нужно было точно знать, есть ли в тебе человек, понимаешь? И поэтому я решила ждать, чтобы узнать тебя получше, постараться разглядеть в глубинах твоей чёрной души хоть что-то хорошее. Напрасно.

Нина закинула ногу на ногу и закурила.

– Да, я готова была терпеть сколько угодно. Но эта ночь, эта чудесная, волшебная ночь, наступила сегодня.

Нина вздохнула.

– А ты хочешь, чтобы её кто-то испортил, милый. Помешал нам остаться вдвоём.

– Ты не в себе. Это шок. Сильнейший стресс из-за всего, что тут произошло. Это пройдёт. Мы…

– Ты правда так думаешь? – перебила его девушка.

– Ну конечно! – немного оживился Токарь, решив, что ему удалось ухватиться за спасительную соломинку. – Со мной тоже…

Но девушка снова его перебила.

– Да нет, нет, я не о том, – замахала она руками. – Ты правда думаешь, что у меня шок от того, что вы тут устроили? Что я спятила из-за вот этого куска дерьма, которого ты зарезал? – Нина швырнула окурок в тело Винстона. – Или из-за несчастной Марины? Ну какой же ты у меня глупенький!

Нина спрыгнула со стола, закружилась на месте, раскинув руки в стороны. Весёлый, беззаботный смех зазвенел на весь дом.

– Ну конечно же! Конечно, я не в себе! Ну и что? Быть не в себе давно уже стало нормой.

Она споткнулась о закоченевшую ногу Винстона и, хохоча, повалилась на пол. Подползла к Токарю. Горячо зашептала.

– Можешь, например, вот ты с уверенностью сказать, что психически здоров? Что ты в себе?

– Нина…

– Нет-нет-нет, подожди. Я хочу разобраться, – глаза её заблестели, как у заядлого спорщика. – Это очень хороший вопрос, тебе так не кажется? – она вскочила на ноги и, расхаживая по комнате, принялась загибать пальцы. – Ты убиваешь людей, грабишь людей, смешиваешь их с навозом. Оперируя какими-то чудовищными тезисами, ты ломаешь их, превращаешь в своих рабов…

Нина замолкла, перехватив взгляд Токаря. «ТТ» лежал на полу рядом с кроватью, тускло отражая лунный свет.

– Ой, котёнок, да перестань, – девушка подняла пистолет, небрежно швырнула его в дальний угол комнаты и продолжила. – От твоей философии даже у маньяка волосы встанут дыбом. Давай разберём, а ты поправь меня, милый, если я что-то перепутаю, хорошо?

– На хер иди.

Нина притворно надула щёки.

– Ой-ой-ой, ты такой бука. Ну ладно. Итак. Ты считаешь, что я чокнутая, тогда как своё поведение ты находишь вполне нормальным, даже естественным. Например, для тебя вполне нормально зарабатывать на жизнь путём грабежа, вымогательства или разбоя. Главное – соблюдать возрастной ценз. Проломить череп студенту – почему нет?! Пенсионерке – табу. То есть убивать, в общем-то, можно. Но только выборочно. Или, упаси тебя боже, переступить закон по статье «изнасилование», но вот трахать всю ночь напролёт проститутку, а под утро вышвырнуть её вон, не заплатив ни копейки, да ещё, может быть, съездить ей пару раз ногой в живот – это пожалуйста. Можно и даже нужно брать всё даром – ведь прав тот, кто сильнее. Ничего страшного в том нет, если переломать руки и ноги какой-нибудь «нечисти» за то, что волосы на его башке выкрашены в красный цвет, а в носу красуется пирсинг. Такое дерьмо заслуживает этого, правда? Да, это забавно…

И хотя голос её звучал дружелюбно, будто она перечисляла список новогодних покупок, Токарь слышал ненависть в каждом сказанном ею слове так ясно, что сомнений не осталось.

– Ты ненавидишь меня. Но за что? За что, твою мать?! Я готов был ради тебя на всё. Я убил Винстона, чтобы спасти тебя! А ты хочешь моей смерти. Сволочь, шлюха неблагодарная!

Его охватила злоба.

– Но больше всего мне нравится, – говорила Нина, не обратив внимания на слова Токаря, – как ты и подобные тебе боятся собственных причиндалов.

Она ухватила Токаря между ног.

– У-у-у. То зло, которое в вашей философии таят в себе человеческие половые органы, не поддаётся описанию. Обдолбившись героином, вы можете валяться в зловонном месиве собственных выделений, и пусть кожу вашу покрывают гнойные струпья, а во рту, – Нина провела пальцем по его губам, – стоит вкус железа из-за кровоточащих дёсен с гниющими обломками зубов, – это ничего, с кем не бывает, просто перебрали с бодяженным героином, это жизнь, черт её побери. Но вот попробуй, милый, пригубить из того же стакана, из которого до тебя попила девушка, хоть раз в жизни делавшая минет, и всё – отныне ты уже даже и не совсем человек. Как ты говорил? Петух, грязное животное с навеки перепачканным ртом. Оцени иронию, оцени её, милый!

Девушка запустила руки Токарю под трусы.

– Ты стал тем, кого презирал всю свою нелепую жизнь. Мерзким получеловеком.

Вытащив руку из его трусов, Нина её облизала, а после поцеловала Токаря в губы. Он попытался укусить её, но она, смеясь, успела отскочить. Встала на ноги и отошла в центр комнаты.

– Мой друг, который умер в тюрьме, пережил всё это на своей шкуре. От него я узнала, какие вы мрази. Знаешь, что с ним произошло?

– Знаю, – злобно усмехнувшись, сказал Токарь.

Такого ответа Нина не ожидала. Рот её слега раскрылся от удивления. Она растерялась, и от этой маленькой, бесполезной победы, от никчёмного, не способного никак ему помочь перехвата инициативы Токарь испытал злорадство.

– Знаешь? – неуверенно переспросила Нина.

Токарь дёрнул плечом.

– С ними всегда происходит одинаково. Все они выглядят и ведут себя как под копирку. Они заходят в камеру с перепуганными рожами. От них всё ещё пахнет дорогими духами и гелями для волос. Стоят и смотрят на нас выпученными глазами. Одного взгляда на такого достаточно, чтобы понять, кто перед тобой. Петух. Только они сами ещё этого не знают. Они вообще ни черта не знают о том месте, в которое угодили. Они никогда не видели тюрьмы, не знают, что это такое, не представляют, как нужно себя вести, что можно говорить, а о чём лучше помалкивать в тряпочку. Им и в голову не приходило, что они могут когда-нибудь здесь оказаться.

Токарь сплюнул кровь себе на грудь. Умолк, переводя дыхание. Непослушной рукой вытащил из кармана пачку сигарет и позолоченную Зиппо. Закурил. Затем вскинул глаза на Нину и продолжил жёстким, издевательским тоном:

– Да, они не думали, что окажутся в этом месте. А напрасно. Стоило пораскинуть мозгами, когда решили продавать спайсы через интернет, или когда дрались с сынком прокурора, или посылали на хер надоевшую любовницу, а она от обиды накатала заяву об изнасиловании. Или ты думаешь, что такие сценарии невозможны? Ещё как возможны, моя маленькая психопатка.

Он с наслаждением затянулся.

– Ты права, нам нужны рабы и шлюхи. И такие придурки, как твой бывший возлюбленный, идеально подходят на эти роли. Они стоят, обосрав штаны, в дверях камеры и не решаются сделать шаг. Пока что они напуганы только своим сроком. Думают, это и есть самое страшное.

Даже в темноте Токарь видел, как от слёз поблёскивали в лунном свете глаза девушки. Он глумливо улыбнулся.

– А потом мы начинаем их обрабатывать. Мы усаживаем их за стол, наливаем чай, угощаем сигаретой, хлопаем по плечу и успокаиваем. В дружеской беседе расспрашиваем их о прошлой жизни, и они с удовольствием начинают мести своими метёлками. Мы направляем их в нужную нам сторону, задаём наводящие вопросы. Говорим, что истосковались по женщинам. Просим рассказать какую-нибудь грязненькую историю, потехи ради, и они делятся с нами во всех подробностях своими похождениями, дебилы. С кем они трахались и как.

По щекам Нины побежали слёзы. Губы её задрожали.

– После этого остаётся самая малость. Как бы между прочим мы спрашиваем их: «О! И что, она отсосала у тебя прямо в примерочной магазина? Как здорово!» Мы весело смеёмся и говорим, какие они счастливчики, как мы им завидуем.

– Вы… вы… Сволочи, – задыхаясь, сказала Нина.

Токарь вялой рукой бросил окурок в её сторону.

– Потухни, скотина, и слушай дальше, раз уж сама спросила. В конечном итоге мы узнаем всё, что хотели. Кто-то из них трахал в рот свою жену, кто-то пил сраный смузи на брудершафт с гомосеком, с поганым педрилой. Да каких только блядских поступков они не совершали в своих жизнях. Всегда что-то можно отыскать. И вот у нас появляется раб. Есть кому мыть полы в камере, стирать наши вещи. Но у нас всё ещё нет шлюхи.

– Замолчи!

– А она ой как нужна. Я говорил тебе – мы никого не насилуем. Это так. Но если ты чересчур сладенький, мы найдём тысячу и один способ сделать так, чтобы ты сам снял с себя штаны. Некоторые становятся рабочими с лёгкостью, лишь бы хорошо платили чаем и сигаретами. Других приходится ломать годами. Избивать за каждую мелочь; изо дня в день, из месяца в месяц, пока милашка не сдастся.

– Не надо, милый, перестань, – плача, умоляла Нина, – прекрати.

Но Токарь и не думал прекращать. Он хотел упиться напоследок её страданиями перед тем, как истечёт кровью. Он уже всё понял. По тому, как Нина реагировала на его рассказ, по её поведению, по тем мелочам, на которые раньше он просто не обращал внимания, а теперь укладывал их, как пазл, после того, как она показала ему истинную картину. Злость разрывала его на части, притупляла боль, не давала ему умереть. Он злился на себя за то, что был так слеп и наивен, за то, что не поверил своему другу. Идиот! Нина никогда его не любила! Она его ненавидела. И ненависть её была так сильна, что только по уши влюблённый кретин мог её не заметить.

Теперь же за свою слепоту ему придётся истечь кровью. Безумная сука не выпустит его живым. Ну и пошла она, подумал Токарь, скрипнув зубами. Теперь у него осталось лишь одно желание – он хотел, чтобы последнее, что запомнят его глаза, было искорёженное страданием лицо Нины.

И он продолжил с ещё большей ненавистью:

– Мы всегда находили способ сломать даже самого упёртого обиженного, если сильно этого хотели. Иногда выходило забавно. Похоже на короткое замыкание. Только что он ещё был готов отказаться в очередной раз, а потом: «З-з-з-з», и все чипы в его башке расплавились. Он готов. Он больше не противится.

Токарь тихонько посмеялся и вытер ладонью с губ выступившую кровь.

Нина медленно опустилась на пол. Обхватив колени, с жалким видом смотрела на Токаря.

– Уверен, что твой уёбок как раз из числа тех, на кого потребовались годы.

– Замолчи, – сдерживая слёзы, еле слышно сказала девушка.

– Ты дура. Самая настоящая безмозглая дура, – голос Токаря зазвучал ровно, почти что с теплотой. – Ты мстишь мне за то, что сделали с твоим любимым другие, и при этом считаешь себя лучше меня. Спокойно смотришь, как я подыхаю, будто бы я лично виноват в том, что с ним произошло. Но я не виноват. И никто не виноват. Он сам сделал свой выбор.

– Выбор?! – Нина вскочила на ноги. – Выбор? Те, кто попадал вам на прицел, не имели никакого выбора!

– Всегда есть выбор, тупая ты овца. Если ты мужик, ты будешь давиться собственной кровью, но не встанешь раком, как твоя подружка, у которой вместо хрена – мокрая щель. Сложно бороться, сжав яйца в кулак, когда и яиц-то нету.

– И что бы выбрал ты? Что бы выбрал, кода выбора не осталось?

Токарь едко улыбнулся и спокойно ответил:

– Сдох бы.

Нина проглотила эту последнюю фразу с видом проигравшего в споре человека. Токарь видел, что крыть ей нечем.

На короткое время в комнате воцарилась тишина. Затем Нина успокоилась. Её лицо посветлело. На губах заиграла полубезумная улыбка.

– Это тюрьма. Там свои правила, – сказал Токарь.

– Тюрьма – это всего лишь человеческая постройка из железа, кирпича и бетона, – перебила его Нина, – как и все прочие постройки в нашем мире. Закрытый город, десяток двухэтажных зданий, отгороженных высоким забором. Вот что такое твоя грёбаная тюрьма, милый. Она не несёт в себе ни добра, ни зла. Напихай в нее буддистов, и она превратится в храм веры, любви и терпения. Заполни бараки учёными и художниками, и ваши карцеры затянутся паутиной, потому что туда некого и не за что станет сажать. Сублимация художника – это создание живописного шедевра. Сублимация тебе подобных – унижение, избиение и насилие. Все ваши доктрины не более чем глупое оправдание примитивному садизму. Вы и в Версальском дворце – запри вас там – вели бы себя точно так же, объясняя ваши жестокие действия этой тупой фразой: «Это не шутки, это Версальский дворец, в нём свои правила».

– Тебе-то откуда знать, как там на самом деле?! Насмотрелась дерьмовых фильмов, сидя своей красивой жопой в мягких креслах кинотеатров, и думаешь, что всё понимаешь? Хер-то там! Да, твою мать, там свои правила, свои законы, свой, блять, кодекс!

– У-у-у! – Нина закатила глаза и затрясла ладонями над головой, – сколько пафоса. «Свои законы», «свой кодекс». Самурай хренов.

Она достала очередную сигарету и закурила.

– Ну и какое он нарушил правило? Что он сделал такого, за что вы его превратили сначала в своего раба, а потом и в шлюху?

Токарь удивленно взглянул на Нину.

– Кого?

– Ты так много поломал жизней, что даже не можешь сообразить, о ком именно я говорю. Парень, о котором ты рассказывал. Тот, что пробил себе лёгкое гвоздём.

– Что? – в глазах Токаря росло недоумение. – Да откуда я знаю? Он-то тут при чём? Ты уже спрашивала. Погоди-ка, – он с прищуром посмотрел на Нину, – ты всё время спрашиваешь меня о нём…

И тут до него дошло. Последняя недостающая часть паззла встала на своё место.

– Ты его знала. Это о нем ты рассказывала мне тогда, в машине.

Улыбнувшись, девушка медленно моргнула.

– Ну, разумеется, ты не помнишь, – сказала она. – Ведь для тебя он был просто пылью на ботинках, твоей безымянной вещью. Всё, что тебе было интересно знать о нём, так это то, что он всё ещё жив и способен и дальше служить тебе, ублажать. Уверена, ты даже не помнишь его имени. Как его звали, м? У него же должно быть имя, у всех оно есть, даже у тебя.

– Мне глубоко похер, как звали твою подружку, грёбаная психопатка, сумасшедшая тварь.

Глаза Нины полыхнули огнём, но голос остался по-прежнему спокойным.

– А ты все-таки попробуй. Вспомни имя несчастного мальчика, которого ты убил.

– Пошла в пизду! Я его не убивал!

Токарь закашлялся. На каждое содрогание живот отзывался нестерпимой болью.

– Ты сделал из него вещь, разве это не одно и то же?

– Значит, он это заслужил. Значит, дерьмо был твой дружок.

Нина деланно задумалась.

– Заслужил… чем? Тем, что думал не так, как вы? Шутил не так, как вы? Любил то, что не любите вы? Тоже мне, святая инквизиция. Вспомни его имя. Хотя бы это. И я вызову тебе доктора.

– Себе его вызови, больная стерва. Психиатра.

– Может быть, – пожала небрежно плечами Нина, – но сейчас нам больше нужен хирург. Ты истекаешь кровью. Я мало что понимаю в пулевых ранениях, но по всему видно, что осталось тебе недолго, если ничего не предпринять.

Глотнув коньяк, она выжидательно уставилась на Токаря.

***

Вам могло показаться, что то, как я поступил с Шиломбритом, это результат помутившегося рассудка. Что у меня попросту поехала крыша. На вашем месте я бы расценил свой поступок так же. Я врываюсь в книгу рваными обрывками мыслей и многое упускаю. Отсутствие времени, тупой страх, а теперь ещё и ржавый кусок металла, вбитый в моё тело, – всё это мешает мне быть последовательным и логичным. И как результат, вы узнаёте множество совершенно неинтересных и даже лишних подробностей, а то, что может быть действительно важным, – не разглядеть в мутном болоте моего словоблудия.

То, что я сделал с этим уродом, было мной спланировано. Моё решение – справедливая кара, возмездие за содеянное им и одновременно спасение тех, кто мог угодить в его лапы в будущем. Это был мой вердикт.

Я давал ему шанс. Всё время, что я был его шлюхой, я давал ему шанс. Наблюдал за ним, вглядывался в его поступки. Мне хотелось знать, есть ли в нём хоть что-то от человека, хотя бы зачатки, тлеющий огонёк, который, возможно, смог бы ещё разгореться. Я должен был твёрдо быть уверен в справедливости своего решения убить его. И не смейтесь, не закатывайте глаза. В этот раз я говорю без пафоса, не ищу громких слов. Облив Шиломбрита мочой, я действительно его убил. Скорее всего, уже завтра он будет висеть в петле, закрепив конец самодельной верёвки, скрученной из мешков, в которых нам приходят передачки, на потолочных перекладинах барака.

Потому что уже сегодня я буду далеко от него, а значит, он не сможет ничего исправить.

Я превратил его в одного из нас, и могу сказать вам с абсолютной уверенностью – Шиломбрит покойник. Он мертвец. «Вирус» убьёт его. Или сведёт с ума, что, в общем-то, одно и то же.

Повторяйте за мной. «Это бред. Это бред».

Да. Это он. В чистом виде. Возведённый в абсолют. И тем не менее он родился не в моём искорёженном сознании. Всё это – реальность.

Даже после всего, что он сделал со мной, я не хотел его убивать. И что он, собственно, вообще сделал? Ничего. Когда он впервые отвёл меня в комнату для сушки белья, я уже был шлюхой.

Нет, месть тут ни при чём. И у него был шанс. Я наблюдал за Шиломбритом, стоя в углу прогулочного дворика, рядом с мусорным ведром; смотрел изъеденными хлоркой глазами, оттирая ржавые стенки унитазов; следил, затерянный в глубине столовой, перебирая ложкой отвратительное месиво в тарелке. Где бы он ни находился, куда бы ни пошёл, я смотрел за ним.

Я хотел разглядеть в нем человека. Но чем глубже я вглядывался, тем отчётливей видел жёсткую шерсть, налитые кровью глаза и затупившиеся о горы съеденного человеческого мяса клыки.

Три дня назад наш барак «взорвали».

Иногда такое случается.

Сотрудники лагеря остервенело выворачивают все наши вещи, выламывают подозрительно выпирающие доски в стенах, простукивают полы. Это не просто плановый обыск, который проводят для галочки. «Взрыв» – это серьёзно. Во время такого обыска часто присутствует начальник колонии.

Такое случается, если произошло что-то страшное.

Всё, на что сотрудники лагеря закрывали глаза, весь наш жалкий, формально запрещённый, но по-человечески разрешённый скарб летит в огромные тканевые мешки для белья и сжигается в котельной. Стеклянные кружки, цветные футболки, кипятильники, банные полотенца, щипчики для ногтей, фотографии в рамках, цветные авторучки, металлические чайные ложки – всё, что собиралось нами годами и на что не обращали внимания охранники, беспощадно летит в мешок для белья в дни Большого Взрыва.

Иногда такое случается, если ситуация вышла из-под контроля.

«Взрыв» – это месть. Начальник, багровый от бешенства, самолично сгребает всё, даже то, что вполне себе разрешено нам иметь при себе. Он неистовствует. Мечет молнии. Завтра ему предстоит отдуваться за случившееся перед прокуратурой. В дни Большого Взрыва карцеры переполнены. Даже боги помалкивают. Не выступают за свои права.

Такое случается. Если кто-то «освободился» раньше срока.

Знатный стоит бедлам. Давненько такого не было. Сотовых телефонов выгребли столько, что хватило бы забить полки небольшого магазина. Заключённые люто глядят исподлобья в сторону туалета, откуда санитары выносят «виновника торжества».

Лёшу.

Мне кажется, что знай он, какой переполох вызовет его смерть, сколько неудобств она причинит всем вокруг, он не решился бы совать голову в петлю, испугавшись того, что смерть – это не конец, а значит, они смогут добраться до него и там и наказать за Большой Взрыв.

«Падаль вонючая, – слышу я голос Шиломбрита, – из-за него тренажёрку пропустил».

На следующее утро я украл из санчасти пластиковую баночку для анализов мочи.

***

– Назови имя, милый, и получишь свой телефон. Всего несколько букв в обмен на твою никчёмную жизнь.

Токарь не верил ни единому её слову. И не помнил имени. Один из сотен лагерных шлюх, которые прошли через него, – вот кем был для него тот придурок, проткнувший себя гвоздём. Но даже если ему и удалось бы вспомнить, как его звали, проклятая стерва не выполнит своего обещания, в этом Токарь не сомневался. Да и вряд ли доктор ему теперь уже поможет. Всем своим существом, разумом и телом, Токарь ощущал близость смерти. Всё, чего ему хотелось, это ещё раз увидеть страдания на лице Нины. Лишь поэтому он решил попробовать.

– Саша, – сказал он наугад.

Имя, проклятое имя придаст облик возлюбленному чёртовой суки. Воскресит его в её памяти. Перенесёт из могилы в эту комнату. Раны её откроются, закровоточат, и Токарь вцепится в них зубами.

– Максим, – «я буду выкрикивать его имя и смеяться», – Леонид, Антон, – «я расскажу тебе, как хрустели его пальцы, как он стонал, когда мы пустили его по кругу в первый раз», – Сергей, Андрей!

– Не пытайся угадать, – Нина сделала шаг в сторону Токаря, – попробуй вспомнить. Представь его лицо, его глаза, вспомни, как он выглядел, и назови имя.

«Я вспомню, я обязательно вспомню, тварь», – думал Токарь, перечисляя все мужские имена, которые приходили ему на ум. Нина отрицательно мотала головой, медленно приближаясь все ближе и ближе.

– Вспоминай. Вспоминай! – повторяла она.

Глаза её светились ненавистью.

– Вспоминай!

– Егор.

Размахнувшись, Нина пнула Токаря в живот.

Он сложился пополам, обхватив живот руками. От боли перехватило дыхание.

– Вспоминай!

Нина пнула ещё раз. И ещё. И ещё.

Она била с остервенением и выкрикивала «вспоминай» до тех пор, пока Токарь не взмолился. Хриплым, задыхающимся голосом, кашляя и выплёвывая сгустки крови на каждом слоге, он выдавил:

– Стой, стой! Х… хватит.

Нина замерла с занесённой для очередного удара ногой. Медленно её опустила.

– Я… кхе-кхе, я вспомнил, – переведя дыхания, сказал Токарь.

Нина недоверчиво и напряженно смотрела на него.

– Мы звали… – Токарь поднял голову и с ядовитым прищуром вонзился в глаза девушки, – мы звали его Кристиной.

В следующую секунду он вцепился руками в ногу Нины, подтянул к себе и вонзил в неё зубы. Металлические резцы пробили кожу и вошли в мясо. Кровь Токаря смешалась с кровью Нины, мгновенно заструившейся из раны в его рот.

Завопив, девушка вырвала ногу и отскочила назад. Боль застелила ей глаза. Она не видела ничего, кроме окровавленной, смеющейся во все горло физиономии Токаря. Она не слышала ничего, кроме его сатанинского хохота. И на это гогочущее, мертвецки бледное, с чёрными пятнами под глазами лицо она обрушила всю свою ярость. Подошва её обуви врезалась в голову Токаря, вбивала затылок в выбеленный кирпич печи за его спиной. Токарь слышал хруст собственного носа, хлюпанье лопнувших губ, глухой звон черепной коробки, колотящейся о печь, словно болванка на гибком стержне, и, захлёбываясь кровью, хохотал.

Лишь когда Токарь умолк, а глаза его закатились, Нина опомнилась.

Она вскрикнула, зажав рот руками, и какое-то время стояла так, прислушиваясь к тишине. Безжизненное тело Токаря медленно сползало на пол по заляпанной кровью печи.

Нина молилась всем богам, и, вероятно, кто-то из них её услышал: сдавленный стон сорвался с губ Токаря. Жив!

Нина встрепенулась.

– Сейчас, милый, потерпи!

Она забегала глазами по комнате. Присев, начала шарить руками по полу. Осколки битой посуды резали ладони, но Нина не замечала этого. Наконец она нашла то, что ей было нужно. Пакетик с оставшимся внутри героином, который она пробовала прошлым днём на пару с Токарем, лежал рядом с диваном, у изголовья.

– Только не закрывай глаза, – бормотала она, высыпая трясущейся рукой содержимое пакетика на ладонь, – я сейчас. Это должно помочь, должно помочь.

– Вот, – Нина приложила ладонь к лицу Токаря.

Он втянул белую пыль переломанным носом. Нина откинула его голову и всыпала в рот остатки героина. Кровь смешалась с наркотиком. Вязкая, горькая каша комом застряла в горле. Токарь попытался её сплюнуть, но девушка зажала ему рот.

– Нет-нет, глотай. Это немного оживит тебя.

– Пить, – прохрипел Токарь.

– Сначала проглоти, прошу тебя.

«Такое количество прикончит меня», – с радостью подумал Токарь и перестал противиться. Накопив побольше слюны и крови, он протолкнул по горлу мерзкую кашу.

– Теперь дай мне попить.

– Конечно.

Девушка бросилась к столу, схватила бутылку коньяка.

Сделав пару глотков, Токарь облизал расхлестанные губы и посмотрел на Нину.

– Чего тебе ещё нужно? – спросил он. – Дай мне спокойно сдохнуть. Ты добилась своего.

Нина вытерла пот со лба, перевела дыхание, глотнула из бутылки коньяк и, успокоившись, нежно улыбнулась.

– Ещё нет, милый.

4

Я выхожу на улицу и вдыхаю полной грудью свежий утренний воздух, ещё не успевший пропитаться тошнотворным запахом баланды.

Перекличка уже началась. Заключённые построились в колонны по десять человек. Дежурный выкрикивает фамилии, и из чёрной массы лениво и сонно звучат: «Палыч», «Игрч», «Алесанр», «Федрч»… Неизменно синкопа; никогда фамилия и имя; всегда что-нибудь одно. Своеобразная претензия на достоинство – «Довольствуйся и этим, гражданин начальничек».

Я всматриваюсь в толпу. Глазами перебегаю с одного серого лица на другое. Я ищу его.

Вот он. Шестой в первой шеренге. Иду к нему. Дежурный инспектор обращает на меня внимание. Он что-то кричит мне. Вероятно, приказывает встать в строй. Но я не слышу: звон в ушах заглушает его ор. Никаких усиливающих драматизм дешёвых фразочек: звон в ушах – как следствие подскочившего давления и выброса адреналина.

Я прохожу вдоль строя и останавливаюсь рядом с ним.

Шиломбрит не видит меня. Развернувшись вполоборота, он весело переговаривается с кем-то из второго ряда.

Я жду, чтобы он повернулся ко мне лицом.

«Опа! – удивлённо восклицает Шиломбрит, заметив меня, – чего тебе, сладенькая?»

Не отвечая, я продолжаю смотреть ему в лицо. Я стою, держа спину ровно. В моих глазах спокойная решимость. Полуживотные вроде меня никогда не смеют так смотреть на своих хозяев. Это происходит крайне редко. Но если такое случается, если шлюха встречает гнев господина ледяным взглядом, значит, сейчас случится что-то, чего уже нельзя будет исправить. Здесь об этом все знают. Просто не помнят.

Улыбка медленно сходит с лица Шиломбрита.

«Хули ты вылупился, пи…» – шипит он злобно и осекается. Я испытываю наслаждение от ужаса, исказившего его уродливое лицо: он увидел. Пластиковую прозрачную баночку, заполненную мочой, – он её увидел. Пока я шёл, я прятал её от посторонних глаз, зажав в ладони и прижав к бедру. Теперь же разворачиваю ладонь таким образом, чтобы Шиломбрит смог как следует разглядеть баночку.

И прежде чем он успевает полностью осознать, что сейчас случится, я выплёскиваю мочу в его уродливое рыло…

***

Вся соль в том, что должные носить символический характер запреты трактуются здесь до примитивности буквально. Статус раба подчеркивается множеством табу социально-бытового характера…

Эка меня понесло, кхе-кхе, тьфу…

Непонятно?

Тогда так.

Ты попадаешь сюда, и оказывается, что жил ты, приятель, всё это время неправильно. Плохо жил, не по-людски. Целовал тех, кого целовать нельзя; спал с теми, с кем нельзя; ел, пил, дружил с теми, с кем нельзя. Куда ни плюнь – одно сплошное гадство и блядство в твоей жизни. Такому, как ты, не место среди людей. И вот ты раб…

А дальше самое забавное.

Всё как в Германии тридцатых годов или в Нью-Йорке того же времени: «Места для ниггеров расположены в конце салона», «Вход с собаками и евреям запрещён», «Открыта вакансия бухгалтера. Ниггерам не беспокоить» и так далее. Банальщина. Ничего оригинального… Кроме одного – небольшой модернизации.

Мои любимые эпигоны, взяв всё «лучшее» от предшественников, пошли ещё дальше, смешав фашистскую идеологию классового деления и средневековое мракобесие. Условность, разделяющая людей на «правильных пацанов» и «по жизни обиженных», превратилась в заразу. Вирус. Реально существующий в физическом мире.

Ариец не станет отребьем, если возьмет у еврея сигарету; белый человек не почернеет, попив воды после чернокожего.

Но!

«Правильный пацан» в одночасье превратится в раба – сиречь в пидораса, петуха, а там, глядишь, и шлюхой станет – поздоровайся он со мной за руку, не говоря уже о том, чтобы выпить из моей кружки.

Понятно, что доведя ситуацию до такого абсурда, люди создали все условия для своего вымирания как класса. Даже чума не передаётся с такой легкостью, с какой разносится «вирус недочеловека»

Поэтому нужно было придумать антидот, вакцину, противоядие.

И придумали.

Невозможно всю жизнь (даже на воле!) ходить со своей кружкой в кармане. И невозможно каждого петуха вычислить с первого взгляда. Бывает, с виду вроде достойный пацан, а копнёшь чуть глубже – «конверты клеит». А ты уже после него сигаретку докурил. На воле и того сложнее. Угроза таится на каждом шагу. Проклятое либеральное общество предоставляет всем любителям заглатывать равные права с нормальными людьми. Ты заказываешь обед в кафе, и откуда знать, что из этой же самой тарелки час назад не жрал какой-нибудь пидорас?

Как быть?

А очень просто.

Волшебное заклинание: По незнанке не канает.

Не предупреждён – значит вооружён.

Жаль, этого не знали польские евреи, когда их гнали в крематории. Выкрикнул бы кто из них что-то вроде «я в домике», глядишь, и не стали бы сжигать.

М-да… Когда видишь, как от многолетнего унизительного рабства, от избиений, от изнасилований, от издевательств спасает детская поговорка, начинаешь задумываться о реальности всего происходящего вокруг.

И тем не менее это так. По незнанке не канает – оберег, благодаря которому ещё не весь мир превратился в рабов и шлюх.

Только, согласитесь, вряд ли эта поговорка сможет защитить, если какому-то придурку вздумается вылить вам на голову баночку мочи. Какая уж тут незнанка? Моча – она и есть моча.

Стерев условность рабской «заразы», приравняв нашу слюну к укусу зомби, «здоровые» люди сильно подставились. Можно всю жизнь соблюдать «закон», «стремиться к людскому», карабкаться по иерархической лестнице, зарабатывая авторитет среди себе подобных, пока однажды какая-нибудь шлюха не плюнет в тебя… и тебя не станет среди людей. Такие дела, кхе-кхе-кхе. Dura lex sed lex.

Но безвыходных ситуаций не бывает. Существует ещё один способ спасти свою честь и избежать рабства.

Убить.

Прикончи дерзкую шлюху – смой позор кровью!

Вспомните сказки! Чтобы снять проклятие ведьмы, нужно её уничтожить. Я живу в сказке, друзья! Кто не мечтает об этом?! Ха-ха-ха! Правда, подобное решение спасёт шкуру далеко не каждому. Такова уж специфика двойных стандартов. Лишь богам тюремного олимпа это поможет.

А Шиломбрит как раз и есть один из лагерных небожителей…

Потому-то и торчит гвоздь из моего лёгкого. Это единственный шанс для меня. Мне нужно свалить отсюда.

И вам тоже.

Лекция окончена. Возвращайтесь в дом Марины. Вас ждёт развязка…

***

Первым вступил гитарный минорный риф в соль бемоль. Он отыграл два такта, а после к нему присоединился бас.

Нина сидела на стуле посреди комнаты, согнув руки в локтях, и сжимала невидимые барабанные палочки. Музыка шла из динамиков её телефона.

Открытый хай-хэт отсчитал четыре удара. Нина синхронно повторила то же самое, постукивая невидимой палочкой по невидимому «железу».

Зазвучал мощный проигрыш.

Девушка взмахивала руками, имитируя игру на барабанах; отстукивала по воображаемой педали бас-барабана; руки её то скрещивались, то разводились в стороны. Даже далёкий от мира музыки Токарь видел, что движения её были не просто хаотичной пародией на игру. Она точь-в-точь повторяла каждый звук барабанов из песни, игравшей в её телефоне.

– Мы записали её всего за один день, – сказала Нина, и лицо её осветилось ностальгической улыбкой. – Времени на репетицию не было, поэтому мы работали как сумасшедшие. Ты не знаешь, но сочинить, отрепетировать и записать песню за один день – это не так-то просто. В Европе проводился конкурс молодых рок-групп, очень серьёзный конкурс.

Токарь глядел на неё потухшими, безразличными глазами умирающего.

– Победитель получал контракт с одной из самых крутых звукозаписывающих компаний в мире – «Эбби Роуд». Мы узнали об этом слишком поздно, и поэтому нам надо было торопиться, чтобы успеть подать заявку. Конечно, мы понимали, что шансов у нас немного – заявки подали свыше полутора тысяч групп со всего света – но мы верили в себя, мы знали, что, если постараемся, выложимся на полную катушку, мы всех разорвём, – Нина замолчала и перестала изображать игру. Когда она заговорила вновь, в голос её вмешалась грусть, хотя девушка все ещё продолжала мягко улыбаться, погружённая в приятные воспоминания.

– Мы пришли вторыми. Победители – какой-то идиотский квинтет, не помню названия, играющий до блевотины скучный брит-поп, – обогнали нас на несколько жалких голосов. Представляешь! Вторые из полутора тысяч. Но это не олимпиада, там никто не даёт серебро за второе место. Победитель один. Он и получает контракт. Все остальные не получают ничего.

Девушка смотрела на Токаря, но не видела его. Её мысли унеслись в прошлое, а в глазах блестела нежная тоска по счастливым временам ушедших дней.

– Эта песня – лучшее, что мы сочинили до и сочиним после. Да, мы выложились по полной. Обычно все песни придумывал один человек – наш фронтмен. Он гений, он просто чёртов гений. Он писал партии ко всем инструментам. Нам оставалось только разучивать их. Но в тот раз всё было по-другому, каждый из нас внёс что-то своё в эту песню, каждый добавил в неё какую-то изюминку. Мы спорили, смеялись, играли, снова спорили.

Нина закрыла глаза.

– То был самый лучший день в моей жизни.

Болезненно закашлявшись, Токарь сплюнул вязкую густую кровь.

Это вернуло Нину к действительности.

– Но прошлое должно оставаться в прошлом, ведь так? Я повела себя сегодня как дура, как самая обыкновенная истеричка. О чём я только думала, ведь ты мог умереть! Всё, всё, больше ни слова о прошлом. Давай наслаждаться настоящим, этой ночью.

Выключив песню, она встала со стула и легонько сдвинула его ногой в сторону.

– Прочувствуй её, прочувствуй каждой клеточкой своего тела. В этой комнате стреляли, кричали, дрались и крушили мебель, но до сих пор никто не пришел на шум, словно мы на необитаемом острове. Знаешь, почему? Это вселенная даёт нам время насладиться друг другом в последний раз, перед тем как всё закончится. Так было начертано судьбой.

Нина откинула с глаз прядь волос.

– От нее нельзя уйти. Её невозможно изменить…

Она стянула майку.

– … Сегодняшний день был записан в наших с тобой книгах жизней ещё до того, как мы появились на свет…

Она завела руки за спину. Расстегнула бюстгальтер.

– … И всё, что мы делали до этого момента, была лишь прелюдия, долгая, витиеватая дорога, ведущая нас в эту комнату…

***

С мерзким скрежетом ключ проворачивается в дверном замке моей камеры. Времени в обрез. Через минуту меня унесут на носилках, погрузят в машину скорой помощи и увезут в больницу. Усталый хирург проведёт нехитрую операцию: вытащит гвоздь и перевяжет.

Но я всё равно умру. Фактически я уже мёртв. Герман Филатов, двадцать три года, скончался в стенах исправительной колонии строгого режима номер восемнадцать…

***

Бюстгальтер упал на пол.

Нина вдохнула полной грудью.

– … Нам суждено было оказаться здесь вдвоём, и ничто не могло этому помешать. Я поняла это сразу, как только увидела тебя тем утром…

***

…Кто будет оплакивать меня?

Она, одна. Безымянный призрак, порождение садистов – лишь она придет забрать отсюда моё тело. С молчаливого согласия покойника она присвоит его себе…

***

Она неспешно расстегнула пуговицу на джинсах.

– …Я не планировала нашей встречи…

***

…На смену одной умершей душе обязательно приходит другая, способная выдержать то, что не смог пережить я…

***

– … Я даже почти смогла забыть тебя, хотя изредка ты приходил ко мне по ночам, во снах…

Помогая бёдрами, Нина сняла узкие джинсы.

– … И всё-таки мы встретились. Судьба – этот великий дирижёр – разыграла всё по своей мистической партитуре. С той секунды я поняла: от прошлого невозможно отмахнуться. Кто-то или что-то хотел, чтобы у нашей с тобой истории было продолжение, логическое завершение. Как в музыке. Тоника-тоника-доминанта-тоника.

Она стояла почти голая, в одних трусиках. Косой луч лунного света падал на её грудь и живот.

– … Я ещё не научилась носить высоких туфель, но что-то подтолкнуло меня надеть их именно в тот день. Я сломала каблук, когда ты шёл по каким-то своим делам. Вокруг были десятки людей, но мы всё равно заметили друг друга. Это ли ни есть чудо, милый?

***

…Отныне вместо боли – наслаждение. Вместо жалости к себе – презрение к окружающим. Звонкий, весёлый, издевательский смех при виде вялостоящих отростков – вместо ужаса на грани сумасшествия. С непринуждённой лёгкостью она проживёт ещё год в этих местах и выйдет условно-досрочно на свободу полноправной хозяйкой измученной оболочки. Нежно оберегая память обо мне, она начнёт жизнь с чистого листа. Настоящая женщина, заточённая в изуродованном теле. Избавься от него, сестра! Избавься, ибо это тело противно нам обоим! Позволь мне лишь одно, перед тем, как я уйду навсегда, – нарисовать твой портрет…

***

Нагнувшись, Нина стянула трусики.

Несколько слоев прочного армированного скотча были наклеены между её ног, выпирая крохотным бугорком.

***

Лёжа на брезентовых носилках, покрытых засохшими пятнами мочи и крови, я рисую в воображении её будущий образ: черные волосы, изумрудные глаза, смуглая кожа, чувственные губы… имя? В лагере нам всегда давали красивые имена: Кристина, Майя, София… Ненавижу их.

Я дам тебе её имя. Той, с которой я был счастлив. Той, что приходит ко мне каждую ночь. И каждую ночь говорит, что прощает меня…

Я закрываю глаза и наношу последние штрихи – пробую на вкус два простых слога: Ни-на… Ни-и-и-и-и-на… Нина.

«Смотри, он ещё улыбается, придурок недоделанный». – «Чё он глаза закрыл? Проверь пульс. Не хватало ещё, чтобы он тут у нас помер». – «Сейчас». – «Эй, мужик, ты как?»

Я открываю глаза и окидываю весёлым взглядом карету скорой помощи. Врач – совсем мальчик, – смотрит на меня. «Пульс в норме, – фельдшер отпускает мое запястье. – Как себя чувствуешь?»

Я отвлекаюсь от лица молодого доктора и с интересом разглядываю простоватого, но всё же симпатичного фельдшера. Затем поудобней устраиваюсь на кушетке и, устремив взгляд сквозь зарешеченное окно тюремной машины реанимации, широко улыбаюсь:

«Всё в порядке, мальчики»…

***

Словно заворожённый, Токарь смотрел выпученными глазами на блестящие полоски клейкой ленты. Его бросило в холод. Затем в жар. И снова холод. Ужас сдавил ему лёгкие. Не вдохнуть. Он хотел умереть. Хотел не рождаться. Нина провела ладонью по бедру.

Ухватившись за край ленты, она осторожно потянула её.

Тёмный, смятый скотчем за долгие часы, сморщенный отросток распрямился.

Кровь свободно поступила в него.

Он набухал.

Он наполнялся жизнью.

Токарь вжался спиной в печь. Ноги его скользили в луже собственной крови, а из груди вырвался слабый, плаксивый стон.

– Нет! Я не… я не верю. Боженька! Нет!

Он попытался ползти. Завалился набок. Прополз не больше полуметра. Обессиленно уронил голову. Он молил Бога о смерти. Он бы убил себя, если бы позволили силы. Но их не осталось даже на это.

И тогда Токарь беспомощно зарыдал в голос, давясь кровью.

– Кого ты видел перед собой, милый, каждый раз, когда трахал меня, уперев головой в заплёванный кафель лагерного туалета? Длинноногую красотку с большой грудью?

Нина трогала себя между ног, ощущая ладонью, как увеличивается её член, становясь больше и твёрже.

– Чьё лицо представлял, когда ставил меня на колени? Загорелой брюнетки с красивым, чувственным ртом?

Токарь лежал на животе. Голос Нины звучал ближе и ближе. Краем глаза он увидел, как девушка взяла свою сумочку и, что-то вытащив из неё, безразлично бросила на пол. А потом голос раздался над самым его ухом. Шёпот. Нежный, бархатный голос; слегка низкий, с сексуальной хрипотцой.

– Три года я работала где придётся. В основном делала то, что так хорошо научилась делать. Мыла полы. И откладывала каждую копейку. На что ещё может сгодиться больная ВИЧ, жалкая, убогая шлюха с порезанным лицом? – Голос без тени иронии. – Гниющая оболочка убитого вами Германа. И я скинула её.

Нина провела кончиками пальцев по своему лицу, ощупала нос, губы, подбородок, словно слепой, руками изучающий внешность незнакомого человека.

– Неприступный город Бога Индры, величественная столица мира, одарённая девятью драгоценными камнями, волшебный город, где готовы помочь каждому, не задавая лишних вопросов, не требуя справок от психиатра, закрывая глаза на смертельный вирус в крови. Хирурги, лишённые лицензии. Подпольные больницы. И ловкие санитары, по ночам избавляющиеся от трупов тех, кто умер на грязном операционном столе. В Бангкоке я смогла найти тех, кто был готов помочь мне за шесть тысяч долларов – почти все, что у меня было.

Она легла на Токаря сверху.

– Милый. Три года я копила деньги, чтобы стать той, кого вам так не хватало в тюрьме, мои бедные, бедные мальчики, – нежно прижалась лбом к его затылку. Сквозь пыль, металлический запах крови, сквозь дурман умирающего сознания Токарь явственно почувствовал ненавистный аромат её духов. Теперь он звучал по-новому. Он раскрылся третьим и последним ароматом композиции.

Мускус.

Тошнотворно-сладкий. Болезненно-резкий. Невыносимый. Невыносимый.

– Посмотри, что я нашла прошлым утром, когда ты убивал цыган.

Она поднесла к его лицу кулак и разжала.

Токарь увидел ржавый неровный гвоздь.

– Он лежал, еле заметный, в пыли, на дороге между двух мегаполисов. В небытие. Откуда ему там взяться? Десять сантиметров. Такой же был и у Германа. Он ждал нас. Судьба подбросила его нам.

Нина приподнялась на колени и усадила Токаря. Они сидели друг против друга, почти вплотную.

– Возьми его, – сказала она, вкладывая гвоздь в руку Токаря. Из последних сил он сжал его и поднес к своему горлу.

– Нет, – Нина бережно перехватила его руку. – Не так. Ты знаешь, что нужно сделать.

Гвоздь уперся ему под рёбра. Туда, где, с трудом прогоняя воздух, слабо раздувались лёгкие.

– Помоги мне, – сказал он почти беззвучно.

– Конечно. Я рядом. И я помогу.

С этими словами Нина мягко накрыла ладонями его кулак, готовый разжаться в любой момент и выронить гвоздь.

– Ты готов, милый?

Токарь поправил гвоздь, уперев его между пятым и шестым правыми рёбрами.

«Да».

Гвоздь вошел по самую шляпку. Он был кривым, и поэтому его пришлось вращать, чтобы облегчить продвижение.

Отхлынув от живота, боль устремилась наверх. Обожгла кожу и мясо. Утихла.

Изо рта побежала кровь. И вздохнуть сделалось совсем невозможно.

– Всё хорошо. Это не смертельно.

Токарь хватал ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег.

– Всё хорошо.

Постепенно дыхание восстановилось. Слабое. Клокочущее. Но всё же дыхание.

Тогда Нина улыбнулась нежной улыбкой любящей женщины и перевернула Токаря на живот.

– Не бойся, – произнесла Нина, оголив его бледные ягодицы.

«Почему я не умираю?» – бешено вертелось в голове Токаря.

«Почему я не умираю?! Я хочу умереть! Сейчас! Пожалуйста, Господи! Почему я ещё жив? Господи!»

– Тебе не нужно противиться. Вот увидишь, тебе понравится, – Нина склонилась к уху Токаря. По её щекам текли слезы. – Это не больно. Как сходить в туалет, – она улыбнулась, тепло и искренне, – только наоборот.

5

«Жестокое тройное убийство произошло прошлым днём на сто тридцать пятом километре трассы М4 возле одной из придорожных гостиниц. Убитые – мужчины – были расстреляны из пистолета. По словам полиции, мотивом преступления могла послужить обыкновенная ссора, однако не исключается и связь с другими убийствами, произошедшими в Москве примерно в это же время, так как полиции удалось установить связь между убитым оперуполномоченным и предполагаемым убийцей троих мужчин. Напомним, что минувшим вечером у себя в квартире были застрелены…»

Она сидела на полу, всё у той же печи, и с тупым, опустошённым выражением смотрела на первые лучи ещё прохладного солнца, пробивающиеся через щель в шторах. Она не слышала слов журналиста новостей. Сейчас он мог рассказывать о наступлении третьей мировой войны. Или о вторжении марсиан. Всё это не имело никакого значения. Всё было ей безразлично.

Голова Токаря покоилась на её коленях. Нина рассеянно гладила его волосы. Изредка Токарь надолго закрывал глаза, но смерть не приходила. Тогда он нехотя открывал их вновь и мутным взглядом смотрел в одну точку.

– Ты был не прав. Ты ошибался, милый. Всю свою жизнь ты ошибался. И твоя любовь ко мне – лучшее тому доказательство.

Нина перевела взгляд на тень от солнечного света, которую отбрасывал перевёрнутый стул. Покачала головой. Улыбнулась.

– Кит.

С улицы послышались голоса женщин, с утра пораньше идущих продавать клубнику к дороге. Начинался новый день.

– Ты так ничего и не понял. Даже в самом конце. Не осознал. Ты думал, что мной движет жажда мести. Как глупо. Впрочем, я и сама так думала. Но я, так же как и ты, ошибалась. Думаешь, вы убили Германа? Когда ты впервые встретил его, он уже был мёртв, только вы этого не видели. Он продолжал ходить, есть, спать, разговаривать, но поверь, перед вами был мертвец…

***

Что ты знаешь о смерти, когда тебе восемнадцать?

Ты знаешь, что её нет. Что её не существует…

Мы познакомились с ней в актовом зале нашего музыкального колледжа. Она только поступила на первый курс.

Мне не важно, что вы думаете о любви с первого взгляда. Вы несчастны, если не верите в неё…

***

– … Это не месть, глупенький. В какой-то степени я даже благодарна тебе. Ведь если бы не ты, я бы не появилась на свет…

***

Что ты знаешь о любви, когда тебе восемнадцать?

Она вечна…

У нас завязался роман. Мы не тратили время на притворство, на никому не нужные игры, на ханжество. Мы наслаждались каждой каплей наших чувств. Вырастая и глупея, вы зовёте это пошлостью…

По вечерам я делился с ней своими мечтами о мировой сцене, о всемирной славе, о рёве многотысячной толпы… Нина слушала и нежно улыбалась. Нам всего восемнадцать…

***

– … Слышишь мой голос? Я не злюсь на тебя, Токарь. Просто ты должен уйти. Мы должны уйти. Я давала тебе шанс. Так же как и Шиломбриту. Я хотела, чтобы ты увидел и понял, насколько ужасен, жесток и ограничен тот мир, который ты называешь своим. Какая я у тебя глупая, не смейся надо мной. Я предполагала, что смогу разглядеть в твоём лице человеческие черты.

Нина, не глядя, раздвинула двумя пальцами губы Токаря и ощупала его зубы.

– Клыки. Клыки.

Убрав от его губ руку, девушка вновь начала отрешённо гладить его по волосам.

– Мы должны уйти. Возможно, в этом и кроется истинная цель нашей встречи. Мы опухоль, нарост на здоровом теле, отравляющий его своими гнойными выделениями. Язва, причиняющая страдания. Рудименты…

***

…Что ты знаешь о смерти?..

Я отдавал ей всё, что имел в этой жизни, – свою музыку. Денег, которые удавалось заработать на концертах, едва хватало лишь на самое необходимое. Но кого это смущает в нашем возрасте? Мы были счастливы.

…Что ты знаешь о счастье, когда тебе восемнадцать?

Оно в сладких мозолях на губах…

По ночам мы занимались любовью до изнеможения в маленькой арендованной комнате. И спали до полудня…

***

– … Выходит, в сущности, ты был прав. Мы похожи с тобой. Мы оба не сделали ничего хорошего в этой жизни. Посмотри вокруг. Оглянись назад, в прошлое. Видишь? Ты видишь, милый? Что там, после нас? Искалеченные судьбы. Смерть и страдания. Ты хоть о чём-нибудь сожалеешь? Конечно, нет. Ты никогда не сомневался, забирая чью-то жизнь. Даже теперь, умирая, за мгновение до того, как тебе предстанет ответить за всё совершённое тобой зло, ты не раскаиваешься ни в чём. Не задаёшь себе главный и последний вопрос: зачем ты жил? Зачем ты вообще был нужен? И я завидую тебе. Десять лет я спрашиваю себя об одном и том же. Имел ли Герман право поступить так?..

***

…Что ты знаешь о головной боли, когда тебе девятнадцать?

Что она мимолётна. Что она непременно должна пройти…

Она говорила, что все хорошо. Она и правда так думала. Мы оба так думали. Проклятое сотрясение! Мы списывали всё на него! А что ещё мы могли предположить? Что?! Нам было меньше двадцати, Господи! Да мы же ещё совсем дети!

Поначалу помогал простой анальгин. Потом боли усилились, стали постоянными. Это было не сотрясение, но мы упустили момент. Если бы не та поездка на «Розу Хутор». Мы поехали в больницу после того, как Нина впервые потеряла сознание посреди торгового центра. Мы хотели купить настоящие итальянские туфли. Нина о них мечтала.

…Что ты думаешь о смерти, когда тебе нет и двадцати?

Ничего. Ты не веришь в неё…

…И я их купил. В рассрочку. После врачей, больниц, обследований; после химиотерапии; после того, как она не помогла; после шести месяцев мучений. После того, как надежды не осталось. После смирения.

Вера Вонг.

Ни у кого из наших знакомых не было таких туфель…

Мы гуляли по парку. Медленно. Останавливаясь. Нина с трудом могла ходить. Она почти ничего не видела. Она не плакала. Не жаловалась. На это не было сил.

***

– … Десять лет я вымаливаю прощение. Если бы я не привёз её на этот чёртов курорт, она бы не получила сотрясение и мы бы забеспокоились гораздо раньше. Не упустили бы время.

***

…Что ты знаешь о смерти, когда тебе восемнадцать?

ЧТО её НЕТ! ЧТО ОНА ОТСТУПИТ!

Нина не просила меня об этом. Она ничего не просила. Она с трудом могла разговаривать. Но в её ослепших глазах я видел мольбу.

…Что ты знаешь о сострадании?

Оно безгранично.

…Я не хотел давать ей ударную дозу снотворного. Я боялся, что смерть от них будет не такой безмятежной, как показывают в фильмах. Я не хотел, чтобы Нина страдала ещё сильнее…

***

…Я прокручиваю в голове наше последнее утро. Вижу любимое лицо. Измученное. Бледное. Мне кажется, я всё делаю правильно.

Нина уронила голову и беззвучно заплакала.

– Прости меня. Девочка моя, – шептала она, – но разве ты заслужила такие муки?! Прости меня! Как же я хочу увидеть тебя…

***

…На что ты готов ради любимого человека, когда тебе восемнадцать?

На всё…

В даркнете можно найти всё, чего нет на прилавках обычных магазинов. Я продал свою ударную установку. Я понимал, что она мне больше не понадобится. Денег вполне хватило.

Чёрный 56-А-125.

Пистолет Макарова.

И три патрона, девять миллиметров. Больше и не нужно…

***

– … Хочу обнять тебя. Посмотреть в твои янтарные глаза; услышать твой голос; услышать, как ты скажешь, что любишь меня. И прощаешь…

***

…Всю ночь я сидел напротив её кровати. Смотрел, как она спит. До скрежета сжимал челюсть, когда Нина стонала. Боль не отпускала её даже во сне. Слёзы бежали по моим щекам, собирались на подбородке и падали на футболку.

Под утро я наконец подошел к ней. Наклонился. Нежно поцеловал в лоб. Почувствовав прикосновение моих губ, Нина, не открывая глаз, вымученно улыбнулась.

«Спи».

Я поднёс дуло пистолета к её голове, к тому месту, куда только что её поцеловал.

«Спи, моя милая…»

***

– … Шансы невелики. Я это знаю. Я понимаю это. Ну вот и посмотрим.

Я взглянула туда, где должен валяться брошенный мною пистолет Токаря.

– Скоро я увижу тебя. Или не увижу больше ничего, что тоже спасение. Я представляю себе старенький микроавтобус «мицубиси», в котором мы провели ночь. Нашу «таверну». Недоеденная холодная пицца. Божественно вкусная. Мы пьём неразбавленный виски. Планшет потрескивает записью горящего камина. А вокруг нас, на матрасе, лежат твои любимые цветы.

Я болезненно зажмурилась.

– Извини, я не могу вспомнить их название. Наверное, ты сильно удивишься, увидев меня. Примешь ли? Узнаешь? Однако и это неважно. Если существует что-то за пределами нашего мира, если рай существует, то ты, без сомнений, там. А мне туда не попасть. Нас с Токарем ждут в другом месте. Но я надеюсь, мне позволят увидеть тебя. Всего одна короткая встреча, большего я не попрошу.

Я проглотила слёзы, комом застрявшие в горле, и посмотрела на Токаря.

– Ты готов, милый? Тебе проще, ты говорил, что ты веруешь. Вот и посмотрим.

Но Токарь ничего не ответил. Он не слышал меня. Он был мёртв.

Эпилог

Входящий WhatsApp. Неизвестный абонент.

Александр.

Очень скоро вам сообщат страшную новость, и вы поймёте, что моё сообщение – это не розыгрыш.

Ваша мать мертва. Она погибла по вине трёх сволочей.

Конечно, это слабое утешение, но все же, может быть, вам станет легче (не сейчас, позже, когда боль утихнет) от того, что они тоже мертвы. Все трое.

Я нашла ваш номер в телефоне Марины. Не знаю, зачем я в него полезла. Наверное, хотела узнать её поближе. Хотела хоть как-то искупить свою вину перед ней. Хотела найти кого-то из её семьи. И нашла вас.

Я не прошу вашего прощения. Не собираюсь исповедоваться.

Я пишу вам не для этого.

Вы помните облепиховое дерево, что растёт за вашим домом, возле сарая? Там вы увидите несколько досок, наваленных кучей. Разгребите их, когда всё уже будет позади. Когда полиция и криминалисты оставят ваш дом в покое. Когда похороните Марину.

Вы найдете там чёрную спортивную сумку. В ней деньги. Несколько сотен тысяч долларов. Точнее сказать не могу. Мне пришлось сжечь часть их для того, чтобы обмануть убийц вашей матери.

Теперь эти деньги ваши. Возьмите их. Не волнуйтесь, никто их не хватится. Они сожжены.

И не бойтесь о них испачкаться. Оставьте это, прошу вас. Эти деньги отмыты кровью вашей мамы.

Сообщение прочитано.

Конец.

Благодарность.

Зачастую, благодарность автора начинается со слов: «Без такого-то и такого-то моя книга никогда не была бы написана».

Мне эта фраза всегда казалась немного высокопарной, излишне пафосной.

И вот я сижу перед пустым электронным листом и понимаю, что только такими словами я и могу отблагодарить тех, кто помогал мне в работе над этой книгой. Потому что сказать по-другому – значит приуменьшить их вклад.

Сергей Агарков – книжный блогер, канал «ЛитОбзор».

Благодаря твоим советам, редакторским правкам, тому, с каким энтузиазмом и искренним участием ты прошёлся вместе со мной по каждому абзацу, мне не стыдно за свой дебютный роман. Ты все время напоминал мне о том, что ты не профессиональный редактор. Но доказал обратное.

Продюсерский центр «RedVinil Studio». Спасибо за великолепный буктрейлер, и отдельный поклон тебе, Рома, за написание музыки к нему.

Алина, я не давал тебе повода верить в меня, но ты все равно верила. И продолжаешь. Это сложно переоценить.

Егор Ракицкий. Старик, ну а ты и сам все знаешь. Ты помогал мне с самого первого предложения и до последнего, расходуя на это драгоценные часы использования крохотного телефона. На десять твоих «отвратительно», «переделай», «слабо», приходилось одно «отлично». Вот за ним я и гнался. Я все время говорю моя книга, но на самом деле она наша. Спасибо тебе, дружище.

Content

Восемьдесят сигарет
Кирилл Агапов

Пролог

Часть первая Запах мускуса

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

Часть вторая Цвет янтаря

1

2

3

4

5

Эпилог

Благодарность.