Роберт М. Вегнер

Каждая мертвая мечта

Часть I

НАТЯНУТАЯ ТЕТИВА

Пролог

Через пять дней пути на юг они наконец спустились в долины, обитаемые людьми, и разбили лагерь так, словно находились в собственной провинции. Явно, на виду. Нет лучшего способа объявить о своем прибытии и при этом показать, что у них добрые намерения. Только бандиты и преступники пытаются скрываться.

Нашли их так быстро, как они и надеялись. Сотня вооруженных людей. Белые плащи, разнообразнейшее оружие.

Стража.

Они откликнулись издали. Назвали номера и место гарнизона. Солдаты сперва казались сбитыми с толку, источали недоверие, но потом отступили, велев им оставаться на месте.

— Послушаемся их, господин лейтенант?

Командир снял шлем и причесал пальцами рыжие волосы.

— Офицером у них старший лейтенант. Мне придется слушаться. Я бы и сам удивился, когда б в Белендене появилась рота из-под Олекадов.

— Но мне не нравится выражение его лица…

— Велергорф, после того, через что мы прошли, я не намерен обращать внимание на каждое дурацкое выражение лица, которое увижу. Как раненые?

— Неплохо. Но нам нужно теплое и сухое место, чтобы к ним не пришла горячка.

— Пока что — пусть отдыхают. — Лейтенант глянул на небо. — Темнеет, наверняка проводников нам пришлют только утром.

Прислали.

Утром лагерь окружили три роты под командованием полковника, который коротко представился как Минхаль Конвец из Девятнадцатого полка Горной Стражи. Пришел к ним в сопровождении нескольких тяжеловооруженных солдат, осмотрел палатки, амуницию, состояние роты.

И приказал им сложить оружие.

Между палатками пронесся шумок, солдаты обменивались растерянными взглядами. Горная Стража не разоружала друг друга, разве что кого-то подозревали в измене. Велергорф глянул на лейтенанта. Тот миг-другой колебался — достаточно долго, чтобы его люди начали тянуться к мечам, топорам, копьям…

— Стоять! — заставил их замереть на месте рык офицера. — Десятники, по местам! Приготовиться сложить оружие!

— Господин лейте…

— Ни слова, десятник. Ни слова. — Рыжий лейтенант развернулся к старшему по званию. — Лейтенант Кеннет-лив-Даравит докладывает: Шестая рота Шестого полка Горной Стражи из Белендена готова сдать оружие.

Полковник чуть кивнул, а сопровождавшие его слегка расслабились.

— Принял, лейтенант.

— У меня раненые, не все смогут идти.

— Можете положить их на носилки.

— Спасибо.

Разоружили их быстро и умело, хотя местные солдаты и казались несколько обескураженными и обеспокоенными. Раз за разом поглядывали на восток, словно ожидая оттуда нападения.

Велергорф молча отдал топор и нож, после чего смотрел, как его командир отстегивает пояс с мечом и передает полковнику. Жест имел значение: офицер не должен сдавать оружие тому, кто младше его по званию.

Минхаль Конвец принял пояс молча и молча же передал его дальше.

— Могу спросить, откуда пришел приказ? — Лейтенант стоял перед командиром Девятнадцатого.

— Из столицы.

— Как он точно звучал, господин полковник?

— Узнаете на месте. В казармах. А может, и нет.

— Не понимаю, господин полковник.

По загорелому лицу Конвеца пронеслась целая стая эмоций. От нетерпения до веселья. Мрачного и горького веселья.

— Вы поймете где-то пополудни, господин лейтенант. Или раньше, если поспешим.

Их повели быстрым маршем. Солдаты были настолько вежливы, чтобы помогать с носилками. Может, не все так плохо, мелькнуло в голове у Велергорфа. Может, это просто глупая ошибка.

Целое утро они взбирались на, похоже, самую высокую гору в окрестностях. Наверняка, это была не самая прямая и не самая легкая дорога. Но никто не протестовал. Девятнадцатый находился на своей территории, а значит, в этом наверняка имелся некий смысл.

Когда они добрались до вершины, перед ними раскинулась панорама в пару десятков миль: огромная долина, расположенная между Малым и Большим хребтами. Дальше к югу, в расплывчатой дымке, были видны вершины остальной части Малого хребта.

— Посмотрите на восток, — коротко обронил полковник.

Велергорф глянул в указанном направлении и замер. Восток… небо на востоке… Неба не было. Большая серо-бурая туча укутывала все грязным саваном.

— Со вчера она придвинулась ближе. На восточном конце Олекадов начинает падать серый снег. Снег, смешанный с пеплом. — Полковник говорил тихо, но у Велергорфа был прекрасный слух. — Якобы это тамошнее Урочище. Урочище около Старого Меекхана тоже… пуф-ф! Дым дотянулся до столицы, и пока что оттуда нет никаких новостей. Но приказ — это приказ, лейтенант. Вы арестованы по обвинению в измене.

Интерлюдия

Костяное сиденье было твердым и таким холодным, что потихоньку превращало задницу в кусок замороженного мяса. В доме царил мороз, а примитивный очаг, черный и, похоже, много дней как мертвый, только усиливал ощущение холода. Север. Проклятущий Север. Вроде бы сюда давно должна уже прийти весна — естественно, для здешних мест: ветра дуют немного менее яростно, по океану плавают меньшие льдины, а плевки на его сапогах замерзают чуть помедленнее, чем в несколько ударов сердца.

Но не в этот раз. Похоже, Север сбрендил.

Согласно плану, портал выбросил его по другую сторону Лохарров. Тут должны были находиться поселения охотников на тюленей и моржей, белых песцов и полярную птицу, гарпунщиков, что ожидали тут стаи китов. Ценный мех, мясо, сало и рыбий жир, груды амбры, найденные на берегу или добытые из внутренностей морских тварей… Северная сторона Лохарров доставляла на рынки всего мира дорогие и редкие товары.

Но охотники на тюленей, убийцы китов почти никогда не проводили тут зиму. Лагеря становились людными по весне, когда лодки и корабли находили дорогу сквозь растаявшее у гор море, и пустели осенью, когда груженные по борта корабли опять забирали людей на юг. Зимой окрестные воды замерзали, и мореходство здесь становилось невозможным.

Но порой кто-то оставался. Если сезон оказывался настолько удачным, что корабли были не в состоянии забрать всю добычу, кому-то приходилось провести несколько худших месяцев на каменистом побережье, чтобы возвращающиеся охотники не нашли запасы разграбленными белыми медведями, песцами или другими хищниками — двуногими, вооруженными железом. Те, кто решался остаться зимовать на Севере, где днем солнце появлялось на небе всего-то на час-другой, а и то не всегда, ждали конца следующего сезона словно избавления.

Но, похоже, в этом году ждали тщетно.

Северные проливы до сих пор не сбросили ледяной панцирь. Даже там, где лед хотя бы чуть треснул, поля нестаявших торосов оставались огромными, словно города. Плыть кораблями между смыкающимися щелями значило рисковать расколоть хрупкие корпуса, словно ореховую скорлупку. Суда не пришли, запасы закончились, белый, словно волосы Андай’и, песцовый мех, за который на юге можно было объедаться деликатесами хоть месяц напролет, тут не смог бы наполнить ничьего желудка.

Ирония судьбы.

Его портал открылся в полумиле от селения: пять деревянных изб, поставленных из ценного на Севере дерева, да несколько юрт из китовых ребер, обтянутых шкурами. Большие котлы, где вытапливали жир морских гигантов, были прикрыты тканью и подперты, сотни стояков, на которых скребли и сушили шкуры, бодали небо, бесцельно ожидая начала новой работы. Тишина и спокойствие.

А должен был его приветствовать шум, движение и столько вареного тюленьего мяса, сколько сумел бы съесть.

Он почувствовал это сразу, едва пересек условную границу селения. Мурашки по хребту, деревенеющие кончики пальцев, чувство, будто кто-то смотрит тебе в спину, натягивая тетиву до уха. Страдание, давно отзвучавший вопль, воспоминание о котором все еще режет воздух, боль и мука.

Это были «дары» Кулака Битвы. Он чувствовал Силу, эту кровь в венах мира, чувстовал как аспекты, так и дикие, хаотические Источники. И даже тот безмерный, не объятый никаким разумом океан за ними. Сила, аспектированная или нет, уступала эмоциям, позволяла себя формировать, гнуть и лепить. И «использованная» таким образом, она оставляла след на теле реальности.

Тут господствовал голод, а из этого голода родилось нечто другое, мрачное и мерзкое. Отчаянье, гнев, ненависть.

Атаковали его с трех сторон одновременно. Три фигуры в мехах бросились на вора: две — выбежав из-за ближайшей хаты, третья выскочила из юрты за его спиной. Никакого приветствия, никаких вопросов, откуда он и каким чудом тут оказался; вместо этого ему должно было хватить трех широких гарпунов, направленных в грудь и спину.

Атаковавший со спины оказался первым. Альтсин не смотрел на него, ему не было в том нужды, он просто плавно уклонился, мягким движением пропуская тычок под мышкой. Перехватил гарпун за наконечником, сломал древко и воткнул зазубренное острие в горло мужчине.

Даже не взглянул на падающий труп.

Двое оставшихся крикнули, одним движением вскинули оружие и одновременно метнули ему в грудь. Он спокойно смотрел, как оба гарпуна плывут к нему по воздуху: древки чуть вибрировали, наконечники, покрытые ржавчиной и кровавыми потеками, тянули за собой бледные полосы. Этим оружием убивали, а духи мертвых все еще липли к железу.

Он сделал шаг влево, перехватил подлетающий гарпун за середину древка, обернулся на пятке и послал его во владельца. Оружие полетело назад быстрее, чем из осадного «скорпиона», ударило охотника в грудь и отбросило его на стену дома. Он был мертв еще до того, как гарпун пришпилил его тело к дереву.

Последний атакующий замер с ладонью на рукояти наполовину вынутого ножа. Альтсин переживал уже нечто подобное, давным-давно, когда один речной полубог пытался узнать, с кем имеет дело. Тогда он чувствовал, словно его одержала некая сила, но теперь это было для него совершенно естественно, как некогда нырнуть рукой в развязанный чужой кошелек.

Обычному смертному он наверняка казался демоном, у которого глаза на затылке, который движется быстрее молнии и обладает силой десятка людей.

Нож медленно вернулся в ножны, а последний нападающий развернулся и помчался в дом.

Альтсин двинулся следом.

И теперь, менее чем через час, сидел в том самом домике и смотрел в глаза связанного человека. Плевок пленника медленно замерзал на сапоге вора, лежащий на каменном полу человек даже не имел сил, чтобы плюнуть как следует.

Неважно.

Все это оставалось неважным в присутствии того, что колыхалось под потолком, почти посредине помещения.

Альтсин отвел взгляд от связанного мужчины и еще раз осмотрел комнату. Тут использовали немного дерева только на столешницу, остальную мебель, табуретки, лавки, даже полки около стен и рамы кроватей были сделаны из китовых костей. Старательно обработанных и соединенных.

Мастерская работа.

— Это ты сделал? — заговорил вор на диалекте несбордийских кланов.

Относительно того, что пленник — один из этих пиратов, сомнений не было. Именно они составляли большую часть добытчиков мехов и охотников в этих землях. Кроме того, у мужчины была светлая кожа и волосы, а еще голубые глаза, а татуировки из примитивных рун, украшавшие виски, позволяли понять, из какого конкретно племени или рода тот происходит.

Допрашиваемый только дернулся и еще раз попытался сплюнуть на своего пленителя. Но в этом жесте виделось больше страха и отчаяния, чем гордыни.

Это путешествие не должно было выглядеть вот так. Альтсин предполагал встретить тут корабли и людей, которые — за соответствующую плату — провезли бы его вдоль восточного конца континента туда, куда он желал добраться. Открытие магических порталов было делом непростым, неудобным и оставляло след, по которому любой более-менее талантливый чародей мог его отыскать. Кроме того, его тело все еще оставалось телом смертного: конечно, он мог пользоваться воспоминаниями авендери одного из сильнейших богов в истории, но применение полной силы Кулака Битвы выжгло бы его изнутри за несколько десятков минут. Подтверждалась истина древних воспоминаний — без верных и без поддержки группы потенциальных сосудов, готовых принять его дух, когда тот, что носит его сейчас, «используется», авендери был и одновременно не был мощью. Словно меч, сделанный из вулканического стекла: острее стали, но готовый расколоться, если ударить им слишком сильно. Смешнейшая из шуток, которые мир сумел ему устроить.

Однако он мог сделать несколько вещей, остававшихся недостижимыми для большинства смертных. Хватало нескольких минут, чтобы усвоить любой язык, на котором к нему обращались; он был быстр, силен, умел противостоять холоду, жажде и голоду.

А еще он видел духов. Животных, людей и не только.

— А ты? Чего ты хочешь? — проворчал он.

Встал и быстрым шагом вышел из дома, ведомый невысоким худым призраком, что вот уже некоторое время крутился около связанного мужчины.

Дух повел его чуть дальше, за селение, где в гигантской, наверняка помнящей не одну зиму призме утрамбованного снега вырезали огромную ледяную пещеру.

Тут, кроме шкур и мехов, которые не поместились на корабли, находился остаток прошлогодней добычи охотников. Большие, в четверть воловьей туши куски замороженного китового жира. Вход в пещеру был открыт, а многочисленные следы животных внутри свидетельствовали, что стражники забросили свои обязанности.

Но не это было важнее всего.

В двадцати шагах от этого схрона, в яме, выкопанной в снегу, валялись останки нескольких собак. А точнее — шести. Шесть черепов, сотни костей поменьше. Дух указал на собак, на пещеру, наполненную жиром, на себя. В этих жестах не было обвинения, только бессилие и печаль.

И вопрос: зачем?

Альтсин вздохнул. История, которая разворачивалась перед его глазами, вдруг сделалась простой, обрела глубину. Черной, словно ледяные глаза морских тварей. Этот лед наполнил его вены, перехватил дыхание, затянул туманом взгляд.

Он вернулся в дом. Уселся на костяной табурет. Не смотрел на мужчину. Пока нет.

— Когда вы ждали корабли?

Лежащий не ответил. Только скривился и заворчал, будто пес.

— Месяца два назад, верно? Весна приходит сюда чуть раньше, чем на восточные земли. Но в этот год — не пришла. Корабли не приплыли.

Единственным ответом оставалось молчание.

— Запасы у вас закончились много дней назад, а человек — это не животное, не сумеет выжить, жуя кожу и заваривая китовый жир.

Альтсин поерзал на табурете и наконец посмотрел на пленника. Пылающий взгляд пары светлых, словно утреннее небо, глаз ввинчивался в него.

— Ты не знаешь, что такое голод. — Голос мужчины был скользким и липким, словно кусок подгнившего жира. — Не знаешь, что такое врехх.

Врехх — голодное безумие, это понятие происходило из языка горных кланов, обитающих дальше прочих на северо-западном побережье. Врехх — безумие, наводимое на человека одиночеством, отсутствием солнечного света и беспрестанным стоном северных ветров. Но прежде всего — голодом. Жутким, отбирающим разум, превращающим свои жертвы в вампиров, что питаются человеческим мясом. Мать, охваченная таким безумием, перегрызает горла собственным детям, хлебая горячую кровь, а отец — четвертует тела и дочиста обгрызает мелкие косточки. Когда уже нет жертв, детей, стариков и прочих взрослых, раскапывались свежие могилы, а когда заканчивалось и это, отрубали себе руки и ноги, обрезали уши и носы.

Ели.

Эти знания вдруг сделались частью его сознания, словно он сам от рождения обитал в здешних горах.

Но одновременно пришло и другое осознание. Люди, на которых опустилось голодное безумие, заканчивали обтянутыми кожей скелетами, воющими в небеса. А этот мужчина был худым, но не голодающим; безумным, но не сумасшедшим. Нет. Тут дело в чем-то другом.

— И отчего вы не ушли отсюда, когда корабли не прибыли?

— Как? Чем? Пешком через Лохарры? Без еды? Без…

— Санями. У них были собаки. Люди не могут питаться одним китовым жиром, но собаки — могут. Да и они бы смогли. Всего лишь просили о помощи.

Лицо мужчины превратилось в маску ярости.

— Это наше. Наше! Мы должны были сторожить! Не отдавать! Не дать! Наше! Не их!

Уже не говорил, только взлаивал, брызгая слюной во все стороны.

Альтсин заглянул ему в глаза, а вопли смолкли, словно связанному кто-то затянул на горле виселичную петлю.

— Их было двое. Единственные из племени, у кого хватило сил отправиться за помощью. Взяли собак, которые еще могли тянуть сани, и поехали на запад, откуда каждый год приходит весна. Добрались аж сюда. У вас было все, чтобы их спасти. Достаточно китового жира, чтобы накормить все поселение. Они не хотели ваших мехов или шкур, могли даже заплатить за этот жир своими. А вы…

— Если бы мы отдали этим животным, что они хотели, они приходили бы сюда каждый год. И их становилось бы все больше. Это не люди. Это твари. Взгляни на них. Взгляни.

Альтсин посмотрел на то, что висело под потолком. Два тела, почти человеческие, хотя ниже, чем люди, и шире в плечах, ободранные от одежд, словно это могло облегчить их… обработку. Оба ахера оказались профессионально выпотрошены, с частично снятой кожей. С бедер и ягодиц им вырезали широкие и длинные полосы мяса. Хотя, сказать честно, мяса этого на них было немного. Их лица с крупными надбровными валиками и клыками, торчащими из нижних челюстей, были удивительно спокойными для того, что с ними случилось.

— Видишь? Смотри. Это не люди. Человеческого мяса я бы не ел, клянусь, но они? Животные. Животных убивают, а не кормят собственной кровью.

— Ты вдруг начал говорить красивыми, длинными фразами? У них были собаки, они предлагали их вам взамен за этот жир. Вы могли взять сани, животных, поехать вдоль побережья сперва на запад, потом на юг. С хорошо откормленными собаками это восемь, ну, может, десять дней — и вы были бы среди людей.

— А они? Что они? Забрали бы часть добычи и пошли к своим, но потом — что? Вернулись бы за остальным? За нашим. Нашим! Не этих животных! Не их!!!

— А потому вы схватили этих двоих, убили и съели их собак, но те были худыми, надолго их не хватило. А потом — это? — Альтсин указал на тела.

— Они сами умерли. Сами. Наши ножи не отобрали их жизни.

Альтсин покивал.

— Это правда. Умерли сами. Вы только забрали их шубы, связали и оставили голыми на улице. А умерли они сами.

Он вышел из дома. Холодно. Далеко на востоке, где-то за Большим хребтом Ансар Киррех, он чувствовал… нечто. От этого места его отделяли еще сотни миль, потому впечатление было таким, словно он уголком глаза примечает лучик луны, протискивающийся сквозь щель в ставнях, но… проклятие, он мог это ощутить. С такого расстояния! И оттуда, из места, которое просил проверить Оум, в мир била ледяная ярость, чьи осколки даже здесь меняли времена года.

Владычица Льда была вне себя от злости.

Он вернулся и присел над связанным мужчиной. Тот вывернул голову и послал ему удивительно разумный взгляд.

— Убьешь меня?

— Да.

— Потому что — что? Потому что я убил этих животных? Потому что не захотел отдавать своего?

— Нет. Не поэтому. А потому что если не убью тебя, то не сумею спокойно спать. Потому что меня станет мучить чувство, что я не сделал всего, что необходимо. Потому что в мире должно быть хотя бы немного, хотя бы капельку справедливости, а иначе — пусть бы этот мир рухнул в тартарары.

— Справедливость? Это справедливость?

Альтсин взглянул на него сверху и улыбнулся уголками рта.

— Не требуй от меня слишком многого. Я учился ей, воруя и убивая в портовых закоулках.

Он прижал голову мужчины к полу и быстрым движением начертал на его лбу знак Сломанного Меча. Сила потекла сквозь тело пленника широким, неудержимым потоком. Тот заскулил, чувствуя, как жар наполняет его члены, как огонь рвется из вен. А в миг, когда волосы его заскворчали и обуглились, а кожа принялась дымиться, — завыл.

Сила вспыхнула и сформировала портал диаметров в пять футов, а тело мужчины распалось в прах.

Альтсин вошел в переход, зная, что сэкономил себе миль двести дороги через горы. Закрываясь, магические ворота дохнули огнем на дом, а деревянные стены мигом задымились и вспыхнули.

Несколько часов огонь танцевал по всему покинутому поселению.

Глава 1

Город млел в хватке жары. Дни напролет солнце плавило улицу с упорством кузнеца, который нагревает в очаге упрямый кусок железа, а по ночам горячие камни и кирпичи лишь отдавали тепло, словно издеваясь над молитвами жителей, истосковавшихся по малости холода. И хотя согласно календарю и наблюдениям астрологов и магов за оборотами звезд на небе была лишь середина весны, жара и не думала смягчаться.

Говорили, что счастливые обладатели подвалов переносили туда кровати, потому что лишь в нескольких стопах под землей можно было отыскать хотя бы небольшую передышку от вездесущей жары.

Некоторые старики рассказывали, что даже на их памяти не было такой горячей весны. Такая весна, говорили они, такая весна — знак недовольства Матери, знак войн, эпидемий, пожаров, наводнений, голода и мора скотины. Интересные времена близятся, бормотали они, интересные.

Но стариков мало кто слушал, для них любое время года было самым теплым, или самым холодным, или самым дождливым и любое предвещало если не конец света, то как минимум рост налогов или хотя бы болезненный запор. Порой старость смотрит на мир сквозь стекляшку, найденную в куче мусора, и тут невозможно что-либо поделать.

Но жара, независимо от таких разговоров, продолжала держать город в потной, липкой и отбирающей силы горсти.

К полудню любое движение на улицах замирало, тротуары пустели, торговцы закрывали лавки, скамьи перед винными погребками грелись под солнцем, с нетерпением ожидая гостей. Жизнь перебиралась поближе к фонтанам, колодцам и стокам с акведуков, где обмывались, обливались водой и даже пытались плавать, поскольку, чтобы добраться до любой из городских бань, требовалось либо резервировать места за несколько дней, либо трясти кошелем, полным золота.

Пришелец из дальних стран, внезапно перенесенный на эти улицы неким магическим фокусом, мог бы подумать, что оказался в одной из легендарных метрополий Дальнего Юга, где солнце восходит на небосклон повыше, где все носят шелка, где бесценные приправы устилают землю, а смуглокожие красотки прохаживаются в сопровождении рабов-кастратов. Он бы тогда наверняка не поверил, что находится в Меекхане, том самом Меекхане, Граде Городов, Сердце Империи, Цветке в Кремневой Короне, Первом Верстовом Столбе. Ну разве что городская стража задержала бы его за бродяжничество и бесправное использование телепортационной магии и, ругаясь на чистом меекхе, погнала бы в подземелья.

Маловероятное развитие событий, поскольку в полдень даже стражников было нелегко повстречать на улицах. Наверняка они искали прохлады подле одного из фонтанов.

Потный мужчина, который хромал коридором императорского дворца, убедился в этом на собственной шкуре. Портал выбросил его посредине улицы, после чего — чавкнув и издав шипяще-булькающий звук — исчез. На происшествие это никто не обратил внимания — даже хромая собака. Не то чтобы магический проход, открывающийся посреди улицы, был в столице чем-то необычным, поскольку все важнейшие гильдии и товарищества магов имели здесь свои представительства, да и армия, дипломаты и даже богатые купеческие цеха охотно пользовались возможностями быстрой переброски людей и новостей, но именно из-за этого тут руководствовались определенными правилами.

Вот уже сто лет Щит лох-Хевлена действовал безупречно. Десятки мощных амулетов — насыщенных Силой аспектов, сбивающих магические порталы, таких как Морозный Поцелуй, Собачий Нос или Терние, — приводили к тому, что в радиусе двух миль от центра города ни одна телепортация не могла совершиться с безопасным смещением. А для магов, которые пытались открыть переход непосредственно в один из императорских дворцов, они являли себя бездонной ледяной бездной, где невозможно было установить направление ни одного коридора или комнаты.

В мире, где и посредственный чародей с нужным аспектом умел открыть портал, на безопасности императора и двора не экономили.

Но это служило слабым утешением для путника, которого портал выбросил в двух милях от цели и который последние полчаса волокся раскаленными, словно печка, улицами, чтобы, добравшись до ворот в стене, что окружала императорский сад, и показав Имперскую Печать, продолжить ждать, пока некий службист-капитан из гвардии проверит, с кем они имеют дело.

В этот момент Гентрелл-кан-Овар придушил бы негодяя голыми руками, хотя, с другой стороны, сам приказал бы повесить офицера, если бы тот отнесся к безопасности спустя рукава. Есть правила, которые обязательны для каждого, к тому же Крысиная Нора отвечала за большую их часть.

Наконец ему позволили войти в пустынный сад и направили в левое крыло дома. Он задумался, отчего из трех резиденций императора в Городе выбрали именно эту. Не дворец Калиахэ, главную усадьбу рода бер-Арленс, которая служила центром власти вот уже двести лет, и не сияющую белым мрамором трехсоткомнатную архитектурную аберрацию, известную как Сонверия, окруженную садом в несколько сотен акров. Вместо этого встреча должна была пройти в Менанере, который официально — хотя и несколько на вырост — называли Менанерским дворцом.

Строение находилось в самой старой части города, помнящей начало Империи. Его выстроили сразу после того, как отбили эти земли у культа Реагвира, когда молодое государство, не готовое решиться, желает ли оно идти войной на остальную часть континента или же удовлетворится тем, что уже имеет, пыталось усилить свои границы. Эта часть столицы носила название Кремневого Района, и название точно не было дано на вырост. Здешние улочки, узкие, крутые, легко баррикадировались, дома имели мощные стены, охраняемые тяжелыми дверьми и узкими окнами, а отвесные крыши, покрытые серым сланцем, гарантировали, что брошенный на них факел скатится и умрет в канаве.

Менанер был сердцем этого района, старшим братом любого из домов, он вырастал над этим местом двумя башнями, гордо возносящимися в небо, — истинными защитными столпами с зубцами и скрытыми за ними стрелецкими галереями, откуда можно было вести обстрел во все стороны. А триста ярдов «сада» вокруг — сада, в котором не росло ничего выше молочая, — гарантировали, что лучникам не придется беспокоиться о выборе цели.

Эти триста ярдов измотали кан-Овара настолько же сильно, как и разогретая брусчатка города. Зато когда после очередной проверки он наконец оказался внутри, он стал догадываться о причине того, что встреча была назначена именно здесь.

Стены толщиной в три фута скрывали комнаты, холодные, будто древние склепы. Едва лишь он оказался за дверьми, молчаливый слуга подал ему миску с ароматизированной водой и произнес глубоким звучным голосом с характерным для центральных провинций акцентом:

— Встреча произойдет в Парадном зале. Прошу за мной.

Гентрелл глянул на него, пытаясь понять, получит ли он еще какие-то указания. Императорскими слугами правил — железной рукой — Мавило Ванесарес, прозванный Бурым Ключником. Говорили, что он происходил из одной из восточных провинций, а император якобы лично спас ему жизнь во время Битвы за Меекхан, приобретя тем самым его полную и беззаветную преданность. И это именно Ванесарес, и никто другой, решил, что ни Нора, ни Псарня, ни дипломатическая служба или даже Совет Первых не имеют права размещать при дворе никаких агентов. Императорская семья не падет жертвой войн и толкотни за власть, заявил он, а поскольку император поддержал его решение, то дискуссия на том и закончилась.

Ванесарес, естественно, не имел никакого влияния на то, сколько шпионов попытаются разместить при дворце жрецы, маги или сильные купеческие гильдии, но, насколько знал Третья Крыса, из этого тоже мало что удавалось. Так называемые личные слуги императора, то есть люди, которые непосредственно контактировали с императором, насчитывали не трехсот человек, и каждый из них был лично выбран Ключником. Что же до остальных — тысячи безымянных уборщиков, конюхов, садовников, истопников и дворников, то Нора время от времени получала список фамилий с вежливой просьбой проверить этих людей — и всегда большинство из них оказывалось марионетками, управляемыми извне дворца. Множество двойных агентов появилось таким вот образом, потому между Бурым Ключником и Крысиной Норой существовало нечто вроде неписаного молчаливого союза. Он позволял им использовать некоторых из этих шпионов, они же потихоньку помогали в его стараниях, чтобы ближние слуги императора остались только слугами.

Но Гентрелл-кан-Овар предпочел бы иметь здесь хотя бы одного из своих людей, чтобы, по крайней мере, обладать хотя бы тенью шанса, что он получит информацию, зачем его вызвали столь внезапно, используя магию и отрывая от по-настоящему важных дел. Понкее-Лаа пылало огнем религиозного фанатизма, направленного против матриархистов, а все, что направлено против Великой Матери, направлено также против Меекхана. И хотя Жемчужина Побережья уже не украшала имперскую корону, через ее порт продолжала идти половина императорской торговли. До настоящего времени тамошний Городской Совет руководствовался здравым смыслом, зная, что обе стороны получают от такого холодного, лишенного сантиментов подхода. Уговор этот, хотя и не был нигде записан, оставался прост: княжество Фииланд и город, который на самом деле княжеством правил, не будут чинить препятствий меекханским купцам — не только из-за страха перед Империей, но и потому, что две трети золота, остающегося в Понкее-Лаа, приносила торговля с Меекханом. В свою очередь, империя, удовлетворенная таким сотрудничеством, не вышлет армию, чтобы та вернула Утраченную Провинцию, как звали здесь территории Вольных Княжеств и самого Фииланда.

Этот уговор, прагматичный, словно брак по расчету, прекрасно себя чувствовал последние двадцать лет, и вдруг всего за несколько месяцев все посыпалось из-за — как наивно думали многие — демона религиозного фанатизма. А с фанатиками, особенно из культа Владыки Битв, невозможно говорить рассудительно.

Но скорость, с которой жрецы Реагвира усилили свою власть в Понкее-Лаа, указывала на то, что они получили помощь. Возможно, это было золото, текущее от враждебного Меекхану государства, а может — вмешательство неких сильных магов, хотя союз между жрецами и чародеями казался маловероятным, — а может, даже и из-за Бессмертного, расставляющего своих пешек на игровой доске. Эта последняя возможность пробуждала в Гентрелле настоящий ужас, а потому он лично активировал всех агентов, которых Нора разместила среди имперских жрецов Храма Реагвира. Эта часть культа Владыки Битв, которая была принята в официальный пантеон и подчинена Великой Матери, обладала куда более мягкой формой, чем остальные разновидности культа, находящиеся вне Меекхана, хотя и она находилась под присмотром Крысиной Норы. Мало каким другим Храмам Внутренняя Разведка уделяла такое внимание.

И ничего.

Не было и малейшего доказательства, что Реагвир лично пытался управлять своими жрецами в Понкее-Лаа. Его Царство представляло собой территорию удаленную и закрытую, и даже если молитвы верных преодолевали врата, то ответы на них всегда были довольно загадочны. Если бы, однако, оказалось, что за событиями в Понкее-Лаа стоял именно Владыка Битв, то изысканность и незаметность, с которой он действовал, устыдили бы даже такого старого шпика, как Третья Крыса Империи.

Не удар боевым топором, а аккуратный укол саблей, поцелуй отравленного ножа, гаррота, ласкающая горло темной ночью.

Действия, Реагвиру совершенно несвойственные.

А потом вдруг, за несколько дней, бунт погас. Словно кто-то накрыл светильник колпаком. Последние донесения говорили о разборе баррикад и о волне репрессий против наиболее фанатичных сподвижников Владыки Битв. Существовал шанс, что если матриархисты, а особенно жрецы Великой Матери, все хорошо разыграют, то им удастся занять доминирующее положение среди религий Понкее-Лаа. Нора уже начала даже потихоньку поддерживать тамошних иерархов.

Старая пословица гласила: где храмы Госпожи — там Меекхан.

Все, казалось, складывается просто превосходно, вот только никто так и не узнал, что на самом деле произошло в этом проклятущем портовом городе. А незнание — для Гентрелла особенно — было как свербящее место под лопаткой, куда сложно дотянуться и почесать. И приводило его в неистовство.

Эти мысли кружили в его голове, пока слуга довел его до зеленой двери, вежливо поклонился и без слова, даже не моргнув, удалился. Сукин сын.

Парадный зал согласно названию подавлял своим размером — хотя отнюдь не внутренним обустройством. Были тут лишь один стол с несколькими стульями вокруг и два небольших шкафчика, подпирающие стены: вот и вся обстановка; однако же, принимая во внимание то, что лежало нынче на полу, этому никто не должен был удивляться. Вообще же зал представлял собой просто большую комнату с рядом окон на одной стене и несколькими картинами военной тематики на остальных. Битва под Гонвером, оборона брода на Йиис, генерал геп-Хевос, поднимающий на дыбы коня и указывающий мечом на щель в рядах Черного Легиона Реагвира. Генно Ласкольник, ведущий решительную атаку в последний день Битвы за Меекхан. Крыса даже считал, что кто-то из врагов генерала подкупил художника, потому что на картине лицо Ласкольника было таким, словно он страдал от тяжелого запора.

Однако нынче большее значение, чем картины с героями Империи, имел человек, сидящий на стуле напротив двери. Среднего роста, седоватый, в простой одежде, какую мог бы надеть странствующий купец или местечковый писарь. Серые штаны, желтая рубаха, зеленая жилетка. Креган-бер-Арленс, Император Меекхана, Владыка Тысячи Путей, Властелин Кремневой Короны, Победитель Восточного Нашествия — и так далее — любил подчеркивать, что церемониал и этикет — это всего лишь орудия, а не самоцель. А когда нужно, как он говорил, «браться за работу», следует ограничивать этикет до необходимого минимума. Как нынче.

— Ваше величество. — Гентрелл-кан-Овар низко поклонился, при случае внимательно поглядев на то, что лежало на полу.

— Крыса. — Улыбку императора сопровождал жест, приказавший шпиону выпрямиться. — Как дорога?

— Лучше некуда, ваше величество.

— Я и вижу. Как колено?

Со времени происшествия в замке Лотис, когда Третья Крыса столкнулся с одетой в белое яростью, правое колено Гентрелла порой начинало себя вести как часть тела, принадлежащая кому-то другому. Хотя лекари Норы хорошо с ним поработали, оно хрустело, скрипело, а после длительного усилия начинало пульсировать мерзкой, тяжелой болью. Вот как нынче. Но он мог уже ходить без трости, а в первые месяцы после той мясорубки вообще не был уверен, сумеет ли встать на эту ногу.

— Прекрасно, благодарю.

Небрежный кивок завершил обмен любезностями. Император встал, подошел к лежащему на полу барельефу и, щурясь, взглянул на него с загадочным выражением на лице. Гентрелл посвятил несколько ударов сердца тому, чтобы присмотреться к владыке.

В таких обстоятельствах, неофициально, без армии придворных, что пластались бы вокруг, без жесткого протокола, предписывающего, кто и как близко к императору может стоять, насколько низко должен кланяться и сколько времени держать голову склоненной, он не видел императора вот уже добрых семь… нет, восемь лет. Боги, а он, однако, постарел, и дело тут не о том, что выглядел он так, словно много дней не досыпал, и не в мешках под глазами и губах, сжатых в тонкую линию. Дело было в глазах. Крыса видел глаза старого человека. Измученного и разочаровавшегося. А ведь Крегану-бер-Арленсу едва-едва исполнилось пятьдесят.

Император отвел взгляд от пола и посмотрел на Крысу, а кан-Овар дернулся, будто большой шершень ужалил его в затылок. Не разочаровавшегося, понял он вдруг, но того, кто знает, что его ждут непростые дни и ночи, и он не станет колебаться, отдавая приказы, характерные именно для таких паршивых времен.

— Я знаю, что мое лицо выглядит настолько же мерзко, как вот это. — Император пнул ногой каменные плиты на полу. — Но я был бы тебе благодарен, если бы ты посвятил свое внимание именно ему. Знаешь, что это такое?

— Безумие Эмбрела.

Ответ вырвался у Гентрелла раньше, чем он понял, что именовать прапрапрадеда императора безумцем — не слишком-то умно. Но, черт побери, даже в официальных хрониках Империи порой использовалось именно это название.

Безумие Эмбрела — точная копия Империи, высотой в тридцать и шириной в сорок футов, выполненная из мрамора и неисчислимого числа драгоценных и полудрагоценных камней.

Было на ней изображено все: горы, долины, реки, озера, леса, дороги и важнейшие города. Границу создавала линия стальных мечей и щитов, символ довольно явственный, но почти кичеватый на фоне богатства, которое он стерег. Поскольку за этой линией реки и озера были выложены изумрудами и сапфирами, леса произрастали из высоких, в дюйм, вручную сделанных деревьев с серебряными стволами и кронами из жадеитовой крошки. Миниатюрные города гордо возносили свои башни с куполами из рубинов и топазов, имперские дороги — ленты аметистов, агатов и гранатов — проскакивали над изумрудными реками мостами из чистого золота. А посредине всего этого — Меекхан, этот Меекхан, Сердце Империи, Град Городов, сверкал единственной башней, увенчанной алмазом в сто семнадцать каратов, названным Слезой Матери.

Поговаривали, что стоимость этой игрушки превышала трехлетний доход имперской казны, причем в годы расцвета Империи. Рассказывали, что Безумие Эмбрела, вися на стене в императорском зале приемов, производило такое впечатление на чужеземные делегации, что оказывалось важнее, чем десять полков пехоты. Варварские эмиссары, видя эту нарочитую демонстрацию невероятного для них богатства и силы, сгибали выи ниже и начинали относиться к сидящему перед ними владыке как к полубогу. В тени барельефа появлялись договоры, еще сильнее укреплявшие мощь Империи.

Во время войн с се-кохландийцами барельеф исчез со стены, смененный картинами, изображавшими славу меекханского оружия. Официально его отдали на обновление и чистку. Лишь немногие знали, что Безумие обобрали от всего великолепия, выкорчевали пущи с деревьями с серебряными стволами, от изумрудных рек остались лишь неглубокие шрамы в мраморе, золотые мосты переплавили на монеты, а рубины, аметисты, топазы и прочие камни продали. За полученные таким-то образом деньги выставили Первую Конную, и осталось еще, чтобы нанять, заплатив драгоценностями, тысячи варваров из Малых степей. Якобы лишь Слеза Матери и уцелела, спрятанная в безопасном месте, причем только потому, что на нее не сумели найти покупателя.

Этот некогда считавшийся проявлением безумия и гордыни предка императора памятник сделался последней надеждой Империи во времена се-кохландийского нашествия. А были это времена, когда в сокровищнице с пола срывали мраморные плиты, чтобы продать и их.

И теперь Гентрелл видел перед собой образ Империи, ободранной от богатств. Каменные плиты лежали бесстыдно в своей наготе. Сорок девять фрагментов мрамора, уложенных определенным образом, создавали общую картину. Кремневые горы, Манелавы и Довсы в центре, Большой и Малый хребты Ансар Киррех на севере, горы Крика и Анаары на юге. Риски на камне от рек, дыры на местах городов, бесчисленные оспины там, где некогда вставали жадеитово-серебристые леса. И лишь череда запыленных, порой изогнутых и сломанных мечей и щитов на границах осталась на своем месте.

Перед глазами Крысы была аллегория разрушенной войной державы.

— На самом деле, — голос императора донесся до него словно издалека, — все не так плохо. Налоги текут, соляные рудники дают устойчивый доход, а добыча железа на севере вот уже пять лет как достигла довоенного уровня. Фииландийцы, как и прочие дураки из Вольных Княжеств, даже думать не смеют об устройстве хоть каких-то проблем нашим купцам, что сплавляют товары по Эльхарану. Все в порядке — может, за исключением Понкее-Лаа, но и там дела идут все лучше, верно?

Гентрелл отвел глаза от барельефа и встретился с насмешливым взглядом.

— Порой, когда ты задумываешься, по твоему лицу можно читать, как по открытой книге, кан-Овар. Когда бы я не знал, что у тебя в голове целая библиотека, включая книги, которые ты никому не показываешь, я бы приказал перевести тебя на другую службу. Или повесить.

Император прошелся по каменным плитам и чуть пнул ближайшую.

— Я решил, что это будет лежать здесь, пока мы ее не восстановим. Это самая подробная и большая карта Империи, какая у нас есть. Пригодится.

Шпион заморгал, выловив из последнего утверждения самую важную информацию.

— Восстановим, ваше величество?

На миг он почти услышал тысячи, десятки тысяч имперских оргов, что золотой рекой впадают в бездонную дыру. Безумие Крегана?

— Нам придется. Тронный зал без этого украшения пустоват. Люди начинают задумываться, насколько все у нас худо. Кроме того, в последние годы наши мастера-стекольщики и алхимики изобрели сотни способов окраски стекла, а позолоченный свинец выглядит прекрасно, пока кто-нибудь не примется скрести его ножом. К счастью, насколько я помню, никто не имеет права подходить к трону с оружием, а потому есть шанс, что многие годы никто не сообразит, что мы пускаем пыль в глаза. А Слеза Матери вернется наконец на свое место.

Еще один пинок выровнял едва заметно отошедшую плиту.

— Нам нужно доказательство, что ничего не изменилось, Крыса. Империя уже воспрянула от набега кочевников, мы воспитали новое поколение, отстроили крепости, города и села, торговля пульсирует в наших венах, а в армии почти столько же солдат, сколько было до войны. И потому нам нужно, особенно здесь, в столице, ощутимое доказательство того, что набег был лишь дурным сном, минутным сбоем в непрерывной истории доминирования Меекхана над остальным цивилизованным миром. Так что мы восстановим Безумие Эмбрела и повесим его на место.

Император подошел к столу и взял в руку длинную, в несколько футов, палицу, а потом двинулся вокруг барельефа. Миновал Травахен, отправился на север вдоль углубления, которое имитировало Белое море, где некогда в сапфировых волнах плавали махонькие кораблики с корпусами, украшенными жемчугами, и остановился около северо-восточного края карты. Некоторое время молча смотрел на большое и почти плоское пространство камня, которое символизировало Великие степи, отделенные от земель Империи рядом изогнутых стальных мечей и щитов, что вились вдоль глубокой щели в мраморе. Амерта, река, являющаяся восточной границей Меекхана, выглядела исключительно неприметно, словно лишь напоминая, что один раз она уже пропустила в глубь страны орду варваров.

— Что у Фургонщиков?

Палица уткнулась в территории к востоку от Олекадов. Литеранская возвышенность, приткнувшаяся к северному краю Великих степей, выглядела исключительно маленькой и неприметной.

— Ваше величество? Я…

— Нет! — В голосе императора появилась новая нотка. Резкая, опасная, и хотя владыка не отводил взгляда от лежащего на полу изображения Империи, Гентрелл почувствовал, будто его стеганули кнутом. — Мы не станем играть в «ничего-об-этом-не-знаю-господин», «это-вне-моей-компетенции» или «этими-делами-занимаются-в-разведке-другие-люди». Ты — Третья Крыса в Норе. Тебе были доверены важнейшие из тайн Империи, в том числе и руководство гарнизоном в Лотис и опека над тамошними узниками. Мы лишились там Ханевельда, а Псарня до сих пор сходит с ума при воспоминании о смерти Второй Гончей. Еще мы потеряли пару десятков солдат — свидетелей резни в Глеввен-Он, а единственная персона из селения, с которой удавалось хоть как-то общаться, закончила как ребенок, плененный в теле на несколько лет ее старше, — и ничего не помнит. След, ведущий к Малышке Кане, оборвался. А я напоминаю, что согласно тому, что нам известно, ее ищет половина наших богов. Остальные наверняка тоже, хотя и притворяются, что нет.

Креган-бер-Арленс наконец взглянул на подчиненного, а Гентреллу вспомнилось первое впечатление, возникшее у него об императоре, когда Крыса увидел его нынче. У императора был взгляд человека, который уже принял решение и теперь готов отдать любой, даже самый паршивый приказ, чтобы достигнуть цели. Гентрелл задумался, но внезапно почувствовал облегчение.

Первый человек в Империи продолжал, сверля Крысу каменным взглядом:

— И кое-кто — например, несколько людей, стоящих ниже тебя в иерархии, — мог бы утверждать, что это — твоя вина. Девушка была от тебя на расстоянии вытянутой руки, а ты позволил ей исчезнуть. Мы нашли рисунок, который она использовала, чтобы сбежать. Перенеслась в Понкее-Лаа, наиважнейший на свете порт для нас, и что же? Не прошло и года, как Жемчужина Побережья кипит, а наши купцы начинают нести потери. Что скажешь?

— Ситуация уже исправляется, ваше величество. Бунт был остановлен, а тамошний Совет Города наводит порядок.

— Бунт не был остановлен, он просто погас по непонятным причинам. Культ Владыки Битв утратил напор, словно что-то подрезало ему крылья, а мы не знаем, что за этим стояло. Или, скорее, кто за этим стоял.

Крыса заморгал. О бунте и близящейся религиозной войне в Понкее-Лаа слухи ходили уже несколько месяцев. Это была тайна улиц, закоулков, ремесленных цехов и купеческих гильдий. В Храме Мудрости и Милости Владычицы провели даже несколько богослужений, на которых молились о «наших братьях в нужде». А пару десятков дней назад, когда до столицы добрались вести, что порядок восстановлен, весь город — да и не только он — вздохнул свободно. Религиозная война в Жемчужине Побережья означала бы неимоверные потери для экономики Империи. Товарные склады, полные вещей, которые не выгодно доставлять за границу иначе, чем рекой и морем, закрытые мастерские, уменьшившиеся — а то и утраченные — состояния. Даже рассматривалась (о чем знали совсем немногие) возможность удара Армии Босхад вдоль реки в самое сердце Фииланда. Гентрелл был из тех, кого посвящали в эти планы, поскольку как Третья Крыса он и сам занимался подготовкой рапортов на тему ситуации в Вольных Княжествах, которые пришлось бы подчинять по дороге, а также насчет численности, морали и боеспособности босхандцев. Он сам рапортовал Норе, что четырех пеших дивизий, в том числе двух, сокращенных до двух полков, и хоругви конницы — маловато, чтобы овладеть настолько большой территорией. Понкее-Лаа отделяло от границ Меекхана более четырехсот миль по прямой, а дорогами вдоль реки — более пятисот: слишком много, чтобы небольшая Армия Босхад могла обеспечить непрерывность поставок, резервов и не дала отрезать себя от метрополии. Особенно сейчас, когда большая часть кавалерии передвинута на границу с се-кохландийцами.

Участие Меекхана в войне на юго-западе в тот момент, когда восток все еще кипит, напоминало бы ситуацию, когда кто-то одной рукой гасит пожар на кухне, а второй бросает головни в спальню.

Но информация о том, что бунт не был задавлен силой, а просто культ Владыки Битв по непонятной причине потерял размах, его предводитель, раненный при неясных обстоятельствах, исчез, а большинство боевиков вдруг разошлись по домам, что и позволило рукосуям из клики, управляющей Понкее-Лаа, взять ситуацию в городе под контроль, оставалась тайной.

— Да. Ты прав. — Креган-бар-Арленс отвел от него взгляд и двинулся вдоль края барельефа. — Кто-то протекает. Кто-то выдает охраняемые секреты, и этого кого-то необходимо в ближайшее время найти и уничтожить. Я прав? Не может быть, чтобы любой — а особенно император — знал ваши секретики. В конце концов, недопустимо, чтобы Крысиная Нора не имела нескольких небольших тайн, пары отравленных клинков, спрятанных за пазухой, какой-никакой гарроты, готовой к использованию в любой момент. Никто, даже я, не должен ограничивать вашу власть. А именно этим и являются ваши секреты. Властью. Порой — властью абсолютной. Верно?

Взгляд императора снова ударил Гентрелла, будто камень из пращи.

— Ты раздумываешь, отчего я развлекаю тебя этим монологом?

— Ваше…

— Коротко! Да или нет?

Третьей Крысе Империи понадобился весь его опыт, полученный за последние четверть века службы, поддержанный всей силой воли, чтобы не сглотнуть слюну слишком громко. Горло было сухим, словно он пробежал как минимум десяток миль.

— Да, ваше величество.

— Потому что вы снова забываетесь. Вы и Псарня. Как это было перед нападением кочевников. Помнишь? Вы сосредоточились на вашей войне за власть и влияние и забыли, зачем создавались Крысы и Гончие. Мне нет дела, что генерал сол-Дрим имеет слабость к молодым офицерам, а великий магистр Лосландского цеха кожевников проиграл тридцать тысяч оргов в кости и тянет деньги из кассы братства, пока Нора будет использовать эти сведения, чтобы направлять действия упомянутых во благо Империи. Но в тот момент, когда мы ищем девушку, называемую Канайонесс Даэра — да, я даже знаю ее настоящее имя, — а вы и Гончие рвете друг у друга информацию, словно дети, дерущиеся из-за игрушки, подставляете подножки, путаете следы, несмотря на то, что получили четкие указания, насколько важна ее поимка… — Император набрал в грудь воздуха и медленно выдохнул. — Я не стану относиться к этому нормально. А теперь вы еще и начали в стране свою личную войну. Вторая Гончая погиб, Псарня за это убила некоторых ваших агентов, вы подложили им несколько свиней, убрали двух чрезвычайно важных людей в Храме Лааль и уничтожили сеть шпионов в Вольных Княжествах. Они готовят контрудар, за которым последует ваш ответ, и вся эта игра будет длиться и длиться. Такого не должно быть! Это последнее предупреждение, Крыса. Тебе, Первому и Второму — и Суке. Понимаешь?

Гентрелл вспомнил смерть Вельгериса Ханевельда — Второй Гончей Империи. Третья Крыса все еще полагал, что на самом деле Ханевельд заслужил то, что с ним случилось: прибыл в замок без приглашения, пытался шантажировать Нору и отобрать у нее важных и единственных свидетелей происшествий, которые наверняка были началом нынешнего хаоса, то есть появления в Империи Малышки Каны. А может, и вообще — всех проблем в мире. А потом? Он до сегодняшнего дня все пытался как-то разобраться с тем, что случилось потом.

В замке, пробив крепчайшие запоры имперских магов, появился одетый в белое убийца, а следом за ним — уже несколько лет разыскиваемая Канайонесс. Все закончилось схваткой в темных коридорах, смертью многих достойных людей и, что хуже всего, гибелью Второй Гончей. Псарня до сих пор так и не поверила, что Нора не имела к этому никакого отношения. Схватка между Разведкой Внешней, называемой Гончими, и Внутренней — Крысами, — тлеющая десятилетиями, после резни в замке Лотис вспыхнула кроваво и жутко.

Он сам читал рапорты о смерти нескольких шпионов, об исчезновении десятка других, о странных пожарах, необъяснимых провалах прекрасно подготовленных операций, о массе фальшивых рапортов, что заваливали Нору; об агентах, чья лояльность внезапно меняла свой знак. Он и сам отдавал приказы об ответных акциях. Порой — направленных вслепую, но всегда грязных, а иногда даже, противу обычаям Норы, — демонстративных. При этом в его провинциях, в юго-западной стороне Меекхана, война между разведками носила спокойный характер. Он слышал сплетни о столкновении между боевыми дружинами Норы и ватагами Псарни, в котором приняло участие шестьдесят убийц и восемь магов. Половина погибли, а остальные спрятались неизвестно где, а хуже всего, что никто не знал, как до этой схватки вообще дошло.

И все же императорская убежденность, что достаточно предупредить и погрозить пальцем — и конкурирующие и борющиеся годы и десятилетия разведки пожмут друг другу руки, была весьма наивной, чтобы не сказать глупой.

Он заметил, как на лице Крегана-бер-Арленса появляется улыбка. Холодная и спокойная.

— Ты тоже, Крыса? У Эвсевении, по крайней мере, нашлось достаточно такта, чтобы не выдавать себя выражением лица. Хотя внутри она наверняка ворчала, как настоящая сука. Но повторю тебе то же самое, что сказал ей. У вас полгода, не больше, чтобы погасить вашу войну. Я не требую невозможного, знаю, что до некоторых агентов не доходит сразу. Разошлите соответствующие приказы, охладите горячие головы, если нужно — перебросьте людей на другой конец Меекхана или избавьтесь от них иным способом. Вы за это ответственны лично. Первая пятерка в Норе и на Псарне. Если через полгода ничего не изменится — а уверяю, что я узнаю об этом, — вы убедитесь, насколько глубоки у меня подземелья под этим замком. Обещаю.

Император перевел взгляд на каменные плиты.

— А теперь я спрошу снова, Крыса. Что там у Фургонщиков?

Глава 2

Курган вставал отвесно, бодал небо, словно каменный наконечник со сломанным острием, оброненный неизвестным богом. Это была первая мысль, которая приходила человеку в голову, когда он отбрасывал край шатра и вставал перед этим великаном. И в очередной раз Эккенхард почувствовал удивление и уважение, смешанные с потрясением. Фургонщики насыпали эту постройку примерно за два месяца, причем не как остальные степные курганы — из земли, — но из камней и скал, доставленных от подножья Олекадов.

Камни, весящие по несколько тысяч фунтов, укладывали слоями, заполняя щели между ними меньшими камнями и щебнем. Этот курган, называемый уже всеми Страданием Избранной, должен был стоять веками, тысячелетиями, чтобы напоминать о дне, когда Владычица Лошадей снова обратилась к верданно и объявила им свою волю. Близились тяжелые времена, дни крови и гари, зноя и слез, а потому Фургонщики были освобождены от клятвы и могли теперь оседлывать лошадей. Жертва Кей’лы, Избранной, чье видение сдержало братоубийственную резню и вернула племенам Фургонщиков их Утраченных Детей, требовала именно такой памяти. На вершине кургана величественно встанут три столба, поставленные пирамидой, а под ними будет гореть вечный огонь.

Вопрос, отчего боги, прежде чем ниспослать на кого-то видение, «одаривают» его ужасными страданиями, словно не могут просто оторвать жопы от позолоченных тронов и рассказать все по-человечески, все еще оставался без ответа.

Но истина такова, что тут и теперь лучше было на задавать подобных вопросов.

Эккенхард вчера разговаривал с Анд’эверсом. Анд’эверсом Сломленным, Анд’эверсом Седым. Помнил его с ранней весны, когда Фургонщики только готовились к пути через Олекады, помнил мощного мужчину с голосом, привыкшим отдавать приказы, окруженного почти зримым уважением со стороны своих людей. Теперь кузнец, бывший Эн’лейд лагеря Нев’харр, был исхудавшей, почерневшей тенью себя самого. Волосы его поседели, он горбился, а руки непрерывно сжимались в кулаки. Он стискивал и расслаблял их, словно пытался замешивать тесто из боли и потери.

Целые дни он проводил примерно в миле от кургана, который его земляки возвели в честь его дочери, и глядел в круг выжженной земли. В этом месте сгорел фургон с Кей’лой. И в этом же месте сгорело сердце кузнеца. Некоторые говорили, что он перегибает, что у него уцелела большая часть семьи, осталось у него несколько детей, сыновья, стройные, словно молодые скакуны, и дочери, прекрасные, будто кобылки-трехлетки. Что он должен радоваться и оставаться благодарным богине, которая сделала своим Голосом его младшего ребенка.

Последний глупец, сказавший это Анд’эвересу в лицо, все еще лечил сломанные кости.

Эккерхад чувствовал некоторое неудовлетворение. Он прибыл сюда, поскольку Империи требовались Фургонщики, должные сделаться острием копья, повисшего с севера над головой се-кохландийского Отца Войны. Они и сахрендеи. Вождь этих последних, Аманев Красный, был, по крайней мере, фигурой конкретной, почти королем, с которым можно говорить, заключать договоры, у него имелись сыновья, способные принять от него его титул совершенно ясным и понятным образом. Естественно, для конных варваров. Тем временем верданно продолжали опираться на Совет Лагерей, что насчитывал почти сотню людей, воспринимая королевский род как простую безделушку. Непросто создавать длительные союзы с чем-то подобным. Непросто выстраивать стратегию и уж совершенно невозможно сберегать хотя бы какой-то секрет.

Анд’эверс был для Меекхана шансом изменить такое положение дел: Эн’лейд лагеря Нев’харр, герой битвы под Лассой, который удержал всю мощь Йавенира, тот, чью дочку избрала сама Владычица Лошадей. Идеальный кандидат, чтобы при негромкой помощи Империи встать во главе слишком многочисленной и довольно неустойчивой системы власти у Фургонщиков. К тому же он был вдовец, а потому легко мог бы войти через женитьбу в королевский род и сделаться первым королем, которого верданно получили бы за сотни лет. А узы лояльности и дружбы, которые соединяли его с Генно Ласкольником и прочими меекханскими командирами, и чувство благодарности за помощь сделали бы его ценнейшим союзником Империи на востоке.

Но кузнец сломался после смерти младшей дочери.

Когда думал, что утратил ее, смог сосредоточиться на своих обязанностях, повести караван сквозь десятки миль степи, отбить атаки кочевников, сумел броситься в глотку самому Отцу Войны. Когда же вернул дочь на мгновение, чтобы сразу после битвы возвратиться в лагерь и встать над дымящимися руинами фургона, что-то в нем сломалось. Был словно… — Фургонщики использовали это сравнение, поглядывая на своего вождя издали, — словно лук, натянутый слишком долго, лук, который из-за этого треснул.

Эккенхард порой видел такое у агентов, что без минуты передышки трудились в сложных местах. Ломались по малейшему поводу. Нора тогда посылала их на другую работу, за бумаги или на тренировку новых шпионов. А порой их запирали в одном из тех замков, из которых они не выходили до конца жизни. Но Анд’эверса невозможно было никуда отослать. Он требовался здесь и сейчас.

Четверть часа разговора, состоящего по большей части из монолога, обращенного к спине седого старика, убедили Эккенхарда, что этот человек потерян для Империи. Анд’эверс отвечал междометиями, если вообще отвечал, не отзывался, даже когда Эккенхард объявил, что это он отослал с миссией тех двух девушек, что принимали участие в спасении дочери Фургонщика. При слове «спасение» из-под седой гривы блеснули запавшие темные глаза, а сам кузнец сплюнул в гарь и напрягся еще сильнее.

После этого словно ниоткуда появились две другие дочки Анд’эверса и дали Крысе понять, что ему время уходить. Девушки носили кожаные панцири, легкие топорики и копья, и он даже не пытался с ними спорить.

Шпион был в лагере только гостем, причем гостем, который нарушил некий неписаный закон. Фургонщики строили курган в память о Кей’ле, одновременно игнорируя безумие, что пожирало ее отца.

Рапорт, который Эккенхард вышлет в Нору, будет коротким и четким. Анд’эверса не удастся использовать в планах Империи. Но все еще не был найден лучший кандидат на владыку Фургонщиков, который одновременно стал бы верным и лояльным союзником Меекхана.

* * *

Слушая рапорт о Фургонщиках, император не отводил от Гентрелла взгляда. И этот взгляд заставлял беспокоиться. Не грозный или злой, но внимательный и взвешивающий.

И спокойный.

Кан-Овар прекрасно помнил, когда у императора был такой взгляд. Примерно четверть века назад, когда Меекхан шатался под ударами се-кохландийских копий, а большая часть советников настаивала бросить север Империи, сбежать за Довсы и Кремневые горы и переждать. Некоторые утверждали, что кочевники — как пыль, несомая ветром: что их принесло сюда, но точно так же и выдует, что они уйдут сами. Другие утверждали, что бегство в горы — это только маневр, чтобы перевести дух, выставить новые армии, заключить новые союзы. Что когда Меекхан придет в себя и отряхнется, то новые армии отправятся назад, отбивая утраченные провинции. Вот тогда во взгляде двадцати-с-небольшим-летнего императора появилось схожее спокойствие.

Остатки Армии Самр и Армии Омлах вместе с вессирцами обороняются за Малой Стеной, сказал он тогда, Олекады — словно нож, воткнутый в бок варварского королевства, крепости в горах Прощания все еще стоят, часть городов тоже не пала, а вы говорите, что мы должны бросить все, чего мы сумели достичь на Севере за последние триста лет, и сбежать? Если мы оставим северные провинции, мы никогда больше их не вернем, потеряем лояльность горцев и сердца тамошних жителей, а наше место займут культы, безумные пророки, теократии и всякие там сраные княжества. Мы остаемся. Остаемся и будем защищать столицу. Огласите всем, что император и двор не бросят Меекхан.

Большая Чистка Ржавой Осени отпечаталась на страницах истории Империи как наиболее драматический момент войны с кочевниками. Ученые назвали ту осень Ржавой, поскольку Меекхан истекал кровью сильнее, чем когда-либо, а поля битв и стычек в радиусе двухсот миль от столицы сделались рыжими от имперской крови. Генно Ласкольник, новый императорский фаворит, удержал полки кавалерии от высылки на север, выстраивая свою Конную Армию. Но, чтобы дать ему время, чтобы притормозить идущие к городу а’кееры, три армии Империи истекли кровью в нескольких сражениях, устилая равнины среднего Меекхана тысячами тел. Но, несмотря на то что говорили тогда доморощенные стратеги, это не стало бесплодной жертвой.

Потому что объявление, что Креган-бер-Арленс не побежит в горы, было вызовом, который вождь кочевников не сумел игнорировать. Йавенир Дитя Лошадей, Владыка Тысячи Копий, Отец Войны се-кохландийцев, знал, что если он займет столицу Меекхана и посадит голову императора на копье, то выиграет войну. Упрямые горцы уступят, обороняющиеся города и крепости откроют врата, а сам он войдет в легенды как тот, кто поставил на колени непобедимую Империю. Одной битвой он выиграет то, что пришлось бы вырывать во множестве кровавых компаний.

А потому он стянул под Кремневые горы все свои силы, прерывая осады крепостей и грабеж почти беззащитной страны. Историк все еще спорят, принимало ли в Битве за Меекхан семьдесят, восемьдесят или сто тысяч кочевников, но на самом деле это были пустые и несущественные споры. Важнее всего, что Север вздохнул свободней, когда большая часть нападавших отправились за головой императора.

А Большая Чистка отковала клинок, который должен был перерезать се-кохландийскому нашествию глотку.

Креган-бер-Арленс в несколько дней избавился от большей части своих советников, стоявших за то, чтобы сдать столицу врагу, отодвинул от власти тех, кто связывал ему руки, после чего приступил к восстановлению и усилению армии. Время шло, а Ржавая Осень очень быстро перешла в белую зиму, которая остановила военные действия на добрых пять месяцев. Восемнадцать генералов, пятьдесят шесть полковников и несколько сотен командиров более низкого ранга были перемещены на другие должности либо попросту понижены и убраны из армии, а назначили на их место офицеров молодых и имевших репутацию недисциплинированных смутьянов. Под их командованием перевооружили пехотные полки, трехкратно увеличивая в каждом количество стрелков и меняя метод боя. Армия, даже отдельные отряды пехоты, должна была сделаться более динамичной, быстрее реагировать и полностью использовать своих лучников и арбалетчиков. Традиционная имперская тактика «мы словно стена, стоим на месте и позволяем им разбиваться о наши щиты, пока они не падут» была заменена принципом «мы словно стальной лист: сгибаемся, ударяем и возвращаемся на место».

Эти «недисциплинированные смутьяны» утверждали, что десятка выполнит разворот быстрее роты, а рота — быстрее, чем имперский полк, оттого имперские полки перестали быть на поле битвы тяжелыми, недвижными квадратами, которые кочевники расстреливали из луков либо объезжали — как им хотелось. Не случилось полного отказа от окапывания или от кольев против конницы, но эти элементы стали частью тактики, а не ее фундаментом. После реформ строй отрядов, ротами или полуротами, огрызался в нападающих залпами стрел, а тяжелая пехота умела перестроиться даже при атаке Всадников Бури. Более свободное построение позволяло пехоте маневрировать быстрее и умелей и в полной мере использовать поддерживающие их кавалерийские полки.

Пошатнувшуюся дисциплину восстановили огнем и железом, вернувшись даже к неприменяемой вот уже долгие годы децимации отрядов, которые не выполнили приказов или оставили свои позиции во время боя, но также подняли и плату, введя принцип повышения отличившихся солдат вне зависимости от происхождения, — и принципа этого строго придерживаясь. Впервые за многие поколения высшие офицерские должности сделались доступными для людей, происходящих не из дворян. Несколько месяцев тренировок, тренировок и снова тренировок создали армию, которая чувствовала, что сумеет противостоять кочевникам на равных.

Верховный иерарх Храма Великой Матери внезапно умер, а слух о том, что это случилось, поскольку он слишком уж настаивал на исходе из города, привел к тому, что его преемник буквально сделался устами императора, повторяя всякое слово, раздавшееся во дворце. Слышимые среди чародеев голоса неудовольствия тем, что многих из них призвали в армию, утихли в тот момент, когда несколько мастеров магических братств были арестованы и казнены по обвинению в измене. То же самое случилось с мастерами купеческих и ремесленных цехов, которые открыто рвали глотку против новых налогов, созданных для военных потребностей.

Также прошерстили и разведки. Внутреннюю и внешнюю — именно война вынесла на верхушку иерархии и в Норе, и на Псарне тех, кто нынче оставался первой пятеркой Крыс и Гончих. Сам Гентрелл тоже получил тогда повышение, главным образом за то, что ему удалось сохранить сеть агентов в северо-восточных провинциях. Сперва его повысили до личного секретаря Пондерса-онд-Вельруса, Пятой Крысы, чтобы под конец войны он сам занял место начальника и начал восхождение в иерархии Норы.

И почти все время, в те скверные дни страха и неуверенности, Креган-бер-Арленс смотрел именно такими глазами.

Спокойно, без эмоций, бесстрастно. Даже когда он ездил по городу в доспехах, с мечом в руках, словно герой китчевой поэмы, и произносил речи, призывая жителей к бою. И когда вставал перед Советом Первых, что, несмотря на страх перед чистками, все еще оставался мощной и влиятельной силой. И когда принимал делегацию племен кочевников, обитавших в Малых степях, или посланников стран Дальнего Юга или королевств запада. И все это видели — то спокойствие, за которым таилась смерть. И никто не осмеливался хоть как-то ему сопротивляться.

Ну, может, за исключением Ласкольника и горсточки тех «недисциплинированных смутьянов», которым Креган-бер-Арленс доверял. Эти ругались в открытую, обсуждая тактику и стратегию близящейся битвы, и споры эти вошли в дворцовые легенды.

И лишь когда император проведывал военные лагеря, делил с солдатами пищу из их котлов, разговаривал с рекрутами и покрытыми шрамами ветеранами, взгляд его утрачивал спокойствие. Становился мягче. А порой, когда он наведывался в полевые госпитали, переполненные ранеными, которых удалось эвакуировать с полей битв, глаза его затягивались слезами. Гентрелл до сих пор не знал, сколько в этом было расчетливости, а сколько настоящего чувства, но император в лагерях смеялся, шутил, обеспечивал солдатам рационы получше, принимал жалобы на офицеров. Пил, ел и спал на голой земле. Ему удалось — первому владыке Меекхана почти за двести лет — обрести любовь простых солдат. И когда он говорил: «Маршировать!» — они без слова жалобы маршировали по тридцать и сорок миль каждый день; а когда говорил: «Стоять!» — стояли, и пока оставались живы, ни одна сила не могла сдвинуть их с места. А когда он приказывал: «Захватите для меня это место!» — они шли и захватывали.

Трудно свалить владыку, которого армия любит и уважает, словно отца, а еще сложнее раскусить человека, который плачет при виде молодого солдата, умирающего от раны в животе, — и одновременно отдает приказы, наполняющие глубочайшие подземелья столицы сотнями узников. А выкопанные в лесах вокруг столицы рвы — десятками тел.

Теперь же этот человек мерил Гентрелла-кан-Овара спокойным взглядом.

Просчитывающим и холодным.

— Хорошо, — подвел он черту под докладом из земель верданно. — Я пригласил тебя сюда раньше, чем остальных, чтобы задать несколько вопросов, на которые при них ты мог бы не захотеть отвечать искренне. Особенно при Суке, до сих пор считающей, что Ханевельд погиб из-за тебя. Цени это.

Улыбка императора могла бы резать стекло.

— Я ценю, ваше величество.

— Чудесно. — Владыка двинулся вдоль карты и снова остановился рядом с северным краем Великих степей. — Литеранская возвышенность и Фургонщики верданно. Ты отослал в Олекады Эккенхарда Плаверса. Того самого, который сопровождал тебя при резне в замке Лотис, я верно помню? И мы именно от него имеем информацию об Анд’эверсе Калевенхе, правда?

Крысе хотелось пожать плечами. Креган-бер-Арленс знал подробности, доступные очень немногим в Норе. В определенном смысле он облегчал поиск тех, кто слишком много говорит, если, конечно, это не что-то вроде теста, проверки лояльности. Император с тем же успехом мог сказать ему: «тронь людей, которые работают на меня, и я узнаю, что тебе нельзя верить».

Этих людей следует отыскать и оставить в покое. Пока что.

— Да, ваше величество. Именно его.

— Ты полагал, что Гончие не найдут его там? Или ты хотел иметь доверенного человека, который следил бы за руками Фургонщиков и Ласкольника?

— И то и другое, господин. В Олекадах у Гончих не было людей…

— Правда? — Брови императора поползли вверх.

— Ни одного из тех, о ком бы мы знали. Литеранская возвышенность была почти опустошена. Се-кохландийцы всегда проводили там лето, выпасая табуны. Зачем держать сотни шпионов в месте…

— Хватит. Твой человек все еще наблюдает за верданно?

— Да. Через Олекады мы продолжаем поставлять им помощь. Золото, оружие, еду. Ну и проводить переговоры по поводу возвращения их скота.

— Переговоры? Я полагал, что это решенный вопрос. Они должны получить свое. Я не хочу новых врагов на востоке.

— Это не мы устраиваем проблемы. Сложно перевести полмиллиона голов скота через горы, а Совиненн Дирних требует четвертую часть стад в обмен на право прохода по своим землям. Сделался жаден.

Совиненн Дирних — один из взбунтовавшихся Сынов Войны, после поражения Йавенира над Ласой он вырвал из се-кохландийского царства кусок земли, лежащий на сто пятьдесят миль к востоку от Амерты. А теперь, похоже, начинал чувствовать себя там полноправным господином.

Император улыбнулся. Когда бы Совиненн увидел эту улыбку, то пропустил бы скот Фургонщиков, лично присматривая и охраняя каждую его голову.

— Я не стану вмешивать в это дело дипломатический корпус. Не возвышу его, отправляя к нему послов. Его жалкое княжество существует только благодаря нашей помощи. Напомните этому дикарю, в чью границу он упирается спиной, кто слишком дешево продает ему оружие, пищу и зерно и где он захочет найти убежище, если вдруг оступится. И о том, что наши чаарданы начинают скучать. — Трость стукнула несколько раз в восточный берег Амерты. — Кстати. Пусть несколько местных владык организуют их и приставят к сопровождению скота Фургонщиков. Это неправильно: столько забияк под боком, простаивающих без дела. Дирниху предложите сперва пятнадцатую часть стад за согласие на проход по его земле и позвольте, чтобы выторговал одну голову из двенадцати. Верданно скажете, что придется отдать каждую восьмую корову, — и пусть выторгуют себе то же самое.

Так выглядела имперская политика в деликатной и милосердной версии. Малым племенам и народам позволяли сохранять хотя бы видимость самостоятельности. На самом деле, когда бы Меекхан хотел оставить себе стада Фургонщиков, ни одна голова скота не покинула бы его границ.

— Понимаю, ваше величество. Но что с… со сменой власти у Фургонщиков?

— Для этого еще будет время. Раньше или позже. Пока что — мы прижали Йавенира, на западе стоит Дирних, с севера — Фургонщики и сахрендеи. Если дойдет до новой войны, а раньше или позже до нее дойдет, верданно придется найти себе настоящего вождя. А если нет — то его для них отыщем мы. Ласкольник оставил им в помощь большую часть вольных чаарданов, наши солдаты все еще сражаются на их границах, но пусть Фургонщики не рассчитывают, что Империя будет всегда и безусловно их поддерживать. Порой даже союзников следует встряхнуть и…

Двери медленно отворились, слуга вытянулся в них едва ли не по стойке смирно и объявил:

— Графиня Эвсевения Вамлесх.

Женщина вплыла в зал, метя пол краем бледно-розовых одежд. Остановилась в нескольких шагах перед императором и — игнорируя его нетерпеливый взмах рукою — выполнила предписанный придворный поклон. Словно провалилась вглубь платья, а после вознеслась, прямо и гордо.

Комедиантка.

Гентрелл был готов поставить свое здоровое колено на то, что она знала: император принял его раньше и вот уже с полчаса говорит с ним с глазу на глаз. Но вела себя так, словно ей не было до того никакого дела.

Крыса внимательно следил за ее лицом, слишком круглым, чтобы соответствовать критериям красоты, с морщинками, прикрытыми чуть большим, чем необходимо, количеством пудры, и глазами, слишком сильно подведенными тушью. Было ей — и эта информация стоила Норе немало золота — сорок три года, а делала она все, чтобы выглядеть ровно на столько же. Темные волосы гладко зачесывала назад и скалывала гребнем цвета платья. Маленькое золотое кольцо с рубином украшало ее средний палец на левой руке. Ничего больше.

Женщина с ее властью могла уменьшить свой возраст при помощи магии или алхимии, могла ослеплять великолепием одежд и богатством драгоценностей, но Эвсевения была выше этого. Голубые глаза наконец нашли Крысу, и кан-Овар получил приветственный кивок. Могла обвинять его в смерти Вельгериса и ненавидеть, но публично выказать неприязнь? Скорее Травахен покроется снегом.

Опасная сука.

Креган-бер-Арленс указал на стул, на котором он сидел ранее, и спросил:

— Отдохнешь? Вина?

— Спасибо, ваше величество. Меня угостили, едва лишь я прибыла.

— Как путешествие?

— Сносно. — Эвсевения не воспользовалась стулом, а просто двинулась вдоль лежащего на полу барельефа. — Безумие вернется на свое место, господин?

— Через некоторое время. Пока что я хочу иметь его здесь. Пригодится. Что у Йавенира?

— Старый, больной, умирающий. Не доживет до зимы.

— То же самое я слышал в прошлом году: Отец Войны умирает, а его Сыновья готовятся к борьбе за наследство. Ты говорила так, а он повел свою орду на Литеранскую возвышенность и почти раздавил верданно. Тех самых верданно, чьи лагеря уже не укрепляли нашу северную границу.

Сука выдержала его взгляд.

— Верно, ваше величество. Именно так все и случилось. Но сейчас Йавенир уже месяц не покидает Золотого Шатра, а после проигранной битвы и череды бунтов верные ему Сыновья все менее терпеливы. И в этом нет никакого притворства, он и правда готовится отправиться в Дом Сна. Мы не знаем, откуда он вдруг обрел силы и отчего этих сил ему нынче не хватает. Зато нам известно, что после Битвы над Лассой в руки Внутренней Разведки попала некая особа, называющая себя Лайвой-сон-Барен, графиней, невестой одного из сыновей графа Цивраса-дер-Малега. Эта персона исчезла. Мы не знаем, где она.

Гентрелл вынес взгляды двух самых важных людей в Империи.

— Эта персона не сопровождала Йавенира даже на протяжении удара сердца, ваше величество.

— Да, действительно. — Эвсевения подтвердила его слова театрально-благожелательным кивком. — Однако мы знаем, что его сопровождала женщина, похожая на эту как две капли воды. Настолько похожая, что пленники, которых мы допрашивали и которым показали портрет нашей Лайвы, клялись, что это та же женщина, что была личной невольницей Отца Войны. Появилась ниоткуда и быстро вошла в фавор к Йавениру, а ее присутствие чудесным образом отняло старику годков. Мы также знаем, что ее близнец, та, которая якобы графиня, обладала необычайными умениями, была замешана в нескольких убийствах и исчезновениях в Олекадах и каким-то образом влияла на память всех в замке графа. Увы, граф дер-Малег погиб вместе с женой и сыновьями в результате атаки таинственных убийц, а Нора не допускает никого на место резни.

— Замок находится на территории Империи, — решительно оборвал ее Гентрелл.

Казалось, она его не услышала.

— А потому у нас две персоны, — продолжала она, — похожие, словно сестры, с неизвестным прошлым, обладающие умениями, которые удивляют наших магов. В руках Империи находится только одна из них, но Внешняя Разведка не может ее исследовать.

Внешняя Разведка. Ну да. Он почти забыл, что Сука никогда не использует название Псарня.

— К тому же, — продолжала она, — фальшивую графиню сопровождала рота Горной Стражи, известная как Красные Шестерки, в тот момент, когда солдаты сняли с крюков Кей’лу Калевенх.

Креган-бер-Арленс поднял руку, и метресса имперских Гончих замолчала. Между этой парой словно искра проскочила, а Гентрелл вдруг уверился, что оба они знают нечто, что должно остаться тайной для него. Почувствовал дрожь. Пронизанное мрачным удовлетворением возбуждение. Тайна. Гончие и император обладали секретом, который прятали от Крысиной Норы.

Естественно, император имел на это право, а его слова явственно приказывали остановить войну с Внешней Разведкой. Они выполнят его. Но Крысы созданы, чтобы разнюхивать, рыть и находить тайны. Иначе они не были бы Крысами.

Он нагнал на лицо выражение, среднее между нетерпением и возмущением.

— Все, что происходило в Олекадах, подлежит расследованию Норы. Это территория Империи.

— Как и Литеранская возвышенность? — Эвсевения послала ему улыбку, прелестную, словно нож у горла. — Я и не знала, что мы ее аннексировали. Официально мы все еще утверждаем, что верданно взбунтовались и, переходя Олекады, воспротивились воле императора. Мы все еще не установили формальных контактов ни с ним, ни с Совиненном Дирнихом, который — между нами говоря — шлет посла за послом и…

— И так оно и останется. — Креган-бер-Арленс обрезал ее на полуслове. Она замолчала, послушно, скромно потупя взор. Император не дал себя обмануть. — Так и будет, пока я не скажу, — подчеркнул он. — Пока что мы финансируем эту авантюру чужими деньгами, и я хочу, чтобы так и осталось. Мы передаем верданно золото, оружие и еду, но это мелочи в сравнении с тем, сколько они сами вложили в свое безумие. Но формальное признание бунтовщиков грозило бы втянуть нас в новую войну на востоке, поскольку Йавенир или его наследник могли бы решить, что мы желаем полного уничтожения се-кохландийцев. Я этого не хочу и намерен привести к стабилизации ситуации в Больших степях в ее нынешнем виде, с союзом между Фургонщиками и сахрендеями на севере, княжеством Совиненна Дирниха на западе Степей и се-кохландийцами — в их юго-восточной части. Три силы, взаимно блокирующие друг друга, обеспечат нам мир на годы. Но до того, как мы формально признаем царство Фургонщиков и государство бунтующего Дирниха, ситуация должна сделаться совершенно прозрачной. Мы должны знать, кто станет новым Отцом Войны, и вернет ли Отец Мира свое влияние, усилится ли Дирних достаточно, чтобы ему стоило помогать официально, и создадут ли верданно и сахрендеи что-то большее, чем неустойчивый союз. А потому мы станем ждать и тихонько помогать нашим потенциальным друзьям.

Эвсевения кивнула.

— Понимаю. Но это потребует немало золота, господин.

Император махнул рукой.

— В ближайшее время Фургонщики получат свои стада, а часть скота попадет к Дирниху, увеличивая его богатство. Я подозреваю, что этими животными или золотом, полученным от их продажи, он заплатит нам за оружие, железо и помощь наших наемных чаарданов. Верданно тоже получат больше животных, чем их вновь обретенная родина сможет прокормить, особенно если весны и лета будут оставаться настолько же жаркими, как и последнее.

— Непросто будет объяснить миру, каким образом мы считаем верданно бунтовщиками — и одновременно возвращаем им их скот.

— Меекхан не ворует скот и не грабит людей, даже если те злоупотребили его гостеприимством и заплатили неблагодарностью за хлеб, который у нас ели.

Гентрелл и Эвсевения глядели на Крегана-бер-Арленса, пытаясь прочесть по его лицу, в какой именно момент совещание превратилось в дружескую беседу с шуточками. Наконец император послал им кислую ухмылку.

— Вас я не обману, верно? Но такую фразу я уже приказал вписать нашим историкам и ученым в хроники Империи. Мы честная и гордая страна, болезненно задетая предательством верданно, но мы не воруем у бывших союзников. Через некоторое время, если они оправдают возложенные на них надежды и правда станут реальной угрозой для кочевников, мы выкажем понимание их желаниям вернуть отчизну и тогда простим их, восславим их отвагу и отчаянность. В хрониках все окажется чередой недоразумений и плохо истолкованными намерениями.

Они все еще молча смотрели на него, ожидая настоящего объяснения. Он вздохнул.

— Если бы мы конфисковали их стада, то эти полмиллиона голов скота разрушили бы рынок в северо-восточных провинциях. Мой камерарий утверждает, что он сам инвестировал миллион четыреста тысяч оргов в несколько десятков тамошних торговых компаний, которые занимаются доставкой армии и городам говядины. Это должно было оказаться верным делом, поскольку вот уже пятый год подряд у нас горячие весны, сухие лета и не слишком-то обильные дожди осенью. Мы надеялись, что цена на скотину в этом году подскочит на одну шестую, с десяти — десяти с половиной до двенадцати — двенадцати с половиной орга за голову. — Император приподнял брови в знакомой насмешливой гримасе. — Не смотрите так на меня. Управление Империей не слишком-то отличается от управления крестьянским хозяйством. Я должен знать такие вещи, особенно если идет речь о почти полутора миллионах из моей приватной казны. Знаете, зависимость между ценой на товары и их доступностью и всякое такое. Если на рынок внезапно попал бы скот Фургонщиков, цена в северных провинциях упала бы до семи — семи с половиной оргов за голову. Мы бы потеряли немало золота, часть наших купцов пошла бы просить милостыню под храмами, а верданно и Дирних не получили бы ни монеты на войну с се-кохландийцами. И только крестьяне да городская беднота смогли бы позволить себе чуть чаще бросать в котел мясо. Это было бы неплохое решение, но — для спокойных времен. А скот Фургонщиков все равно в конце концов попадет к нам, но медленно, маленькими партиями, не подрывая цены в стране.

В его взгляде снова появилось то спокойствие, от которого холодела в жилах кровь.

— Мне что, прочитать вам лекцию о разницей между написанным в книгах и управлением Империей? Мы официально отдаем верданно скот, потому что не желаем иметь с ними ничего общего, а еще потому, что мы не похитители коров. Это честно и благородно. И такова истина хроник, которые мы напишем. Если это станет для проклятых кочевников причиной для нападения, то милости просим. Без Йавенира как вождя и с половиной сил, которые у них были еще в прошлом году?! Да сколько угодно! Император фыркнул, подошел к барельефу и решительным движением хлестнул по каменной равнине тростью, словно наносил первый удар в чаемой войне.

— Да. Я считаюсь с тем, что не все пойдет, как мы задумали. Что се-кохландийцы решат, что для них нет иного выхода, чем война. Что новым Отцом Войны станет кто-то, кто захочет подняться вровень с Йавениром. А потому я предпочел бы войну сейчас, когда большая часть нашей кавалерии все еще стоит на востоке, чаарданы точат сабли, а у наших новых соседей нет другого выхода, как только встать на бой и сражаться насмерть. Потому что ни Совиненн Дирних, ни Аменев Красный, ни верданно не могут рассчитывать на милость се-кохландийцев. И я хочу вести эту войну к востоку от Амерты, а не на наших землях. Но я бы предпочел другой путь, с несколькими странами, держащими друг друга за глотку, и с нами как гарантом мира. Потому, в свою очередь, я хочу знать о смерти Йавенира и об имени его наследника раньше, чем об этом узнают вожди кочевников. Я позволяю Псарне тратить немало денег на соответствующих магов, а потому лучше бы им не подвести.

Гентрелл радовался, что император не смотрит в его сторону, и невольно вспомнил, что точно так же выглядели советы после Ржавой Осени. Креган-бер-Арленс говорил, порой длинно и подробно, но всегда четко выражая свою волю. А те, кто слушал невнимательно, порой теряли положение и привилегии, а иной раз и жизнь.

У Суки тоже была хорошая память, потому что она лишь склонилась еще ниже — кажется, ниже, чем когда здоровалась.

— Понимаю, ваше величество.

— А если уж мы о войне на востоке…

Крыса почти скорчился, когда тяжелый взгляд императора остановился на нем. Словно на грудь наехала груженная камнями телега.

— Мой лучший командир кавалерии, генерал Генно Ласкольник — ты ведь слышал о нем, верно? Нет, не отвечай. Несколько лет назад я позволил ему поразвлечься в игры Крысиной Норы — кстати, именно ему в голову пришла идея послать верданно через горы. Безумец или гений. Можешь рассказать мне, где он сейчас?

Глава 3

Торин заржал и пошел боком, отказываясь слушаться. Прижал уши к черепу, а голову — к широкой груди, уперся и замер. Конец. Хочешь — слезай и сама туда иди.

Кха-дар подъехал к ним на кобылке в яблоках, наклонился в седле и похлопал жеребца по шее.

— Ну, все хорошо, хорошо. Прошло уже немало времени. Тут нет опасности.

Скакун вздрогнул, набрал воздуха, заржал, но успокоился. Кайлеан видела уже множество раз, как Ласкольник овладевает сознанием лошадей, как одним жестом устанавливает с ними связь, сплетение которой у хорошего всадника занимало порой полжизни. Генерал вынул из рукава льняной платок, вытер лоб и затылок.

— Дрянная жара. Постоянно кажется, что сидишь в сауне. — Он указал намокшим платком на долину перед городом. — На этом поле погибло немало коней. И скверно погибло. Некоторые животные это чувствуют.

— Что? Духи? — Бердеф не передавал ей никаких образов. С ее точки зрения, эта местность не отличалась от остальных. Где-то в стороне мелькнул дух небольшого, похожего на ласку создания, некоторые камни и куски дерева подрагивали и, казалось, меняли цвет.

Ничего необычного.

— Нет, Кайлеан. Кровь, говно, насыщенный болью и страхом пот. Вонь разложения. Это остается в воздухе и земле. Висит тут. А здесь было чрезвычайно скверно. Они показали помвейцам, как умеет сражаться меекханская пехота.

Она не оглядывалась на город в полумиле отсюда. Помве все еще трясло от ужаса, и там достаточно было иметь непривычные по цвету волосы, например по-меекхански светлые, как у нее, чтобы любой пьяный от страха болван начал орать, что ты — шпион Кровавого Кахелле, и, прежде чем успеешь показать бумагу, обезумевшая толпа стянет тебя с коня и разорвет на куски. Потому-то они объехали город. Да и так навряд ли нашли бы там что интересное для осмотра.

Из всего чаардана они приехали сюда ввосьмером. Генно Ласкольник, Файлен, Нияр, Кошкодур, Дагена, Лея, Йанне Неварив и она. Остальных, как и отряд «наемников», который приплыл с ними, они оставили под караван-сараем у Белого Коноверина и приказали им ждать. Уехать на двести миль от столицы княжества прямо на территории, объятые восстанием, казалось неразумным, но было совершенно в духе Ласкольника. Не сидеть на заднице, а вскочить на коня и действовать. От Пальца, имперской Гончей, они получили двух местных проводников, с которыми говорили на ломаном меекхе, — а еще официальные письма, гласящие, что они наняты для охраны каравана из Вахези и едут на юг, чтобы присоединиться к своему работодателю. Во время восстания возрос спрос на вооруженные услуги, и даже не из-за армии рабов, но потому, что Белый Коноверин опустошил большую часть гарнизонов в юго-западной части страны, концентрируя армию около столицы, а на дорогах сделалось тесно от бандитов, грабителей и прочих любителей легкого заработка. Такие люди, скорее, не выйдут на дорогу перед десяткой вооруженных всадников, а если говорить об отряде бунтовщиков… что ж, чаардан ведь их и искал.

Говорили, что разведчики армии невольников сами охотились на бандитов и безжалостно вырезали их. Кайлеан надеялась, что до того, как в дело пойдут сабли, они успеют хотя бы крикнуть.

Рабы ненавидели своих бывших господ с лютостью, которая пугала даже того, кто рос на границе с Великими степями. Но, ради милости Великой Матери, у них были на это причины. А чем дольше длилось восстание — тем больше причин возникало.

Кайлеан невольно глянула в сторону стен города. И снова вздрогнула, сцепила зубы. Проводник, шедший с ними по поручению Гончей, скривил в ее сторону свое черное лицо и выставил знак, отгоняющий зло. Ее удивило, насколько такие жесты схожи в разных местах мира. Словно человек хватал что-то мерзкое и отбрасывал в сторону.

Но это зло плевало в лицо мира, и так просто его было не отогнать.

Потому что помвейцы, опасаясь, что живущие среди них невольники присоединятся к бунту и откроют ворота, отреагировали истерически.

Стены города оказались увешаны — а рвы завалены — телами пяти тысяч находившихся в Помве рабов. Совершенно неразумно, потому что город жил главным образом с прядильни, красильни и ткацких мастерских, а потому огромная часть здешних рабов были аувини — пепельными, хорошо обученными ремеслу и ценными своим профессионализмом. На стены попали также амри — домашние рабы, такие как учителя, музыканты, массажисты, лекари, а ведь среди них поддеряска бунта была минимальной. Но для горожан это не имело значения. Город обезумел от страха и выбил невольников до последнего человека.

А позже, когда пришли вести, что Кахель-сав-Кирху идет на Помве мстить за эту резню, Помве стал молить местных командиров Соловьев и Буйволов о помощи, усилил их отряды наемниками и, увидев армию рабов, послал войско им навстречу.

В чаардане слышали о битве множество раз, но самую полную и достоверную информацию они получили от Пальца. В его рапорте армия рабов не насчитывала и тридцати тысяч человек — было там всего от восьми до десяти, а ей навстречу вышло вовсе не десять тысяч солдат Коноверина, а всего лишь четыре: по тысяче Соловьев и Буйволов, поддержанных двумя тысячами наемников, что обошлись в немалую сумму, — главным образом кавалерия из Вахези и Камбехии. Помве был богатым городом, мог позволить себе отдать такую кучу денег и к тому же рассчитывал, что если уничтожит бунтовщиков, то восстание вокруг города угаснет.

Помве, с темными стенами, обвешанными тысячами тел, недооценил армии рабов.

Кахелле. В местных легендах так называли демонов, которые приходят по ночам и наполняют человеческие сны таким ужасом, что несчастные спящие впадают в безумие. Кахель-сав-Кирху, один из командиров армии восставших, принял это прозвище в самом начале бунта, использовав очевидную схожесть своего имени. А после битвы, в которой Помве пытался разбить его отряды, Кровавый Кахелле и вправду стал являться во снах обитателям города.

Кобыла Ласкольника фыркнула и нехотя пошла вперед. Ей тоже здесь не нравилось. Остальные кони двинулись следом. Высокая, в несколько футов, трава касалась лодыжек Кайлеан; когда бы та соскочила с коня и присела, зелень поглотила бы ее полностью.

— Кровавый Кахелле повторил здесь битву при броде через Сийю. — Генерал оглянулся на отряд через плечо и послал им усталую улыбку. — Я до сего момента не верил, что он на самом деле сделал что-то подобное.

Кошкодур стянул с головы потный платок, выжал, скривился и повязал тот снова.

— Думаешь, кха-дар? Там была серьезная резня. Ему удалось проделать это с бандой необученных рекрутов?

— Эти рекруты по большей части — солдаты. И у них было достаточно времени, чтобы подучить остальных. Он сделал это. Доклад не врал.

Дагена потянулась к фляжке, смочила губы.

— Кха-дар, мы не все родились, когда солнце было молодым, и не помним всех замшелых битв. Что сделал? Кто сделал? И почему моя задница все еще липнет к седлу?

Ласкольник молчал. Кошкодур бросил на Дат насмешливый взгляд и принял на себя тяжесть ответа.

— В бою при броде через Сийю Тридцать Четвертый полк остановил и разбил четыре тысячи убегающих кочевников, и половина из тех были Молниями. После битвы за Меекхан, когда солнце было еще молодым, а мир не страдал от излишка нахальных девиц, разбитая армия Йавенира бежала, куда только могла. Это же был самый большой отряд, который постоянно уходил от нас. Мы сидели у них загривках от города, четыре наших полка кавалерии и примерно две тысячи иррегуляров, но не могли догнать, они опережали нас на несколько часов. Мы прижали их к реке и гнали вдоль нее, Сийя была широкой и глубокой, а единственный брод на ней охранял Тридцать Четвертый. Причем — в неполном составе. Едва две тысячи человек. — Он скривился и снова выжал платок. — Уф-ф. Ты заставляешь меня болтать на такой жаре, девушка. Когда мы остановимся на ночлег, будешь должна мне ужин и массаж; спины.

Даг пожала плечами.

— Да не проблема. В сумах у меня еще есть немного овса, и могу проехать по тебе конем — и даже дважды, если захочешь. А теперь, если уж ты начал, то закончи, а то я сделаю, что обещала, здесь и сейчас.

Кто-то, кажется Нияр, насмешливо фыркнул, но большинство приняли шутку молча. Они были слишком уставшими от вездесущей жары и духоты, чтобы смеяться. Кайлеан в сотый раз задумалась, что за несчастье подсказало ей выбраться с Ласкольником в это безумное путешествие, вместо того чтобы сидеть в караван-сарае, где она могла бы, по крайней мере, время от времени окунуться в бассейн, попивая холодное пиво.

Бердеф мелькнул на краю поля зрения и исчез в кустах, не шевельнув ни листиком. Ну да. Кха-дар взял с собой большую часть людей, одаренных талантами.

— Тридцать Четвертый должен был оседлать брод и останавливать все, что попытается через него перебраться. — Заместитель Ласкольника скривился, завязал платок на лбу и продолжил: — Но мы не предполагали, что столько се-кохландийцев направится в ту сторону. Мы гнались за ними два дня, полагая, что когда прибудем к броду — застанем разгромленный полк и вонь от кочевников. А когда подъехали на место, могли только забрать тысячу пленников и примерно пять сотен трофейных коней. Командир Тридцать Четвертого… э-э… как там его звали, кха-дар?

— Бенсер-сом-Эльгрис. Кажется. Или сом-Вельгрис. Не помню.

— Ага. Этот безумец принял битву у брода, а не за ним. Поставил полк в три четырехугольника по три роты, два — выдвинул вперед, а средний отвел шагов на двести-триста, артиллерии же приказал встать на флангах. Кочевники не могли охватить его, потому что с одной стороны был густой, как не знаю что, лес, а с другой — холмы, на которых он разместил лучников. Впрочем, они знали о погоне и понимали, что должны быстро перейти реку. Ударили… Кха-дар? Поможешь?

— Ударили в его правый фланг. Тот, что под лесом, чтобы не оказаться под огнем лучников с холма, а когда командир передвинул роту с центра, чтобы усилить ту сторону, главная атака пошла на ослабленный центр. Любой командир так бы атаковал. Любой.

Кайлеан обменялась взглядом с Дагеной и Леей. Любой? В голосе Ласкольника звучало нечто, что выдавало: он бы почуял ловушку. Потому что это наверняка была ловушка.

— Сом-Вельгрис поставил ловушку. Сын паршивой девки и старого козла. Когда я после смотрел на поле битвы, то не знал, ругать его или обнимать. Все пространство перед серединой строя, того, что было между выдвинутыми четырехугольниками пехоты, он уставил ловушками для лошадей.

— Дыры?

Меекханская пехота часто копала в земле ямы, в которых кони ломали ноги. Меекханская кавалерия, в большинстве своем состоявшая из людей, любящих лошадей, порой охотно закопала бы в тех дырах траханых пехотинцев.

Ласкольник хмыкнул.

— Не только, Кайлеан. Середина поля заросла высокой — по пояс — травой, как здесь. Он приказал изготовить сотни, тысячи низких козел, сколоченных против лошадей. Не выше трех футов, чтобы спрятать их в траве. Разбросал их так, — кха-дар показал две вертикальные линии, сверху соединенные горизонтальной, — изготовив мешок для конницы. Впереди уложил их редко, а потом гуще и гуще. В пятидесяти ярдах перед рядами пехоты они лежали один рядом с другим. Он сделал это ночью, а к утру трава поднялась, скрывая ловушку. Одни козлы лошадь может перепрыгнуть, даже если всадник заметит их в последний миг, двое-трое — тоже, а потому кочевники, атакуя, прошли над первыми ловушками, но потом… когда атака достигла главной линии обороны… Кони перескакивали над первыми рядами козел и приземлялись посреди поля смерти, ранили, ломали ноги, опрокидывались и надевались на заостренные пики. А в атаку на центр пошла большая часть кавалерии, примерно три тысячи, в том числе и Молнии. Сотни лошадей пали сразу, остальные метались, пытаясь найти дорогу, не видя в траве козел, падая и погибая. А артиллерия с боков и лучники, которые сошли с холмов, лупили в них, словно прачка в мокрое белье. Прежде чем они собрались с силами, стоящие на флангах роты развернулись и сомкнулись, создав котел. Закончи, Кошкодур.

Тот пожал плечами. Что тут говорить?

— Когда мы добрались до брода, оказалось, что из ловушки ушло не более тысячи кочевников. Главным образом тех, кто атаковал правый фланг. Позже мы выловили их всех до единого. А те, что попали внутрь… Непросто оторваться от врага, когда ты въедешь в такой, как сказал кха-дар, мешок. Се-кохландийцы двинулись в атаку в тесном строю, всей массой, потому что хотели пробиться одним штурмом, а потом… уф-ф, что тут говорить… трудно развернуть коня, когда те, кто позади, не видят ловушку и лезут вперед. Я видел это в нескольких местах: три, четыре коня лежали один на другом. Представь себе пространство на четыреста шагов в длину и глубину, усеянное мертвыми и умирающими животными. Конями с поломанными ногами, надетыми на острые колья, с костями, разбитыми камнями катапульт, и телами, нашпигованными стрелами. Некоторые еще жили. Пехота ходила по полю и добивала их кирками и секирами, которые использовались при окапывании. Этот визг…

— Да, этот визг… — Ласкольник произнес слова так тихо, что они едва его услышали. — Тут сделали то же самое. Заманили их в ловушку. Шпионы Гончей говорили правду. Кахель-сав-Кирху защитил свой левый фланг рекой…

Кайлеан уже видела Тос, самую большую реку княжества. Где-то в шестидесяти-семидесяти ярдах от них лениво текла грязная мутная вода, а берега, хотя и плоские, были болотистыми и топкими. Конница не могла обойти врага с той стороны.

— …а правый — укрепил лагерем. Несколько сотен фургонов соединил цепями, и мы как раз почти у того места.

Было непросто понять, о чем говорит командир, когда бы они не миновали в этот миг линию, прочерченную неглубоким рвом, а трава за ним была пониже и словно бы реже. В этой проклятой стране все росло, как на дрожжах, но даже траве нужно немного времени, чтобы полностью прикрыть пространство, на котором останавливалась армия.

— Там, и там, и здесь, — кха-дар указывал на темные пятна, — это места от кострищ. Армия должна есть. Три ряда фургонов, а за ними — палатки, прокопанные улочки. Стража. Меекханская пехота, мать его, они и в Доме Сна станут разбивать лагеря. Если хорошенько поищем, наверняка найдем даже выгребные ямы.

Девушки натянули поводья и принялись внимательней всматриваться в землю впереди. Кошкодур насмешливо фыркнул.

— Их-то они закопали, дамочки.

— Ты уверен? — Лея недоверчиво глянула на траву.

— Воинский устав требует закапывать выгребные ямы, когда лагерь сворачивается. Параграф сто тридцать восьмой. Риск эпидемии. А ими командуют меекханские офицеры и сержанты.

Они не знали, шутит он или нет.

— Если ты надо мной смеешься и я въеду в яму с говном, то вычищу ноги Жемчужины твоей рубахой. — Дагена направилась за остальными. — Он поймал их в ловушку, кха-дар? Как наши — кочевников?

— Да. Тут в земле тоже было укрыто вот такое. — Ласкольник соскочил с лошади и осторожно вошел по пояс в траву за бывшим лагерем. — Вот такие штуки.

Он поднял с земли обломки. Колоду в два ярда длиной просверлили в нескольких местах и прокололи скрещенными бамбуковыми прутьями. Концы заострили и обожгли. Вся конструкция кое-где треснула, а торец колоды был разбит.

— Так выглядит половина колоды, на которой опрокинулся конь. — По лицу генерала было непросто что-либо прочесть, но Кайлеан не требовалось специальных умений, чтобы понять, что чувствует ее кха-дар. — А вот — местное изобретение.

Развел ладонями траву, показывая воткнутый горизонтально и заточенный колышек. Шириной в три пальца, был он высоким и гибким, а острый его кончик находился на несколько дюймов выше конского живота. Девушка представила, как на полном галопе проезжает над чем-то таким, спрятанным в траве. Кто-то за ее спиной — она не поняла, кто именно, — сплюнул, а Йанне вздохнул и обронил тяжелое слово.

Ласкольник вдруг улыбнулся — дико, но без особой злости.

— Потому-то я и приказал вам ехать шагом и внимательно смотреть на землю. И вижу, что через несколько минут вы станете сочувствовать местным, дети. Но будьте осторожны. Им, — он указал на место, где стоял лагерь невольничьей армии, — приходится справляться, как смогут. Меекханская сметка, фокусы и коварство. Гончая утверждает, что отряды Кахела-сав-Кирху пришли под город вечером, разбили лагерь, а после всю ночь оттуда слышались песни, смех и звуки разврата. Пылали костры, играла музыка. И потому…

— Никто не смотрел на равнину между лагерем и рекой.

— Да, Лея, именно так. Никто не смотрел, как они готовят засаду, втыкают колья, кладут козлы. Утром большая часть рабов вышла из-за фургонов и отправилась к реке, словно идя протрезветь и наполнить водой ведра. И тогда из города хлынула кавалерия, на раз-два сформировала строй и ударила. Для коноверинцев это должно было выглядеть так, словно они поймали повстанцев со спущенными штанами, с покинутым лагерем, с большинством пехоты над рекой и горстью лучников и пращников внутри — те, впрочем, увидев атакующую кавалерию, бросились наутек. Командир Соловьев подумал, что рабы паникуют, что он отрежет пехоту от фургонов, прижмет к реке и выбьет из луков или утопит, а потом спокойно зайдет в лагерь. Тем временем голытьба над рекой превратилась в четырехугольник, ощетинившийся копьями, пустое поле между ней и лагерем оказалось линией ловушек, за которой в траве пряталось две тысячи наилучшим образом вооруженной пехоты, какая только была у Кровавого Кахелле. Лучники и пращники остановились за пехотинцами и принялись стрелять, на фургонах же лагеря встало множество бунтовщиков. Мешок для кавалерии сработал. Это не была точная копия битвы при броде на Сийе, но экзамен она сдала. Когда конница увязла в ловушках, утратила разгон, четырехугольник двинулся от реки, протыкая как людей, так и лошадей. Воцарился хаос, наемники, которые ожидали легкой победы и множества трофеев, пали духом, не откликались на команды, смешивали ряды Соловьев. Началась резня.

Нийяр покачал головой.

— Говоришь, словно все это видел, кха-дар.

Ласкольник легонько улыбнулся.

— Не видел, но читал рапорты Пальца. Его люди добрались до нескольких уцелевших в битве. У рабов оказалось немного конницы, может, голов двести, но, когда остатки атакующих бросились наутек, эта кавалерия села им на хвост и рубила, пока могла. Погибли почти все наемники, из Соловьев в Помве вернулась только сотня, тяжелая пехота, которая только-только вышла из города, даже не пыталась им помочь. Сомкнула строй и вернулась за стены. Кахель-сав-Кирху получил то, за чем он сюда пришел. Броню, оружие, седла и конину. Много конины. Его людям нужно есть.

В Кайлеан отозвалось воспитание Фургонщиков, и на миг она почувствовала, как к горлу ее подкатывает желчь.

Уловила уголком глаза взгляд Дагены и успокаивающе отмахнулась. Нормально, справлюсь. Вдохнула поглубже.

— Хорошие боевые кони высоко ценятся… — Кошкодур выглядел не менее потрясенным, чем она.

— Верно. Но только в том случае, когда у тебя есть хорошие всадники или же ты можешь коней выгодно продать. А кроме того, в такой круговерти, как здесь, в бою против пехоты, прячущейся за козлами, ранятся и гибнут прежде всего лошади. А зачем терять мясо? А? Вам ведь известна эта меекханская практичность, правда? В той битве Кровавый Кахелле получил триста лошадей, а остальных убил и два дня, стоя под городом, солил их мясо в бочках. Это подтвержденная история, есть свидетели. Смотрел на это весь Помве. Над рекой невольники устроили бойню, вода, текущая к городу, сделалась красной, а гора костей была высотой с дом. Местные после сбросили их в воду.

Некоторое время царила тишина, прерываемая только навязчивым жужжанием насекомых. Кайлеан отгоняла картинки, подсовываемые ей воображением, и слабым голосом спросила:

— И зачем ты нам это рассказываешь, кха-дар?

— Потому что за десять дней перед битвой рабы ограбили торговые склады в северном Вахези. Там не было ничего ценного, немного хлопковых тканей и приправ, но невольники прижгли пятки одному из пойманных купцов и под полами нашли четыреста бочек соли. И о чем это говорит? Палец, передавая мне перед нашим отъездом эту информацию, понятия не имел, что она означает. Я же, кажется, знаю.

Ласкольник с удивительной легкостью вскочил в седло, развернулся к ним, и вдруг до Кайлеан дошло, что в лице его изменилось. Он был сосредоточен, спокоен, он владел собой, но оставался странным образом взволнован. Словно мальчишка, который углядел шанс на неплохое развлечение.

— Мне требовалось увидеть город и поле битвы, Кайлеан. Потому что Кахель-сав-Кирху прибыл сюда не только с оружием, но также с бочками и солью. А значит, он знал, как закончится битва. Запланировал ее, мысленно провел, прежде чем первый конь выехал из города, и выиграл, прежде чем первая сабля покинула ножны. Проклятие… я должен был убедиться, имеет ли это восстание шанс на успех и может ли Империя ему реально помочь. Но если у рабов такие командиры… Белый Коноверин… нет, весь Дальний Юг — в беде. В большой беде.

* * *

Император молчал. Ни словом не прокомментировал информацию, что Генно Ласкольник находится на другом конце света, за добрых три тысячи миль от Града Городов. Даже не скривился, когда Третья Крыса назвал средства на доставку его туда вместе с несколькими сотнями старательно отобранных солдат и другой поддержкой. Только задумчиво смотрел на каменный барельеф — с таким лицом, словно выслушивал самый обычный рапорт, например о ценах на пшеницу. И только когда услышал, что на месте генерал вышел на контакт с агентом Псарни, чуть приподнял бровь и взглянул на Эвсевению. Гентрелл, однако, так и не дождался своего торжества. Даже если информация эта была для нее новостью, женщина ничем того не показала.

— Дальний Юг — это наша территория, ваше величество, — сказала только она.

Ох. Ошибка. Возможно, даже большая. Креган-бер-Арленс снова перевел взгляд на Безумие Эмбрела и прошептал:

— Ваша территория. Ваша?

Когда взглянул на нее снова, первая среди Гончих Империи согнулась в столь глубоком реверансе, словно рука гиганта прижала ее к полу.

— Я начинаю понимать, в чем состоит проблема, — продолжил император, — с вами и Крысами. Это все — результат неверной интерпретации определенных понятий. Крысы разнюхивают дома, Гончие — охотятся вне его. Как-то так оно говорится, верно? И Крысы решили, что дом принадлежит им, а Псы вбили себе в башку, будто то, что находится вне дома, — их собственность. Как если бы кто порезал мир на части и дал их вам на развлечение. Словно, — взгляд императора остановился на Гентрелле, и тот, прежде чем успел отдать себе отчет, согнулся в поклоне, вглядываясь в щели между плитами барельефа, — словно они действительно принадлежат вам. А одновременно вы воспринимаете все и всех как игрушки. Даже людей, которые ценны для Империи.

Голос, хотя и спокойный, ничего спокойного не обещал. Вдруг обычное совещание, которое должно было остаться серий докладов, превратилось в борьбу за жизнь. Гентрелл понял вдруг, что, когда он входил в портал, лишь двое из его людей знали, что он отправляется в столицу. И ни один — что предстоит беседа с императором. А Менанер — это защищенный замок, и подвалы тут наверняка очень глубокие.

— Генно Ласкольник, — голос императора начал смещаться, но Крыса не осмелился поднять взгляд, чтобы отслеживать передвижения, — стоит десяти кавалерийских полков. Стоит целой проклятущей конной армии. Солдаты пойдут за ними в огонь, а наши враги дрожат, когда слышат его имя. Я позволил вам найти для него занятие, потому что ему стало скучновато в столице, но я не давал согласия на то, чтобы отослать его на Дальний Юг. Отчего он там оказался?

От ответа на этот вопрос зависела его жизнь.

— На юге вспыхнуло восстание рабов, ваше величество. Меекханских рабов.

— Знаю. Псарня лает об этом, а наш дипломатический корпус заваливает меня докладами. Я знаю о большом восстании в Белом Коноверине и о меньших, в остальных княжествах. Я знаю, что в них сражаются главным образом наши люди. Я знаю, что в Белом Коноверине — новая владычица, какая-то иссарская дикарка, которая живой вышла из Ока Агара, а тамошний князь лежит, сраженный болезнью. Я только не знаю, отчего вы послали в этот котел моего лучшего командира кавалерии. Встань ровно, Крыса!

Гентрелл послушно выпрямился. Император стоял в двух шагах от него и смотрел на подчиненного как на настоящую крысу, которая неким чудом пробралась в его комнаты.

— Говори! Коротко и по делу!

— Ваше величество… Я… это не до конца зависело от меня. Генерал сам принял такое решение. На юге… и на западе — что-то происходило… все еще происходит.

— На западе тоже? В Понкее-Лаа?

Кивок стоил ему усилий больших, чем путь по раскаленному городу.

— Да. Мы не знаем как, но интенсивность событий, их последовательность и то, что их не удалось предотвратить, хотя мы вложили в это немало усилий…

— Вы нас подвели?

— Ваше величество… В городе кто-то сеял сплетни, что сподвижники Владыки Битв побили женщин, что возвращались из храма Великой Матери, или что матриархисты обесчестили дурвон, или что намеревались помешать процессии на Дороге Воителя. А все контрмеры Совета Города оказывались впустую. Мы тоже искали источники этих сплетен и тоже ничего не нашли. Ни малейшего следа денег, магии или людей. А потом появился рассказ о таинственном монахе или о жреце Великой Матери, который на глазах у толпы проклял верных Реагвира и выжег им на коже дурвоны, — и тогда Понкее-Лаа взорвался. Мы бы и сами не сумели организовать это лучше.

Император смотрел. Спокойный, как сама смерть.

— Скажи мне то, чего я не знаю, Крыса.

Было еще немного сплетен, неподтвержденной информации, а Гентрелл не имел привычки такой пользоваться. Но на этот раз, пригвожденный взглядом Крегана-бер-Арленса, он сказал:

— Якобы в подземельях Храма Реагвира случилось столкновение Сил невероятного масштаба. В Понкее-Лаа среди чародеев у нас есть несколько шпионов, и все говорят, что все выглядело так, словно двое гигантов сошлись на кулаках. Тишина, спокойствие, а потом мир трясется. Так они это ощущали. А когда один из тех проиграл… Вопль сотряс ближайшие аспекты в радиусе многих миль. Но быстро, очень быстро стих. И сразу после этого бунт начал угасать.

— Господин Битв?

Такой вопрос задавало себе большинство шпионов в Норе. Те, кто был не так умен.

— Это слишком очевидно. И слишком неправдоподобно. Отчего бы богу, у которого тысячи храмов и миллионы верных в Империи и за ее границами, вмешиваться в нечто подобное? Бросить вызов самой Матери? Это глупость. Безумие. Кроме того, такая тонкость действия — не в его стиле.

— Может, даже боги чему-то учатся?

— Возможно, господин. Но мы проверили наш Храм Реагвира. Ни его архииерарх, ни жрецы ниже рангом понятия не имеют, что случилось в Понкее-Лаа. Реальность Большой Семьи удалена и труднодоступна для смертных, но вмешайся сам Реагвир — его жрецы обязательно что-то почувствовали бы. Но это не главный вопрос, ваше величество.

— Знаю. — Император кивнул и взглянул на все еще согнутую в поклоне женщину. — Ты тоже можешь выпрямиться.

Графиня медленно встала — с явным трудом.

— И как бы этот вопрос звучал по-твоему, Эвсевения Вамлесх, первая среди Гончих?

«Он нас проверяет», — дошло до Гентрелла, и осознание этого было словно удар молнии. Решения приняты, возможно, вот-вот начнется новая чистка, что изменит расклад сил в разведках, армии и боги знают где еще? Но почему? Владычица Милостивая, почему?

Эвсевения скромно опустила глаза, легонько присела.

— Вопроса было бы два, мой господин. Если в дело вмешался Владыка Битв, то кто встал против него? А если, как я думаю, это не был Реагвир, то какие силы оказались настолько мощны или наглы, чтобы провести схватку на принадлежащей ему земле? И если бы я могла…

— Нет. — Креган поднял ладонь. — Понкее-Лаа, Фииланд и Свободные Княжества — это Утраченные Провинции. Мы продолжаем считать их своей землей, и именно потому Нора имеет там первенство. Даже если и не справляется слишком хорошо. Говори дальше, Крыса. О Коноверине и Ласкольнике.

Гентрелл поклонился и продолжил:

— За восстанием рабов на Дальнем Юге тоже кто-то стоит — это мы знаем. Кто-то проследил, чтобы оно началось в нужный момент, потому что хотел отдать власть в Коноверине в руки князя Камбехии, из которого делали победителя рабов и спасителя Юга. Это должна была оказаться спланированная резня, после которой тамошние княжества снова соединятся, а власть над ними примет новая династия. Но… но это был лишь предлог, пыль, которая обязана заслонить истинные планы наших врагов. Я это чувствую… Знаю. Опыт говорит мне, что речь тут вовсе не о таком банальном деле, как смена власти, поскольку династию из Белого Коноверина представлял единственный, к тому же слепой князь. Не было нужды в такой замяти, чтобы свалить его и принять власть, — хватило бы и просто, как в случае с его братом, обычного убийцы. Кроме того, события и там шли как в Понкее-Лаа: сплетни о новых тяготах, готовящихся рабам, сплетни о готовящемся ими восстании, растущее напряжение. И — бум! Одна искра подожгла Дальний Юг. И снова верные Великой Матери встали против одного из Семьи.

— Ласкольник, что там делает Ласкольник?

— Когда генерал отплывал, Деана д’Кллеан еще не сделалась Пламенем Агара. Мы… надеялись, что Ласкольник будет от имени Меекхана вести переговоры с князем Лавенересом о более милостивом отношении к побежденным невольникам, а при случае — проверит, кто именно стоит за всем этим. Но когда ситуация изменилась, мы решили, что он может вести переговоры и с наследницей князя.

Взгляд императора не смягчился. Гентрелл чувствовал, что, несмотря на толстые стены и каменный пол, в зале жарко, словно в печи.

— Вести переговоры?

Глава 4

Она все не могла привыкнуть к тому, что ритм, в котором колышется паланкин на спине слона, действует настолько усыпляюще. И даже вой истерической толпы, бросавшей под ноги Маахира тысячи шелковых платков и шалей, не мог ее разбудить. Она лишь вздохнула и удобней устроилась на широкой лежанке, поставленной тут специально для нее. Варала настаивала — нет, Варала жаждала именно таких удобств для Госпожи Пламени. Во-первых, чтобы подчеркнуть, что Деана беременна, что дополнительно подогревало истерию ее почитателей, а во-вторых, в такой полулежачей позиции в тебя сложнее попасть.

Угроза покушения все еще сгоняла всем сон с век, а потому Деане приходилось надевать под свободные одежды кафтан из двадцати слоев шелка-сырца. Тот якобы мог остановить стрелу, но был жарок, как сущее проклятье.

Ей хотелось спать, пить и мочиться. Одновременно.

Беременность, чтоб ее.

Брусчатку перед слоном устилал слой бесценных тканей толщиной в фут. Некоторые вытащили из домов разноцветные шелка, ковры, коврики, даже оконные шторы и белье, только бы животное, которое несет на спине Пламя Агара, поставило на них ногу. Такая реликвия была бы ценней золота.

Маахир шел медленно, осторожно, окруженный сотней всадников в желтых якках, наброшенных на кольчуги, и всадники эти конями и древками копий бесцеремонно прокладывали себе дорогу в толпе. Улица была узкой, люди, выталкиваемые в боковые переулки, кричали и ругались, но сразу же заполоняли ее снова, едва только княжеский слон миновал их, и принимались отчаянно бороться за затоптанные им платки, шали и ковры. Если бы не эскорт, многие из них бросились бы под ноги Маахира и погибли бы, втоптанные в землю. Соловьи стали ее личной гвардией, верной до безумия и готовой на все. Ну что ж, они пытались смыть грех предательства, которым считали негласную поддержку Обрара из Камбехии. А она не намеревалась им этого запрещать. Лояльные солдаты ценнее, чем вода в пустыне.

— Вот-вот въедем на площадь перед храмом, светлейшая госпожа.

Самий, говоря эти слова, не поворачивал к ней головы, но она не могла на него за это обижаться: в конце концов, он управлял колоссом весом в пятнадцать тысяч фунтов, который мог бы втоптать в землю рослого мужчину. Ее больше задело это «светлейшая госпожа». Два слова из уст мальчишки ранили не меньше, чем ядовитые клыки змеи.

— Ты можешь перестать дуться?

— Я не дуюсь, госпожа. Я только слуга, а слуги не имеют такой привилегии.

Она вздохнула. Самий — ее товарищ в странствии и товарищ в битве. Княжеский махаут, который вместе с ней и Лавенересом убегал через пустыню, когда они вырвались от бандитов, и который выдал ей тайну Варалы — наложницы и княжеской матери одновременно, из-за чего она почувствовала себя глупой девицей. А потом он исчез. Порой она почти жалела, что ей удалось его найти. Примерно месяц после событий в Оке она не знала, где он, будто мальчишка сквозь землю провалился; словно разговор, который они вели на пляже, воздвиг между ними стену. Потом Сухи донес ей, что мальчишка скрывается среди махаутов, обучающих слонов для войны, и она вытянула его оттуда за уши и заставила снова сесть на Маахира. Гигантский слон не хотел слушаться никого, кроме мальчишки, а поскольку был самым величественным животным в княжеских загонах, Деане приходилось ездить на нем, подчеркивая свой статус. «Можешь обижаться и фыркать на меня, — прорычала она найденному Самию в лицо, по-настоящему злая и разгневанная, — но ты мне нужен. Мне и ему тоже. Твоему князю. Не покидай его снова».

Это были недостойные, ранящие слова, но самое важное, что она наконец узнала, где мальчишка. Любила его, но не имела времени на деликатность. Восстание рабов с каждым днем разгоралось, и все указывало на то, что без битвы не обойдется. Маахир пойдет на близящуюся войну, но не станет принимать участия в битве, поскольку потеря княжеского слона была бы дурным знаком. А потому, сидя на его спине, Самий будет в безопасности.

В относительной безопасности.

Но теперь появилась еще одна проблема. Со времен событий в храме Самий вел себя так, словно считал, что она в чем-то перед ним провинилась, а потому последовательно принимал позу униженного, покорного слуги, что сперва ее даже развлекало, но теперь начинало раздражать.

Она решит эту проблему еще сегодня. Но после, сперва — обязанности.

Они, собственно, въезжали на большую площадь перед Храмом Огня. Сто тысяч глоток издали рык, после которого даже идеально вышколенный Маахир неспокойно взмахнул ушами. Деана привстала с лежанки, глядя, как толпа захлебывается криком.

— Агарес ахи! Агарес ахи! Агарес а-а-ахи-и-и!!!

Да. Пламя Агара — это я.

Ее снова толкнула страшная жуть этого утверждения.

Пламя Агара — это я…

Она махнула ладонью, а вопли толпы пульсировали экстазом в ритме ее движений.

* * *

— Самий.

— Слушаюсь, светлейшая госпожа.

Они возвращались во дворец, а Соловьи следили, чтобы Госпожа Пламени получила минутку передышки. Маахир ускорился, уже чувствуя запах загонов, свежего сена и воды.

— Ты мой лаагха и лаагвара. Мы странствовали и сражались вместе. Ты можешь быть на меня обижен, можешь даже «светлегоспожать» мне в каждой второй фразе, но я надеюсь, что заслужила столько-то твоего уважения, чтобы ты сказал мне, в чем дело. Я не могу извиниться перед тобой, если не знаю, за что именно.

Мальчишка сжался, пряча голову в ладонях. Его красный тюрбан печально заколыхался в ритме шагов слона. — Тебе… не за что извиняться.

— Ага, понимаю: ты сбежал, спрятался и теперь ведешь себя, словно обиженная девица, потому что я поступила как следует?

Он покачал головой настолько бессильно, что ей даже сделалось его жаль.

— Это… непросто, — прошептал он.

Она тихо рассмеялась.

— Самий, я люблю тебя словно младшего брата, но слово «непросто» совершенно не описывает мою ситуацию. До этого времени все сложности я решала вот этим, — она хлопнула ладонью по рукояти тальхера, — а теперь я на месте того, кто сидит на быке, что несется во главе перепуганного стада, хотя этот кто-то надеялся, что сумеет… сумеет этим стадом править. Я только что стояла напротив стотысячной толпы, зная, что я для них всего лишь символ. Что, если я совершу ошибку, если не исполню их ожиданий, они обернутся против меня и разорвут в клочья, как разорвали людей Обрара.

Парень молчал. Так долго, что она поверила, что он больше не заговорит.

— Ты можешь сбежать, — сказал он тихо.

— Ага. Думаю об этом каждый день и каждую ночь. Оставить княжество, Сухи, Варалу, Эвикиата… Дом Женщин… даже тебя, маленький упрямый осел… Всех, с кем меня свела судьба, всех людей, которых я уважаю, а кого-то даже больше чем уваясаю.

— И его, да? Его ты тоже не желаешь оставить.

Она улыбнулась под экхааром. Умненький негодник.

— Да. И его тоже. Я не оставила его… обоих вас в пустыне, а потому отчего ты думаешь, что я сбегу теперь? Даже если мне этого и хочется.

Он скорчился еще сильнее, уменьшился, словно у него отняли несколько лет.

— Это должен был быть я, — вдруг произнес дико и гневно. — Я должен…

Ну вот, снова похож на Самия, которого она помнила. По крайней мере, по голосу.

— Я… должен был взять Маахира и… и поехать в храм. Растоптать Буйволов, гвардию Обрара и спасти его.

— Тебя убили бы. Кроме того, ты сказал мне, что тебе нельзя, не помнишь?

Он резко развернулся в ее сторону, а в глазах его был огонь. Чувствуя настроение махаута, слон неспокойно махнул ушами.

— Полагаешь, что я врал? Что бросил Лавенереса и тебя из-за страха? Как другие? Которые теперь возвращаются во дворец и плачутся, чтобы им вернули их положение? Если бы я мог… если бы мне можно было…

Деана подняла ладонь, прервав его, прежде чем он расплачется. Потому что где-то за огнем в его глазах таилось отчаянье и бессилие, и она чувствовала, что он возненавидел бы ее, если бы она сейчас увидела его слезы.

Выпрямилась, потому что о некоторых вещах нельзя говорить, когда лежишь, а потом наклонилась к нему и произнесла решительно:

— Самий, если бы хотя б на минуту, на один удар сердца я подозревала, что ты струсил, то никогда больше не назвала бы тебя лаагваром и не позволила бы вести княжеского слона. Я клялась на воде, которую мы делили в пустыне. Если ты не мог броситься тогда в бой, значит, ты был связан силами, которым не можешь противостоять. Я знаю об этом. Так случается.

Две полосы влаги блеснули на его щеках, но теперь слезы были уместны. Эти слезы он сумел бы ей простить.

— Я должен… — он сглотнул, — должен был пойти с тобой.

— А какую бы ты заплатил цену?

Его взгляд, даже затуманенный слезами, сделался жестким.

— Она того стоила бы. Знаешь, как я чувствовал себя на пляже, когда рассказывал тебе историю Варалы и послал во дворец? Я не сомневался, что ты погибнешь. Что я обрек тебя на смерть. И я не мог ничего изменить, потому что должен был… оказаться в другом месте.

Она не спросила, где именно и что он должен был там делать. Если он не сказал об этом до сих пор — то не скажет и сейчас. Может, когда-нибудь, когда придут дни поспокойней.

— Ты должен был?

— Да.

— Значит — все в порядке.

Он покачал головой.

— Нет. Не в порядке.

— Почему?

— Потому что я не могу… не могу войти в Дом Женщин. Я пытался, но эти служанки с оружием меня прогнали.

Вот ведь. Она об этом не подумала. Как же он себя чувствовал, когда ему запретили входить в комнаты, в которые он как личный махаут имел право наведываться без малейших проблем? Думал ли, что это потому, что его считают трусом и предателем?

— Значит, потому-то ты и спрятался среди других махаутов?

— Да.

— Но ты ведь знаешь, что Дом Женщин закрыт для мужчин?

— Так говорили те служанки.

Ну, теперь она могла отыграться за «светлейшую госпожу».

— Знаешь, — начала она невинно. — У меня есть мысль. Мы переоденем тебя девочкой и проведем контрабандой.

Он мило покраснел.

— Ну, не румянься. У тебя милое личико, красивые ресницы, я тебе уже говорила, что завидую твоим ресницам? Ну, значит, говорю сейчас. А за такие губы… э-э-эй! Внимательней, а не то мы кого-нибудь растопчем, — засмеялась она, хватаясь за лежанку.

А Маахир, почувствовав, что его махаут утратил сосредоточенность, совершенно спокойно направился к загонам, отчаянно трубя. Другие слоны сразу же ему ответили, и на некоторое время воздух наполнился звуками приветствий серых гигантов.

* * *

— Вести переговоры?

— А что мы могли сделать?

Отвечать императору вопросом на вопрос — верх глупости, но, проклятие, ему уже было все равно. Его карьера, похоже, в любом случае закончилась: если уж император планировал очередную чистку, то не начнет с самого верха, не обратится против Первой и Второй Крысы.

— Что мы могли сделать, ваше величество? — повторил Гентрелл, вытягиваясь в струнку еще сильнее. — У нас ограниченные средства. Половина армии стережет восточный рубеж, дивизии на юго-западе нужно держать в готовности на случай, если ухудшится ситуация в Понкее-Лаа. Я писал об этом в рапортах: их сил может не хватить, и нужна мобилизация еще тридцати тысяч солдат. На севере Горная Стража держится, но Рог, долина Гевенах все еще воткнут в тело Винде’канна, а тамошние почитатели Быка отнюдь не стали любить нас сильнее. Всего лишь притихли. Несбордийские длинные ладьи все смелее входят в Ваннавен и Плорию, пока что они главным образом торгуют, но куда доплывет один корабль, доплывет и флот. Поэтому мы не в силах обеспечить серьезную военную экспедицию через пустыню, чтобы вызволять наших родичей из рабства на Дальнем Юге. У нас нет флота, чтобы отослать туда армию морем, а даже и будь таковой, — у нас все равно нет армии, которая могла бы на нем поплыть. Мы можем только вести переговоры. Если бы разошлась весть, что Империя позволила перебить этих людей и ничего не сделала, все — Совет Первых, храмы, купеческие цеха или гильдии магов — все использовали бы это, чтобы ослабить императорскую власть. Даже те, кто в последние годы и пальцем не шевельнул, чтобы выкупить земляков из неволи, примутся вопить. К тому же добавляется религиозный элемент. Агар-от-Пламени не имеет слишком большого числа верных в Империи, но даже малая религиозная война хуже плохого мира. А теперь мы можем сказать: мы отослали туда Генно Ласкольника, нашего славнейшего генерала. Впрочем, я уже говорил, что он сам не мог усидеть на месте. А если бы ему удалось привезти с собой хотя бы пару сотен спасенных…

Крысе не пришлось говорить больше, не здесь, не перед этой парочкой. Несколько сотен спасенных, которых можно показывать на улицах городов, перевесили бы несколько тысяч трупов, которых никто не видел.

— Но ситуация изменилась, господин. Теперь генерал будет вести переговоры с новой владычицей Белого Коноверина, которая вроде бы не спешит с кровавой расправой, а потому есть шанс, что восстание не закончится резней. Мы пообещаем ей новый мир, открытие торгового пути через Белое море, золото. Устье Амерты аж просится, чтобы построить порт, а теперь, когда восточный ее берег в руках наших союзников, эта река может стать для восточных провинций тем же, чем Эльхаран является для южных. У нас для Деаны д’Кллеан множество аргументов, круглых и блестящих, а она может использовать их, чтобы погасить восстание мирно. Провозгласить амнистию, отменить рабство — хотя бы частично, — позволить тем, кто захочет, вернуться на родину. Она может это сделать, используя свою позицию той, что вышла из Ока Агара, и деньги, которые она заработает на торговле с нами. А при случае генерал может проверить, до сих пор ли активны те силы, что подталкивали к резне на Дальнем Юге, и имеют ли они что-то общее с действовавшими в Понкее-Лаа.

Несколько ударов сердца, тянувшихся целую вечность, Креган-бер-Арленс молча глядел на кан-Овара. Потом лицо императора смягчилось, на нем появилась даже легкая улыбка.

— Вольно.

Гентрелл понял, что уже некоторое время стоит по стойке смирно.

— Видишь, дружище, на самом деле главное — это намерения. Когда бы вы послали Ласкольника на юг без явной причины, просто так, чтобы показать, какой властью вы наделены, я бы и вправду несколько рассердился. И как Ласкольник должен был бы проверить эти таинственные силы?

— Ваше величество, я… — Информация, что у первого кавалериста Империи талант, неприемлемый для Великого Кодекса, была тайной из тех, ради сохранения которых Нора выпускала убийц. Инстинкт Крысы, приказывавший собирать и хранить информацию, поскольку она ценнее всего золота мира, заставил его закрыть рот.

Император вздохнул и отвернулся.

— Генно — Говорящий-с-Лошадями, — пробормотал он, а Гентрелл едва не застонал, раздавленный. Ведь Сука все слышала! — Я знал об этом, прежде чем повысил одного молодого Крысу до секретаря Пондерса-онд-Вельруса. Он рассказал мне об этом в первый же вечер, когда вломился в мои комнаты и спросил, стану ли я сидеть на жопе или мы попытаемся спасти Меекхан. Потом показал мне, что может сделать с конем, с целым табуном коней, и представил свою стратегию, а я поверил, что нашел нужного человека и что у нас есть шанс выиграть эту войну. Так что я об этом знаю. Эвсевения тоже знает, с того момента, как наемники, посланные Псарней, попытались схватить генерала.

Графиня опустила взгляд и закусила губу.

— Я вызвал ее тогда на личную аудиенцию, а она поручилась головой, что такая ситуация больше не повторится. Я принял ее поручительство и все еще ему доверяю.

Император обернулся к Гентреллу.

— Генно контактировал со мной в последние годы, — продолжил он, — но как это делал — наш секрет. Описал мне свой поиск людей с талантами, за которые еще сто лет назад посылали на костер. Принял их в чаардан и оберегал. И как я понимаю, вместе с ними поплыл на юг.

— Да, ваше величество.

— Зачем?

Крыса заморгал.

— Ваше величество?

— Генно мог настаивать, желать и яриться, но отчего вы сперва не послали туда кого-нибудь из простых магов? Или даже нескольких? У вас в Норе их достаточно. А у многих других — долги перед вами… — Император сделал многозначительную паузу.

— Господин, Белый Коноверин — под влиянием Ока Агара. Мы не до конца понимаем, что такое это Око, но обычные чародеи мало на что там способны. Не могут дотягиваться до собственных аспектов, у них проблемы с концентрацией и сном, их чары слабы и неуверенны, словно…

— Словно вблизи от Урочищ, верно? Словно вблизи от Глеввен-Он, того малого сельца, где мы потеряли четыреста человек и нескольких боевых магов. Не странно ли это, что места, благословенные богами и проклятые ими же, одинаково влияют на разумы живых?

И к чему же император вел? Гентрелл впервые за многие годы чувствовал себя как некто, кого посадили за игру, правил которой он не знает и теперь должен их выдумать на основании ходов и разговоров противников. Причем противников, говорящих на чужом языке.

Он позволил себе быстрый взгляд в сторону Эвсевении. У Суки было такое лицо, словно император беседовал с ними о погоде.

— В Глеввен-Он мы столкнулись с существами, о существовании которых и понятия не имели, верно, Крыса? Ох, у нас есть для них названия — демоны, темные силы, силы хаоса… Не только слова. Существа эти истекали кровью и умирали, хотя их было непросто убить. Возможно, мы совершили ошибку, когда запретили в Великом Кодексе исследовать Урочища? Мы трусливо решили, что если станем их игнорировать, то они исчезнут сами по себе. А теперь мы не знаем, что в них скрыто. Ищем сведений о них за границами Империи, в странах, где за Урочищами наблюдают, охотятся за созданиями, которые там появляются, и даже ловят их и приставляют к работе. По крайней мере тех, что могут выжить вне проклятой земли. Гончие неплохо справляются, выкрадывая секреты у гильдий магов в Понкее-Лаа, Ар-Миттаре или у шаманов кочевников, но секреты из вторых, а порой и третьих рук часто ничего не стоят. Потому Нора сейчас тоже организовала группу для исследования этих феноменов, а особенно Вендерладского болота. Неофициально, но при нашей полной поддержке.

Гентреллу снова показалось, что в игре, которую ему необходимо раскусить, слишком многое происходит за раз. Он был, чтоб ему паршивый зад трепаной кобылы, Третьей Крысой Норы. Третьей! Занимался самыми важными секретами Империи, хранил их и оберегал, а тут — здрасте-пожалуйста — он узнает, что Суке известна тайна Ласкольника, а император игнорирует Великий Кодекс и организует группу для исследования Вендерладского болота. Причем — с помощью Норы!

Вдруг до него дошло, что он как раз узнаёт тайны, которые делают его либо наиболее доверенным человеком императора — либо трупом, закопанным глубже прочих.

По императорскому указу нарушался Великий Кодекс! Множество людей в Совете Первых, среди жрецов, руководителей торговых компаний и мастеров магических братств отдали бы за такую информацию половину своего состояния. А сколько можно было бы получить за одну угрозу распространения ее среди людей! Какие привилегии и какую власть! Великий Кодекс, возможно, и был регулярно нарушаем в пограничье, но в центральных провинциях Меекхана он служил фундаментом, основой общественного порядка. С точки зрения всех, он отделял людей от хаоса, таящегося за Мраком.

Но почему болото?

Это Урочище, расположенное в сотне миль на северо-запад от Старого Меекхана, было самым большим на территории Империи. Имея почти четырнадцать миль по периметру, к счастью, оно лежало в глубокой долине у подножья Кремневых гор, вдалеке от торговых путей или ценных земель. Из того, что помнил Гентрелл, владевшие этой территорией Сестры Войны во времена, когда Меекхан был не больше, чем средней величины городом-государством, платящим им регулярный налог, окружили Урочище земляным валом и держали на нем стражу. Но стражники исчезли, а вал давно уже уменьшился до небольшого горба. Вендерладское болото было спокойным Урочищем. Его не наполняли отравленные испарения, и там не рождались твари, охочие до человеческого мяса. Оно было мокрым пятном на лице Империи, котловиной, полной мутной воды и карликовых деревец. Когда бы не то, что люди, чувствительные к Силе, видели поблизости от него кошмары, а чародеи имели проблемы с аспектами, можно было бы подумать, что это обычная мокрая долина.

— Кто… кто этим занимается?

— Салурин.

Вторая Крыса? Вторая?

— Почему он? Месяц назад болото взорвалось. Буквально. Вода подступила под линию старых валов Сестер Войны и даже перешла через них. В окрестных селах люди просыпались с криком, собаки выли, а несколько женщин сбросили плод. Живущие там сбежали. В самом центре Империи у нас нет уже спокойного, спящего Урочища — есть Урочище дикое и неспокойное. Другие тоже активизировались. Рапорты из Понкее-Лаа говорят, что на Багряных холмах за последние пару месяцев исчезло больше людей, чем за предыдущие пять лет. Появились — вроде бы — чудовища, которых ранее там не видывали. Но мало кто возбудился от этого факта, потому что в то же самое время в городе матриархисты и реагвиристы принялись ставить баррикады и поджигать дома.

Император подошел к каменной карте с запада и дотронулся до нее в нескольких дюймах от устья Эльхарана.

— Видишь? Здесь — Багряные холмы, между Конаверами и Понкее-Лаа. — Он вдруг вошел на барельеф и несколькими широкими шагами приблизился к центру. — Здесь — Вендерладское болото. Наше собственное, большое Урочище.

Гентрелл с открытым ртом глядел на самого важного человека Империи, топчущего одно из величайших ее сокровищ. Тем временем Креган-бер-Арленс прошел наискось Великие степи и остановился за северо-восточным концом Литеранской возвышенности.

— А тут Леннетр Оверт, Падение Оверта. Урочище малоизвестное, потому что даже се-кохландийские жереберы неохотно забираются в его окрестности. Но оно настолько же велико, как и два предыдущих. А может, даже больше. В этот момент оно находится на границах земель сахрендеев. Мы не знаем еще, наблюдались ли рядом с ним странные события, хотя, — император скривился, словно у него разболелся зуб, — идентификация странных событий вблизи от Урочища может быть сложной. Гентрелл, ты займешься этим. Твой человек, Эккенхард, уже ведь на месте.

Оба они одновременно глянули на Суку, но Эвсевения только кивнула, словно бы только что не ограничивали ее компетенцию.

— В свою очередь, здесь, — трость, которую держал император, снова стукнула в плоскогорье Фургонщиков, — наверняка происходили странные вещи. Собрание племенных духов, до которого никогда бы не дошло на наших землях, хотя бы потому, что мы скорее перебили бы сахрендеев, чем позволили бы им тянуть за собой такую армию душ. Поражение Йавенира. Якобы проявление воли Лааль Сероволосой, о котором наши жрецы, опять же, ничего не знают. И наконец, Кей’ла Калевенх, дочка Анд’эверса Калевенха, чье чудесное спасение изменило расклад сил в Великих степях. Я хочу знать, где она находится и что делает. Или точнее — в чьих она оказалась руках и кто может использовать ее в собственных целях. Потому что в то, что она умерла, я не верю.

Глава 5

Два Пальца вскинул нижние ладони вверх, но Пледик был быстрее. Как всегда. Хлопнул его большие лапищи своими ладошками, обычной и другой, вооруженной убийственной конструкцией из проводов и колец, прежде чем великан успел отдернуть свои. Зато Кей’ле удалось избежать атаки верхних рук великана.

Они засмеялись, все трое, а Два Пальца, хотя проиграл в четвертый раз, смеялся громче всех. Она помнила, как ее испугал этот смех, когда она услышала его впервые: басовитое гудение, металлическое и лязгающее, словно жаба взывает о помощи из глубины медного котелка.

Однако за последние дни без солнца и ночи, без звезд на небе, она полюбила этот звук, поскольку он напоминал ей о безопасности и спокойствии. Когда Два Пальца смеялся, все было в порядке, мир становился менее чужим и пугающим. Когда Два Пальца смеялся, смеялась даже земля под его ногами.

Пледик смеялся по-своему. Взмахивал ладонями, будто хлопал ими, но соприкасался только кончиками пальцев. Скрежещущий звук, когда живое тело касалось металлических наперстков, что заканчивались когтями, мог пробуждать беспокойство, если бы при этом глаза мальчишки не блестели радостно. Это она тоже любила. Те минуты, когда его лицо утрачивало свое обычное дикое, напряженное выражение и становилось веселым.

Тогда почти можно было забыть, кто он такой.

Мгновение-другое она раздумывала, что бы сказала ее семья, увидь сейчас их троицу. Кей’лу, опирающуюся спиной о камень, на котором устроился полуголый мальчишка с копной темных волос, связанных на макушке в растрепанный хвост, и сидящего перед ними на корточках гиганта, каждая из четырех рук которого была толщиной с ее ногу. Гиганта со странным лицом — плоский нос, широко расставленные желтые глаза и мощные челюсти: во рту его, когда он смеялся, блестели мощные зубы. Гиганта, в котором более восьми футов роста, что не бросалось в глаза, когда он сидел на корточках и играл с ними в «цапки», честно, четыре руки на четыре, но когда он вставал, то выглядел рядом с ними гигантом из легенд, стоящим между карликами. Он вовсе не был худым и сутулым, как многие высокие люди, о, нет: плечи его были шире, чем у ее отца, и узлы мышц на обнаженных руках указывали на невероятную силу.

Бросились бы ее отец и братья на него с топорами и саблями? Наверняка. Причем раньше, чем она успела бы крикнуть, чтобы они спрятали оружие. Что это не чудовище и не создание Мрака, а просто вайхир. Она — человек, Пледик — тоже, по крайней мере для нее, — а Два Пальца был вайхиром. Ничего странного тут, под небом, которое не меняло цвета, на земле, полной черных, блестящих скал.

Здесь ее давно уже ничего не удивляло.

Спаслась она благодаря Пледику. Только ему известным способом он перенес Кей’лу сюда, забрав из пылающего фургона, где духи мучили ее картинами резни с поля битвы. Потом, когда миновало первое ошеломление, она плакала, рыдала — долго и отчаянно, изливая со слезами боль и чувство несправедливости. Она же вернулась к семье! Солдаты сняли ее с крюков, а та странная женщина, которая оказалась одним из притворно убитых детей-заложников Фургонщиков, привезла ее прямо в лагерь. Она помнила прикосновение отцовских рук, неловких от нежности, когда он держал и прижимал ее так, словно она стеклянная. Не так все должно было закончиться! Совершенно не так! Она отогнала от себя духов, которые жались к ней со всех сторон, но не хотела оставаться в этом странном и ужасном месте.

Парень с черными волосами не реагировал на ее плач, но и не подгонял. Позволил, чтобы вместе со слезами из нее вытекло чувство обиды, сожаление и страх. А когда она закончила всхлипывать, когда снова проснулась в ней темная, упрямая верданнская гордость, он обнял ее и похлопал по спине, словно желал сказать, что все будет хорошо.

Она почти ему поверила.

Позже он заботился о ней и опекал. Находил воду среди черных скал и места, где можно было поспать, а когда приходил к ней жар — он сильнее прижимался к ней. Потому она и назвала его Пледиком. Но он не умел или не мог добыть еду, а потому со времени, как они сюда прибыли, им пришлось голодать, а раны ее набрякли и болели все сильнее.

Два Пальца перестал смеяться и встал. Словно над ними нависла гора.

— Пойдем, Одна Слабая. Пора двигаться.

Одна Слабая. Такое ей дали имя, потому что любое существо должно иметь имя, которое его описывает. Причем имя, состоящее из двух слов, потому что одним словом называют вещи, животных или других созданий. Кей’ла? Даже она не знала, что это значит. Зато значение нового ее имени казалось очевидным: она была слабой, никто против этого не возразит, и была одной, когда ее нашли. По крайней мере, с точки зрения вайхиров. Потому что Пледик за личность не считался. Когда бы не обстоятельства, в каких они повстречались, они наверняка бы убили его не задумываясь, узнав в паучьей перчатке, которую они называли а’санвер, и сером мече, которым он сражался, признаки принадлежности к кому-то, кого они называли Королевой Добрых Господ.

А у Добрых Господ не было друзей среди вайхиров.

Но они познакомились в бою, в коротком, безумном столкновении, когда несколько четвероруких оказались атакованы отрядом из двадцати воинов в сером. Она сразу узнала нападавших: по лицам, словно вырезанным из камня, по серым волосам, серым бровям и серым взглядам. Точно такие же пытались убить ее в горах много месяцев назад.

Бой был коротким и жестоким. Кей’ла наблюдала, спрятавшись за камнем, потому что жизнь на пограничье научила ее, что, когда в воздухе мелькает сталь, маленькие девочки должны прятаться, где сумеют, а кроме того, она была слишком слаба и изранена, чтобы сделать хоть что-то. И хотя не знала, кому должна желать победы, а четверорукие пугали ее не менее, чем Серые, она сразу знала, что именно у них — проблемы. В первой атаке пало двое из них, а оставшаяся четверка не сумела даже встать спина к спине друг с другом. Каждый сражался сам — по крайней мере, с пятью нападавшими.

Однажды она видела, как в Лифрев приехала группа бродячих комедиантов, а главным развлечением должна была стать травля медведя. Старый медведь не мог ни танцевать, ни ходить на бочке, а потому актеры решили дать последнее представление с его участием. Наняли свору боевых собак, огородили поле за селением для «большого зрелища». Смотреть на бой приехало даже несколько местных дворян. Она помнила, как сидела на плечах у отца и смотрела, как уставший, седой зверь последний раз встает на задние лапы и отбивается от быстрых, разъяренных запахом крови собак. Было ей так жаль медведя, что большую часть представления она просидела с закрытыми глазами.

Именно так они и выглядели. Эти огромные создания, чьего названия она тогда даже не знала. Как медведи, окруженные сворой гончих.

Сражались умело, двумя, тремя, а то и четырьмя клинками, но хотя всякий из них был на фут или два выше напавших — проигрывали. Потому что Серые были быстрее, ловчее и наглее. И сражались, словно псы. Подскакивали и рвали, пытались зайти к жертве сзади, ранили, едва только это удавалось. Использовали копья с клинками серого металла, длинные мечи и ножи. Рубили и кололи оборонявшихся в ноги, пытались перерезать сухожилия и повалить на землю.

Как свора, атакующая медведя.

Когда первый из оставшейся четверки гигантов упал на колени, Кей’ла указала Пледику на сражающихся и сказала:

— Помоги им.

До сегодняшнего дня она была благодарна Владычице Лошадей, что он понял, о каких именно «них» шла речь. А может, он просто помнил Серых с гор?

Неважно.

Напал на тех, на кого должен был напасть.

Прыгнул к сражающимся, на подмогу упавшему великану, а его серый клинок и когти окрасились красным, прежде чем девочка успела моргнуть.

Едва успевала следить за ним.

Он стал бледной смертью, что кружила по полю битвы, а там, где он проходил, серые тела валились на землю. Двоих первых он убил одновременно, ударив одного когтистой ладонью в хребет, а второму отрубив обе руки, державшие копье. И тем самым копьем, перехваченным не пойми как и когда, убил следующего Серого, третьего, нет, четвертого, потому что третий уже падал, получив коротким мечом, который мальчишка оставил в его кишках.

Древко копья все еще сжимали отрубленные руки.

Последний из пятерки атакующих погиб от удара чего-то похожего на металлическую дубину, которую вайхир держал в двух правых руках. После того удара упавший на колени четверорукий гигант сразу же поднялся, а на его зверино-человеческом лице замерло выражение удивления.

Так они познакомились с Двумя Пальцами.

После схватка пошла быстро. Два Пальца и Пледик атаковали оставшихся Серых, связанных боем с остальными гигантами. Убили двоих, потом еще двоих, прежде чем остальные успели осознать, что фортуна развернулась к ним другим боком. Вдруг стало уже четверо четвероруких вайхиров и молчаливая, темноволосая смерть против менее чем дюжины нападающих.

Последняя схватка стоила жизни еще одному гиганту, потому что Серые, повинуясь отданному свистящим голосом приказу, все кинулись на одного из вайхиров. Хотели просто убить, и им удалось, поскольку самый малый из гигантов погиб, прежде чем его товарищи перебили остальных нападавших.

Вся схватка шла в тишине. За исключением того последнего приказа, ни Серые, ни четырехрукие не издавали никаких звуков. Никаких проклятий, стонов, криков боли, просьб или боевых воплей. Только глухой лязг оружия и ускоренное дыхание.

Пледик идеально подходил к этому полю боя.

Окружили его после схватки. Трое великанов со слишком большим числом рук встали подле худого парня, который каждому из них доставал едва до живота. Словно три медведя над лаской.

Колебались, а нечто в том, как они держали оружие и смотрели вниз, говорило ей, что хотят его убить. Но были удивлены, а может, даже растеряны и благодаря растерянности этой не напали сразу.

Без Пледика она не имела ни малейшего шанса выжить. Потому она вышла из-за камней и двинулась, покачиваясь, в их сторону, и ей было все равно: убьют их обоих или спасут. Только бы не оставаться тут одной до смерти.

Кажется, ее вид удивил их сильнее чем вид Пледика. Самый ближайший великан заморгал и обнажил зубы, она только позже научилась распознавать это выражение как выражение величайшей растерянности, а потом махнул в ее сторону широкой саблей.

Пледик оказался между ними раньше, чем она успела открыть рот. Она же вздохнула, подошла к парню сзади и сильно его обняла.

— Хватит, Пледик. Хватит. Мы не станем с ними сражаться. Я уже видела достаточно убийств на один день. Убийств я видела достаточно и для одной своей жизни.

Под ее прикосновением он обмяк, расслабился, его слипшиеся от крови когти опустились к земле. Она обернула его ласково лицом к себе, обняла.

— Закрой глаза, — попросила Кей’ла, все еще не зная, понимает ли он ее. — Закрой, как я.

Прошла добрая минута, прежде чем она почувствовала аккуратное прикосновение к своему лицу. Палец толщиной с три ее некоторое время водил по ее лбу, тронул нос и щеки. Тот самый палец приподнял ее верхнюю губу, проехался по зубам. Она почувствовала теплое дыхание, кто-то обнюхал ее волосы, потом — руки.

Удар все не наступал. Она испугалась, что, когда откроет глаза, гигантов не будет, что они бросят ее на голодную смерть.

— Слабая. Слабая смотреть.

Меекх. Язык Империи, в которой она выросла. Удивление перебороло страх, а потому она открыла глаза, встретив взгляд глаз других: звериных и желтых, замерших в нескольких дюймах от ее лица.

— Слабая понимает? Понимает меня?

— Да. Понимаю.

Создание улыбнулось. Очень по-человечески и очень жутко.

— Слабая понимает, — подтвердило оно.

А потом дотронулось до своего лба.

— Я Омули-рех. Два Пальца по твоему. Ты?

— Кей’ла… Я Кей’ла.

— Что это значит?

Удивил ее. В первый, но не в последний раз.

— Ничего. Это просто имя.

Он кивнул, кажется, развеселенный.

— Имя должно что-то значить. Оно не может быть звуком, как камень или палка. Иначе бог не найдет тебя, когда освободится. Подумает, что камень и ты — одно и то же, и возьмет себе камень. — Он напряженно всматривался в нее. — Ты одна. Ты слабая. Ты — Одна Слабая. По нашему это будет Саури-нои. Одна Слабая.

Так она получила новое имя. Вайнхиры таким образом решали все дела. Быстро и без лишних церемоний. Два Пальца, Черный Белый, Кубок Воды, Одна Слабая. Пледик не получил настоящего имени по причинам, которые она не до конца понимала, но его также и не убили, за что она чувствовала благодарность. Четырехрукие решили, что он каким-то образом с ней связан, а если так, то лишь бы он держался поблизости от Кей’лы, и тогда ему позволят жить.

Их прагматизм был близок к тому, какой она узнала и научилась ценить при жизни на пограничье.

По крайней мере, так она думала в первые дни совместного пути с вайхирами.

Она легко научилась их различать. Два Пальца был самым низким, зато самым широким в плечах, к тому же он единственный использовал оружие, напоминающее железные прутья, утыканные шипами. Его волосы были цвета темного меда, а глаза напоминали пожелтец, ее любимый цветок. Черный Белый носил в соответствии со своим именем только эти цвета, даже клинки его четырех сабель были подобраны парами, правая верхняя и левая нижняя контрастировали белизной со своими черными сестрами. Также он был величайшим ворчуном, совершенно игнорировал ее, а на Пледика поглядывал так, словно у него руки чесались. У последнего из вайхиров, Кубка Воды, были самые странные глаза, которые девочке только доводилось видеть: янтарные по краям и переходящие в темную зелень около зрачков. В схватке его ранили в обе нижние руки, и он теперь носил их забинтованными и на перевязи — и казался удивительно неловким, когда ему приходилось управляться только с одной парой рук. Однако он искренне смеялся, глядя, как они играют в «цапки» с Двумя Пальцами, помогал ей раскладывать постель — вернее, она помогала ему — и, похоже, ничего не имел против Пледика.

Этого ей хватило.

Их накормили кусочками чего-то, что выглядело и было на вкус как высушенное и приправленное травами мясо, а еще маленькими плоскими лепешками из темной муки, которые раз в несколько дней они пекли на жестянке. Откуда у них мясо и зерно в этой стране серо-стального неба и черных скал, где не росло ничего и не было ни дня, ни ночи, не падал дождь и не дул ветер, Кей’ла не знала и, сказать честно, немного боялась спросить. Дрова они довольно часто находили в пещерах, в трещинах в скалах, в дырах в земле. Один раз показали ей нечто, что походило на погреб, наполненный сломанными досками из странного белого дерева. Дерево горело синеватым пламенем, а дым, встающий над ним, вонял протухшими яйцами. Если дров не было, их диета состояла только из сушеного мяса.

Она не жаловалась. Они очистили ее раны и намазали их некоей бесцветной и пахнущей румянами мазью, а когда у нее начался такой жар, что она не могла даже идти, Два Пальца нес ее три дня на собственной спине. Дни. Так она называла циклы странствия и сна, которыми руководствовались вайхиры. Кроме того, они умели находить воду куда чище, чем получалось у Пледика, а потому у нее уже не болел хсивот. И чувствовала она себя в безопасности.

Много, много циклов странствия и сна, которые она привыкла называть днями.

Интерлюдия

Ветер снаружи пещеры выл, словно раненый зверь. Мрачные, пронзительные звуки могли бы, продлись они дольше, довести слабого духом человека до мысли о самоубийстве. Впрочем, порой именно так и происходило.

Мужчина, греющий ладони у маленького костерка, знал, что местные называют такой ветер «зовом висельника», потому что именно после таких вихрей в удаленных от людей хатах чаще всего и находили трупы с затянутыми на шее петлями. Говорили, что духи самоубийц присоединяются к легионам своих предшественников и несутся по миру, мрачно воя и призывая очередных отчаявшихся присоединиться к ним. При таких ветрах лучше было бы не проводить время наедине с собой, потому люди из окрестных сел шли в корчмы, навещали семьи и соседей, заглушали мрачный вой музыкой, пьяными криками или рассказами у огня.

Или же, подталкиваемые странной лютостью, находили себе другие занятия.

Мужчине, которые грел ладони у малого костерка, вой не мешал. Вообще. Ветер — это ветер, массы воздуха, текущие из одного места в другое. Такая себе… река без воды. Ничего опасного. Он не верил в истории о духах, что мечутся в хватке вихря и тоскуют по компании. Нет…

вера не имела с этим ничего общего. Он знал, что это никакие не духи.

Но нынче его знание не имело никакого значения. Он ждал. Просто ждал тех, кто все еще пытался найти в себе смелость.

Местные… Местные были немного похожи на живущих чуть дальше к востоку вессирцев: худощавые, темноволосые и светлоглазые, но говорили по-своему, языком, сложным для понимания и жестким, словно скрежещущие на зубах камни. Их язык не представлял для него проблемы, но он предпочитал, чтобы они не знали, насколько хорошо он им владеет. Люди выдают куда больше секретов, если полагают, что слушатель не имеет понятия, о чем они говорят. Потому в селе он пользовался хромым диалектом, мешая несбордийские и меекханские слова. Но он достаточно хорошо договаривался с местными, чтобы те поняли: он ищет Пещеру Спящих. Правда, одно упоминание о ней заставляло их молча отворачиваться и уходить.

Они не почитали никакого конкретного божества — в селе он нашел часовенку Близнецов и алтарики, посвященные Сетрену-Быку и Дресс, — но уважали жрецов, ворожеев и магов или, скорее, боялись их. А он ведь выглядел как один из этой банды: бородатый, с тяжелым дубовым посохом в руках, в длинных одеяниях, которые некогда могли быть рясой. Странствуя по горам, он убедился, что такая одежда обеспечивает больше спокойствия, чем кольчуга и топор за поясом. Убогого монаха-жреца не ограбишь, а к чему рисковать местью неизвестного бога, которому тот может служить?

И правда: только страх оберегал его от ножа, перерезающего глотку, или от палицы, разбивающей череп. По крайней мере, до нынешнего момента.

Он улыбнулся. Как низко мы пали. Как уподобились зверям, которыми кое-кто нас считал… и считает. Но, в конце концов, тут, на северо-западном крае континента, где Лохарры заглядывают в Авийское море, не билось сердце цивилизованного мира. Местные не были даже жуткими несбордийцами, купцами-пиратами, чьи длинные ладьи становятся вестниками неплохой торговли или смерти и огня. Тут, в позабытых даже Андай’ей долинах, жили недобитки народов, оттесненных с более плодородных земель светловолосыми пришлецами на узких кораблях.

Плория, Тембория и прочие острова Авийского моря не могли уже вместить воинственных мореходов, а потому те вот уже сотню лет колонизировали побережье, отбирая у местных землю, леса и пастбища. Всегда так было, и всегда так будет: лучше организованные и вооруженные, более голодные выживают из плодороднейших мест тех, кто слабее и не такой боевитый. В этом не было и не будет ничего странного, пока зайцы не научатся охотиться на волков.

Снаружи пещеры раздались шаги трех… нет, четырех людей. Они приблизились, стихли а потом начали отдаляться. Мужчина фыркнул. Он сделал все, чтобы облегчить им задание. В селе в долине расспрашивал об этой пещере, натыкаясь, как и ожидал, на стену молчания, потом вышел в горы среди белого дня, игнорируя мрачные взгляды и ладони, сжатые на топорищах и рукоятях. Не затирал следов, оставил за собой тропу обломанных веток и стоптанной травы, словно сопровождало его стадо коров. А теперь он разжег костер сразу у входа в пещеру, зная, что свет его будет виден за много сотен ярдов.

И ничего.

Местные, те, кто должен был найти в себе достаточно отваги — а может, ярости и гнева, — чтобы направиться за ним следом, никак не могли переломить страх. Эта пещера все еще оставалась для них табу, проклятой и запретной землей.

Если они не явятся сами, ему придется пойти к ним, дать одному по голове и затащить сюда лично.

Он встал, вынул из мешка наполненную тюленьим жиром лампадку и зажег ее от угасающего костра. Огонек квело танцевал на фитиле, гибкий и легкий, словно дыхание спящего младенца. Не слишком-то свет разгонял темноту, но это не имело значения, он был не нужен мужчине. Он зажег лампадку лишь для того, чтобы те, снаружи не сомнвались, что чужак идет внутрь пещеры, бесчестя величайшую их святыню.

Он затоптал остатки костра и двинулся в глубь горы, обходя кучи камней, которые некогда загораживали дорогу.

Ловушка. Хитрость. Все, что он делал последние дни, было именно этим. Ему не требовалось расспрашивать местных о дороге в пещеру, он и сам прекрасно ее знал. Память о ней была в его костях и мышцах, словно он родился и рос в этих местах и словно многие годы ходил в Пещеру Спящих с ежемесячной жертвой. Он получил это знание в подарок, но кроме этого — не получил ничего. Не знал, что застанет внутри, кто такие Спящие и чем они окажутся для него.

Оум, сраный ты кусок деревяшки, чтоб тебя мор побил!

Он услышал шорох у входа в пещеру. Ну наконец-то они решились отреагировать.

Коридор вгрызался во внутренности горы, но по мере того, как Альтсин шел, постепенно утрачивал естественный вид. Стены выглаживались, потолок поднимался, на полу появились первые каменные плиты. Отчего бы и нет? В конце концов, он подсознательно чего-то такого и ожидал.

Но все равно был пойман врасплох.

Потому что в конце коридора его не встретил подземный комплекс храмов или кладбище. Нет. Ничего настолько простого. Вместо этого огонек лампадки осветил небольшую дыру в скале, пустоту размером самое большее в тридцать футов — и примерно два десятка тел, лежащих на голом полу.

Мужчины, женщины, подростки, дети. Все с закрытыми глазами и с выражением необычайного спокойствия на лицах. Пещера Спящих. Он и сам бы не выдумал названия лучше.

И только через миг, когда дрожащее пламя перестало сбивать зрение, он заметил подробности. Коричневую кожу, запавшие глаза, сложенные на груди руки с пальцами, словно палочки, обтянутые пергаментом. Мумии. Двадцать мумий. Сколько же лет они тут «спали»? Сколько веков или тысячелетий? Пещера была сухой, холодной и многие века — закрытой. Лишь двести лет назад подземное сотрясение уничтожило блокирующую вход стену из умело выложенных камней и открыло тайну. Альтсин знал об этом, как знал и то, как сюда добраться. Из воспоминаний, которые он получил в дар.

Или которые оказались проклятием.

Ведь ему был известен ответ на вопрос, сколько лет «спящие» находятся здесь. Собственно, он мог назвать дату с точностью до нескольких месяцев.

Он поднял взгляд. Стену напротив входа украшал барельеф, изображающий разлапистое дерево. Вернее — Древо. Гигантское в сравнении с несколькими человеческими фигурами, вырезанными внизу для контраста, переданное в мельчайших подробностях, с каждой трещинкой на коре и каждым из тысяч листков, венчающих крону. Он не сомневался, что это не местные создали этот шедевр. Статуя Сетрена-Быка, находящаяся в поселении, напоминала коровью лепешку на четырех ногах. Когда бы не два рога, торчащие с одной стороны, оставалось бы неясным, где у него голова, а где зад.

Пещера Спящих под Древом. Так следовало называть это место, это всплыло из глубин его памяти вместе со знанием, сколько усилий некогда было приложено, чтобы уничтожить все такие места. Стереть с лица мира.

Он и сам отдавал приказы.

Нет. Он тряхнул головой. «Не я. Я — Альтсин Авендех. Вор, мошенник, странник. Тот, кто Объял кусочек души бога, вместо того чтобы самому уступить Объятию. Но сейчас его воспоминания стали моими, и я научился отделять их от собственных лишь так: если в тех больше, чем пять трупов за раз, — это наверняка не мои воспоминания».

Он ухмыльнулся, легко изогнув губы. Это неправда. Альтсин вот уже некоторое время не существовал. Не таким образом, как ранее. Объять душу Кулака Битв — не то же самое, что надеть шелковые одежды и притвориться дворянином. Он обладал воспоминаниями авендери Владыки Битв. Всеми воспоминаниями. Когда бы часть из них ни наведывалась к нему раньше, он наверняка сошел бы с ума сразу после того, как Объял душу бога. Потому что это меняло человека сильнее, чем любые собственные грехи. Альтсин отчасти оставался самим собой, но кем стала остальная его часть? Этого он не знал. Пока не знал.

Он подошел к Древу, осторожно ступая между лежащими мумиями. Средь корней барельефа вилась, вырезанная мелкими буковками, надпись. Он мог ее прочесть, потому что Кулак Битв некогда изучал этот язык.

«Мы были мечтой, сном, бредом. Веткой, отрезанной от ствола. Взгляни на нас, гость, и восплачь».

Он знал, кем они были. Если наполнить эти тела жизнью, кожа у них стала бы золотой, словно небо на восходе солнца, высокие скулы, узкие подбородки и миндалевидные глаза. Серые, как туманное утро. Но теперь смерть и мумификация в холодном, сухом воздухе сделали их схожими с…

Истина, которую открыл ему Оум, истина, которую он нашел в воспоминаниях Кулака Битв, истина, от которой он пытался сбежать, смотрела теперь на него высохшими глазами этих мумий.

Он сжал зубы. И кулаки.

Услышал за спиной шорох. У входа стоял один из местных, жилистый парень, вооруженный копьем с мерзко широким наконечником, а на лице его гуляла настолько же мерзкая усмешка.

— Ты не должен был приходить сюда, чужак, — прошептал он холодным голосом. — Это святое место. Место духов.

— Вижу. Это для них?

Альтсин указал на лежащие под барельефом ожерелья из разноцветных камешков, браслеты, ножи с костяными рукоятями, мелкие монетки, высохшие букетики цветов. Типичные подношения, складываемые в любой сельской часовенке.

— Это добрые духи. — Парень чуть склонил голову. — Они присматривают за нами.

— Ты прав. Они были добрыми. Не хотели ничего, кроме спокойствия. — Альтсин двинулся к селянину, проигнорировав шевельнувшееся оружие. — Но им не позволили его обрести. Даже после смерти. Другие искали места их упокоения и уничтожали одно за другим. Чтобы стереть малейший след от них. Чтобы их объяла полная, — он поднял лампадку и задул огонек, — тьма.

Испуганный местный охнул и ударил копьем перед собой, вслепую, но некая сила вырвала у него оружие из рук, а его самого бросила в стену. Парень почувствовал боль в груди, пылающую, резкую. И запах горелого мяса. Пытался крикнуть, чтобы позвать на помощь, и тогда чья-то ладонь передавила его горло, перехватывая крик.

— Ш-ш-ш. Ты не умрешь. Обещаю. Но будет больно. Поверь, будет ужасно больно.

Страдание разлилось в теле мужчины неудержимой волной, словно кто-то наполнил его вены жидким свинцом. Прежде чем его поглотила милосердная тьма, он еще услышал:

— Заботьтесь о них. Уважайте. И плачьте время от времени над тем, что сделано.

Глава 6

В тишине, что установилась после фразы императора, Гентреллу-кан-Овару, Третьей Крысе Империи, казалось, что все слышат, как в голове его возникает огромная дыра, засасывающая внутрь себя вещи, в истинности которых он, казалось, был уверен. Кей’ла Калевенх жива? Та самая Кей’ла, в честь которой племена Фургонщиков строили огромный курган? Дочка Анд’эверса? Ее смерть Крыса считал подтвержденной. Если она жива…

Шестеренки его разума — то есть того, что некоторые считали сильнейшим его оружием, — начали вставать на свои места.

Тот, кто получит ее в руки, обретет влияние и на самого Анд’эверса. Нет, не так. Кей’ла для верданно — это Избранная Лааль Сероволосой. Той самой Лааль, ради которой они сотни лет отказывались садиться на лошадей. Если Кей’ла Калевенх встанет теперь перед ними, то тот, кто сделает ее своей марионеткой, получит возможность направить Фургонщиков куда пожелает. Даже в союз с Йавениром, снова против меекханцев.

«Мы или никто», — решил он.

Этот ребенок слишком важен, чтобы позволить ему свободно ходить по миру. Если не удастся ее контролировать… Он мысленно сверил список самых умелых дружин убийц, которые были у него на востоке. Восемь, может десять. Три в поле, два отдыхают и лечат раны, по крайней мере одна готовится к делу против Гончих. Отозвать. Они будут готовы в любой момент.

Все это продлилось два или три удара сердца. Когда же он поднял взгляд, встретился с двумя внимательными, взвешивающими парами глаз. В глубине одной плясала улыбкой.

— Именно это меня всегда в нем и удивляло, графиня. Он принял факты и принял решение о том, что следует поймать или убить эту девочку, за время куда короче, чем большинству людей понадобилось бы, чтобы спросить с глупым выражением: «Но как же так?»

Улыбка императора исчезла.

— Она должна остаться в живых. Это не обсуждается. Если Первая Крыса не ошибается, Кей’ла может оказаться важнейшей персоной этого столетия. Впрочем, Люво должен уже быть здесь…

Двери беззвучно раскрылись, и лакей объявил:

— Граф Люво-асв-Нодарес, глава внутренней разведки.

Оба, и Сука, и Первая Крыса, носили графские титулы, что серьезно упрощало им связи в иерархическом мире меекханской аристократии. Оба титула принадлежали старым, но малоизвестным родам, доживающим где-то на окраинах Империи, и даже если кто и помнил, что Люво-асв-Нодарес родился сыном мелкого купца, то сотня аутентично выглядящих пергаментов доказала бы, что память ошибается. Гентрелл также мог спроворить себе подобные документы, однако роль Третьего не требовала таких больших жертв. Он предпочитал носить свой настоящий дворянский титул, хотя уже долгие годы не светил никому в глаза монограммами на манжетах.

Первая Крыса вошел в зал быстрыми, мелкими шажками. Одет он был в черное, причем в наряд приталеный, что дополнительно подчеркивал его худую фигуру. Гладко выбритый, с мохнатыми бровями, будто кустики травы под зачесанными назад волосами, и с острым носом, на котором торчали два стеклышка, из-за чего глаза его казались большими черными шариками, он напоминал настоящую крысу.

Чувство юмора Люво-асв-Нодареса уходило корнями в регионы, недоступные для разума простого смертного.

— Ваше величество. — Но первый поклон был направлен чуть влево от императора. — Графиня, как всегда, прекрасна. — Второй поклон миновал Эвсевению справа. — Гентрелл, мальчик мой. — Ему должно было хватить приятельственного кивка. — Сколько лет, сколько зим.

Собственно, они разговаривали лицом к лицу пару месяцев назад, когда Первый обсуждал с ним возможную кампанию против Понкее-Лаа, но Гентрелл знал, что эта рассеянность — всего лишь элемент игры в отношении Суки.

Он отметил также, что шеф Крыс не слишком удивился при виде пола, покрытого Безумием Эмбрела. Знал об этом — или же полагал несущественной деталью? Но не это было важнее всего. Император упомянул об асв-Нодаресе — и через несколько минут тот стоял в дверях. Было ли так запланировано? К тому же это утверждение: мол, если Первый не ошибается? В чем?

— Люво, сними это с лица. Выглядишь глуповато.

— Правда, ваше величество? — Стеклышки были завернуты в платок и исчезли за пазухой Крысы. — Должны исправлять зрение старикам. Такая простая научная штуковина вместо дорогого лечения магией, которое не всегда срабатывает и у которого могут оказаться непредсказуемые последствия, — к тому же на нее не у многих хватит денег. Удивительно, что другие стекла помогают тем, кто плохо видит вдаль.

Восхищение наукой, инженерными проблемами и механическими игрушками было одной из немногих слабостей Первой Крысы. Если можно говорить о слабости того, кто, глядя на работу рычага на стройке, конструирует беззвучный механизм натяжения арбалета, который и ребенок может взвести одной рукой. Дружины убийц Крысиной Норы называли это улучшение люварком.

Эвсевения глядела на Первого с тем особым выражением лица, с которым смотрят на мужчин, что надоедают всем на приемах рассказами о своих успехах в постельных делах. Гентрелл не дал себя обмануть. Она настолько же выражала неприязнь, насколько Люво-асв-Нодарес был рассеян. Оба они так сильно пытались скрыть свои истинные лица, что, если бы увидели себя в зеркале без маски, небось содрогнулись бы от ужаса.

Однако император слегка заинтересовался. А может, просто хорошо знал, что Первый ничего не делает без причины.

— Интересная игрушка. Практичная?

— Цех шлифовальщиков немало преуспел в производстве этих стеклышек. И хотя продает их довольно дорого, интерес к ним велик. Даже среднесостоятельный ремесленник немало заплатит, чтобы иметь возможность видеть и продолжать работать… — Начальник Норы сделал паузу.

Креган-бер-Арленс взглянул на нечто выпирающее из-за пояса Крысы.

— Новый налог?

Нет ничего лучше, чем найти вещь, которая станет настолько необходимой для людей, что они вскоре не сумеют без нее обойтись.

— Небольшой. Может, десятая доля цены для начала. На шлифовальщиков. И, может, не сразу, а только через несколько лет, когда цех втянется в производство этих стеклышек, а люди захотят покупать их больше. Я рекомендую эту информацию вниманию вашего величества.

Император небрежно кивнул, а Гентрелл мог без труда представить себе большую книгу в его голове, в которой появилась соответствующая заметка с примечанием: «важно — через пять лет». Сукин сын ничего не забывал.

— Вернемся же к нашим делам. — Император сел на стуле свободней, положил ногу на ногу. — Кей’ла Калевенх, граф. Что мы о ней знаем?

— Ну да, Кей’ла. Младшая в семье. Дочка Анд’эверса Калевенха, кузнеца из Лифрева. Это такой небольшой городок в двадцати милях от Амерты, от тысячи пятисот до двух тысяч душ, зависит от того, сколько пастухов и членов свободных чаарданов остается там зимовать. К югу от городка находится Урочище, небольшое, без названия, преимущественно неактивное и…

— Ближе к делу, — нетерпеливо оборвала его на полуслове Эвсевения. — Нам нет нужды знать, какую скотину разводят в тех краях.

— Сахрийских длиннорогих и низинных из Ольве. Обе породы хорошо переносят тяжелые зимы и могут долго протянуть даже на дурном корме, хотя и не дают столько молока, как северная бурая скотина, или столько мяса, как асуверы. Асуверские быки весят по три тысячи фунтов. Но восточная скотина любит странствия, а потому идеально подходит для выпаса в Степях. Впрочем, сахрийские перешли к нам как раз от кочевников. — Люво-асв-Нодарес выдержал яростный взгляд Суки с таким выражением лица, словно она сама попросила его об этой лекции. — А утверждение руководительницы Псарни, что она может чего-то и не знать, пробуждает мое серьезное опасение. Гончая, которая потеряла интерес к тому, чтобы искать следы, должна прекратить ходить на охоту.

Воцарилась тишина, даже император задержал дыхание.

— Всякая вещь, о которой я говорил или стану говорить, имеет значение, — продолжил Первая Крыса, словно ничего не случилось. — Каждую нужно запомнить и проанализировать. Мы должны знать, что случилось при Лассе на поле битвы между Фургонщиками и се-кохландийцами, а это требует полного понимания ситуации.

Куда-то пропал смешной худой человечек с идиотскими стекляшками на носу. Появился командующий внутренней разведки, шеф организации Империи, пробуждающей серьезнейший страх и уважение.

— Кей’ла Калевенх родилась около десяти лет назад, точная дата нам неизвестна, Фургонщики не признают Баэльта’Матран, наши жрецы Лааль Сероволосой считают верданно отщепенцами из-за этой их одержимости лошадьми, а потому рождение ее не было отмечено ни в одной из храмовых книг. Об отце мы тоже знаем немного. Хороший кузнец, один из лучших в тех местах, имел прекрасные контакты с армией и Ласкольником. Четверть века назад он был Эн’лейдом одного из самых больших караванов во время Кровавого Марша, когда Фургонщики убегали со своей земли, уничтожаемые се-кохландийцами. Эн’лейд, или же Око Змеи, означает командира во время военного марша. В нашей армии было бы звание как минимум старшего полковника, хотя в этом случае — скорее, полного генерала. О матери мы не знаем почти ничего, хотя и подозреваем, что именно с ее стороны Кей’ла унаследовала талант.

Гентрелл уголком глаза заметил, как император согласно кивает. Эта информация не была для него новостью. Эвсевения только смотрела. Так спокойно, словно наблюдала за тестом, растущим в квашне. Первая Крыса продолжал:

— Я о магическом таланте, несомненно. Мы не знаем, оказалась ли она умелой во владении аспектами или же, скорее, в какой-то разновидности племенной магии, но многое указывает на то, что раньше или позже ее талант расцвел бы и оказался замеченным. Однако она воспитывалась не в одном из лагерей Фургонщиков, где кто-то из чародеев мог бы быстро обратить на нее внимание, она родилась и росла в небольшом городке, в котором есть лишь один маг. А Пансе Вейльхорн не узнал бы талантливого ребенка, даже если бы вокруг того принялись летать свиньи. Это всего лишь обычный сельский чародей. Кроме того, — одновременно с поднятым пальцем Крыса вздернул брови, — во-первых, такие вещи случаются преимущественно в период созревания, а потому Кей’ла была слишком молода, чтобы выдать себя чем-то существенным. Во-вторых же, Урочище подле города и само по себе мутит аспекты: слегка, но этого достаточно, чтобы скрыть присутствие девочки.

Люво-асв-Нодарес послал Суке широкую улыбку.

— Я не даю несущественной информации, графиня. Естественно, все это только спекуляции, но многое указывает на то, что на се-кохландийских крюках, на поле кровавой битвы, в сопровождении племенных духов сахрендеев и сотен, а после и тысяч душ, насильно вырванных из тел, повис ребенок, способный тянуться за Силой. Как я уже сказал, ее талант не был замечен ранее, но это совершенно не имеет значения. Все мы знаем, что временами талант к магии пробуждается слишком резко, мгновенно, часто во время неких интенсивных переживаний. Духи пришли к ней, заинтересованные и разгневанные — или ищущие нового тела. А она, подходя все ближе к смерти, стала открываться. Наверняка видела нечто, что посчитала бредом, началом безумия, может, даже пыталась с этими духами разговаривать… Не знаю. Однако знаю другое: весь процесс был прерван отрядом Горной Стражи под командованием лейтенанта Кеннета-лив-Даравита из Шестой роты Шестого полка из Белендена. Одной из тех, которые по просьбе Восточной дивизии отослали в Олекады с целью поддержать тамошние отряды.

Эвсевения прищурилась.

— Та самая рота, что проводила верданно через горы?

— Естественно, нет. Фургонщики-верданно взбунтовались и сами нашли проход, а наша рота в нескольких десятков солдат не имела ни шанса их остановить.

Последние две фразы были произнесены настолько снисходительным тоном, что ими удалось бы унизить половину жителей среднего размера городка. Но Первая среди имперских Гончих не дала себя спровоцировать.

— Значит, это именно они. Те самые, которые передали в руки Крыс… станем и дальше называть ее Лайвой-сон-Барен, близнеца таинственной невольницы, благодаря которой Йавенир восстановил силы и сумел вести войска против Фургонщиков. А мы не можем допросить эту женщину.

Гентрелл почти улыбнулся. Сука никогда не отступала. Никогда.

Люво кивнул:

— Верно. Ту самую персону, связанную каким-то образом с парнем, который, согласно признаниям стражей, обладал умением проходить между нашим миром и Мраком. Как, впрочем, и группки странных убийц, ответственных за смерти в Олекадах. Это мы тоже знаем со слов лейтенанта Шестой роты и его людей и считаем эту информацию вместе с данными, полученными от фальшивой графини и нескольких других персон, исключительно вероятной. Увы, руководство Горной Стражи отказало в допросе этих солдат на постоянной основе. А приказы его величества относительно армии были совершенно ясны.

— И таковыми останутся. Эта рота достаточно прославлена, а вы не станете делать ничего, что может ослабить лояльность солдат. Особенно вессирцев. И, между нами, дорогая графиня, — император энергично встал со стула, и, хотя не принадлежал к высоким мужчинам, в комнате вдруг сделалось исключительно тесно, — вам не бросается в глаза некоторая закономерность? Происходящие из другого места Всевещности убийцы из Олекадов, которых нечто соединяло с загадочной графиней, чья сестра-близнец лечила самого Йавенира. Таинственный парень, который может открывать проход во Мрак, также связанный с этой Лайвой, о котором мы знаем только то, что он сражался и убивал убийц с гор. И который близок с Кей’лой Калевенх, хотя, милостью Великой Госпожи клянусь, мы понятия не имеем, каким образом он сумел с ней связаться.

Люво кашлянул.

— Ваше величество позволит? Онелия Умбра. Такое имя назвала фальшивая графиня как собственное… так вот, Онелия Умбра рассказала нам, что этот мальчик — ее брат. Не родной, а сводный, у них один отец. Оба они принадлежат к одному везуре’х, это название, полагаю, описывает род или большее сообщество, из которого они происходят. Он должен был оставаться ее охранником и защитником. Каналоо, такое название она использовала, и если мы верно понимаем отношения между ними, то связь, которая соединяет ее с парнем, должна оказаться сильнее смерти. Но, во-первых, она бросила его несколько лет назад, прежде чем он закончил тренинг — или, скорее, дрессуру, — а во-вторых, она пыталась его убить.

— Это должно было разорвать любую связь.

— Вероятно, господин. Мы допускаем, хотя это лишь домыслы, что Кей’ла встретила его раненого в горах и по каким-то непонятным причинам присматривала за ним.

Непонятным? Гентрелл едва сдержался, чтобы не закатить глаза. Порой в этой работе забываешь, что мир — это не только заговоры каналий, одержимых жаждой власти и денег. Не одна только ложь, двойные агенты, ножи в спину и яд в каждом бокале. Живут в нем еще и люди, которые берут домой раненых птиц — не чтобы их съесть, а чтобы вылечить им крылья.

Император тоже смотрел на Люво-асв-Нодареса, словно не понимал, не издевается ли тот над ним. Наконец махнул рукой и развернулся к Эвсевении.

— Видите, госпожа графиня: если пойдем этим следом, то попадем прямиком в узел, от которого расходятся новые следы. А от них — еще новые. Пока не получим вот это.

Нарисовал в воздухе несколько линий.

— Паутину. Сеть связей. Убийцы с гор, фальшивая графиня, мальчишка, умеющий убивать голыми руками, таинственная невольница Йавенира. И все они располагают умениями, которые заставляют нервничать лучших из наших магов. Проходят сквозь Мрак, меняют людям память, возвращают жизнь полумертвым старикам. А посредине этой паутины, между Олекадами и Великими степями, разыгрывается битва, во время которой один ребенок едва не становится ана’богом. Для того мы, чтоб его, и вводили Великий Кодекс, для того и запрещали использование любой магии, кроме аспектированной, чтобы минимизировать риски таких событий. По крайней мере, вблизи наших границ. Кроме того, бессмертные тоже следят, чтобы такого не случалось, поскольку невозможно жить в мире, где каждое мгновение появляется новое божество.

Третья Крыса Империи уже прекрасно понимал, отчего встреча происходит в этом замке. Толстые внешние стены, в которых точно не скрыты тайные переходы и укромные местечки для подслушивания, стражники и слуги, подобранные среди наиболее доверенных… Во всем Меекхане было, возможно, не больше пары дюжин людей, которые знали или догадывались, что Великий Кодекс оберегает не только от хаоса, связанного с неаспектированной магией, демонами и одержимостью, но также и от постоянного появления новых полубожественных сущностей. Гентрелл сам узнал об этом только пять лет назад, когда началась вся эта история с Глеввен-Он. Он все еще помнил первую мысль, которая проклюнулась тогда в его голове. «Для богов Великий Кодекс настолько же полезен, как и для людей. Благодаря ему бессмертные не должны каждую минуту сражаться с новыми претендентами на их троны».

Люво откашлялся.

— Со всем уважением, ваше величество. Онелия Умбра утверждает, что действия убийц с гор не имели ничего общего с верданно и битвой над Лассой. Дело там было лишь в том, чтобы достать ее и прочих беглецов.

— А ты бы ей поверил?

— Мы допрашивали ее месяц. Благодаря ее указаниям найдены и схвачены восемь человек из тех, на кого охотились убийцы из Олекадов и кто сумел выжить. Пока что. Все они подтвердили ее рассказ. Это беглецы из места, которое, скорее всего, находится за Мраком. Чтобы сюда добраться, они использовали отвратительную магию, в результате чего погибло немало наших людей. Позже они пытались скрыться в Олекадах. Разойтись и исчезнуть. Но этого оказалось недостаточно. Кто-то приказал выследить их и перебить…

— Я ознакомился с докладами, — прервал император Первого нетерпеливым жестом, а Гентрелл почувствовал себя голодной крысой, у которой прямо из-под носа убрали большой кусок сочной ветчины. Информация. Секреты. Знание. Он невольно облизнулся. Проклятие, зачем его сюда пригласили? Чтобы пытать?

— Мы отклонились от темы, Люво. Кей’ла Калевенх скорее всего выжила. На золе сожженной повозки не нашли никаких останков — ни ее, ни того парня, с которым она была. А искали — хотя бы для реликвий. Напоминаю, что парень смог перебросить за границу Мрака половину роты пехоты. Мне кажется, он забрал девочку именно туда.

— Соглашусь, господин. Я даже приказал провести соответствующий эксперимент. В фургон, груженный древесиной и сосудами с маслом, мы положили двоих детей и подожгли. В пепле остались кости. Удалось даже идентифицировать, какие принадлежали девочке…

Люво-асв-Нодарес замолчал под тяжестью трех взглядов.

— Ох, милость Госпожи! Это были мертвые дети каких-то бедняков. У нас доступ к городским мертвецким, куда попадают трупы, которые после хоронят за счет государства. Неважно. Полагая, что Кей’ла и ее опекун попали в Мрак, мы предприняли действия, чтобы достать их оттуда.

Гентрелл кашлянул.

— Даже если они туда попали, прошло немало времени. Я читал доклады о путешествии Шестой роты. Отсутствие укрытий, труднодоступная вода и никакой еды.

— Госпожа Умбра уверена, что каналоо сумеет справиться во Мраке. Уверяет нас, что для того-то он и был создан. Возможно, он не смог бы отыскать воды и еды для нескольких десятков людей, но для двоих, полагаю, справился бы. Ее… родичи знают Мрак лучше нашего. Часто заходят туда. Онелия уверяла, что это не настолько мертвый мир, как можно подумать, основываясь на рапорте солдат. Шестая просто попала на территории, уничтоженные большим катаклизмом. Если Кей’ла не столкнулась ни с чем дурным, есть шанс, что она выживет.

Эвсевения сделала движение, словно хотела подойти к Первой Крысе и сильно его встряхнуть. Остановилась, однако, на полушаге и спросила равнодушным голосом:

— Действия? Какие же действия вы предприняли?

Люво взглянул на Суку с такой усмешкой, что Гентрелл понял: то, что он сейчас скажет, крепко ему не понравится.

— Онелия Умбра была послана с дружиной Норы на встречу с Шестой ротой. Да, той самой, о которой мы говорили, — послана, чтобы отправиться вместе с солдатами во Мрак. Утверждает, что смогла бы дотронуться до места, которое называет савхорен. Туда-то она и пыталась проникнуть при нападении на замок графа. Только она может активировать переход, а потому необходима в этой миссии, а люди лейтенанта лив-Даравита единственные что-то знают о Мраке: странствовали сквозь него, а кроме того, приятель нашей потери их знает и, кажется, доверяет им.

Она не оправдала ожидания Крысы. Не закричала, не выплюнула проклятия, не начала рвать волосы на голове. Конечно, на самом деле никто такого от нее не ожидал, она не стала бы первой на Псарне, если бы имела склонность к истерии и чрезмерной эмоциональности. Но могла хотя бы скривиться.

Вместо этого она только кивнула и произнесла:

— Понимаю.

Улыбка Крысы погасла. Если хотя бы часть сплетен о Суке была истинной, она ему отплатит. Если не сегодня, то через пять лет. Или через десять. Приказы императора будут выполнены, война между разведками погаснет и будет только тлеть, как все последние годы, но Эвсевения Вамлесх не забудет, что шеф Норы не только не допустил ее к величайшей своей добыче, но и легкомысленно отослал ту за край мира.

— Мне не нужно говорить, что руководство Горной Стражи приняло нашу просьбу о передаче тех людей под наше командование, пусть и временно, без энтузиазма. — Люво подошел к барельефу и встал на его краю. — Шестую роту чуть раньше выслали в место, куда Стража обычно не заходит. Вот сюда примерно.

Шпион присел и коснулся пальцем одного из перевалов на Большом хребте.

— К счастью, императорские приказы были ясными. Последний рапорт от наших людей, который я получил пару дней назад, говорил, что они отыскали солдат и скоро установят с ними контакт. Наверняка они уже на обратном пути.

Император встал над Первой Крысой и взглянул на барельеф, словно и правда мог на неровной, запыленной поверхности увидеть маленькие человеческие фигурки.

— Ты уверен? Это же вессирцы.

Глава 7

Ветер подхватил вихрь белых дробинок, закрутил и бросил им в лицо, секущие, словно горизонтально падающий град. После чего вихрь вдруг утих. Кеннет шире раскрыл прищуренные несколько часов глаза и похлопал Малаве по плечу. Солдат коротко свистнул и натянул вожжи. Сани остановились.

Трое других из числа их безумной экспедиции встали сразу позади, скрипнув полозьями и подняв тучи замороженного снега. Псы моментально легли, дыша так, что языки их почти примерзли ко льду. Псов они не щадили. За половину дня преодолели пятьдесят миль. Пятьдесят миль на север, туда, где в эту пору года должен бы шуметь Ледовитый океан. Пятьдесят миль в поисках ответа на вопрос, отчего весна все еще не пришла на земли к северу от Большого хребта и что это может значить для людей, обитающих к югу от него.

Приказы, подтвержденные письмом командира Шестого полка, были ясны. Они должны прервать «контроль» за Свистулькой Дресс и отправиться назад на восток как официальный эскорт девицы Онелии Умбры, которая упрямо просила называть себя Нел, и ее прихлебал из Крысиной Норы. Назад в Олекады, откуда они едва только возвратились. Будто они были каким-то проклятущим маятником, который летает туда-назад по всей Империи. Очередные два месяца пути, а в конце наверняка окажется, что все странствие предпринято слишком поздно и бессмысленно, а они только обдерут себе до крови стопы и вытопчут несколько новых путей на лице гор.

Когда он в экономно выцеженных словах выразил свои сомнения, услышал только, что приказы идут из самой столицы, а потому не стоит подвергать их сомнению, да и внутренняя разведка позаботится изрядно сократить им путь. Ближайший магический телепорт ждет их в тридцати милях от места постоя, а колдуны уже разогреваются, чтобы наложить соответствующее заклинание.

Кеннет знал, что маг обычно телепортировался сам, переносил вести или мешочек драгоценностей, когда был необходим быстрый трансфер наличности. Чем большую тяжесть необходимо доставить, тем сильнее сокращалось расстояние, на которое удавалось создать магический переход. За всю свою жизнь он не слышал, чтобы таким образом перебросили несколько десятков людей на тысячу миль. Но Олаг-хес-Бренд, Крыса третьего класса, который, кажется, считался командиром всей этой идиотской экспедиции, утверждал, что Кеннет всего лишь лейтенант из забытого богами и людьми края Империи, который командует стаей бандитов, изображающих солдат, а потому наверняка на небе и земле есть масса вещей, о которых лив-Даравит просто не знает. А потому — должен мигом собираться, потому что хватит уже терять время.

Если кто-то полагал, что рассердить вессирских горцев — хороший способ найти приключение на свою задницу, то он наверняка был прав, а дружина чернобородого Крысы стала бы не первой группой, которая расшибла себе голову о Горную Стражу. Кеннет вежливо — действительно вежливо — напомнил, что Олаг-хес-Бренд мог установить с ними контакт и раньше, вместо того чтобы играть в дурацкие подкрадывания, словно клиент борделя с больным хреном. Что когда бы не предусмотрительность и самоконтроль его бандитов, то на перевале уже наверняка лежало бы с десяток трупов, к тому же Стража должна заботиться прежде всего о безопасности обитателей гор, а сразу за перевалом в этот момент кочует самая большая армия ахеров, какую ему только приходилось видеть. Это не слишком-то хорошие новости для селений за Большим хребтом. Для Нового Ревендата и других провинций — тоже, поскольку ахеры — это племена, которые до сих пор не воевали с людьми. А ему очень хочется сохранять уверенность, что это не изменится. И если Крыса потерял половину дня на глупые развлечения, значит, поход на восток не настолько необходим, а потому они потеряют и вторую половину этого дня, чтобы разобраться, в чем тут дело.

Не прошло и часа, и лейтенант сильно пожалел о своем упрямстве.

Кеннет отряхнул меховые штаны и куртку от снега и потянулся к поясу с мечом. Они взяли с собой только то, что необходимо. Еду для людей и собак, оружие и панцири, палатки, мешки с запасной одеждой. Но во время пути все это ехало на санях. Если, несясь по ледяным пустошам на собачьей упряжке, наденешь на стеганку не толстую меховую куртку с капюшоном, а кольчугу, весящую добрых тридцать фунтов, то железо высосет из тебя все тепло. Как и стальной шлем, даже если под ним будет стеганый чепец. Андай’я с радостью принимала в ледяные объятия всех, кто оказывался слишком глуп, чтобы считать ее истинной властительницей Севера.

И все же кто-то бросил Владычице Льда вызов в самом сердце ее царства. В результате этой схватки племена ахеров, обитающие на краю мира, оказались перед выбором: перебраться за Большой хребет, на территории своих воинственных кузенов, и сражаться рядом с ними против людей — или вымереть от голода.

У Борехеда было странное выражение лица, когда он об этом рассказывал.

Потому что именно этот проклятущий шаман оказался непосредственной причиной того, что Шестая рота и сопровождавшая ее дружина Крыс оказались здесь, в пятидесяти милях за Большим хребтом. В тот миг, когда Прутик сообщил, кто приближается, Кеннет понял, что все приказы Норы или командования утратили значение. Лейтенант видел, как этот сукин сын с большими зубами прикончил одержимого демонами колдуна, а такое сделать мог бы только некто со способностями боевого мага. Если Борехед хочет «поговорить» — им придется выслушать, а если хочет «кое-что показать» — придется выполнить его просьбу.

Или сражаться с боги знают сколькими ахерскими воинами, поддержанными самым сильным шаманом в этой части гор.

Он осмотрелся, застегивая пояс с мечом. На первых четырех санях приехало девять человек и сам Борехед. Ярдах в двадцати позади остановились еще две дюжины саней с остальной ротой и дружиной Крыс. Все же ему пришлось — безо всякой охоты — признать, что их командир, Олаг-хес-Бренд, быстро просчитывал варианты и что наверняка имя шамана было ему известно, поскольку он не возражал, когда Борехед озвучивал свое предложение.

Они поедут с ним проверить, кто же так разозлил Владычицу Льда, что она использовала всю свою силу, чтобы придавить пришельца. А гнев ее проявился отбирающими дыхание морозами и ветрами, что дули непрерывно последние два месяца. Ледяной покров, сковывавший океан, не растаял, как это бывало каждый год, воды не наполнились креветками, рыбы — а за ними пингвины, тюлени, касатки и киты — не приплыли, чтобы тут пастись. Племена ахеров, вот уже тысячелетия зависимые от естественного цикла, в котором побережья пульсировали жизнью, оказались на краю голодной смерти. Запасы с прошлой осени были исчерпаны, охотники, отправлявшиеся на десятки миль вглубь ледяных полей в поисках тюленей и моржей, встречали только таких же, как они, изголодавшихся белых медведей, и даже если в схватке удача оставалась на стороне ахеров, животные оказывались настолько худыми, что толку от их туш было немного. Большинство племен съели уже почти всех собак, а деды и бабки все чаще выходили ночью из ледовых домов и исчезали в метели, чтобы молодым осталось больше пищи.

Но жертвы Владычице Льда не помогали. Ахеры никогда не были ее верными почитателями, предпочитали своих духов-опекунов и мудрость шаманов, хотя и относились к Андай’е с надлежащим уважением. Но она теперь вела себя так, словно хотела заморозить до смерти все свое царство.

Наконец отчаянье подтолкнуло северные племена к пути на единственный перевал, через который они могли перейти Большой хребет. Обменялись посланцами с обитающими по ту сторону кузенами, которые — хотя порой и торговали с обитателями северной части гор — не слишком-то спешили на помощь. Остатки земель, которые еще не отобрали у них люди, едва могли прокормить отдельные племена ахеров. Охота, выращивание овса на каменистых пятачках, разведение коз и грабительские походы не могли дать достаточное количество еды, чтобы насытить тысячи новых ртов, которые к тому же не могли принести пользы. Особенно учитывая, что пришельцы знать не знали слова «война». Обитая на краю света, где каждый день был борьбой за выживание, они научились, что лишь в сотрудничестве и единстве — сила, а насилие приводит к быстрой смерти. Вожди таких племен, как Красные Пояса, издевались: к чему им охотники, которые не умеют охотиться на двуногого зверя?

И тогда появился он. Борехед. Прошелся от одного вождя к другому, а когда выходил из их шатров, шалашей или пещер, насмешки и смешки стихали. Потом он открыл проход тропой духов прямо к разросшемуся сверх всякой меры лагерю у подножья гор, послушал плач внутри ледяных домов, взглянул на худых детей и еще более высушенных собак и сказал:

— В пятидесяти милях отсюда находится то, что так взбесило Владычицу Льда. Я должен увидеть, что это. Мне нужна сотня воинов с собачьими запряжками.

Союзники отказали ему — возможно, впервые в жизни. Не в воинах и собачьих упряжках, но в том, чтобы отправиться в сторону места, навлекшего на себя ярость Владычицы Льда. Знали о нем, о туче, что навалилась на лед и которую не в силах были развеять сильнейшие из ветров. Несколько племен проходило так близко от нее, что сны их шаманов наполнились видениями, от которых часть из них сошли с ума.

Борехед не рассердился и не стал грозиться. Ему хватило и того, что он увидел в глазах одного из тех обезумевших колдунов. Осколок битвы, которую вела Андай’я с пришельцем, почти вырвала несчастному душу из тела.

Однако Борехеду были нужны те, кто оказался бы достаточно безумен, чтобы отправиться с ним, поскольку одинокое странствие стало бы самоубийством.

И тогда он узнал, что на перевале вот уже долгое время стоит лагерем группка людей. Это не была армия, разведчики утверждали, что их столько, сколько шесть раз пальцев на руках и еще трое. Обитали они в палатках, прячась в них во время метелей, словно песцы в выкопанных в снегу норах. У них было много острого железа, а командовал ими мужчина с волосами и бородой, словно свежезасохшая кровь.

Разведчики, кажется, так и не поняли, отчего старый шаман засмеялся, услышав эти вести. Коротким, лишенным радости смешком. А потом, несмотря на предупреждения и советы, в одиночку отправился на перевал.

Кеннет перехватил его в нескольких десятках шагов за лагерем. Борехед выглядел так, словно со времени их последней встречи, когда шаман уплывал по озеру в кожаной лодке, а лейтенант раздумывал, поблагодарить его за помощь или приказать застрелить, постарел лет на двадцать. Глаза его провалились еще сильнее на исчерканном морщинами лице, челюсти же выдвинулись вперед, нижние клыки пожелтели, а один явно со щербиной. Кожа колдуна была натянута и нездорово блестела, зато на лбу появилась новая татуировка, изображавшая многоглазое чудовище, пожирающее маленькую человекообразную фигурку.

Лейтенант предпочел не спрашивать, какие события в жизни Борехеда изображает этот рисунок.

Они обменялись приветствиями, завязали Узел Воды, на что Кеннет мысленно и рассчитывал, и только тогда в глазах шамана блеснула тень усмешки.

— Третий раз встречаю тебя, Красноволосый, и третий раз духи говорят мне, что я не должен тебя убивать. Может, пора бы мне поменять духов?

Кеннет кисло улыбнулся.

— Третий раз встречаю тебя, Мясник, и третий раз говорю своим людям, чтобы те не стреляли. Может, пора бы им поменять себе командира?

Шаман кивнул.

— У тебя все еще острый язык, лейтенант. Но я не хочу трепать собственным. У меня есть предложение. Ты выслушаешь меня и примешь его — или выслушаешь меня, и мы станем сражаться. Но я полагаю, что ты его примешь.

— Отчего же?

— Потому что и для тебя, и для меня важно, чтобы этот лагерь, — Борехед указал за спину, — исчез. Я ведь прав?

Он был прав. И в этом заключалась главная причина, по которой они сюда попали. Миссия Норы могла подождать день-другой: самое большее, колдуны Норы поглубже погрузятся в свои аспекты, но Кеннет не мог вот так просто отвернуться и уйти, даже если бы Борехед не угрожал ему схваткой. Он был офицером Горной Стражи, присягал прежде всего защищать жителей гор, а если бы эта орда перешла перевал и навалилась на южные племена, война была бы неминуемой. Естественно, Империя выиграла бы ее, и даже, возможно, в хрониках о ней не сказали бы ни слова, кроме сухого упоминания о «непокое» на северной границе. Но этой непокой означал бы для вессирских горцев сожженные дома, похищенные стада, кровь, пожары и смерть.

Он тяжело вздохнул.

— Чего ты хочешь? — спросил лейтенант.

— Вы поедете со мной на север. Примерно в пятидесяти милях отсюда есть место, которое я хотел бы проверить. Они, — снова кивок в сторону лагеря, бессильный кивок, — слишком боятся. А я не отправлюсь туда сам.

— Потому что слишком боишься?

Провоцировать ахерского шамана, у которого за спиной боги знают сколько тысяч воинов, не было умно, но лейтенант просто не мог сдержаться. Для одного дня ему уже хватило людей, которые говорили ему, что он должен сделать.

Борехед, однако, его удивил, потому что только кивнул и пробормотал:

— Да. Я слишком боюсь. Я отослал туда дюжину своих духов. Не вернулся ни один.

Лейтенант кисло скривился. Это объясняло вид шамана.

— Ну, ты напугал и меня. Если я соглашусь, хочу оставить тут половину людей.

— Нет. Возьмешь всех. Даже тех новых, которые воняют крысиными какашками.

— Почему?

— Не знаю, что там, а потому половины может и не хватить. Кроме того, я не хочу, чтобы кто-то отправился на юг и сообщил остальной Страже.

— Откуда знаешь, что я этого еще не сделал?

— Потому что до сих пор я не слышал об армии, что марширует на перевал.

Он был прав. Местность эта в одинаковой мере принадлежала как Горной Страже, так и ахерским племенам. Потому Кеннет не отважился послать сообщение в Беленден: для безопасности пришлось бы отправить половину роты. Потому он ждал, пока командование пришлет обещанное подкрепление, а проход закрывали несколько десятков стражников.

Он быстро подсчитал. У них было две дюжины собак и четверо саней, Крысы прибыли еще на семи санях, но на легких, таких, на которых поместятся только двое.

— У меня не хватит животных и саней.

— Мы дадим и одно, и второе.

— Твои кузены голодают и отдадут своих собак?

В глазах шамана что-то блеснуло: глубоко, на самом дне.

— Да. По крайней мере, столько-то они мне точно должны, — заявил он спокойно.

Кеннет сделал вид, что думает. Собственно, выбора не было: его рота не удержала бы перевал и четверть часа, да и не для того их сюда послали. Но, прежде чем он согласился с предложением Борехеда, решил проверить, насколько сильно отчаялся ахерский колдун. Стянул рукавицу с левой руки и приложил кончик ножа к пальцу.

— Узел Крови, шаман. Дам тебе два дня. Если окажется, что наших сил мало, чтобы решить твою проблему, мы отступаем, а ты нам не мешаешь. Ни ты и ни один из прочих вождей, которым ты можешь приказывать.

Узел Крови был как братство. Верили, что нарушить его — значит обречь себя на проклятие и смерть. Среди ахеров не заключали более могущественных, чем этот, союзов.

Шаман прищурился, выдвинув челюсть. Ему не понравилась идея.

— Я не приказываю нашим вождям. Я только советую.

— Не делай из меня дурака. Узел Крови — или можешь убедиться, сумеют ли твои вооруженные костяными и роговыми копьями воины справиться с нами достаточно быстро. Я тоже кое-что слышал о племенах, что живут по ту сторону. Это охотники и рыбаки, не убийцы, как те, что по другую сторону гор.

— А ты видел, как их дети умирают с голоду?

Кеннет пожал плечами.

— Не сомневаюсь, что они будут сражаться хорошо. Вопрос в другом: достаточно ли хорошо. Я оставлю здесь половину людей, а остальных посажу на сани и направлю на юг. Кто-то да сумеет уйти от тебя и передать весточку командованию. И тогда ты увидишь тут армию быстрее, чем моча успеет замерзнуть в воздухе. Узел Крови — или сражаемся.

Узел Крови. Борехед смотрел на него несколько ударов сердца, а потом кивнул и вынул собственный нож.

— Три дня. Два дня на решение моего дела и один — чтобы вы могли уйти так, чтобы я не чувствовал соблазна, Красноволосый. Три дня, три капли крови.

Это случилось утром. Примерно через час после прибытия Крыс. А теперь, ближе к вечеру, рота находилась на севере дальше, чем любой отряд, о котором лейтенанту доводилось слышать. Позади осталось несколько десятков миль пути по ледяной равнине, впереди… Кеннет взглянул на то, что заслоняло горизонт, снова пытаясь убедить разум, что это не бред.

Сплетения тумана оседали на льду примерно в миле впереди. Туча была высотой в несколько сотен футов, шириной… в две, может, в две с половиной мили. Отсутствие в пределах видимости чего-то, что дало бы перспективу, затрудняло оценку размеров этого феномена.

Туман.

Так далеко на севере, при морозе, что превращал слюну на лету в комки льда, под пронзительным вихрем, валившим людей с ног. Теперь ветер стих, но не потому, что Андай’я устала. Они просто оказались с подветренной стороны.

С подветренной стороны тучи, которую не могла разогнать даже ярость Ледяной Госпожи.

Лейтенант осторожно вдохнул. Почувствовал, как защипало у него в носу, дерануло в глотке. Холодно. Просто холодно. Он шевельнул руками, поднял ладони над головой. Ничего. Никаких странных запахов, никакого свербежа или царапанья там, где не должно, никаких странных цветов на краю зрения. Многие чувствовали находившуюся недалеко от них магию как нарушение привычных чувств: зрения, обоняния, вкуса или прикосновения.

Он глянул на псов, уставших, но спокойных — а ведь животные чувствуют Силу даже сильнее, чем люди. Кто бы или что бы не скрывалось в том тумане, использовало оно магию иную, чем та, с которой Кеннет и его солдаты когда-либо имели дело.

— Фенло!

Кряжистый десятник подошел к нему, широко размахивая руками. Отдал салют и продолжил охлопывать себя.

— Замерз?

— Да, господин лейтенант. Зато тут тишина и спокойствие. Если поставить лагерь, можно погреться на солнышке.

— Не сегодня. Впрочем, я надеюсь, что нам не придется тут ночевать.

— Лучше уж тут, чем если бы ночь застала нас на половине пути. Ночью выдует из нас тепло в два раза быстрее.

— Согласен. Но я не об этом. Ты присмотрелся к Борехеду?

Фенло Hyp единственный из роты обладал чем-то, что можно было назвать магическим талантом. Умел видеть или чувствовать души, выходящие из тела, и даже их задержать. Поскольку Крысы не признавались, есть ли у них в дружине маг, Кеннету приходилось полагаться на десятника.

Нур помрачнел.

— Я как-то видел труп рыбака, который свалился в озеро. Когда его вытянули, он весь был опутан сетями и водорослями. Вот он выглядел точно так же. Как труп, опутанный веревками. В шрамах и татуировках он держит духов. Много духов. Чувствую их, хотя и не вижу. Но кажется, что каждый из них обертывается вокруг него петлей — и сжимает ее.

— Сумеешь заметить, когда он их освободит?

— Если захочет поколдовать? Сумею. Я уже видел их шаманов в бою. Знаю, куда смотреть.

— Следи за ним. Не позволь ему сделать что-то глупое.

— Несмотря на Узел Крови?

— Ты ведь видел лагерь?

Десятник замер. Лагерь. Они прошли с краю, в месте, где шаман каким-то чудом собрал несколько десятков худых собак, у которых все еще оставалось немного силы, но размер лагеря производил впечатление. Несколько тысяч шатров и снежных домов. Тридцать или сорок тысяч почти до смерти оголодавших ахеров. Может, и больше. Несколько десятков тысяч созданий, у которых не было другого пути спасения, кроме как бежать за Большой хребет.

Он помнил взгляды, какими собравшиеся провожали своих последних собак. В них не было лютой ненависти, приглушенной только демонстративным презрением, которое обычно горело в глазах их родственников с южной части гор. Только отчаянье, боль и усталость.

И голод.

Всюду, куда бы они ни взглянули, виделись следы этого голода. Меховые одежды висели на обитателях лагеря словно на сколоченных из жердей чучелах, недостаток еды отпечатался на их лицах даже сильнее, чем годы жизни в тяжелых условиях, темная кожа приобрела восковой отблеск, а глаза глубоко ввалились. Характерные для этой расы клыки, хотя и поменьше, чем у ахеров с юга, имели отвратительный желтоватый оттенок. По дороге через лагерь Кеннет насчитал лишь две дюжины детей, причем тех, что постарше, а ведь их должно было оказаться сотни. И еще — ни одного старика. Ни единого.

Он не стал спрашивать, потому что — зачем бы?

Запомнил еще ахерскую женщину, уже немолодую, которая, видя, как стражники подкармливают отданных им собак — потому что животным нужны были силы на путь туда и обратно, — сделала такое движение, словно собиралась броситься к ним и сражаться за обрезки полузамороженного жира.

Тогда он решил, что Узел Крови или нет — но он станет присматривать за Борехедом. Тот, кто взвалил на плечи такую тяжесть, может сломаться несмотря ни на какие клятвы.

— Я видел, господин лейтенант. Вы правы.

Борехед подошел к ним беззвучно и, похоже, услышал последнюю фразу.

— И что же ты видел, человек с холодным сердцем?

— Я видел, — нагло ответил Фенло, — как твои люди смотрели на наших собак.

— У вас толстые псы. Семья кормилась бы каждым из них добрый десяток дней.

— У Стражи не хватит собак, чтобы прокормить всех в лагере.

Шаман кивнул.

— Верно. Они сейчас должны бы есть тюленье мясо, запивая жиром, вытопленным из сала моржей, и закусывая толстыми рыбинами. А жуют куски старой кожи. Потому лучше бы нам побыстрее проверить, что так разгневало Андай’ю.

— А мы недостаточно близко, чтобы ты сделал это своими чарами?

Нур порой умел задавать точные вопросы. Борехед вдруг улыбнулся зло и широко.

— И обратить на нас внимание какой-то из тамошних сил? Ты этого хочешь, человек? Чтобы Владычица Льда решила, что мы слишком любопытные мухи, и сощелкнула нас холодным пальцем? Или лучше того — чтобы ударила по нам всей своей злостью, кулаком? Смотри.

Шаман закатал рукав и сунул им под нос свое левое предплечье. Один из его многочисленных шрамов, казалось, лопнул изнутри. Свежая рана уже затянулась, но красная полоса выглядела отвратительно.

— Духи, которых я туда послал, исчезли. Не погибли и не были захвачены, но просто исчезли. Словно я бросил горсть праха в огонь. Цепи, которыми я приковал их к себе, вырвали — а уж поверь, это было настолько же болезненно, как и при заключении с ними уговора. И думаю, что на них никто не напал, их просто мимоходом убрали. Случайно. И поверь, это были по-настоящему сильные духи. Остальных я держу близко и использую, для того чтобы и меня не постигла такая же судьба. Мы таимся, прячемся, заметаем следы нашего присутствия. Нам нужно стать сусликами, подкрадывающимся к сражающимся медведям. Мы должны подкрасться, увидеть все и сбежать. Никакой магии.

Кеннет взглянул на Борехеда. Шаман был ниже его на голову и худым, словно волк, которому много дней не везло на охоте, но когда он поднял глаза и вперил в лейтенанта темный взгляд, офицер понял, что тут не место для споров. Здесь ахерский колдун был у себя дома в буквальном смысле — а также в смысле духовном. Здесь командовал он.

— Хорошо. Нур!

— Слушаюсь, господин лейтенант.

— Пробегись к остальным и дай парням знать, чтобы они что-то съели, а потом приготовили оружие. — Кеннет глянул на стену тумана. — Веревки, крюки для подъема и чеканы пусть возьмут тоже. Остальным десятникам скажи, что через четверть часа я дам короткое объяснение. Как только поговорю с командиром Крыс и девицей Онелией.

— Слушаюсь.

Кряжистый офицер побежал трусцой в сторону саней, что стояли в нескольких десятках ярдов, провожаемый насмешливым взглядом шамана.

— Глядите-ка. Хорошо обученный человек. Сядь, говори, не двигайся. Наверное, такими просто командовать. Наши воины рядом с ними — словно стая волков рядом с собаками.

Кеннет проигнорировал чуть скандальный тон, вынул из саней кольчугу и плащ, надел их и только тогда взглянул на Борехеда.

— И потому волки голодают в горах, жрут камни и шишки, а тебе приходится обращаться за помощь к нам.

Шаман широко ощерился.

— Хе-хе. Значит, ты тоже чувствуешь раздражение, человек. Этот вон, — ткнул он в Нура, — еще недавно кусал тебя за руку и ссал в воду, которую ты пил, а теперь прыгает настолько высоко, насколько ты ему приказываешь.

Офицер пожал плечами. Борехед или был очень догадлив, или выстрелил наугад. Неважно.

— Дисциплина. Терпение. Мое личное очарование. Выбери, что захочешь. Но ты ведь притащил нас сюда не затем, чтобы поболтать о том, как мы решаем такие вещи в Страже, правда? — Он перевел взгляд на стену тумана за спиной шамана. — Вон там твоя проблема.

Он отвернулся, игнорируя ироническое фырканье ахера, и двинулся к остальным саням, в очередной раз отгоняя от себя неприятные мысли, мучившие его вот уже несколько часов. Они находились в пятидесяти милях от гор, как минимум — в тридцати от берега. Посреди моря, которое в эту пору года должно быть освобождено от белого панциря. Насколько толстый лед под ними? Десять футов? Пять? Три? Меньше? Владычица Льда могла остановить приход весны на эти территории, но была ли она достаточно сильна, чтобы удержать Близнецов Моря? Эта пара Бессмертных не имела в горах излишка верных, но рассказы о силе их гнева добирались и до вессирцев. Наверняка то, что их доминион не был вовремя освобожден из-под власти Андай’и, их оскорбило. Неужели его люди вмешиваются в конфликт между богами?

Он еще раз окинул взглядом лежащую на льду тучу. Это явно было неестественно. Чтоб его! Если бы дураки-Крысы не развлекались глупыми подкрадываниями, Шестая свернула бы лагерь и ушла с перевала раньше, чем Борехед сделал им свое предложение, от которого они не могли отказаться.

Лейтенант ухмыльнулся себе под нос. Ну, по крайней мере, понятно, кто ответственен за то дерьмо, куда они влезли.

Тень этой усмешки, похоже, оставалась на его лице, когда он подходил к поставленным чуть в стороне саням, на которых приехала дружина Крыс, потому что Олаг-хес-Бренд заговорил первым:

— Это не моя вина. Я не знал, как обстоят дела по ту сторону перевала. Как не знал и того, что проклятущий шаман заставит нас сюда приехать.

Кеннет отмахнулся.

— Ты мог прибыть на рассвете и передать нам приказы, но ты желал прокрасться в лагерь и сделать из стражников дураков, верно? А потому ждал, пока мы вылезем из нор, начнем готовить завтрак и вообще — пока не воцарится общее замешательство. На это ты потратил как минимум два часа. И именно из-за тебя мы тут. Впрочем, — пожал он плечами, — я не стану тратить время на поиски виноватых. Но не кивай на Борехеда, потому что, насколько мне известно, Нора не прощает своим людям недостаток знания. Постарайся придумать отговорку получше, Крыса. Мы въедем в этот туман, проверим, что там находится, и вернемся домой. Таков нынешний план. Естественно, все изменения потребуют импровизации, но это не в новинку для нас. Как и для вас, верно?

Крысы слушали, сбившись в мрачную группку. Двенадцать пар глаз всматривались в него каменными взглядами, и только в глазах Онелии Умбры лейтенант заметил что-то, что мог бы посчитать крупицей веселья или интереса. Проигнорировал это. Девушку с Шестой ротой соединяло безумное странствие по Мраку, которое закончилось выходом из него прямо посреди поля битвы. Из того, что он помнил, помощи от нее тогда было немного. Ее участие ограничивалось бессмысленным взглядом в пространство да бормотанием, а потому он надеялся, что она хотя бы сумеет позаботиться о себе сейчас. Но больше его занимали Крысы.

Лейтенант попытался оценить, кто есть кто в его группе. Наиболее охраняемые секреты Норы — то есть те, о которых все знали, — гласили, что боевые дружины Крыс состоят из убийц, обучавшихся с самого детства в местах настолько тайных, что и самому императору не известно, где они находятся; еще — из колдунов, владеющих аспектами столь специфическими, что те ни для чего более, как для убийства, не подходили; но и такими мерзкими, что даже армия отказывалась их использовать; и, наконец, из осужденных, снятых прямиком с виселицы, связанных с Норой мощными заклятиями. Ну и из одержимых жаждой убийства головорезов, тронутых Мраком, слабо отличающихся от Пометников, — тех, кто мог на этой службе реализовать свои самые темные желания.

В принципе, и о его людях говорили лишь немногим лучше.

Оба командования, и Стражи, и Норы, ценили такие рассказы: из-за них враг потел от одной мысли о том, с кем ему придется иметь дело.

Из того, что Кеннет знал наверняка, в дружине Крыс всегда имелся маг, не обязательно боевой, а также в этой дюжине наверняка должны быть двое-трое настоящих убийц, то есть людей, тренированных использовать яды, ставить ловушки, подкрадываться и тайно убивать. Это была основа каждой крысиной дружины — убийцы, которые отправляли своих жертв в объятия Матери тихо и без шума. Остальные обеспечивали им поддержку — наверняка старые солдаты, наемники, головорезы или преступники, поскольку Нора старалась, чтобы в ее боевых друясинах оказывались люди самых разных талантов.

Кеннет мысленно улыбнулся. Это ему тоже кое-что напоминало.

Но сейчас, глядя на дюжину укутанных в меховые одежды фигур, он видел проблему. Любой — исключая, естественно, ее светлость Онелию — мог выполнять всякую из этих функций. Вон тот высокий плечистый мужчина с лицом, исчерканным старыми шрамами, — это чародей или хладнокровный убийца? Или вон те двое, что выглядят как близнецы-недоросли, что неподвижно стоят за своим командиром. Кто они? Чего от них можно ожидать? А эта коротко стриженная блондинка с губами, сложенными в хмурую гримасу? Женщина в дружине Норы. Пользуется магией или арбалетом?

Крысы еще не вооружились — а это могло бы облегчить ему распознание, кто есть кто. Абсолютно как если бы их командир считал, что все это дело их не касается.

Приходилось растолковывать им их ошибку.

— Где ваш маг?

— У нас нет мага.

Ответ хес-Бренд дал так быстро, что Кеннет лишь улыбнулся.

— Давай договоримся, Крыса третьего класса. У меня пятьдесят человек, а у тебя — одиннадцать и… дама, о которой ты должен заботиться. Я знаю местность, я связал себя Узлом Крови с ахерским шаманом, и есть малая надежда, что у нас получится уйти отсюда живыми. А потому командую тут — я. Нет! — рявкнул столь резко, что Олаг почти со стуком закрыл рот. — Это не игра в демонстрацию того, у кого яйца крепче. Или я буду знать, чего можно ожидать от вашей дружины, или я вообще о вас забуду. И тогда мы не стоим лагерем вместе, не держим общих стражей и не сражаемся плечом к плечу. Вы справляетесь со всем в одиночку. До самого возвращения за Большой хребет.

— Ты полагаешь, что мы не справимся?

— Если у вас нет мага — то нет. Борехед не единственный шаман в этом лагере.

Блондинка подняла руку, сделала медленный жест рукой, а Кеннет почувствовал вкус желчи на языке, и на миг все вокруг сделалось затуманенным, будто он смотрел на мир сквозь кусочек закопченного стекла. Он моргнул.

— Я — маг. Моива Самрех. Мой аспект — Жгучая Игла. Новый. Слабо исследованный.

— Что ты умеешь?

Она заколебалась, поглядывая на своего командира. Тот неохотно кивнул.

— Могу почувствовать, не наблюдает ли кто за нами и какие у него намерения. И с каким он оружием, то есть… для ближнего или дальнего боя. Еще умею распознавать, не врет ли кто сознательно. — Она бледно улыбнулась. — Неплохо стреляю из арбалета и хорошо управляюсь с мечом.

Лейтенант взглянул на нее внимательней. Это она при встрече на перевале почувствовала, что часть роты ждет в засаде. А ее аспект, новый и мало исследованный, и правда не слишком-то мог пригодиться где-то, кроме как в армии или разведке. Порой судьба к одаренным Талантом была исключительно злобной сукой.

— За нами сейчас кто-нибудь наблюдает?

Она покачала головой.

— Никто, кто обращал бы на нас какое-то особенное внимание. Кроме того, аспекты в этом месте… Я едва ощущаю собственный.

Кеннет взглянул на Олага-хес-Бренда. У Крысы лицо было равнодушным, словно его кто заморозил. Если он такой плохой актер, то не удивительно, что Нора приставила его к боевой дружине. С настоящей шпионской работой он бы наверняка не справился.

— Кто еще? Ты ведь не станешь утверждать, что тебя послали со столь важной миссией в сопровождении мага, — он даже не старался, чтобы это не прозвучало саркастически, — который в силах лишь раскрыть засаду и узнать, не врет ли кто. То есть который умеет ровно то же, что и вышколенный разведчик и любая теща.

Блондинка спрятала лицо под капюшоном и тихонько заворчала. Кеннет только улыбнулся. В нем росла мрачная, упорная злость, и ему было совершенно по хрен, ранит ли он чьи-то нежные чувства.

Крыса третьего класса смотрел на него хмуро, с вызовом, а лейтенант вдруг понял, что они уперлись в стену. На этот раз шпион не сломается, и офицер в миг просветления понял, отчего так. Неаспектированная магия. Колдун, которого Нора должна была сдать храмовым инквизиторам или запереть где-нибудь в башне на остаток его жизни, чтобы тот выл среди каменных стен. Но Крысы порой воспринимали Великий Кодекс собранием условных советов, которые можно интерпретировать как захочешь. И, похоже, они скорее дождутся тут весны, чем чернобородый шпион выдаст нечто подобное офицеру Стражи.

В принципе, пока что не было и необходимости дожимать.

И тогда началось.

Чародейка охнула, заворчала громче, потом вдруг подошла к лейтенанту и ухватила его за плечо. Даже через кольчугу и стеганую куртку тот почувствовал эту хватку. Словно кто-то сжал его руку в тисках.

— Смо-о-о-о-о… — начала она, будто что-то перехватывало ей горло. — Смо-о-о-о-отрит…

Глаза ее были большими, полубезумными, зрачки превратились в черные точечки, что на лице, от которого отлила вся кровь, придавало ей вид исключительно жуткой ледяной статуи. А еще она вся тряслась.

Из носа ее потекла кровь. А потом — из уголков глаз. Словно бы что-то выжимало ее изнутри.

Кеннет подхватил девушку, прежде чем она упала, Олаг и мощный верзила в шрамах помогли, они вместе положили мага на ближайшие сани.

— Что это значит? Крыса, что она имела в виду?! Что…

Кеннета прервал окрик из-за спины. Борехед бежал в их сторону, словно кто-то натравил на него дюжину псов Стражи.

И в этот миг раздался оглушительный шум. Врезался в уши и срезонировал в костях. Словно какое-то гигантское чудовище размером с гору заскрежетало зубами — а они как раз стояли на его языке.

Земля задвигалась.

Нет. Не земля.

Кеннет заорал:

— К саням! Все к саням! Валим отсюда!!!

Лед начал трескаться.

Глава 8

Оставим это, — сказал император с тяжелым вздохом. Гентреллу вздох крайне не понравился. Звучала в нем нотка разочарования, а если некто вроде Крегана-бер-Арленса чувствует себя разочарованным теми, кому он доверял, то утратившие доверие вскоре теряют и все остальное. Вместе с собственной жизнью.

Исчезновение кого-то из Совета Первых, убийство великого мастера ремесленного цеха или купеческой гильдии — не говоря уже о членах магических братств или о важных жрецах — вызвали бы немалое замешательство. Люди с узнаваемыми лицами, с лицами, переносимыми на полотна известными мастерами, высекаемыми из мрамора и отливаемыми в бронзе, были в безопасности благодаря самой своей известности. Порой их ненавидели, часто им приходилось дышать воздухом, пропитанным завистью, фальшью и обманом, но они всегда были соединены с важными персонами сетью взаимных интересов, услуг и контактов. Их не удавалось убрать без того, чтобы не вызвать замешательство и ответные действия. Кан-Овер видел такое много раз: порой, чувствуя общую угрозу, объединялись даже ненавидящие друг друга силы.

Во время войны было проще. На фоне ужаса, который вызывали приносимые с востока вести о жестокости кочевой орды, власть императора — а тем самым и власть его доверенных людей — оставалась вне любых сомнений. Даже самые сильные из Совета Первых, такие как князь вер-Ахасир, знали, что довольно будет императору указать на них пальцами и крикнуть «предатели!», чтобы разъяренная толпа сделала свое. Потому они молчали и поддерживали любой императорский эдикт. Но теперь многое изменилось, и Норе приходилось действовать куда тоньше, чем ранее.

Однако это не касалось их самих. Они, люди без лица, такой охраны не имели. Сам Гентрелл был известен большинству соседей как не слишком богатый, хотя и неплохо справляющийся дворянин из западного Босханда, неженатый и бездетный, что порой становилось причиной забавных посещений его местными свахами. У него не было родственников, мать его умерла до войны, за отцом присматривала за немалую плату одна из дальних родственниц. Если бы сейчас, в этот момент, в комнату зашли несколько человек и уволокли его в казематы — а то и на виселицу, — никто из соседей или немногочисленных его знакомых не поднял бы тревоги. Благородный Гентрелл-кан-Овар отправился в столицу провинции по делам, но, увы, в одном из трактиров подавился костью и умер. Имущество примут верители и дальние родственники.

Обе разведки были сильны, но их короны украшали хрупкие драгоценности.

Он поискал взглядом Первого. Люво вынул свои шлифованные стеклышки и присматривался к ним с таким вниманием, словно держал их в руке впервые. Почувствовал ли и он эту угрозу? Собственную смертность?

— Оставим это, — повторил император. — Малышка Кей’ла только одна из костей, что катятся по столу. Крысы и эта рота Горной Стражи должны ее найти и доставить в столицу. Живой. Я не приму поражения в этом деле, не проглочу объяснений, что ее якобы не удалось отыскать или что она заболела и умерла по дороге. Если утверждаете, что она жива, я хочу увидеть ее живой и здоровой. Если уж вы самостоятельно принимаете решения в таких важных делах, то примите на свои плечи и груз неудачи. Я говорю тебе, Люво. Это твоя личная ответственность. Понимаешь?

— Да, ваше величество.

Шпион кивнул, выпрямился и почти отдал честь. Стеклышки куда-то исчезли из его руки, а лицо утратило рассеянный, рассредоточенный вид. Гентрелл знал, что, едва лишь он покинет эту комнату, вся сила Крысиной Норы, собранная на севере, будет направлена на тот перевал и на тех солдат. Если понадобится, Первый вышлет за ними во Мрак не одну, но пятьдесят боевых дружин и всех магов, какие у него есть. А может, даже несколько армейских полков.

Личная ответственность. Эти слова резали жизнь шпиона напополам. С одной стороны — награда и почести, с другой — холодная яма. Никаких полутонов и нюансов.

Креган-бер-Арленс отвернулся к южному концу барельефа.

— Теперь юг. Дальний Юг. Нора отослала туда Ласкольника без консультаций со мной. Это плохо, но так уж случилось. На всякий случай приготовьте ему пути к отступлению. Сколько магов нужно, чтобы перебросить его через пустыню? Так быстро, как только получится.

Вопрос завис в воздухе, потому что никто не знал, к кому он обращен. Губы императора изогнулись в легкой улыбке.

— Мы договорились, что на такие вопросы станет отвечать Третий. У него репутация Крысы со счетными камешками в голове. Говори.

Гентрелл уже подсчитывал.

— Между южной границей Империи и Магархами, которые отделяют Белый Коноверин от пустыни, примерно тысяча триста миль. Увы, нет точных карт тех земель. Лучшие чародеи умеют открыть портал для одного человека на расстояние примерно в сотню миль. Безопасный портал, ясное дело. Но оазисы и источники не расположены в пустыне на прямой линии, а расстояния между ними не одинаковы. Две дюжины магов, если нужно перебросить генерала за один день. Трасса должна дублироваться в самых опасных местах.

— Понимаю. — Улыбка императора исчезла. — И сколько людей всего будет необходимо вовлечь?

— Охрана для каждого мага — это минимум боевая дружина. В некоторых местах — даже две или три. Мы можем частично использовать уже существующую сеть шпионов, которые находятся в оазисах, но все равно… Вместе — примерно четыреста человек. Тридцать дружин.

— Ох. Может, в таком случае ты сумеешь дать нам и приблизительные расходы на это предприятие? Сколько?

Тон. Великая Матерь, каким же тоном был задан этот вопрос. Гентрелл прикрыл глаза. Считал. Две дюжины магов, пользующихся популярными, востребованными аспектами. Два Цветка, Щель-в-Стене, Пустая Бочка, Струна и несколько других. Каждый возьмет как минимум двести оргов за месяц только за то, что ему прикажут некоторое время провести в пустыне… и это довольно дешево, даже учитывая, что у Норы были средства сбить цену. Почти пять тысяч. Тридцать боевых дружин, каждой тоже некоторая сумма на содержание. По двести на дружину, вместе с магами — это уже одиннадцать тысяч. Наем места в оазисах, подкуп хорошего отношения местных вождей…

Император кашлянул. Тихонько, но со значением.

— Итак?

— Четырнадцать… нет, даже пятнадцать тысяч оргов, ваше величество. Плюс непредвиденные расходы вроде взяток местным вождям, наемники, питание…

— В год?

— Нет. В месяц.

Гентрелл не открывал глаз. Тишина в комнате была словно зыбучие пески.

— Если продлим путешествие до трех дней, то сумеем отказаться от удержания магов в опасных местностях и средства уменьшатся до восьми тысяч, — добавил он быстро.

Тихое фырканье разбило тишину. Третья Крыса заморгал. Император остановился у южного края карты, но не казался разгневанным. Казался… позабавленным?

— Остановимся на пятнадцати тысячах. Подготовьте эту дорогу. Если ситуация заставит меня вызвать Ласкольника, то, когда я сделаю это перед завтраком, хочу, чтобы Генно смог со мной поужинать. Пятнадцать тысяч… За такие деньги выставить хоругвь копейщиков. Или две — панцирных. За год соберется на два кавалерийских полка. Чудесно. А я удивляюсь, отчего золото вытекает из казны быстрее, чем мы его туда приносим. Эвсевения?

— Ваше величество?

— Я читал рапорты с Дальнего Юга. Восстание вспыхнуло, сотни тысяч рабов — главным образом происходящих из Империи — взялись за оружие. Знаю. Мы уже говорили об этом. Но чего не было в рапортах? Сразу предупреждаю, что если ты скажешь, что там было все, что нужно знать император, твоего заместителя ожидает немало сложных дней и ночей. А тебя — очень долгий отдых за мой счет. Ну так что?

Сука смотрела на бер-Арленса три-четыре удара сердца. Отважная женщина.

— Мы не знаем, отчего Деана д’Кллеан сделалась Пламенем Агара. Известно, как это случилось, рапорты не оставляют никаких сомнений: она вошла в Око, убила претендующего на трон Обрара из Камбехии, а после была вознесена на трон охваченной истерикой толпой и фанатиками из Родов Войны. Но отчего она выжила? Уже сотни лет никто, в ком не было достаточно много крови авендери Агара, не выходил из Ока живым.

Император слегка наклонил голову и прищурился.

— И что же, по-твоему, такое Око Агара? — спросил.

— Хм… жрецы Владыки Огня утверждают, что это место, где его доминион соприкасается с нашим миром. Фрагмент царства бога на земле. Но, возможно, это просто сверхмощный Источник Силы, аспектированной огнем.

— Это не объясняло бы феномена… выживания тех, кто несет в себе кровь авендери Агара, ведь так?

— Да, ваше величество.

— Знаю, моя дорогая, тебя раздражает мысль о Бессмертных, которые вмешиваются в наши дела, и что ты охотно бы замуровала врата в их царства и ограничила бы контакты исключительно молитвами в храмах. Но я бы предпочел, — в голосе императора появилось нечто вроде ласкового напоминания, — чтобы ты высказывалась куда более откровенно. Боги существуют, и, хотя вот уже столетия они сохраняют нейтралитет, они не настолько бессильны, как нам бы того хотелось. Понимаешь?

— Да, господин. — Эвсевения нахмурилась. — Но я также знаю, что жрецы часто используют естественные магические феномены…

— Знаю. Но, готовясь сегодня к нашей небольшой встрече, я проштудировал немало книг. Око Агара открылось тысячу лет назад, во время, когда культ Владыки Огня в южных царствах начал угасать. Его появление сопровождалось бунтом, ликвидацией тогдашней династии и полной сменой расстановки сил в тамошних религиях. Тогда Великая Мать была главной богиней Юга, но Агар силой отобрал у нее верховенство и отодвинул на роль второстепенной богини.

— Он имел поддержку в армиях солдат-рабов, чьим патроном он был. — Сука тоже читала исторические трактаты. — Или, скорее, его жрецы получили поддержку этой армии.

— Верно, однако это не объясняет, отчего в Оке не горят потомки его авендери. Сумеешь это объяснить?

Она покачала головой:

— Нет.

— Тогда давай примем, что это и правда проявление божественной силы.

— В таком случае Деана д’Кллеан не должна была выжить.

— Ты сама написала: она беременна. Это подтвержденная информация.

— Но беременность не могла ее хранить. В случае беременности у ее ребенка лишь половина княжеской крови. Мы знаем как минимум десять случаев, когда вброшенные в Око женщины в ее состоянии не выжили.

— В ее состоянии?

— Это странно, но тамошним князьям часто случалось думать неверной частью тела. — Первая среди Гончих повела по залу ироничным взглядом. — А молодым служанкам — беременеть. Обычно их отсылали из дворца, хорошо выдавая замуж, а их детей записывали в книгах Великой Библиотеки. Но случалось, когда такие служанки оказывались злонамеренны, а князья бывали очарованы до той степени, чтобы начать говорить о женитьбе. Тогда женщин подвергали испытанию Оком. Такая уж традиция. И никто не выжил. Соответственно, возникает вопрос, кто такая Деана д’Кллеан и что объединяет ее с последним князем коноверинской династии?

* * *

Мужчина тихо, тихонечко вздохнул — словно ребенок, спящий в объятиях матери, и сделался неподвижен. Только его веки, что были тоньше пергамента, веки, покрытые сетью голубоватых жилок, дрогнули. Видел ли он сны? Отравитель говорил, что — не исключено. Знал ли он, что Деана дежурит подле него? Вполне возможно. Якобы порой люди приходят в себя через месяцы, а то и годы спячки и рассказывают о своих снах и о том, что чувствовали присутствие близких.

Лавенерес не был полностью оторван от мира, мог съедать несколько ложек густого бульона, мог выпить несколько глотков разведенного вина, порой даже поднимал веки, чтобы повести вокруг глазами бледными, словно две маленьких луны. Деана ненавидела эти мгновения. Всякий раз она надеялась, что теперь, сейчас, именно в этот момент ее князь возвратиться к ней, но он только обводил мир взглядом более слепым, чем когда-либо ранее, а потом смыкал ресницы и уплывал в одному ему известном направлении.

Сухи говорил, что слепота — одна из причин состояния Лавенереса. Что если бы князь видел, то уже после первого отверзания век его разум вернулся бы в мир живых.

С того момента Деана проклинала слепоту Лавенереса в каждой молитве.

Она окунула льняную тряпочку в миску и аккуратно обмыла лицо лежащему. Тот даже не шевельнулся. Вены бежали под бледной и тонкой кожей, словно паучья сеть. У него был жар, большую часть времени он, казалось, горел, но Сухи не позволял охлаждать его купелью или компрессами. «Князь ослаблен, и если подхватит даже насморк, то скорее всего умрет, — утверждал он. — А жар не опасен».

Деана доверяла его мнению, потому что, слезы Великой Матери, кому-то же нужно было доверять.

А кроме того, ведь правда — и эту правду знало, кроме нее и отравителя, всего несколько человек, — что именно она подала Лавенересу цманею, лекарство, сгущающее кровь и тормозящее сердцебиение. Она знала, что претендент на трон Коноверина, Обрар, сражается саблей, а от сабли большая часть ран — порезы. Она рассчитывала на то, что высокомерный князь Камбехии захочет похвастаться, медленно кромсая противника, а лекарство не позволяло Лавенересу истечь кровью до смерти раньше, чем она бросит вызов узурпатору. Или — сгорит, входя в Око. И это она, отмеряя дюжину капель густого темного отвара, послала своего мужчину в до сих пор продолжающийся сон.

И вот уже два месяца она ежедневно приходила сюда молиться, просить о прощении и рассчитывать на чудо.

Ее вина была бесспорной. Тридцать Первый Закон Харуды гласил, что человек, подающий гостю воду из дурного источника, виновен, если гость заболеет или умрет. То есть добрые намерения нисколько не оправдывают наши ошибки. Мы ведь затем и получили разум, чтобы предвидеть последствия своих решений, — гласила простейшая интерпретация этого закона, — а сердце нам досталось в дар, чтобы возлагать на него камни наших ошибок.

А на ее сердце лежала целая телега камней.

Деана встала и подошла к окну. К Белому Коноверину подкрадывались сумерки. Город окунулся в свет закатного солнца. Огненный шар окрасил багрянцем крыши, стены, башни и улицы. Даже отвратительный Дом Огня — храм приземистый, словно пригнутая годами к земле старуха, — в этом свете, казалось, румянился. Находящееся там Око Агара, закрытое бесчисленными шелковыми драпировками, все равно ощущалось отсюда пульсирующей силой. Или даже Силой. Удары сердца Владыки Огня.

Именно это она и чувствовала. С каждым днем все сильнее и сильнее. Это был один из камней, что лежал на ее сердце. Знай кто об этом и осмелься спросить, каково это, — пусть даже тех, кто осмелился бы нынче задавать ей вопросы, можно было пересчитать по пальцам одной руки, — она не сумела бы ответить. Словно внутри, там, где пылал в ней сани, лежал свинцовый шар, каждый раз скатывающийся в сторону Ока. Сильнее, слабее, сильнее, сильнее, слабее, слабее, слабее… Словно этот шар висел на пружине, которую чья-то рука колебала в неясном ритме.

Деана чувствовала его все время, даже когда тренировалась, спала, купалась. И она бы с этим справилась, однако это сопровождалось и другими неудобствами. Порой, когда Око становилось слишком активным, ей казалось, словно с ее чувствами что-то происходит. Ощущала странные вкусы, запахи, цвета обретали глубину — или, напротив, они бледнели до пастельных теней. И все это — в ритме, навязываемом лежащим посредине Дома Огня кругом выжженного пола.

Именно так она и ответила бы на вопрос, что с ней происходит, но это была бы слабая попытка облачить в слова нечто, чего, как она подозревала, никто, кроме нее самой, не может ощутить.

Она почти сходила от такого с ума.

И почти тосковала по тем минутам, когда Маахир возил ее вокруг Храма Огня, а истерическая толпа вопила в честь Пламени Агара. Ее рык забивал эти странные ощущения, приглушал их, хотя Око тогда было от нее на расстоянии вытянутой руки. Однако Эвикиат не согласится, чтобы парады в честь Госпожи Пламени происходили каждый день, а кроме того, ей пришлось бы открыть ему, отчего она об этом просит.

А она не была уверена, что раскроет это даже Лавенересу.

Она отвернулась и взглянула на лежащего без сознания мужчину. Ее мужчину. Как бы он отреагировал на то, что с ней происходит? В нем были мудрость и честность, редко встречаемые среди людей его происхождения. Но хватило бы этого, чтобы принять без сопротивления ее эмоции и чувства?

Она была Певицей Памяти, а потому знала, что большинство людей и животных ощущает внезапные изменения в потенциале Силы, аспектированной или нет, а сложно найти место, больше пульсирующее силой, чем Око. Она все еще помнила момент, когда перед схваткой с Обраром вошла внутрь. Она словно в один миг сгорела, став горсточкой пепла, а в следующий — ее воссоздали из этого пепла в мельчайших подробностях. Но проблема состояла в том, что на нынешние феномены не обращал внимания никто кроме нее. Она видела это множество раз: когда сила Владыки Огня безумствовала, а ей казалось, что в любой момент что-то вырвется из ее груди и полетит в сторону покрытого куполом круга, когда цвета блекли, а рот наполнялся вкусом жженного миндаля, все вокруг вели себя так, словно ничего не происходило. Люди не обращали внимания на Дом Огня, кони, проходящие по площади вокруг храма, не пугались, стаи голубей как ни в чем ни бывало сидели на полукруглой крыше, а беспризорный пес бежал по площади, занятый своими делами.

Более того — и эта мысль леденила ее, — все чаще ей казалось, что Агар говорит не столько с ней, сколько с растущим в ее лоне ребенком.

Она не хотела такого, а потому снова неслышно вознесла молитву. О Владычица, Мать всех нас, поговори со своим сыном, пусть Агар-от-Огня снимет свое прикосновение с этой души, пусть отведет от нее взгляд. Я сделала что должно, сыграла в его игру, спасла княжество для здешней династии, отобрала жизнь Обрара, князя Камбехии, стала Пламенем Агара, который очистил Белый Коноверин от грязи и гнили, а потому прошу тебя, верни мне мою обычную жизнь. Чтобы я сумела родить и воспитать ребенка в спокойствии.

Уже заканчивая, она улыбнулась, развеселенная наивностью этой молитвы.

Обычная жизнь. Надо же. Обычная жизнь закончилась, когда совет селения приказал ей выйти замуж за последнего сына Ленганы х’Леннс. Нет. Обычная жизнь закончилась, когда ее брат вернулся в родную афраагру. Его возвращение покрыло тренировочную площадку пятнами крови, а он сам… ушел. А потом вернулся, спасая ей жизнь за сотни миль от родных сторон. Она видела там его глаза. Колодцы, наполненные пустотой и отчаяньем. Тогда Деана совершила ошибку: едва лишь придя в сознание, она должна была бросить Белый Коноверин и отправиться на поиски той скорлупы, которой стал Йатех, чтобы вернуть ему спокойствие.

Она вздохнула. Чтобы заняться этим, время еще придет. Пока же она была беременна, а это состояние освобождало женщину иссарам от большей части обязанностей, кроме базовых, записанных в Законах. Месть, долг, принесение покоя лишенному души могут и подождать. Кроме того, нынче она могла использовать для поисков брата всю силу Белого Коноверина, золото, шпионов, чародеев. И сделает это, когда покончит с беременностью, политикой, восстанием рабов и тем, что Лавенерес все еще лежит без сознания. Правда, если бы там, в пустыне, она сразу отправилась на поиски Йатеха, эти проблемы прошли бы мимо нее… но тогда бы у нее не было этого.

Она прикоснулась к животу. Тот еще не слишком вырос — сказать честно, свободные одежды скрывали ее состояние, но она чувствовала, как изменяется ее тело. Несмотря на тренировки, она прибавила несколько фунтов, особенно в заднице, а еще у нее выросла грудь — пока что едва-едва, но Варала, которая сделалась удивительно частой гостьей в ее комнатах, бесцеремонно ощупывала их уже несколько раз и утверждала, что у Деаны будет порядком молока и что это хорошо для ребенка. В такие моменты она чувствовала себя кобылой и искренне жалела, что при первой встрече с этой женщиной не использовала саблю.

Но — лишь на миг.

И никогда не всерьез, потому что Варала на самом-то деле не проявляла ни покровительства, ни высокомерия, а просто таким вот довольно бесцеремонным образом была заботлива и внимательна. Беременность изменяла не только тело Деаны. Ее мысли перепрыгивали с темы на тему, у нее возникали проблемы с концентрацией на обычных делах, на молитве, тренировках, медитации. Безо всякой причины она впадала в злость или в печаль. Когда бы не годы, посвященные тренировкам: обучению памяти, чтобы содержать в ней историю племени, и вышколу тела, чтобы суметь охранить этот дар Матери от превратностей судьбы, — она могла бы сойти с ума.

Благословенное состояние.

Наверняка это определение выдумал какой-то мужчина.

Когда Деана, не подумав, рассказала о своих эмоциях Варале, та только улыбнулась уголком рта и заявила, что это только начало четвертого месяца, а самое интересное у Деаны еще впереди, поскольку первый триместр обычно вспоминается с ностальгией. А потом спросила мимоходом, не отдаст ли Пламя Агара, владычица Белого Коноверина свои тальхеры на сохранение. Прежде чем кого-нибудь ими зарежет.

Но это даже не обсуждалось.

Сухи объяснил ей все довольно внятно. В Коноверине беременных женщин окружало нечто между любовью и повсеместным стыдом. Всяческие «женские» дела, месячные, беременность, роды не имели права демонстрироваться в публичном пространстве. В некоторых районах Дальнего Юга, особенно в провинции, существовали правила, что когда живот становится настолько велик, что его уже нельзя спрятать под одеждой, женщина исчезает из жизни, не выходит из дому, не принимает гостей; иногда даже у беременной отбирали имя, обращаясь к ней эувагария, что означало «сосуд Агара». Впрочем, зачем далеко ходить: в самом княжеском роду женщин использовали как стельных самок. Они прибывали во дворец с закрытыми лицами, чтобы князья «благословили» их своим семенем, а потом, если рожали дочку, возвращались с ней в семью, а если имели несчастье родить сына, то ребенка у них отбирали, а их самих отсылали домой.

Варварские обычаи варварской страны.

Но она не могла идти дорогой обычной женщины. Деана была Пламенем Агара, а потому ей приходилось пробираться узкой тропой между обычаем и собственным, странным и, сказать честно, неустойчивым путем.

Неустойчивым, словно танец на клинке кинжала. Ей приходилось искать себя в болоте местных традиций — и одновременно она все еще должна была подчеркивать свой статус непокорной «горной львицы». А оружие — даже если придется расширять пояса тальхеров, чтобы те могли обнять ее растущий живот, — оказалось одним из элементов, которые должны были выделить ее среди остальных беременных.

Деана улыбнулась без тени радости. На самом деле она еще никому не выпустила кишки, но это легко могло измениться, если кому-то придет в голову, что сразу после рождения ребенка она должна будет отдать того и исчезнуть, как и прочие матери. Потому-то, даже если она будет благословенна девочкой, наверняка найдутся те, кто посчитает, что она не может ту оставить. Нет, если речь о таком ребенке.

Сумеет ли она тогда воспротивиться тысячелетней традиции, поддержанной политическими махинациями? И интересами государства? Какими бы там те ни были?

У нее защипало глаза, кровь ударила в голову, а улыбка перешла в кислую гримасу. Она снова позволила мыслям уплыть, дрейфуя вслед за ними, — и в один момент ее спокойствие распалось, словно песчаный замок, подмытый морской волной.

Беременность. Благословенное состояние.

Что бы ни принесло будущее, она достойно встретит его, а сейчас нет смысла уступать страху и истерике.

Она наклонила голову и проговорила короткую молитву против страха.

Мой старейший враг — со мной,

Владычица, держи меня за руку.

Мой старейший враг надо мной,

Владычица, да не убоюсь я зла.

Мой старейший враг передо мной,

Владычица, сердце разделяю с тобою.

Мой старейший враг во мне,

Владычица, смерть нашим врагам.

Простенький ритм детской молитвы, которой в афрааграх учили всех мальчиков и девочек, когда вручали им первое настоящее оружие, все еще обладал силой.

Она села на краю постели и вновь отерла Лавенересу лицо. Его веки дрогнули, а по покрытому двухдневной щетиной лицу промелькнула легкая гримаса. Завтра снова нужно будет его побрить. Деана делала это лично, потому что от мысли, что кто-то другой будет прикладывать лезвие к горлу ее мужчины, у нее скручивался желудок. Кроме того, когда он наконец проснется и спросит о коллекции царапин и порезов на шее, лучше, чтобы не пришлось объясняться кому-то из слуг.

Ей был необходим он, ее князь, даже если Варала утверждала, что Деана прекрасно справляется.

Потому что Варала из Омера — официально первая наложница, а на самом деле мать правящего Лавенереса, спутанная столь же крепко, как и Деана, сетью обычаев, традиций и законов, — в последние дни сделалась одной из наиболее доверенных ее подруг.

Это она встала во главе Дома Женщин, который после убийства Овийи, предыдущей здешней начальницы, в панике оказался на грани распада. Вместе с Овией погибли и девушки, приготовленные на роль княжеских любовниц, часть наложниц, служанок и даже дворцовых евнухов. Слухи гласили, что убийцы прикончили бы всех, когда бы не она, Деана д’Кллеан, пустынная львица, которая, чувствуя на себе благословение Агара, прошла по дворцу в святом гневе, посылая в Дом Сна каждого из встреченных убийц. Деана сама неохотно возвращалась к этим минутам. Помнила только, что сражалась во дворце, умерщвляя убийц, которых позже опознали как Тростников, а потом — отправилась к Оку, из которого уже вышла как Пламень Агара.

Варала использовала эту историю, чтобы добавить в легенду, что росла вокруг ее неофициальной «невестки», еще несколько строф. В рассказах наложницы Деана победила двадцать убийц и спасла жизнь большей части служанок во дворце. Ее гнев был святым, а поступки — безгрешны, даже когда она выпускала внутренности и перерезала глотки. Огоньки свечей танцевали в ритме ударов ее сабель, а огонь в каминах и свет ламп самостоятельно разгорались, чтобы указывать избраннице Владыки Огня места, где скрывались подлые, трусливые убийцы. Чудеса и благословения шли вслед за ней.

Деана не имела ни сил, ни желания опровергать эти рассказы. Тем более что чем сильнее она пыталась, тем чаще их повторяли.

В эту минуту Дом Женщин напоминал государство в государстве, запертое на все засовы, охраняемое отрядами женщин и девиц со странной смесью наступательного и оборонительного оружия. Несколько дней назад Деана наблюдала, как служанка лет пятнадцати стирает пыль, волоча за собой что-то вроде гвизармы, вытянутой Великая Мать знает откуда. Вид был забавным и беспокоящим одновременно, потому что пробуждал мерзкие вопросы: «Когда я стала той, за кого люди готовы сражаться и умирать? Почему я должна взваливать на себя эту ответственность?»

Деана попыталась вмешаться, поскольку спотыкающаяся о древко девочка не производила впечатления кого-то, кто сумел бы защитить даже самого себя, не говоря уже о других, но Варала обрезала дискуссию коротко и решительно. «Один раз уже кастраты и дворцовая стража подвели, — ответила. — Оттого я всех их отправила отсюда. Если мы сами не позаботимся о собственной безопасности, то кто это сделает? Особенно сейчас, когда ты поставила Тростников вне закона. Помнишь? Это шпионы и убийцы, но, слава Агару, они не принимали в свои ряды женщин, а потому им будет непросто проникнуть в эти комнаты. Потому стражники останутся вовне Дома Женщин, а внутри каждый мужчина будет пришельцем. Ну, быть может, за исключением отравителя и Эвиката. Да и кроме того, — первая наложница перешла на шепот, — я сама проверила этих девиц. Они верят».

— Во что? — Деана спросила это, слегка раздосадованная очередной лекцией.

— В тебя, — услышала она. — В женщину, которая сама владеет собственной судьбой, сражается получше любого из мужчин и которую Владыка Огня выбрал своим голосом. Верь им. Они серьезно тренируются.

У нее тогда не хватило слов, острый ответ так и не пожелал появиться, да и что бы это дало? В Доме Женщин царили свои законы, даже если эти законы и изменились в последнее время.

Деана уступила, но на следующий день проведала караван-сарай за городом. Естественно, по сравнению с ее предыдущим визитом это выглядело как приезд небольшой армии. Ей пришлось взять с собой сотню одетых в желтые шелка воинов в полном вооружении, а на границе обиталища купцов встали тысяча вооруженных Буйволов и вдвое больше Соловьев. Ее визит вызвал немалое замешательство, если не панику, но Деана не слишком переживала по этому поводу. Ну и — решила дело, по которому сюда пришла.

Вера творит чудеса, но реже, чем хорошо обученный рубака.

Глава 9

Император хмыкнул, прерывая нарастающую тишину.

— И какие же выводы вы сделали из событий на Дальнем Юге?

— Разведка — не для того, чтобы делать выводы, она только чтобы доставлять информацию, ваше величество.

Гентрелл пересмотрел свое решение. Сука была не отважной — она была безумной.

Креган-бер-Арленс повернулся к ним спиной, в сторону южной стены комнаты. Если бы размеры помещения позволяли, а Безумие Эмбрела охватывало больший кусок мира, взгляд императора теперь блуждал бы по окрестностям вырезанного из мрамора подобия Белого Коноверина и других земель, лежащих за Травахен.

— Вывод таков, что Бессмертные тоже ведут свою игру. Потому что это некая игра, моя дорогая. На севере, на Литеранской возвышенности, почти пробудилось существо, которое могло внести изрядную сумятицу в пантеон. Ана’бог. Силы, какой не бывало за несколько последних тысяч лет. А в нескольких других местах мира почти одновременно случились нападения на матриархистов, причем не просто движения фанатиков, но без малого религиозные войны. Мы все еще не знаем, какие силы столкнулись в Понкее-Лаа, кто против кого сражался, кто выиграл, а кто проиграл. Но полагаю, мы можем исключить Владыку Битв как зачинщика тех событий.

Сука заморгала, нахмурилась.

— Ваше величество, я не думаю…

— Если разведка не для того, чтобы делать выводы, дорогая графиня, то они и не для думанья. О чем бы то ни было. Я прав?

Впервые лицо Эвсевении Вамлесх покрылось густым румянцем. Гентрелл не послал ей торжествующей улыбки, но и не стал отводить взгляда от ее лица.

— Это не Реагвир стоял за бунтами в Понкее-Лаа, — продолжал император. — Наши Бессмертные связаны собственными прозвищами сильнее, чем мы могли бы думать. Владыка Битв — это воин, солдат. Он не проиграл бы сражения в самом сердце своего величайшего храма во втором по размерам городе континента — разве что город и храм лежали бы в руинах, понимаешь?

— В таком случае он выиграл. — Сука не отступала.

— Возможно. Но ведь бунт погас. Значит, если Реагвир вмешался, то лишь чтобы остановить религиозных фанатиков. Своих почитателей. А значит, не он ими управлял. А если Реагвир не принимал в этом участия, то другие силы пытались втянуть его Храм в конфликт с почитателями Матери. А тем самым — с Империей. Такова логика событий в Понкее-Лаа. А на Дальнем Юге это заметно еще отчетливей. Кто-то пытался превратить восстание рабов в религиозную войну, что закончилась бы резней, масштабов которой мы не видывали со времен, когда наши города пылали во время войн культов. Но — не удалось. Обрар Пламенный не сел на трон и не разжег тысячи костров для взбунтовавшихся меекханских рабов. И нет, мы бы не отправили туда армию; как верно заметил Гентрелл, у нас недостаточно сил. Но нам пришлось бы сильно ограничить торговые контакты. Мы посылаем на юг сталь, фарфор, стекло, соль, медь, цинк и наши славные вина. Получаем взамен специи, шелк, жемчуг и золото. И обкладываем податями купцов. Без торговли пострадала бы наша казна. Но камбехийский князь погиб в Оке от рук Деаны д’Кллеан. И только вмешательство Агара могло спасти иссарскую дикарку от огня.

— Бог нарушил собственный закон? — Эвсевения уже стала нормального цвета.

— Есть истина писанных на заказ книг — и прочие истины. Не так ли? — Император повернулся к ним и насмешливо, без злости в глазах, улыбнулся. — Разве мы не передаем верданно их скот, несмотря на то что как собственность бунтовщиков он должен быть конфискован? Но мы руководствуемся честью Империи, даже если нас оскорбили. Нарушаем ли мы собственные законы — это уже второй вопрос. А законы Агара? В Оке не сгорит только тот, в ком достаточно крови авендери. Так гласят тамошние святые книги. Но сколько это — «достаточно»? Кто знает? Только Владыка Огня. Мне кажется, истина, — улыбка владыки исчезла, — выглядит так, что Агару, как и Владыке Битв, брошен вызов. Его пытались заставить сделать нечто, чего он делать не желал, а он ответил, признайтесь, на такое довольно странным образом. Сделал своим Пламенем иссарку. Последовательницу Великой Матери. Не будь это настолько пугающим — было бы даже забавным.

Император уселся на стуле, вытянул ноги, вздохнул.

— Итак, имеем двух сильных богов, которых некто пытался втянуть в конфликт с Баэльта’Матран. То есть, на самом деле, кто-то пытался втянуть Меекхан в сражение с Реагвиром и Агаром. И это в тот момент, когда Восток выглядит как разваленный дом и неизвестно, выстроим ли мы из этих руин нечто постоянное, или все там запылает. К счастью для нас, оба Бессмертных оказались… рассудительными. Гентрелл, сколько, собственно, храмов Владыки Огня в Империи?

Этот вопрос застиг его врасплох. Пришлось несколько напрячь память.

— Около трехсот, господин.

— Так много?

— Это, по сути, не слишком-то и много, ваше величество. У нас более десяти тысяч храмов Матери и вдвое больше пристанищ прочих богов. Не считая монастырей, орденов и прочих мест культа. А самый большой Храм Огня размером с крупную конюшню. Он не слишком популярный бог в наших землях.

— А его жрецы лояльны?

— Чем меньше религия, тем меньше с ней проблем, господин. Мы считаем Агара одним из Великой Семьи, его жрецы официально признают первенство Баэльта’Матран.

— Хорошо. Свяжись с их иерархом и передай ему от моего имени сумму в размере трех… нет, двух тысяч оргов. И восемь тысяч для Храма Реагвира.

— Какова будет причина взноса, ваше величество?

Креган-бер-Арленс улыбнулся, а Третья Крыса понял, что ему совершенно не понравится то, что он сейчас услышит.

— Для Реагвира — без пояснений. Просто моя симпатия. Но жрецы Агара пусть возносят молитвы о мире на Дальнем Юге. Пусть молятся о конце пролития крови и о свободе для тех, кто ее жаждет. Если Владыка Огня сел за стол, мы не станем скрывать от него наших мотивов. Он кажется рассудительным. А теперь, — улыбка императора сделалась шире, когда его взгляд остановился на Суке, — я хочу знать во всех подробностях, в какое дерьмо влез мой лучший генерал. Я поставлю сто тысяч ортов, что Крысы приказали ему сидеть во дворце в Белом Коноверине, и вдвое больше — на то, что едва он сошел с корабля, то принялся прикидывать, как бы тут поразвлечься. А я не поверю, что Гончие не знают, что он придумал.

* * *

За ними следили. Они знали об этом от самого Помве, поскольку, едва покинув поле битвы и въехав в редкий лесок, наткнулись на недавно оставленный лагерь. Несколько шалашей из разлапистых листьев, дыра в земле, где горел огонь, и остатки обгрызенных костей. Местные проводники взглянули на следы и заявили, что это точно не туземцы. Охотники из Коноверина или Камбехии не строят таких шалашей и не разводят огонь подобным способом. Это фокусы, перенятые у невольников с севера, с пограничья Великих степей. Кроме того, — тут старший из мужчин скривил темное лицо в мрачной гримасе, — нынче охотники не заходят в эти места. Слишком легко самим сделаться добычей.

Они остановились в этом месте на привал, дали отдохнуть лошадям, снова развели огонь. Лея исчезла в ближайшем шалаше, воспользовавшись первым попавшимся поводом, чтобы через четверть часа выйти оттуда с руками, измазанными в здешней жирной и черной земле. Кивнула Ласкольнику и прошептала: «десять человек, двести ярдов отсюда», а потом отмахнула рукой.

Кайлеан потянулась внутрь себя и вызвала Бердефа. Тот появился на краю полянки, махнул хвостом — и тут же исчез. Через несколько секунд пес передал ей картинку:

семеро мужчин и три женщины, все в хлопковых накидках, вооруженные короткими копьями, дротиками и ножами. Ничего странного, что они предпочли отступить; в сравнении с их отрядом они выглядели как банда оборванцев.

Теперь они вполголоса совещались. Бердеф стоял слишком далеко, чтобы передать слова, но ей немного требовалось, чтобы распознать, с кем они имеют дело. Половина вооруженных была со светлыми волосами, а на шеях все еще виднелись полосы незагоревшей кожи. Они наткнулись на разведку повстанческой армии.

Как и планировали.

Она разорвала контакт с духом пса.

— Это наши.

Лея подтвердила ее слова небрежным жестом.

— Знаю. Говорят на меекхе. Заметили нас, едва мы миновали Помве. Наблюдали. Не знают, наемники мы ли бандиты. Их сбивают с толку Кайлеан и Кошкодур.

— Почему?

— У вас слишком светлые волосы. Редкость здесь. Потому полагают, что мы охрана, нанятая ими, — указала на проводников. — Потому что они выглядят и одеваются как местные.

Ласкольник небрежно оперся о ствол дерева, поправил пояс с саблей.

— Ты уже узнала, отчего они тут сидели?

— Об этом они не говорили. Но один вспоминал, что они тут уже десять дней, а значит, навряд ли они ждали именно нас. Полагаю, просто присматривают за Помве.

— Нападут на нас?

Бердеф показал ей картинку. Двое мужчин и две женщины покинули группку, исчезая между деревьями. Каждый пошел в свою сторону.

— Не сейчас, кха-дар. Только когда стянут подкрепления. — Она описала, что увидел дух пса.

Ласкольник только улыбнулся.

— Кахель-сав-Кирху окружил Помве разведчиками. Они должны присматривать за дорогами, перехватывать гонцов, информировать о караванах. Я готов поклясться, что уже с месяц ни один не добирался до города. — Он вздохнул, скривил губы. — Проклятие. Я не хочу рисковать боем с людьми, которых я ищу. Мы сумеем подкрасться так, чтобы их не вспугнуть?

Лея задумалась.

— Нет, кха-дар. Это лес, густой и мерзкий. Верхом не подъедем, а пехом я бы не хотела идти к ним: наверняка они разбираются в лесном бою получше нашего. Придется решать все по-другому.

Они и попытались, причем чуть ли не в последний миг: десятью милями дальше, когда Йанне подал знак, что вокруг уже собралось примерно тридцать вооруженных, а впереди — ждет еще двадцать.

Кайлеан чихнула, а Торин застриг ушами и фыркнул. Она похлопала его по шее, отогнав несколько надоедливых мух. Это было хорошее место. Они как раз миновали большую поляну, где кони тонули в травах почти по холку, и встали перед густыми лианами, заградившими дальнейший путь. Глазами Бердефа она видела, как идущая за ними тридцатка разделилась. Часть двинулась вдоль леса, окружавшего поляну, но несколько следящих пригнулись и, укрывшись в траве, отправились за чаарданом.

Она чихнула снова и вытерла нос рукавом. По этому знаку Нияр придвинулся, занимая место слева от нее, а Йанне вынул топор и привстал в стременах. Принялся размашистыми движениями рубить загораживавшие дорогу лианы. Кайлеан потянулась за саблей, словно намеревалась к нему присоединиться.

Ласкольник протяжно свистнул.

Они осадили лошадей так, что животные присели на задние ноги, развернулись почти на месте и погнали назад. Десять коней в несколько ударов сердца перешли в галоп, разводя широкой грудью высокие травы.

Неслись вперед.

Йанне вдруг замедлился, выпустил топор, тяжелое оружие повисло в петле на запястье, а сам он перегнулся в седле и подхватил с земли невысокую фигурку. Кошкодур пытался сделать то же самое, промахнулся и едва не свалился с коня. Кайлеан даже сквозь шум ветра в ушах слышала, как он ругается. Сама в последний миг дернула повод влево, потому что Торин как раз пытался стоптать кого-то перед собой.

А они уже приближались к другому концу поляны.

Свист осадил их на месте. Они развернули лошадей: настороженно, со щитами, поднятыми вверх, с оружием в руках.

Кошкодур продолжал ругаться, двигая плечом вверх-вниз.

— Тихо, Сарден. — Ласкольник мерил взглядом края поляны, на которых как раз зароились люди. — Притворяйся, что ты невредим.

Они шли на них лавой, уже не скрываясь: та тридцатка, что за ними следила, и остальные двадцать вооруженных людей, на которых они должны были наткнуться. Эти были хорошо приготовлены к схватке с конницей, нося стальные шлемы и кольчуги. В руках держали длинные копья и нечто, что выглядело как самодельные гвизармы и насаженные вдоль древка косы с дополнительными крюками. И были они постарше остальных, седоватые, в шрамах. Шли ровным шагом, не спеша, не выказывая ни сомнения, ни страха.

Меекханская пехота. Ветераны.

— Как твоя добыча, Йанне?

— Дергается, кха-дар. — Птичник приподнял пленника, развернул лицом к себе, тихонько фыркнул. — Но приходилось мне подхватывать вещи и похуже.

— Разве что когда ты всаживал свой стручок туда, куда не нужно. — Дагена брякнула пальцем по тетиве. — Чего они ждут? И почему молчат, чтоб их?!

— Видят, что мы не бежим, хотя — могли бы. А потому хотят поговорить. — Ласкольник мерил взглядом приближающихся пехотинцев. — Посмотрим, что они скажут.

Кайлеан использовала момент, чтобы взглянуть на пленника, и причмокнула удивленно. Йанне поймал девушку. На глаз — лет четырнадцати-пятнадцати. Мелкая, гибкая, черноволосая и черноглазая, она напоминала Лею, только худую, словно щепка, с волосами, остриженными почти под корень. Но разорванная на груди рубаха открывала все. Девушка.

Ну, или очень странный парень. Никогда не понять, как оно бывает тут, на Дальнем Юге.

— Не таращитесь на нее, — рявкнула она, поправляя саблю и повыше поднимая щит. — Мальчикам покажи сиськи — и можно вас резать, как пьяных поросят.

Никто не успел ей ответить, потому что тяжеловооруженный пехотинец приблизился шагов на десять, и тогда Ласкольник поднял ладонь и рявкнул:

— Стоять!

Они остановились, упираясь древками копий, гвизарм и кос. Не казались ни напуганными, ни нервничающими. Легковооруженные стояли чуть позади, держа оружие наготове. Некоторое время оба отряда мерялись взглядами.

— Далековато вы от дома, чую, — отозвался пехотинец, стоящий посредине строя. — Далековато, и, чую, не факт, что сумеете домой вернуться. Но, чую, вернуться бы вы хотели.

Мужчина цедил слова неспешно, почти флегматично. Седая борода и покрытое морщинами лицо придавали ему вид семидесятилетнего деда, но, скорее всего, он не был настолько стар. Судя по рукам и мускулистым предплечьям, не старше Кошкодура или Ласкольника.

— Вы обошли Помве, — продолжал он, перескакивая взглядом с одного всадника на другого. Если его удивило присутствие женщин в отряде, то никак этого не выдал. — Это хорошо, чую. Мы не любим никого, у кого есть какие-то дела в том городе. Мы с ним еще не закончили.

Он воткнул свое копье в землю и сделал три шага вперед.

— Местным купцам сейчас непросто нанять местных охранников, чую. А потому они наверняка искали наивных по караван-сараям. Людей с севера, чую. Меекханцев. Думают, что это их обережет. Но ошибаются, чую. — Он указал рукой на девушку, которую держал Йанне. — У вас есть кое-кто, кто принадлежит нам. Отдайте ее.

Кайлеан не ожидала услышать смех. Громкий, искренний, теплый. А потом Генно Ласкольник выехал вперед, снял шлем, выпрямился и процедил:

— Так иди и возьми ее, Люка-вер-Клитус.

На миг все стихло, а потом кто-то из группы легковооруженных двинулся вперед, но одновременно седой пехотинец рявкнул:

— Стоять!!! Ни с места!!!

Все замерли. Паршивая жопа старой козы, ну и голосище! Он будто рычал в медную трубу.

Мужчина тоже стянул шлем и двинулся в сторону кха-дара, и с каждым шагом лицо его молодело.

— Генерал? Генерал Ласкольник? Но почему? Что?..

Ему не хватило слов, а потому он только махнул рукой. Ласкольник засмеялся, соскочил на землю, и они крепко обнялись.

— Ну, — Кошкодур сунул саблю в ножны и забросил щит за спину, — пожалуй, самая сложная часть — позади.

— Лишь бы ты сейчас не оказался прав. — Лук Дагены пошел в сагайдак, а она сама потянулась так, что в суставах его хрупнуло. — Йанне, Кайлеан уже говорила, чтобы ты перестал таращиться на сиськи этой малышки.

— Меня зовут Колесо. — Девушка взглянула на нее, явно разозленная. — И я не малышка.

— Колесо? — Брови Даг поползли вверх. — Такое круглое, от повозки? Девушка, до круглости тебе не хватает фунтов пятидесяти. Пока что ты — едва-едва ось. Отпусти ее, Йанне, пусть присоединяется к своим.

Птичник поставил девушку на землю и легко подтолкнул в сторону пеших.

— Ступай. — Он глянул на остальной чаардан. — И что теперь?

— Ждем. — Кошкодур напомнил им, что он — заместитель Ласкольника. — Оружие — под руку, коней держать накоротке. Радостное приветствие или нет, пока что — следим. А потом посмотрим.

* * *

— Да. Это похоже на него. Собственно, ничего другого я от него и не ожидал.

Было сложно понять, говорит ли император это с удовлетворением или с удивлением. А еще сложнее было сказать, как эти вести повлияют на судьбы собравшихся в комнате. За последний час он уже успел напомнить, что они — простые смертные, зависимые от его воли. Что он — господин их судьбы. Теперь же они знали, что есть и тот, над кем император властвует не до конца. Генно Ласкольник.

— Как он сказал — поехал осмотреться. — Несмотря на вес сообщаемых новостей, Эвсевения была удивительно спокойна. — А наш резидент в Коноверине, Палец, не имел ни власти, ни средств, чтобы ему в этом помешать. И только-то. Мог лишь направить его в место, где существовал шанс, что генерал повстречается с нужными людьми.

— Нужными? — Креган-бер-Арленс уселся поудобней. — И что это значит?

— Армия рабов собирается на Большой Халесийской возвышенности, — продолжала графиня Вамлесх. — А точнее, на пограничной территории между Коноверином и Вахези. Группы беглецов направляются в ту сторону, а это, полагаю, свидетельствует, что восстание хорошо спланировано и, что важнее, продолжает развиваться так, как хотели его вожди. Часть повстанческих отрядов, от нескольких десятков людей до сотни, действуют вдали от возвышенности: грабят караваны, перерезают торговые пути, раздувают бунты там, где те пока не разгорелись, атакуют удаленные плантации, хозяйства и рудники, заманивают в засады небольшие отряды армии. Так гласят рапорты, которые присылают нам агенты изо всех княжеств Дальнего Юга. Мы предпочли бы, чтобы генерал не наткнулся на такие отряды, тем более что некоторые из них полностью состоят из рабов других наций. А потому Палец сперва отослал его в Тос — туда, где проще всего встретить наших. Меекханцев.

Император прикрыл глаза, закусил губу. Молчание затягивалось.

— В этом весь Генно. Весь он. Я уже начинаю жалеть, что позволил ему развлекаться в игры Крыс. Если уж он заскучал, следовало дать старому жеребчику дюжину молодых кобылок и, возможно, время от времени позволять ввязываться в поединки. С подобранным противником, естественно. Но именно я дал дурацкое согласие, потому вина — частично на мне. А знаете, что могло бы стать факелом, что подожжет Великие степи? Весть о том, что Империя потеряла Генно Ласкольника. Что Серый Волк уже не поведет наши полки против Молний Отца Войны. Потому, собственно, мы будем отдавать… Сколько там было, Третий? Пятнадцать тысяч ежемесячно, чтобы иметь возможность как можно быстрее доставить его домой. И мне кажется, что я потеряю на этом каждый орг, который полагал получить от торговли скотиной.

Сука выпрямилась немного и вздернула подбородок повыше. По ее лицу промелькнула едва скрытая неприязнь.

— Ваше величество слишком суров к себе. Это ведь Ласкольник, невежливый, упрямый и несговорчивый варвар. Он всегда делал что хотел.

— И наверняка именно поэтому выиграл для нас последнюю большую войну. — Люво улыбнулся, словно извиняясь, в стиле: «позвольте вмешаться, хотя я и знаю, что не должен». — Генно Ласкольник, господин, взял на вылазку лучших своих людей. Тех самых, с которыми гулял по Великим степям. Если вы позволяли ему глубокие рейды к востоку от Амерты с несколькими десятками всадников, то…

— Под Амертой всегда стоял панцирный полк.

— А в караван-сарае под Коноверином ждет более пятисот наших солдат, господин, — обронила Сука. — Хорошо обученных и вооруженных.

Император вдруг засмеялся, удивив всю их троицу.

— Подумать только, Крыса и Гончая говорят в один голос. Я и не думал, что когда-либо этого дождусь. Дальше, графиня. Имеет ли это восстание шанс на успех?

Она заколебалась.

— Я…

— Никаких домыслов или спекуляций, Эвсевения, — коротко обрезал Креган-бер-Арленс. — Только факты.

Женщина замолчала, а когда заговорила снова, голос ее звучал так, будто каждое слово из нее тянули четверной конной упряжкой. Гентрелл обменялся быстрым взглядом с Первой Крысой. Это должно было оказаться больно для нее. Стоять во главе сильнейшей шпионской организации Империи, у которой золота больше, чем в казне многих княжеств поменьше, и признаваться в своем неведении…

— Увы, господин, я не знаю. Этого не удастся сказать точно с той информацией, которая у нас есть. Коноверин все еще не пришел в себя после событий в Оке, Деана д’Кллеан поддерживается Родом Соловья и двумя третями Рода Буйвола, но она лично приказала арестовать либо казнить значительную часть командования Буйволов и всех командиров Тростников. Аф’гемид — то есть командир Рода Тростника — исчез, а сами Тростники были вырезаны, когда, как рассказывают на Юге, объявилась Пламя Агара. Армия княжества насчитывает сейчас меньше половины от тех сил, которыми оно располагало в начале событий. Большая часть из них стоит в столице. Те отряды, что не послушались приказа о концентрации в Белом Коноверине, были уничтожены или отрезаны в провинции еще в первые дни бунта. Госпожа Пламени приказала обучать отряды легкой пехоты и около двухсот боевых слонов, но не сделала никаких решительных шагов против бунтовщиков. Почти без боя отдала им половину страны. Большие города затворили ворота. Плантации, хозяйства и ремесленные пригороды или опустошены, или разрушаются рабами да вооруженными бандами, которые без числа размножились в тех землях.

Креган-бер-Арленс слушал рапорт с прикрытыми веками, время от времени легонько кивая. На лице его не дрогнула и мышца, что, кажется, сильнее всего выводило женщину из равновесия, поскольку после последней фразы она замолчала, словно не понимая, что говорить дальше.

— А другие княжества? — подогнал ее ласковым движением ладони император.

Она сглотнула.

— В Камбехии царит замешательство, ваше величество. Обрар был последним из линии с достаточно чистой кровью, чтобы войти в Око, а претенденты на его трон собирают войска, не слишком-то обращая внимания на восстание. Вахези — небольшое княжество со слабой армией и еще более слабым князем. Они даже не пытаются выдавить бунтовщиков со своих территорий. Только Северная Гегхия реагирует довольно резко, ее войска под командованием князя Хантара Сехравина уничтожают любой отряд рабов, схваченные же бунтовщики идут на костры. Но это только распаляет сопротивление. Южная Гегхия и Бахдара создали нечто похожее на союз. В этих княжествах никогда не было ничего похожего на большие плантации или рудники, а потому и рабов там немного. Оба они провозгласили, что бунт — это кара, посланная Агаром на «грешный» Север, а потому они не станут ей мешать. В этом хаосе почти ничего невозможно предвидеть. Таковы факты, ваше величество, — закончила она, сжав губы в узкую линию.

В этот момент Гентрелл старался даже не смотреть в ее сторону. Признание в незнании должно было оказаться для нее примерно тем же, что для девицы-жрицы — публичное признание, что та на третьем месяце беременности. Лучше бы ей не помнить, кто присутствовал при этом ее унижении.

— А армия рабов?

— Насколько я знаю, именно ради этой информации туда и отправился Генно Ласкольник. У него было намерение проверить, чего стоит их так называемая армия.

Император покивал, потом встал, развернулся к ним спиной.

— На этом мы закончим сегодня. Можете отправиться в свои покои в городе. Встретимся тут завтра — нет, послезавтра вечером, и я надеюсь, Эвсевения, что ты обогатишь к тому моменту свое знание о происходящем на Дальнем Юге. И особенно что касается информации, где находится и что делает Ласкольник. Третий скажет мне, когда они смогут доставить генерала домой, а Люво тогда уже должен иметь новости о той роте Горной Стражи, о которой мы говорили, — и о ее успехах в поисках Кей’лы Калевенх. На сегодня все. Можете идти.

Глава 10

Чудовище зарычало, дернулось и ударило грудью в ледяную стену. Та разлетелась на куски. Как и сотни ледяных стен ранее. Оставался лишь вопрос, кто первый падет в этой стычке: Владычица Льда или плавающая тварь, которая их пожрала?

Или которую они оседлали, если взглянуть на последние события с другой стороны.

Кеннет-лив-Даравит тряхнул головой, отгоняя эти мысли. Хватит, нет смысла терять время на всякие «что будет», если человек все равно не может повлиять на происходящее.

Чудовище налетело на них, когда они стояли на льду, раздумывая, что скрывают облака тумана, которые не могла развеять даже ярость Андай’и. Вынырнуло из молочных испарений, ломая и круша ледяную толщу почти в десяток футов так, словно это яичная скорлупа. Они сперва услышали это, а потом почувствовали, как дрогнул и начал смещаться лед под их ногами. Смещаться! Кеннет проорал приказ: «К саням!» — и все, стражники и Крысы, бросились в бегство. Но было поздно что-либо предпринимать. Даже если бы они сидели на санях с отдохнувшими и разогретыми псами, о бегстве и речи не шло бы: чудовище двигалось на них быстрее галопирующего коня.

Когда они увидели его впервые, всего-то в нескольких сотнях шагов позади, оно казалось плавающей черной горой: шириной в добрых двести ярдов и высотой в пятьдесят — по крайней мере, с одной своей стороны, поскольку второй, что была ближе к ним, оно едва ли не волочилось по льду. Лейтенант вскочил в сани. Псов не пришлось подгонять, они рванули так, что он едва не опрокинулся, и помчались, сколько было сил, на юг. Другие сани его десятки уже летели вперед.

Слишком медленно.

Лед трещал и рвался, Малаве, правивший упряжкой, орал и ругался, пытаясь объехать щели пошире. Они неслись.

Слишком медленно.

Когда офицер оглянулся во второй раз, чудовище было уже ярдах в двухстах позади. А его черная, растрескавшаяся и поросшая какими-то лианами спина ускорилась.

Тогда Кеннет увидел, что делают остальные. Прочие сани роты гнали впереди, но не по прямой, а забирая влево, наискось, все ближе к твари. Потом и шесть саней справа, что везли дружину Крыс, принялись поворачивать. Что там, чтоб его перевернуло?!

Малаве тоже потянул вожжи влево.

— Вода! — крикнул он. — Вода впереди!

Кеннет уже видел, почему все сворачивают. В двухстах, может, трехстах ярдах впереди шумело море. В трещине было шагов двадцать, не перескочить саням и людям, и трещина эта все увеличивалась. Темно-серый хребет океана наконец освободился от ледяного панциря, но для Шестой роты это означало смертный приговор.

Гигантская ледяная плита, отрезанная трещиной, начала подниматься, на нее давила плавающая гора — и вдруг оказалось, что сани несутся как бы по склону. «Сейчас он сломается, — страх ухватил его за глотку, — лед расколется на сотни кусков, а мы попадаем в воду и потонем, словно блохи в этой схватке титанов».

Думай! Думай!!!

Лейтенант оглянулся. Чудовище находилось едва ли в пятидесяти ярдах позади и тоже поворачивало влево, словно желало перерезать дорогу саням стражников. «Оно нас пожрет». Стоя на спине твари и вспоминая события вчерашнего дня, Кеннет четко помнил эту свою мысль: «Лед растрескается, мы упадем в воду, а чудовище нас пожрет, словно кит стайку сельди».

Он сунул в рот свисток и скомандовал: «Ко мне! Ко мне! Отряд, ко мне!» Они подсмотрели этот метод отдачи приказов у Фургонщиков: резкие, сверлящие звуки могли пробиться даже сквозь какофонию битвы. Рота, несущаяся впереди Кеннета, развернула сани и помчалась к командиру. Крысы тоже резче взяли влево.

Он поймал себя на том, что широко скалится. Страх остался: потонуть в ледяной воде — не лучшая смерть для горца, но сильнее сейчас были отчаянность и гнев. Почему бы и нет? Если они должны погибнуть, то почему бы не так?

Чудовище начало опережать их, но будто бы слегка замедлилось. С этой стороны его бок уходил под лед, а спина — черная, растрескавшаяся плоскость, покрытая чем-то, что выглядело как полуокаменевшие стволы деревьев, — возносилась почти отвесно, как склон горы. Кеннет бросил взгляд назад… хвост чудища исчезал в густом тумане, что тянулся за гигантской тушей, словно привязанный.

— Влево!

Малаве выполнил приказ без колебания, и сани полетели к черному склону.

Кеннет снова засвистел: «Вперед! За мной! Атака! Атака!»

Они атаковали плавающую гору. Отчего бы и нет, они ведь гребаная Горная Стража. Если не они — то кто?

Собаки прыгнули, сани дернулись, накренились и несколько долгих, как целая жизнь, мгновений двигались на одном полозе, а под лейтенантом мелькнула щель между льдом и черной тварью — и вот они уже карабкались под уклон вверх.

Он соскочил, даже скорее, скатился с саней, чувствуя, как те притормаживают. Спина твари была сильно наклоненной, к тому же покрытой слоем уже замерзшей воды, словно чудовище только-только поднялось из глубин. Кеннет воткнул кинжал в черную поверхность, клинок вошел неглубоко, сам же лейтенант, ища опоры ногами, засвистел: «Ко мне! Ко мне!»

Его сани, которые взобрались уже на десяток ярдов вверх, вдруг остановились, псы загребли лапами по обледеневшей поверхности и начали сползать.

Он выплюнул свисток и заорал:

— Режь! Освободи собак!!!

Малаве можно было и не повторять. Он соскочил с саней и двумя быстрыми ударами отрезал постромки. «Фру-у-у», — несколько сотен фунтов припасов полетело вниз, на локоть разминувшись с Кеннетом, и разбилось о лед внизу. Но уже не было смысла сосредотачиваться на том, что они потеряли, поскольку на спину чудовища разгонялись и въезжали новые сани.

Стражники на ходу соскакивали с них, падали на «землю» и втыкали в эту спину кинжалы, ножи, чеканы. Там, где собаки не могли потянуть груз, его обрезали и сбрасывали в океан.

Тогда они потеряли первых солдат.

Камрес Войтир из седьмой десятки вел сани слишком осторожно: может, испугался в последний миг и сильнее, чем нужно, натянул вожжи, но и этого хватило. Его сани шли слишком медленно, собаки перепрыгнули щель, но сани — уже не смогли. Ударились о бок чудовища и на миг, меньший, чем удар сердца, повисли в воздухе, их повлекло надо льдом. А потом собаки утратили опору под ногами, и все — Камрес, Ловерин и Чорвэ, животные и сани — все упало между льдом и черной стеной.

Крик — короткий, страшный, животный — прорезал воздух и угас, а от трех солдат и полудюжины псов осталась только кровавая полоса на льду, удаляющаяся от тех, кто уже сидел на чудовище, со скоростью бегущего коня.

Всего они потеряли девятерых стражников и две дюжины собак. Погиб еще Бланд из Первой, втянутый под лед упряжкой. Омнэ Венк, командир Восьмой, прыгнул на помощь одному из своих солдат, поскользнулся и провалился в щель. Агерх и Ковэ из второй столкнулись с санями Крыс, уже в самом конце этой безумной эскапады, когда плоскость льда, по которой они ехали, начала трескаться — обе упряжки исчезли под водой, и никто не выплыл. Гессен и Ель оказались последними, у них были ахерские сани, сделанные из костей и шкур, и упряжка ахерских собак. Животные впали в панику, перестали слушаться поводьев и погнали в сторону. Оба стражника соскочили с саней в тот миг, когда упряжка провалилась в щель во льду, и лейтенант так их и запомнил: двое людей, стоящих на куске льдины шириной в десяток ярдов, посреди океана, покрытого расколотым льдом.

Потом они исчезли, поглощенные туманом, что продолжал ползти за чудовищем.

Затем случилось странное. Когда последние сани оказались наверху, чудовище задрожало и медленно, очень медленно начало выпрямляться. Через несколько долгих минут его спина заняла горизонтальную позицию, а они смогли наконец встать на ноги.

Уцелели половина саней и большая часть животных. Крысы, кроме упряжки, которая столкнулась с санями Агерха, потеряли еще две, а всего — половину дружины. Лейтенант их не жалел. Пытался найти в себе сочувствие, но если бы эти глупые, язви их шанкровым хреном, козы не стали играть в подкрадывание, Борехед не заставил бы их предпринять самоубийственную вылазку, а его люди бы не погибли. Увы, Олаг-хес-Бренд выжил, Моива Самрех тоже, что уже не было плохо: в такой ситуации хорошо иметь под рукой мага, пусть даже не слишком полезного в схватке. Онелия Умбра ехала на санях командира Крыс и теперь стояла подле чернобородого, бросая на Кеннета такие взгляды, словно во всем случившимся был виноват именно он.

Оставшаяся в живых группка шпионов состояла еще из пары коротышек, на которых лейтенант уже успел обратить внимание, плечистого чудака, вооруженного арбалетом и двумя длинными ножами, и низкого, худощавого человечка, про чей пол Кеннет так и не сумел догадаться.

Неважно.

Важно было другое. Например, куда исчез Борехед? Велергорф клялся, что заметил, как сани шамана въезжают на спину чудовища, но они не видели ни их, ни ахера. Если и было нечто беспокоящее лейтенанта больше, чем отсутствие шамана, то это понимание, что сукин сын находится где-то вблизи, но непонятно, что именно делает. Потому что на счастье, что Борехед провалился в одну из многочисленных щелей, на которые они наткнулись во время короткой разведки, и что его нечто пожрало, Кеннет, увы, не рассчитывал.

Они плыли. Собственно, пробивались сквозь покрытое льдинами море с грацией тарана, идущего сквозь замковые ворота. Как раз приближалась еще одна ледяная глыба.

— Удар!!! — заорал стоящий на часах солдат.

Лейтенант расставил ноги пошире. Удары были мягкими, но могли опрокинуть неподготовленного человека. Нос чудовища медленно приподнимался и бил в белую поверхность, та трескалась с глухим звуком, а море покрывалось мелким колотым льдом и снеговой кашей.

Они плыли.

Вот уже несколько часов плыли на чем-то, что вопреки всякой логике и здравому смыслу было кораблем. Судном, огромным, словно город. И корабль этот принял их на борт: Кеннет до сих пор не понимал, специально или случайно, накренившись направо так, чтобы их безумная гонка вообще смогла закончиться успехом. А потом выровнялся и двинулся вперед. Столько-то они знали наверняка.

Ну и еще то, что плыли они на восток, вдоль Великого хребта, вспарывая льдины и ледяные горы. Гнев Владычицы Льда, казалось, слабел: по крайней мере, на борту они уже не ощущали яростных вихрей, которые им приходилось испытывать ранее, да и мороз, казалось, уменьшился. Исчез и туман, что сопровождал корабль. Они не могли примерно оценить его скорость, и хотя чудилось, что они немного замедлились, брошенный за борт кусок дерева уходил назад со скоростью бегущего человека: он едва-едва мог бы угнаться за деревяшкой. Десять миль в час, пятнадцать? Кеннет даже не пытался задумываться, каким чудом это возможно.

Дерево. Вот его оказалось с избытком. Черное, твердое как дуб, иссушенное. Достаточно было пробить тонкий слой льда, чтобы добраться до палубы, сделанной из чего-то, что казалось гигантскими, обработанными и тщательно пригнанными друг к другу стволами деревьев. Отсюда рождалась и уверенность, что они — на корабле. Они должны находиться на корабле — или все вокруг просто сошли с ума.

Они уже успели исследовать окрестности носа. Палуба была гладкой, но во многих местах в ней зияли дыры, словно шрамы, нанесенные гигантскими клыками; пока что офицер запретил к ним приближаться, заглядывать и исследовать каким бы то ни было способом, поскольку уже увидел нескольких из своих людей, обвязавшимися веревками. Горцы. Покажи им нечто, что выглядит как пещера…

Его рота пришла в себя довольно быстро, быстрее, чем Крысы, которые все еще стояли в сторонке. Пришла в себя и приступила к исследованию местности. После того, что они прошли, странствуя сквозь Мрак, большое, плавающее в океане корыто не казалось им пугающим. Лишь бы плавало.

Кроме того, Кеннет позаботился, чтоб у солдат не осталось времени для раздумий.

Быстро отдал серию приказов: разбить лагерь в месте, защищенном от порывов ветра, проверить припасы, расставить стражу. Назначил нового командира восьмой, Корель-дус-Одерах был самым старым и имел репутацию хорошего солдата.

А потом попросил Велергорфа, чтобы тот провел короткое прощание с погибшими. Татуированный десятник кивнул, собрал роту и без лишних церемоний сказал:

— Мы потеряли хороших людей. Девять добрых душ пропало в море, а это были горцы, и им наверняка будет тут худо. Не знаю, к кому нам обращаться: к Андай’е, к Близнецам или к Дресс, поскольку мне плевать на их божественные игрища. — Топор Велергорфа со свистом прорезал воздух. — Но знаю, что это неправильно.

Рота признала его правоту глухим ворчанием.

— Скажу еще, что множество вещей море выбрасывает на берег, а потому верю, что оно отдаст и их кости. И тогда они погрузятся в скалы на берегу — и снова станут частью гор. А орлы подхватят их души и отнесут прямо в Дом Сна. И нечего больше болтать, но, когда вы сегодня разведете огонь, влейте несколько капель водки в пламя, чтобы они, Чорвэ, Ковэ, Бланд и прочие, знали — мы о них помним.

Он сплюнул на ладонь и сильнее сжал топорище.

— А теперь — за работу.

Кеннет назначил четверых людей из своей десятки, чтобы те измерили ширину «корабля». Три с половиной длины пятидесятиярдовой веревки, доложили они через четверть часа. А сколько от носа до кормы? Туман, к счастью, уже исчез, но этим они займутся утром. Приближалась ночь, а лейтенант не слишком горел желанием отправлять своих людей на вылазку в неизвестность по темноте. На носу они насчитали восемнадцать дыр и расщелин на палубе, а кто знает, сколько их было дальше. В голове его уже сложилась картина места, где они оказались: палуба шириной в сто пятьдесят ярдов была вовсе не такой уж и ровной. Где-то в ста пятидесяти шагах от носа из нее вставал — от борта до борта — ряд деревянных столпов, воткнутых каждые десять-пятнадцать локтей; вернее — восемь столпов и шесть дыр в местах, где их, похоже, вырвало. Хотя название «столп» было неточным; они, скорее, выглядели как сломанные стволы вековых деревьев, имевших у земли семь-восемь футов ширины. Как высоко некогда они вставали?

В двухстах шагах за линией столпов лежало то, что наверняка было одним из них. Ствол длиной в пятьдесят ярдов, опутанный какими-то веревками или растениями, с яростью вбитый в деревянные строения. В принципе, отчего бы на корабле такого размера и не быть строениям? А то и небольшому городку?

Кеннет и думать не желал, что скрывается под палубой.

Велергорф подошел к нему, пружинисто отсалютовал. Всегда было так; чем сложнее казалась ситуация, тем тверже старый десятник придерживался устава.

— Господин лейтенант, лагерь готов. — Он махнул в сторону нескольких палаток и пологов, стоящих в свободном кругу. — Но парни говорят, что это черное дерево не желает гореть, а большая часть нашего — пропала. Пригодилось бы…

— Порубите сани, Вархенн. Но оставьте как минимум четверо. И берегите растопку.

— Слушаюсь.

— Неплохая прощальная речь.

Лицо горца стянуло гневом.

— В первый раз пришлось такую говорить и, яйцами Быка клянусь, лучше бы — в последний. Это плохая смерть для горца. И… господин лейтенант… Люди — не все, но некоторые — говорят, что это вина Крыс. Что если бы засранцы не играли в шпионов, мы были бы далеко отсюда… И что ночью с ними может что-то случиться… с Крысами. Или хотя бы с их командиром…

Собственно, лейтенант ожидал чего-то подобного и даже чувствовал соблазн дать этим «кое-кому» из стражников свободу действий. Ох, как же это искушало. Но нет. Во имя всех траханых демонов Мрака — нет. Если раз дашь поблажку в дисциплине, позволив самосуд, то потом и оглянуться не успеешь, как под рукой у тебя не воинский отряд, а банда разбойников, которыми правит закон ножа.

Ну и, конечно, дело еще и в том, что он, в конце концов, офицер Стражи, которая представляет собой часть Империи; а желают они того или нет — Крысиная Нора тоже часть ее. Правда, если они — это железный кулак Меекхана, то Крысы — суть грязь из-под ногтей, но это все равно имперская грязь.

— Нет. Никаких несчастных случаев, падения в дыры или купаний на морозе. Это приказ. Кроме того, Крысы нам понадобятся. Пусть отрабатывают свою плату.

* * *

Эта ночь оказалась одной из самых мерзких, какие он помнил. Было мало топлива, а черное дерево не желало гореть, даже когда его обильно поливали жиром. Наконец они отказались от попыток поддерживать огонь все время, а порубленные сани сгорали слишком быстро, а потому им осталось только съесть несколько ложек гуляша из сушеного мяса и свернуться в палатках или под пологами, прикрывающими от ветра. Не было бы так худо, если бы не ледяная влага, что пробиралась в каждый уголок, под меха, рубахи и в сапоги. И они все еще плыли, с тоской вспоминая выкопанные в снегу норы, в которых провели последние дни.

Утром Кеннет призвал к себе Крыс. Боги знают, где они провели ночь, но, глядя на их жалкую группку, лейтенант почувствовал мрачное удовлетворение.

— Замерзли?

Они не ответили, только Онелия Умбра бросила на него такой взгляд, под которым он должен был бы провалиться сквозь землю. Кеннет ее проигнорировал.

— Какие-то мысли о том, где мы находимся? — взглянул он на чернобородого командира крысиной дружины. — Подозрения? Спрашиваю, потому что такие дела — магия, древние демоны, проклятия или корабли размером с остров — всегда находились в сфере деятельности Норы. Ничего не приходит на ум? Никаких тайных приказов в стиле «отошлите роту на север под любым предлогом, пусть проверят, что там притаилось»?

Стражники, окружавшие полукругом группку Крыс, зашумели, кто-то мерзко выругался.

— Спокойно! Нет, я не верю в это. Даже самый гениальный шпион не сумел бы такое подстроить. Ахеров, Борехеда и прочее. Но я жду от тебя, Крыса третьего класса, безусловного сотрудничества и подчинения. Никакой лжи, игр или тайн. Пока что я хотел относиться к вам как к одной из дружин Стражи, но изменил решение. Сейчас тут командую я, потом — десятники Вархенн Велергорф, Андан-кей-Треффер и Берф Мавс, в такой вот последовательности. Потом остальные мои сержанты, а только потом — ты. В самом конце. Ты — в иерархии находишься ниже собак. Даже ахерских. Понимаешь?

Олаг-хес-Бренд кивнул:

— Понимаю.

— Хорошо. Представь мне своих людей и скажи, что каждый умеет. Кроме нее. — Кеннет указал на Моиву Самрех. — Я уже знаю, что это ведьма с талантом, который и не используешь толком.

Блондинка гневно скривилась и открыла рот, но чернобородый схватил ее за руку, заставив молчать. Кеннет не особо обратил внимание на ее реакцию. Он уже наблюдал за ведьмой: выглядела расслабленной и спокойной — для их обстоятельств, естественно. А вроде бы могла понять, смотрит ли кто на них и какие имеет намерения, а значит, сейчас никто не целился в них из арбалета.

Пара коротышек, низких и худых, с именами Полус и Анссер, наверняка ненастоящими, оказалась братьями, убийцами, специализирующимися на ядах. Ножи, стрелки, иглы, скрытые клинки. Весь арсенал притаившейся смерти, находящейся на расстоянии вытянутой руки. Чудесно. Его люди и так не любили Крыс, а теперь начнут их ненавидеть. А если кто получит занозу и рана воспалится, то оба шпиона окажутся за бортом. Плечистый верзила был солдатом, охраной для остальных, носил имя Клос. Последняя Крыса по имени Кевреф — молодой, худощавый и неприметный — должен был заниматься в дружине разведкой. Хороший выбор. Кеннет поймал себя на том, что когда отворачивается, то не может вспомнить лица шпиона. А в бою? «Кинжал и гаррота, — тихо пояснил юноша. — А на расстоянии арбалет и духовая трубка с отравленными стрелами».

— Подведем итог, хес-Бренд, — обратился он к командиру Крыс. — У тебя один солдат, двое убийц, шпион и ведьма с талантом, который нам не использовать. А еще госпожа Онелия Умбра, в эту минуту настолько же полезная, как рваные сапоги. — Кеннет даже не взглянул на девушку, услышав ее гневное фырканье. — Ну, и есть еще ты. Для шпиона ты слишком бросаешься в глаза, для убийцы — чересчур тяжело двигаешься. В дружине командуешь, а если дойдет до чего дело — сражаешься вручную, верно?

Чернобородый не ответил. Кеннет пожал плечами.

— Неважно. У меня есть для работа в самый раз для Крыс. Пригодитесь кое для чего.

Четвертью часа позже Олаг-хес-Бренд махал ногами над черной дырой на палубе.

Эта была меньше прочих, едва лишь в пару футов шириной, а потому они решили, что начнут с нее. Сперва опустили туда веревку с грузом. Отметка показала, что дыра — неполных двадцать футов глубиной, но свет дня, казалось, с опаской держался от нее подальше.

Велергорф давал шпиону последние указания — к вящей радости стражников.

— Значит, так: один рывок — «все хорошо»; два — «я что-то нашел»; три — «вытягивайте меня»; веревка откушена — «что-то меня сожрало, не входите сюда». Запомнил? Ага, если встретишь там Борехеда — передай, чтобы он возвращался. Не время играть в прятки.

Крыса пытался протестовать, что-то бормотал о миссии и ответственности, указывал на своих людей, которые как один избегали его взгляда. Кеннет устал, замерз и был зол, а потому обрезал дискуссию одной фразой:

— Выбирай! Сюда, — он указал на черное отверстие, — или туда.

Олаг взглянул туда, где за отстоящим от них на сто шагов бортом шумели волны. Побледнел.

— Ты заплатишь мне за это, лив-Даравит. Никто так не относится к Норе. Никто! Я…

— Опускайте!

Темнота поглотила Крысу вместе с его угрозами и обвинениями.

Они специально не дали ему факела. Внешняя обшивка корабля горела с трудом, но тому могло быть причиной многолетнее пребывание в соленой воде. Что там внутри — они не знали, а Кеннет решил, что риск превратить внутренности корабля в костер слишком велик. Тут всего-то двадцать футов, сквозь отверстие должно падать достаточно света, чтобы глаза Крысы справились с темнотой.

Веревка провисла, одиночный рывок сообщил: все в порядке, травите.

Потом стражники только смотрели, как движется веревка. Разматывается, идет налево, потом направо, останавливается. Два рывка сообщили, что Крыса нашел что-то интересное, еще два — что интересных вещей там больше. Потом веревка замерла и долгое время оставалась неподвижной. Наконец чернобородый попросил вытянуть его наружу, дернув три раза.

— Сделаем вид, господин лейтенант, что мы ушли? — Андан взглянул на него с надеждой.

— Я вас слышу, — раздалось снизу.

— Вытягивайте, — вздохнул Кеннет. — Не время для игр.

Крыса выплыл из темноты, прижимая к груди две коробки. Едва лишь он встал на ноги, показал их собравшимся триумфальным жестом, словно сам их только что сделал.

— Лампы. Смотрите, лампы.

Кеннет взял один из трофеев. Лампу изготовили из того же дерева, что и палубу, но внутри три ее стенки были выложены чем-то, что выглядело как перламутр. Четвертую закрывала тонкая заслонка, полупрозрачная и твердая, будто стекло. Эта стенка открывалась, давая доступ внутрь, где в углублении находилась раковина, выполняющая функцию емкости, и остатки фитиля. Лампа. Настоящая и, что важнее, действующая. Достаточно было наполнить емкость маслом и зажечь.

— Что там еще внизу?

— Какая-то… наверное комната. Тридцать на тридцать шагов, в ней несколько предметов обстановки, столы, какие-то шкафчики с полками, все прикреплены к полу и стенам. Только эти лампы я и сумел забрать.

— Двери?

— Две. Обе наглухо заперты. И все сделано из этого же черного дерева. А оно словно бы… поглощает свет. Даже когда взгляд привыкает, непросто различить подробности. Но кроме этого…

— Говори.

— Там сухо. И теплей, чем здесь, нет ветра, и снег не падает на голову.

Кеннет тоже об этом подумал. Две-три ночи на палубе — и они начнут терять силы. Но дыра во внутренностях твари, где не понять, что именно таится за дверьми, а единственный путь к бегству находится в двадцати футах над головой?

— Я подумаю об этом. Какие-то следы хозяев?

Крыса покачал головой.

— Нет. Может, кроме… Двери забаррикадированы изнутри, а эта дыра, — Олаг указал на черную щель, — была вырублена под стеной, там, где легче взобраться к потолку по полкам. Вырублена изнутри. Кто-то очень хотел оттуда выйти и одновременно делал все, чтобы нечто до него не добралось.

Глава 11

Холи брякнуло последний раз, наполняя воздух аккордом, и он еще некоторое время не желал умолкать. Кей’ла не могла надивиться, как нечто столь простое может быть наполнено такой силой. Инструмент состоял из плоской овальной коробочки, двух грифов и дюжины струн, но обладал магией, силой и очарованием. Хотя, пожалуй, только вайхир мог играть на нем так, чтобы мелодия рвала сердце и резонировала с душой.

Ее душу — рвала в клочья.

Она отвернулась к стене, чтобы скрыть слезы.

Уста Земли отложила холи на землю, подошла и поправила на ней плед так ласково, будто час назад не она довела девочку до слез; потом вернулась к игре. Кейла не понимала такого. Эта мрачная великанша с одной глазницей, заполненной шаром из черного, полированного камня, та самая, что чуть ранее перед всем племенем требовала убить Пледика, нынче стала для нее доброй опекуншей. Едва Кей’ла прилегла, заставила ее выпить густой, пахнущий травами бульон, после чего старательно укутала и, сев перед ее постелью, наполнила пространство пещеры мелодиями, которые то пробуждали в девочке облегчение, то заставляли плакать.

Играла для нее — ведь поблизости не было больше никого, хотя с тем же успехом великанша могла играть для себя, потому что, когда Кей’ла глядела из-под полусомкнутых век, Уста Земли сидела, повернувшись спиной, неподвижная, будто памятник, и только ее ладони летали над инструментом, дергая и трогая струны.

Вайхирская женщина, со строением тела столь же мощным, как и вся ее раса, хотя чуть ниже мужчин и явно их изящней, оставалась столь же опасна, как и они. Если воины были медведями, то она, с руками, обросшими узлами мышц, с плоским животом и ногами, словно полированные стволы деревьев, напоминала горную львицу. А то, как племя относилось к ней, говорило, что она — некто важная.

Кей’ла помнила, что Уста Земли была первой, кого они встретили после странствия, что длилось много-много циклов. Их небольшой отряд: Два Пальца, Черный Белый, Кубок Воды, она и Пледик — шел, казалось, без цели по этому странному миру — сквозь лабиринты черных скал, широкими долинами, где земля выглядела как выжженное стекло, взгорьями, напоминающими каменные зубы гигантских чудовищ, — все вперед и вперед. Наконец на несколько циклов странствия и отдыха они вышли на большую, плоскую, словно сковорода, равнину, где не было ничего: ни камней, ни песка, ни трещин или дыр в земле, где спрятаться. Кошмар.

Тонкая материя палаток пропускала внутрь достаточно света, чтобы девочка не могла заснуть, а потому она завязывала себе глаза, хотя это и мало помогало. Шла часами, как одурманенная, потом ложилась и проваливалась в странную полудрему, во время которой прекрасно понимала, что происходит вокруг. Ей тогда казалось, что она слышит далекий плач, стоны и рыдания, а земля вокруг поднимается и опадает, словно дыша полной грудью.

После трех таких «ночей» Кей’ла возненавидела отдых. К счастью, ее четверорукие приятели тоже нехорошо чувствовали себя в таком месте, и ей казалось, что периоды странствия становятся длиннее, а отдыхи — короче. Не жаловалась. Когда они наконец вышли оттуда и нашли уютную щель в скале, где царила полная темнота, а земля не стонала ей в ухо, Кей’ла провалилась в черный сон без сновидений, который, наверное, длился немало часов, потому что, когда она наконец проснулась, Два Пальца нес ее на плече, а они как раз приближались к селению племени Тридцати Ладоней.

Навстречу им вышла Уста Земли. Две большие тяжелые груди, закрытые тонкой материей, выдавали ее пол, лицо ее тоже обладало чертами куда более мягкими, чем у мужчин, но в остальном она была одета ровно так же, как и они, словно для битвы. Кей’ла восхитилась, увидав ее правый глаз, зеленый, словно весенняя трава, с золотистыми крапинками, и удивилась, заметив в левой глазнице черный шарик.

Женщина коротко приветствовала троицу вайхиров, обменялась с ними быстрыми фразами на низком, гортанном языке, при виде Кей’лы сделала жест обеими парами рук, словно отгоняла рой мух. А при виде Пледика четыре ее руки потянулись за оружием.

Два Пальца удержал ее, обронив пару слов и показывая на Кей’лу.

Удержал ее от того, чтобы она вынула сабли, но не мог повлиять на то, что случилось позже. Тогда же их поглотила каменная щель, длинная, в полмили, а когда они из нее вышли, перед девочкой открылся вид, которого она не ожидала увидеть в этой стране черных скал и стального неба.

Большая долина со склонами из террас, вырубленных в стенах, поросших травой, кустами и низкими деревьями; между ними вились небольшие ручейки, прыгающие все ниже и ниже, чтобы напитать длинное и узкое озерко, разлившееся на дне долины.

Берега озерка соединяли несколько мостиков, белых, словно снег. Ох, это первая белизна, которую Кей’ла видела за много дней. Над самыми высокими террасами долины были дыры пещер, десятки черных отверстий, откуда, привлеченные глубокими звуками гонга, как раз выходили четверорукие фигуры.

В тот момент ей было непросто оценить, сколько вайхиров пришло на поспешно собранный не то суд, не то совет касательно ее и Пледика. Двести? Больше? Это не имело значения. Их посадили на одной из террас, и Кей’ле приходилось изо всех сил удерживаться от желания лечь в траву и прижаться к мягкой, пахнущей земле, когда вокруг собиралось все племя. Только взрослые, никаких детей или хотя бы тех, в ком было меньше семи футов; круг мощных фигур, полузвериных морд, желтых, зеленых и серых глаз. И все они всматривались в нее и Пледика.

Она не беспокоилась. Оглядывалась, спокойная и почти счастливая: странствие с Двумя Пальцами, Черным Белым и Кубком Воды научило ее, что вайхиры — спокойные, флегматичные существа, смеющиеся басом и носящие ее на шее, когда она устала. Ужас схватки, во время которой она их встретила, боя насмерть с Серыми, сделался уже лишь туманным воспоминанием, одним из многих, что она носила в себе. Ребенок пограничья Империи, первую смерть она увидела прежде, чем научилась хорошо говорить, перешла с семьей через Олекады, была похищена, сбежала, потом поймана снова, часами умирала на се-кохландийских крюках, погружаясь в безумие, а затем почти сгорела.

После такого нужно что-то большее, чтобы ее испугать, чем несколько десятков странных существ.

Два Пальца вдруг громко заговорил, указывая на Кей’лу. Уста Земли ответила странным жестом, но он рявкнул ей что-то, присел на корточки в шаге за спиной девочки.

— Одна Слабая, слушай, — сказал он. — Ты существо, а потому имеешь право слышать, что говорят другие. Я стану говорить на твоем языке, так хорошо, как только смогу. Но ты не говори. Не говори ничего. Ты существо, но не вайхир. Только те, у кого четыре руки, — голос его был холоден и бесцветен, словно кусок льда, — могут говорить во время суда.

Тогда ее впервые охватило беспокойство, а лица вокруг стали чуждыми, дикими и — в лучшем случае — равнодушными.

У нее не было здесь друзей, а судьба ее и Пледика не интересовала вайхиров.

Сперва заговорил Черный Белый — коротко описал историю их встречи. Два Пальца переводил, а потому она знала: его товарищ рассказывает как было, без украшательства, честно. Хмурый воин мог не любить Пледика, но эта нелюбовь не влияла на его рассказ: из него следовало, что без них двоих Черный Белый и его товарищи не вернулись бы домой. Племя слушало тихо и спокойно, и, пожалуй, именно это спокойствие снова наполнило сердце Кей’лы надеждой.

Все будет хорошо, повторяла она мысленно. Впервые за долгие дни она подумала о доме, отце, сестрах и братьях. Она вернется к ним. Найдет способ. Все будет хорошо.

А потом заговорила Уста Земли.

И были это слова темные и мрачные, полные крови, мести, обязательств и чести. Прозвучали также утверждения, которые, похоже, невозможно оказалось перевести на язык Империи, а может, Два Пальца не знал, как это сделать, а потому Кей’ла не поняла половины из того, что говорила вайхирская женщина, но общий смысл был ясен.

Они позволят ей жить. Она не происходит из дома Добрых Господ, а у племени долг перед ней. Ну и к тому же она, хотя и не вайхир, имеет право дышать воздухом, пить воду и питаться вместе с племенем.

— Хорошо. — Два Пальца казался довольным, но не снимал ладони с ее плеча. — Одна Слабая будет жить.

Потом он замолчал на миг, хотя Уста Земли продолжала говорить, а когда он наконец перевел ее слова, Кей’ли хотела вскочить на ноги и запротестовать, и тогда вайхир сжал ладонью ее плечо, не позволяя встать.

— Нет, — сказал решительно. — Нельзя. Умрешь тут и сейчас.

И говорил дальше, переводя слова Уст Земли на меекх.

А речь Уст Земли, касающаяся Пледика, была жесткой и твердой. Некто вроде него, творение Добрых Господ, не может марать присутствием их землю. Он не существо, он — орудие, у него нет собственной воли, жизни, чувств, будущего.

Кей’ла хотела выкрикнуть, что не согласна, сказать, что это неправда, что Пледик — существо, что он заботился о ней, охранял, сражался ради нее.

Два Пальца прижал ее к земле сильнее.

— Нет. — Его шепот был словно тысяча камней, взваленных ей на грудь. — Дурное время… дурное для такого… Оба умрете.

Ну и что! — хотела она крикнуть, но он придвинулся ближе, закрыл ей рот широкой ладонью, обездвижил.

— Будь внимательна. — Он повернул ее голову в сторону Пледика, который смотрел на них внимательно, и чуткость его была подобна двум клинкам, укрытым в глубине зрачков, она обещала вспышку насилия. — Пусть он думает, что мы шутим. Что это игра. Если он потянется за оружием, вы умрете оба.

Девочка стиснула зубы на его руке, сильно, так что он зашипел и отпустил ее.

— Не должна быть смерть. Можете жить. Оба. — Два Пальца обронил это быстро, глядя, как Пледик встает с корточек. — Но теперь плохое время… прошу…

Тихое отчаянье в его голосе удержало ее лучше, чем железная хватка. Она взглянула на мальчика и успокоила его жестом и улыбкой, которые стоили ей больше, чем многодневное странствие по этому миру.

«Все хорошо. Сядь, прошу».

Пледик заколебался, но сел, а его когтистая рука перестала дрожать.

А племя совещалось. Тихие шепоты, склоненные головы, короткие взгляды, порой выражающие больше, чем дюжина гневных слов. Вайхиры удерживали эмоции внутри, глубоко, но это не значило, что не руководствовались ими.

Потому что, когда они наконец приняли решение, оно было близко к мнению Уст Земли. Пледик должен умереть. Их тут же разделили, его заперли в клетке из черного железа, а ее — в этой пещере, одной из многих, где жили члены Тридцати Ладоней. Они не позволили ей даже попрощаться, а когда она видела его в последний раз, он сидел в окружении черных прутьев, спокойный, словно не ведая, что ему что-то угрожает. Он только взглянул на нее и легонько улыбнулся. Эта спокойная, полная доверия улыбка ранила ее сердце, но, помня о неопределенном обещании, которое дал ей Два Пальца, она попыталась улыбнуться.

Но, когда запирали клетку, Два Пальца куда-то исчез, а Уста Земли сказала, что они убьют мальчика, когда все отдохнут, а потому Кей’ла не знала, что делать. Она была уставшей, испуганной, и у нее все болело, а единственное существо, на которое она могла положиться, должно было через несколько часов умереть.

В этот момент она очень хотела, чтобы около нее оказался кто-то постарше: отец, кто-то из братьев, Ана’ве или даже легкомысленная Нее’ва. Чтобы кто-то обнял ее и сказал, что все будет хорошо.

Он заслуживал большего. Пледик заслуживал большего, чем смерть во сне или яд, после которого он уже не проснется. Воображение подсовывало ей эти жестокие образы, потому что Кей’ла понимала, что четверорукие не рискнут освобождать мальчика из клетки. Он слишком опасен, даже для них. Ох, знай она, как все закончится, никогда бы не приказала ему вмешаться в схватку вайхиров и Серых. Для них двоих лучше было бы погибнуть среди черных скал от голода и жара… лучше было бы…

И вот теперь она сидела в пещере, за ней присматривала великанша, которая обрекла ее друга на смерть. Кей’ла снова стала безоружной пленницей, зависимой от чужих капризов. Она тихонько расплакалась.

— Рассказать тебе нашу историю, дитя?

Уста Земли говорила на меекхе без ошибок, словно родилась в Империи. Кей’ла не спрашивала, откуда та так хорошо знает язык ее страны, но когда великанша стелила ей постель, то произнесла даже несколько слов на языке, напоминающем анахо. Это было удивительно — и слегка пугало.

— Нет. — Она вытерла слезы со щек.

Верданнское воспитание. Никто не должен видеть твою слабость.

— Точно?

Они сидели, повернувшись спиной друг к другу, Кей’ла глядела в каменную стену, вайхирская женщина — лицом ко входу в пещеру; но так было лучше. Девочка чувствовала, что если бы пришлось смотреть в это странное, полузвериное лицо, с одним зеленым, а вторым черным глазом — твердым, словно камень, из которого тот и был выточен, — то вся бы уже изрыдалась.

Это было так несправедливо… Все несправедливо. Все!

— Точно. Ты приказала его убить, хотя он не сделал ничего дурного. Хотя он спас твоих людей.

— Ты знаешь, кто он такой? Это каналоо. Ответ Добрых Господ на вайхиров. Когда-то мы были тем, чем они являются сейчас. Орудием, хотя создали нас другие руки. Каналоо связан со своим хозяином так же, как я с моей нижней парой рук. То есть, если их отрежут, станут ли они жить своей жизнью? Служить кому-то другому? Что бы он сейчас ни делал, вернется к своему хозяину, едва только его встретит. И убьет любого, на кого укажет его хозяин. Даже тебя.

— Неправда.

— Правда. Это мой мир, он — его часть.

— Неправда! Он заботился обо мне. Сражался ради меня, привел мне помощь, когда я умирала. Забрал из пылающей повозки и…

Кей’ла услышала, как Уста Земли встает, делает несколько шагов и возвращается. На этот раз она, похоже, села лицом к девочке, поскольку голос ее зазвучал отчетливей:

— Ты уже говорила это. Рассказала обо всем Двум Пальцам, а тот повторил каждое слово, и у меня нет причин думать, что ты врешь. Это странная история, необычная. Первая. Понимаешь? Первая такая история, которую мы услышали. Но этот мальчик — каналоо, и пусть бы он спас твою жизнь и тридцать раз, пусть бы он спас жизнь тысяче вайхиров, он отвернется от тебя, едва только почувствует запах своего хозяина. Каналоо убьет любого, на кого укажет его хозяин, за исключением его самого. Это правда моего мира, правда того, как создают существ Добрые Господа. Столь же нерушимая, как и то, что камень, брошенный вверх, упадет на землю.

Кей’ла почувствовала легкое прикосновение, когда гигантская ладонь погладила ее по голове. Сжалась еще сильнее, укрылась пледом. Прикосновение исчезло.

— Мы другие, не такие, как твой народ. У нас нет ничего общего. Но мы унаследовали от одной из линий твоих родственников все, что делает нас… нами. Безумие разума и проклятие языка, которую этот разум едва-едва поддерживает над поверхностью звериного состояния, отвратительный дар воображения, пробуждающий наших собственных чудовищ, и жалостный щит надежды, которая велит нам верить, что мы сумеем их победить. Нам предстояло стать оружием и инструментами, снабженными речью, чтобы нами могли проще управлять. Мы не должны были обладать совестью, не должны были познать сочувствие, гнев или страх.

Дикое, мрачное удовлетворение наполнило шепот Уст Земли:

— Мы оказались поражением. Самым большим, какое твои родственники пережили за время своего существования. И последним, которое они совершили. Они, освобожденные от оков, как утверждали сами, почти бессмертные и настолько сильные, чтобы бросать вызов законам Вселенной, с ужасом поняли, что вместе с разумом мы получили нечто, что не должны были бы никогда не иметь. Душу.

Девочка закрыла уши.

— Я уже говорила, что не хочу твоего рассказа.

— А я не говорила, что буду послушна твоим желаниям. Дух животного и душа разумного существа. Какова между нами разница? Знаешь? Знаешь, как мало тут отличий? Мы были животными, даже когда нас одарили способностью речи, а потом вдруг, в один день — пуф-ф! — и мы уже существа. Как вы. Смотрим на мир, и порой нам хочется плакать только потому, что идет дождь, а потом мы смеемся, потому что солнце раскрасило небо радугой. Понимаешь? — Она покачала головой очень человеческим жестом. — Как и я.

Кей’ла почти обрадовалась, что смогла указать великанше на ложь в ее рассказе.

— Тут нет ни солнца, ни радуги.

— Сейчас уже нет. — Великанша отразила удар, и девочка услышала нечто близкое к печали в ее голосе. — Я — Уста Земли, вторая мать среди Тридцати Ладоней. Мои сыновья и дочери сражаются с Добрыми Господами, как и их предки, и предки их предков — с тех пор, как Уничтожительница процарапала борозду на лице мира и наполнила его тишиной и неподвижностью. Наша история имеет свое начало, хотя конец ее еще не соткан. Но твой приятель, скорее всего, вскоре уснет — и ты должна понимать, отчего так случится.

— Уснет? — Она даже вскочила с постели, встав лицом к лицу с вайхирской женщиной. Та стояла на коленях, но все равно Кей’ле пришлось чуть задрать голову, чтобы выкричать свой гнев: — Не заснет! Вы убьете его! Убьете, как собаку!

— Убьем? Нельзя убить того, кто не жив. А он жив не больше, чем камень или кусок дерева. Он менее жив, чем собака, о которой ты вспомнила. Он — только тело, которое растет. Он как… как скорлупа улитки. Он пуст.

— Неправда!

— Мой мир, мои истины. Его душа находится в а’санверх. В уловителе. Он был убит еще до того, как перерезали пуповину, что соединяла его с матерью, его душу поймали и пленили внутри сети проводов и колец, которые он носит на своей левой руке. А потому он — не жив. Его тело растет, но душа находится рядом с ним, и она — все еще душа ребенка, который не успел сделать первый вздох и издать первый крик. Он не знает любви, преданности и сочувствия, потому что никогда с ними не сталкивался. Не знает и страха, потому что, чтобы бояться, нужно знать, что ты можешь потерять. Потому каналоо настолько хорош в том, для чего его создали. В бою и в убийствах.

— Ты лжешь! — Слезы потекли по щекам у Кей’лы. Она сжала кулаки, готовая накинуться на великаншу.

— Нет. Ложь — это оружие, которым мы пытаемся кого-нибудь ранить… или броня, под которую мы прячемся. С тем же успехом я могла бы вынуть против тебя саблю и попытаться рассечь тебя на куски. И какова была бы в том честь? О-о-о! Как ты здорово сжимаешь кулаки и морщишь лицо. Выдать тебе секрет? — Уста Земли вдруг наклонилась вперед, так что Кей’ла почувствовала окружавший ее сладковато-мускусный запах. — Ты не напугаешь меня, потому что мы были созданы, чтобы убивать людей, всех людей, малых и больших, в том числе и детей. И мы делали это целыми веками, а наше имя проклинали в каждом месте, куда посылала нас воля хозяев. И если кто-то имеет право решать судьбу подобных созданий, как каналоо, то только мы. И никто больше.

— Если он умрет — я умру тоже.

Уста Земли отступила на шаг, сложила обе пары рук на груди.

— Я не говорю, что этого не случится. Ты — человек, а мы их не любим. В конюшнях Добрых Господ достаточно людей, и мы встречаем их с оружием в руках чаще, чем нам бы хотелось. Но ты не одна из них, Два Пальца узнал это по твоему запаху и по тому, что ты не можешь спать, если тебя не окружает темнота. Так кто ты такая, Одна Слабая? Из какого места ты происходишь?

— Из того, в котором говорят на меекхе.

Улыбка великанши выглядела хищной.

— Я уже видела людей, что говорят на этом языке… и на других — тоже. Я училась у них. Не только говорить. Твой мир все ближе к нашему, барьер становится все тоньше. Порой немудро использованная Сила создает в нем дыру, порой — это природное явление… и кто-то попадает сюда. За последние… на твоем языке это будет «годы» — мы встретили несколько десятков тех, кто прибыл от вас. Мы знаем, что Добрые Господа создали эвелунрех только затем, чтобы высылать их к вам, а каждый их проход на ту сторону сильнее разрушает барьер. Их мир тоже все ближе. Все договоры нарушены, все обещания — забыты. Только мы все еще, как это говорят у вас… пытаемся веером сдержать ураган. Мы боремся с эвелунрех, и ты была свидетелем такого боя, когда встретила Два Пальца и остальных. Порой мы проигрываем, порой — выигрываем. Платим дань кровью, но никогда не бросаем друзей и не сдаемся. А ты?

Зеленый глаз сверлил ее с почти болезненным напряжением. «А ты? — спрашивал он. — Сдаваться — в твоих привычках? Убегать с плачем? Кто ты, Кей’ла Калевенх? Имя, которое дали тебе, — Одна Слабая — истинно?»

Понимание сошло на нее, как ведро ледяной воды, вылитой за шиворот, — отобрав дыхание и заставив отступить и опереться о стену, потому что иначе она бы упала.

— Ты хочешь его спасти? Хочешь, чтобы Пледик выжил? Отчего? Ведь ты говорила о его смерти.

Вайхирская женщина даже не вздрогнула. Только узкие губы ее раскрылись, демонстрируя в дикой гримасе комплект зубов.

— Я — Уста Земли. Это не только имя, это еще… в твоем языке нет такого слова… не функция, призвание… скорее — тяжесть, тяжесть и проклятие. Это, — шар черного камня блеснул в глазнице, — говорит мне, что чувствует мир. А мир страдает. Плачет. Скулит. Племя этого не понимает, живет согласно законам, которые хороши во время войны и ожидания, что бог проснется. А времени у нас все меньше, и я полагаю, что бог не проснется сам. Мы посылаем к нему много воинов, и все зря. Потому порой следует говорить то, что племя желает услышать, а делать то, что для него хорошо. Понимаешь?

Кей’ла не была глупой.

— Понимаю. — Из-за появившейся надежды сердце ее билось в груди, словно обезумевшая птица. — Скажи мне, что я должна делать.

Интерлюдия

Стена ледника вставала над ним, как стеклянная гора высотой в сто футов и шириной в несколько миль. У нее был также довольно странный цвет — Альтсин никогда не думал, что замерзшая вода может иметь цвет зеленого стекла, проросшего лентами синевы и лазури. От красоты этого места перехватывало дыхание. Если бы Владычица Льда когда-либо возжелала настоящего храма, с полированным полом, резными колоннами и сводом, что возглашал бы ей славу, ей нужно было бы прислать работников именно сюда. Вырезая изо льда, они создали бы творение, слава о котором разнеслась бы по всему миру.

Но Андай’я не заботилась о храмах. Собственно, она не заботилась ни о чем, кроме того, чтобы люди помнили о ее существовании. Последние тысячи лет она сделалась так похожа на силы природы, с которой ее сравнивали, что порой можно было засомневаться, жива ли она еще и осознает ли себя как богиню.

Хотя последние события на Севере, казалось бы, подтверждали это. Что-то возбудило ее гнев, причем настолько, что дни проходили — а гнев рос, пока не превратился в истинную ярость.

В типичную истерику оскорбленной женщины.

Но теперь все стихло. То, что вызвало такую реакцию, то, что он должен был по просьбе Оума проверить, — исчезло. Ох. Альтсин чувствовал: оно оставило на Тропах Силы след, словно зубр, бредущий по снегу, но это не спасало ситуацию. Он опоздал на день, а его цель уже находилась в ста пятидесяти милях к востоку. Гнев Андай’и уменьшался: или богиня успокаивалась, или — что не менее вероятно — расплачивалась теперь за многодневное напряжение собственных сил.

Альтсин оперся спиной о ледник, ощущая сквозь сукно рясы морозные иголочки, втыкающиеся ему в кожу. Это было хорошее чувство, такое… человеческое. После всего, что случилось в покинутом селении охотников, он все еще ощущал пустоту, а странствие по Северу и новые открытия не помогали ее заполнить. Он использовал тело другого человека, чтобы пропустить сквозь него Силу. Благодаря этому тот, кто мог бы его выслеживать, потеряет нить, потому что тот характерный «запах», который оставляет любой, кто использует Силу, — был бы приписан тому мужчине. Альтсин сделал это без согласия своей жертвы, ломая ее волю, отмечая ее дурвоном как… как те, кто некогда выжигал людям на коже собственные символы, чтобы привязать их к себе, Объять без их на то согласия и использовать, словно инструменты. Сделал он это не впервые, он и в прошлые разы открывал порталы, используя тела всяких глупцов, но всегда оставлял их в живых. Побитых, изможденных, но живых.

Того мужчину он выжег вместе с душой во имя справедливости.

И на миг, пугающе долгий и сладкий миг, это ему понравилось.

«Моя справедливость. Мое право. Моя власть».

Именно потому последние три дня он странствовал пешком. Чтобы почувствовать ветер, пронзающий его насквозь, чтобы иней превратил его бороду в ледяную сосульку, а ноги начали гореть при каждом шагу. Он жевал кусочки сушеного мяса, а когда те закончились, пытался есть добытый из-под снега мох и какие-то побеги. Набирал в рот снег или просто глотал его, чувствуя, как ледяной шар ложится в его желудке. Это не могло его убить, по крайней мере не сразу — он ведь носил в себе кусок души бога, а боги заботились о своих сосудах, даже если его договор с Кулаком Битвы не относился к типичным. Просто Альтсину нужен был холод, горящие и кровавящие ноги, деревенеющие мышцы — чтобы помнить.

Ты не один из них, этих лживых фальшивых сукиных детей, которым мы ставим храмы. И никогда им не будешь.

Моя справедливость. Мое право. Моя власть. Каждый из них с этого и начинал.

У тебя есть работа, которую нужно выполнить. Ты взялся за нее, а потому — делай.

Когда после всего случившегося в подземельях Храма Реагвира Аонэль забрала его снова на Амонерию, они не говорили слишком много. Черная Ведьма, молодая и старая одновременно, подточенная службой своему умирающему богу, большую часть пути держала дистанцию, не искала его общества, не пыталась говорить. Он и сам тогда… Воспоминания о подземельях под Храмом еще гудели в его голове, наполняя ее хаосом. Он сломал Денготааг — меч бога, меч, содержавший обломок души Реагвира, меч, много лет кормленный жертвами, что сам стал обретать черты полубога. Там он столкнулся с посланницей Владычицы Судьбы, в каком-то смысле — с самой Владычицей, и выиграл. Наверное, выиграл. И была еще та девушка, черноволосая, худощавая… он назвал ее дочкой… Нет, не он, это Кулак Битвы назвал ее дочкой, но ведь… это не был ребенок из его снов, это не была девушка, чья смерть толкнула авендери Владыки Битв в безумие.

Наверное.

Воспоминания. Им можно доверять точно так же, как словам, писанным пальцем по морскому песку. Одна волна — и надпись смывается, блекнет, и ты уже не знаешь, было там написано «душа» или «дура». Он не слишком хорошо помнил даже события в храмовых подземельях, а если не мог доверять собственным воспоминаниям, то чего стоили остальные?

Но некоторые вещи он помнил прекрасно.

Например, разговор с Оумом.

Альтсин стоял в его «храме», прекрасно осознавая, что бог сеехийцев собрал вокруг почти всех Черных Ведьм, каких сумел призвать в долину Дхавии. Вот и вся разница между «нуждаюсь в тебе» и «доверяю тебе». Деревянное лицо, вырезанное в спинке большого стула, всматривалось в него хмуро, но, по крайней мере, хорошо уже то, что было на чем остановить взгляд. Иначе разговор с Оумом более напоминал бы разговор со стеной.

— Знаешь, зачем я тебя вызвал? — Голос раздавался будто из воздуха.

— Твоя ведьма использовала слово «предложение».

— А почему ты согласился?

— Скажем так, тебе удалось меня заинтересовать. После стольких усилий убрать меня с острова — приглашение вернуться… — Он помнил, что насмешливо прищелкнул языком. — Да. Тебе и вправду удалось меня заинтересовать.

— Имя, которое ты принял… Альтсин… Ты все еще считаешь себя портовым воришкой? Несмотря на то, кем ты стал?

— Я не знаю, кем стал. Никто не знает. Забавно, верно?

Они молча смотрели друг на друга — вернее, Альтсин таращился на деревянный рельеф, надеясь, что Оум «смотрит» именно оттуда. Даже не пытался понять, как видит мир некто вроде этого бога, плененного в дереве. Или живое дерево, являющееся богом.

Владыка сеехийцев отозвался первым:

— Нечто появилось. Спустя несколько дней после того, как ты отплыл в Понкее-Лаа, далеко на севере, на краю света. Я чувствую нечто, чего не чувствовал уже несколько веков. Думаю… полагаю… я хотел бы… Хотел бы, чтобы ты отправился туда, чтобы проверить.

— Пошли своих Черных Ведьм. Они уже странствовали по миру.

— Это слишком далеко. Слишком далеко сейчас для меня. Тысячи лет назад, когда я был помоложе, сумел бы отправить их туда и поддержать, но теперь? Я…

Страшно тяжело разговаривать с кем-то таким: никакой мимики, никаких невольных жестов, языка тела. Только голос. Уставший и печальный.

Север. Север мешался в его памяти с длинными ладьями диких варваров, снегом и льдом. Ничего притягательного.

— Зачем бы мне это делать? Ведь наверняка не ради твоих красивых глаз, Оум.

— Потому что ты хочешь знать.

— Я хочу знать?

— То, что не показали тебе воспоминания Кулака Битвы, потому что он сам спрятал их, вычеркнул из памяти. А ты хочешь знать, в чем там было дело. У богов и людей, Нежеланных. Ты хочешь знать, отчего ты стал тем, кем стал. И тебе нет нужды соглашаться. Если откажешься — я выпущу тебя из долины и позволю уплыть с острова. Но если ты согласишься… покажу тебе истину.

Вор отказался. Только рассмеялся коротко, оскорбительно. Предложение Оума было глупым и безумным. Если ему захочется узнать, в чем там дело, он сам найдет способ. Не будет мальчиком на побегушках у деревянного божка, обронил он нахально.

— Не «деревянного», — ответил и тогда стены голосом тихим, словно последний вздох умирающего. — Я тебе покажу.

Большой стул, который, казалось, прочно врос в пол, заскрипел, наклонился и упал набок, открывая неглубокую нишу.

— Смотри.

Поиски правды…

Правдой Оума было несколько мест на Севере, куда Альтсин должен был заглянуть во время странствия. Все они лежали примерно на одной линии, а потому посещение их не могло его замедлить. А порой, как в Пещере Спящих, даже помогало ему сократить дорогу, наложить заклинание с использованием чужого тела как канала для Силы.

Пещера Спящих — первое из тех мест, после нее он проведал шесть каменных кругов, менгиров размером с небольшой сельский дом, укрытых в позабытой людьми и богами долинке. На южной стороне каждого из них было вырезано несколько фраз на языке, который не использовали вот уже тысячелетия. История предательства и отчаяния, выцарапанная на камне. Едва он прикоснулся к одному из менгиров, почувствовал, что находится под каждым из камней, — и потому, покидая долинку, он попытался стереть любые следы, которые могли бы привести сюда других.

Потом была яма, наполненная десятью тысячами костей. Людей, ахеров, суи… и прочих. Несколькими десятками миль дальше из неглубокой могилы в вечной мерзлоте он выкопал скелет, составленный из останков разных рас. Череп от одной, левая рука от другой, правая нога от третьей. Альтсин смотрел на кости долгие часы, поглощая безумие и отчаяние создателей этого жуткого памятника. Север со своим холодным и сухим климатом сохранял секреты, которые давно уже должны были распасться в прах.

Оум не рассказывал ему ничего, кроме базового: иди, смотри, думай. Проведай эти места. Проверь. А когда доберешься туда, куда я тебя посылаю, и если это окажется тем, что, как я надеюсь, оно есть, передай… весть. От «Пылающей Птицы». И его детей.

Воттолько Альтсин опоздал. А Оум его обманул. Обдурил. «Доберись туда, куда я тебя посылаю», ничего себе. Судя по тому, что он чувствовал, его цель находилась на море. И двигалась. Чем могло быть это «место», перемещающееся в океане, которое так взбудоражило божка сеехийцев? Божка, который сам некогда бороздил волны как корабль — размером в четверть мили, из красного дуба, тот, кого звали «Пылающей Птицей».

Ох, Альтсин Авендех, ты несчастная, дурная, как пьяные птенцы, неразумная жопа. Что с того, что ты Объял душу бога? Что с того, что не позволил себя поглотить? Ты все еще не больше, чем городской крысеныш.

Он должен был почувствовать себя свободным от договоренностей и уйти. Куда глаза глядят. Но…

Пещера Спящих, круг менгиров, кости… Нежеланные… люди… боги… Древо… бормотание Оума, которое он некогда услышал…

Окончательный ответ на его вопросы… нет, окончательное подтверждение подозрений, которые в нем зародились, как раз удалялось на восток. Но не настолько быстро, чтобы не было шансов его догнать.

Он оторвал спину от ледника.

Владычица Льда перестала хлестать мир своим гневом, а потому должна бы простить ему несколько мелких фокусов.

Глава 12

Молитву на хороший день прервал стук в дверь.

— Госпожа?

Все во дворце знали, что в ее личные комнаты не должно входить без приглашения. Она все еще была воительницей иссарам.

— Сейчас. — Деана склонила голову и спокойно закончила слова, направленные к Великой Матери.

Потом, поправляя хаффду, встала из-за стола. Она знала, что это не может быть кто-то чужой, но все равно положила ладони на рукояти талъхеров. Доверяй людям, но не больше, чем себе самой.

— Входите.

Молодая служанка осторожно заглянула и, только удостоверившись, что лицо Деаны скрыто под экхааром, переступила порог. Деана сразу ее узнала. Лойла, та, что была с гвизармой. На этот раз она, к счастью, вооружилась легкой саблей, хотя пояс, на котором висело оружие, был слишком свободен, а потому ножны постукивали девушку по колену.

— Они пришли, госпожа. Все трое.

Все трое… Она полагала, что по крайней мере одна откажет. Но торговля замерла, только немногие караваны шли на север, а потому для иссарам был важен каждый медяк. А она предлагала плату не медяками.

— Где ждут?

— В Саду Желтой Лилии, как ты и приказала, госпожа.

— Хорошо. Пойду к ним, а ты останься при князе.

Девушка заморгала, смущенная.

— А…

— Нет, Лойла, я справлюсь. Ах да, вечером зайди к дворцовому оружейнику, пусть подтянет этот пояс. Не сумеешь быстро вынуть саблю, если будет находиться так низко.

Девушка покраснела и присела в поклоне.

— Да, госпожа.

Встреча должна была состояться в той части дворца, что находилась вне Дома Женщин. Деана решила, что это подходящее место. Формальности еще не выполнены, а клятвы не принесены, а потому осторожность не помешает. Пока не будут заключены необходимые договоры, она не впустит этих женщин в личные комнаты.

Сад был квадратом в пятьдесят ярдов, посыпанным мелкими белыми камешками. Посредине устроили овальный прудик, поросший лилиями — естественно, желтыми, хотя в эту пору дня большая часть цветов еще не успела раскрыть лепестки.

Приглашенные женщины ждали у пруда. Две стояли в свободных позах, третья присела на берегу и окунала ладонь в воду. Деана остановилась в дверях и смотрела, укрывшись в тени. Две стоявшие были г’ларисски, а та, что мочила руки, происходила из с’хайхиров. Оба племени обитали на западных землях иссарам, а потому между ними и д’яхирами Деаны не было никаких кровавых счетов.

А это важно, поскольку Деана собиралась доверить им безопасность своего дома.

Г’ларисски одевались в свободные наряды, чьей главной частью была хаффда, доходящая до середины лодыжек, открывающая руки, с глубоким декольте. Их экхаары напоминали заслоны, носимые многими местными женщинами, а головы украшали сложные многоцветные тюрбаны. В противоположность этой паре женщина из с’хайхиров внешним видом и одеждой напоминала молодого мальчика: мелкая и худощавая, в льняных штанах, крашенных в выгоревший коричневый цвет, и в свободной, серой рубахе с длинными рукавами. Ее завеса на лице напоминала мешок со вставкой из ажурной ткани на высоте глаз, перевязанный на лбу куском шнурка. Это племя, проживающее на западе пустыни, с самого краю родных земель иссарам, не славилось ни красочными одеждами, ни любовью к украшениям. Земли их были лишены и каменных афраагр, а потому они жили словно большинство пустынных кочевников, водя стада по негостеприимной земле и странствуя от оазиса к оазису. Зато годы сражений с номадами превратили с’хайхиров в лучших лучников и мастеров копья среди земляков Деаны. А еще в несравненных всадников. Даже некоторые воины д’яхиров отправлялись на запад, чтобы, проведя несколько месяцев в пустынях, посмотреть на искусство боя на копьях, дротиках и на мастерство лучников этого племени.

Вот и эта худощавая воительница положила себе на колени копье длиной в шесть футов, а гнутый лук и колчан, полный стрел, оперла о каменную окантовку прудика. Когда они познакомились, она представилась как Расх и’Ванну, а мужское имя не удивляло, поскольку пустынные незабудки, вышитые на манжетах и по вороту ее рубахи говорили всем, что она — Присягнувшая Девица. В пятнадцать она принесла клятвы, что никогда не познает мужчину, как другие женщины, что будет для своей матери и отца сыном, а для соплеменников — братом, кузеном и другом. Сменила имя, надела мужскую одежду и официально перестала быть девушкой. Восточные племена блюли этот обычай, перенятый от не существующих уже пустынных народов, но, поскольку Присяга Девицы никоим образом не противоречила Законам Харуды, это никому не мешало.

В караван-сарае Деана говорила с воительницей больше часа и знала, что мешковатая завеса скрывает лицо пятидесятилетней ветеранки пустынных странствий и что женщина вот уже тридцать лет ходит труднейшими путями Травахен. К тому же — что куда важнее — пояс, опоясывающий талию лучницы, был грязно-белого цвета.

Мастерица копья в бою стоила трех мужчин. А то и пятерых.

Две другие женщины были вооружены более привычно. Та, что повыше, назвалась Амвер, дочерью Павалли, и владела длинной восточной саблей, похожей на обычные для Дальнего Юга шамширы. Та, что пониже, широкая в плечах как грузчик, представилась как Бахмерия с’Таллар. Вооружена была юфиром с клинком чуть длиннее, чем оружие, используемое в племени Деаны, — и противу обычаев д’яхиров оружие носила не на спине, а на талии. Деана немного узнала об обеих: они вот уже десять лет нанимались охранницами караванов, всегда в паре, всегда за ту же ставку, которую платили мужчинам. Девушки имели чувство собственного достоинства и умели позаботиться о себе. И были рассудительны, потому что приняли ее предложение, вместо того чтобы терять время и деньги в караван-сарае.

Деана вышла из затененного входа неспешно, пошаркивая ногами, чтобы о ее приходе сообщило шуршание камешков. Это была такая… неписаная традиция; если ты, вооруженный, приближаешься к воительницам иссарам, проследи, чтобы не появиться перед ними внезапно.

Разве что ты торопишься предстать пред лицом Матери.

Бахмерия и Амвер приветствовали ее легкими поклонами, без особой униженности, но сразу устанавливающими их отношения. Деана хотела нанять их для охраны своего дома, они были готовы к такой службе, а потому отношения «стражник — хозяин» обязывали к определенной степени уважения.

Расх и’Ванну забросила колчан себе на плечо, одной рукой подняла лук, второй — копье и встала неподвижно в позе, выражающей самое большее вежливый интерес. Знала, зачем ее сюда пригласили, но с той, кто носит белый пояс, переговоры ведут иначе, чем с обычной наемной саблей.

Деана улыбнулась под экхааром. Уже во время беседы в караван-сарае с Расх было непросто разговаривать, она оставалась высокомерна и дика. Но плата, которую Деана ей предложила, похоже, оказалась интересна даже для горделивой воительницы. Деана тоже легонько поправила пояс с талъхерами, так чтобы ножны белой кожи были предъявлены надлежащим образом.

— Спасибо, что пришли. Вы доставили мне этим огромную радость.

Она отозвалась на самом официальном варианте к’иссари, который используют, когда договариваются о контрактах между разными племенами. Иссарам обитали в столь многих местах и контактировали со столь многими народами, что некоторые местные диалекты и говоры порой оказывалось слишком сложно понять другим племенам. А потому первоначальную разновидность их языка поддерживали все Певцы Памяти и те, кто странствовал по миру. Это облегчало контакты. Ну и еще одно. Деана могла поспорить, что во дворце никто не знал языка иссарам. Так что стоило нанять воительниц хотя бы по этой причине. Чтобы поговорить на свободную тему без боязни быть подслушанной.

— Я вижу, что рассказы правдивы, — отозвалась первой лучница, с правильным, хотя и резковатым, странно обрезающим гласные произношением.

— Рассказы?

— Белые ножны. Мастер сабель. Люди говорят, что ты носила такие, когда убила Сапфировый Меч Тростника. Тебе стоило прихватить их с собой, когда мы общались в караван-сарае.

— У меня нет привычки колоть людей в глаза белизной ножен. Некоторые могли бы посчитать это попыткой предупреждения.

— Никто не говорит о страхе, девушка.

Это внезапное и снисходительное «девушка» укололо Деану сильнее, чем она ожидала. На миг, буквально на два удара сердца она прикидывала, не проигнорировать ли это. Но если она поступит так сейчас, ей придется пропускать мимо ушей сотню таких шпилек ежедневно. А кроме того… бой с тенью уже давно ей стал надоедать.

— А кто первым комментирует цвет смерти? Я вижу твой пояс, но правда ли мне стоит поклониться? Или же по поясу ползут просто «холодные бусы»?

Стоящие чуть позади воительницы забурчали, быстро подняли открытые ладони на высоту лица и отступили на два шага. Это не наше дело, мы ничего не ставим под сомнение, ни во что не вмешиваемся.

«Холодные бусы». Деана и сама однажды надела их на шею в ответ на глупый вызов со стороны кузин и кузенов. Среди сотен видов змей, ползающих по пустыням, два были крайне опасны. Первый, пурпурный браслетник, — один из ядовитейших гадов, какие только известны людям. Тело его покрывают полосы пурпура всех оттенков, от цвета засохшей крови до яркой алости скальных маков. Укус его сперва вызывает ужасную боль, потом отек, удушение, корчи и, наконец, смерть в кровавом поту, орошающем лицо. У взрослого, здорового мужчины все это занимает всего несколько часов. У ребенка — полчаса, не больше.

Вторая змея, ответственная за немало смертей, — совершенно неядовитая кровавая ручьевка. Эта отдаленная родственница браслетника на первый взгляд кажется похожей на него, словно один тальхер Деаны на другой. Вот только у браслетника всегда парное число полос на теле, а у ручьевки — непарное. А проблему представляло то, что ребятня иссарам любила идиотские споры, в том числе и самый, пожалуй, популярный: найди ручьевку, схвати, повесь себе на шею, пусть оплетет ее, словно холодные бусы. Сложно сосчитать число полос на змее, что убегает от тебя по песку, легко ошибиться в подсчете, когда держишь в руках яростно извивающегося гада. Тяжело умирать, когда надел себе на шею браслетника, в чьих клыках — яд, способный свалить коня. Да, ручьевка отвечала за множество смертей, потому что во время глупых игрищ ее часто путали с ядовитыми родственниками.

Но не об этом были слова Деаны. Она уже доказала свое право на белизну ножен, победив на ступенях Храма Огня Ка’элира — Сапфировый Меч Дома Тростника — и двух его помощников. Об этом поединке рассказывали по всему Дальнему Югу. Но иссарам знали, что ручьевка притворяется кем-то, кем она не является, чтобы не пасть жертвой хищных птиц, пустынных лис или других змей. Она была ловкой, за что ее уважали, но одновременно — совершенно неопасной. Потому и вопрос: Расх и’Ванну носила белый пояс как неопасная змея свои красные? Очень хороший воин, который все же не истинный мастер, тот, кто не умеет вызывать транс кхаан’с по своему желанию, мог бы вне афраагры иссарам годами притворяться тем, кем он не был, требуя большей цены за свои услуги и дешевыми фокусами наполняя сердца врагов страхом.

Единственным упоминанием о «холодных бусах» Деана поставила под вопрос право этой женщины носить белый пояс.

Отчего нет? Она тосковала по звону стали.

Улыбнулась и положила ладони на рукоятях сабель.

Старшая иссарам только кивнула слегка, неспешно отложила на землю колчан и лук.

— Ты права. Я согрешила гордыней, называя тебя девушкой, словно ты моя младшая, глуповатая родственница. Если половина из того что говорят о твоем поединке, правда, то я должна бы отрезать свой глупый язык. Но теперь, — она подняла копье, и оно превратилось в свистящий круг над ее головой, — слова уже вылетели, а я не стану их ловить и глотать назад. Проверим себя?

Деана почувствовала радостный ропот крови в висках. Транс был рядом, ждал вызова, словно старый друг. Рукояти талъхеров, казалось, постанывали от прикосновения ее ладоней. Но оставалось еще одно дело.

— Я ношу под сердцем дитя.

— Знаю. Буду стараться не задеть твой живот. А ты, если можно, не задень мое лицо. До этого времени я не заработала на него шрама и предпочла бы, чтобы так и осталось.

— Хор…

Расх прыгнула к Деане, а копье ее описало круг и выстрелило вперед, словно атакующая змея.

Сабли Госпожи Пламени оказались в ее руках раньше, чем противница сделала два шага. Левый тальхер легко огладил наконечник копья, ровно настолько, чтобы отбить его в сторону, правый приготовился к блоку, потому что эта предсказуемая атака должна была скрывать хитрость.

Скрывала. Второй конец копья ударил снизу, целясь в колено Деаны. Шаг назад, и еще один, когда наконечник ринулся к ее лицу — она почувствовала тень веселья, в конце концов, они ведь условились, что будут стараться не задеть лицо только одной из них, и сконцентрировалась.

Транс пришел, она сама не поняла когда. Вдруг перестала чувствовать тяжесть сабель в руках, шершавую неровность камня площадки, сопротивление, какое обычно ощущает тело, если заставить его экстремально напрягаться. Она превратилась в воду, в ветер. Плыла и летела.

И потому заметила, что ее противница тоже потянулась за кхаан’с.

Должна была почувствовать нечто вроде гордости: если старший, более опытный мастер призывает транс битвы почти одновременно с тобой, это значит, что он уважает и ценит твои умения, что признает тебя равным себе, несмотря на преимущества возраста и большее число проведенных боев. Но для гордости будет время позже, сейчас остается лишь бой, удар за ударом, уклонение за уклонением. Быстрее! Еще быстрее! Сократить дистанцию! Копье в шесть футов — это оружие, позволяющее держать противника на расстоянии, дающее преимущество даже в поединке с тем, кто вооружен гресфом — двуручным мечом для боя с конницей, а потому короткие сабли Деаны должны быть быстры, а ей нужно подступить вперед, атаковать, она не может позволить противнице оторваться от нее и отскочить.

Еще быстрее!

Старшая воительница отбивала все удары: снизу, сверху, косые. Ее копье, хотя и тяжелое, в клепках под самый наконечник, танцевало легко, словно тростинка. Несколько минут обе они выглядели словно окруженные прозрачными завесами: Деана — серебрящейся холодной сталью, Расх — матовой, словно дерево, из которого было выполнено древко ее оружия, — и только сопровождавший их быстрый металлический лязг сообщал всем вокруг, что это не игра и не фокусы, но настоящий бой.

Деана улыбалась под экхааром, так широко, как не улыбалась уже много дней, наполненных попытками взять под контроль хаос в княжестве и опекой над Лавенересом. А поскольку транс кхаан’с несет собственные дары, а один из них — лучшее понимание противника, она не сомневалась, что старшая воительница улыбается тоже. Обоим им это было необходимо: одной — чтобы позабыть о проблемах, второй — чтобы вспомнить, каково оно — стоять против достойного противника и доказывать, что ты на это способна, пусть бы и самой себе.

И обе одновременно поняли, что Деана выиграет этот поединок. Она была в два раза моложе, быстрее и более выносливой, к тому же беременна в то время, когда тело ее достигло пика своих возможностей, а опыт старшей воительницы не мог не обращать внимания на эти преимущества. Через миг Деана сломает защиту и ее тальхеры попробуют крови.

Хватит.

Она прервала атаку в тот самый миг, когда ее противница отскочила, деряса копье в защитной позиции. Деана тоже отступила на два шага и спрятала сабли в ножны. На удар-другой сердца, пока транс еще не успел ее отпустить, она видела все с удвоенным вниманием, отмечала цвет камешков на площади, лазурь воды в прудике, выражающее больше, чем тысяча слов, удивление, почти ощутимо исходящее от Амвер, дочери Павалии, и Бахмери с’Таллар.

Будут рассказывать об этом и через двадцать лет.

— Прости мне мои слова, мастер. — Деана склонила голову перед Расх и’Ванну. — Ты — багровая смерть, греющаяся на песке.

Та коротко отсалютовала оружием, а потом обернула копье и воткнула его энергично в землю. Было видно, что она тяжело дышит, но Деана знала, что она все еще улыбается.

— Тальхеры любят тебя, — выдохнула та. — Прошло уже немало времени с тех пор, когда кто-то заставлял меня так защищаться.

Комплимент требовал вежливого ответа.

— Прошло немало времени с тех пор, пока я не сумела сломать чью-то защиту. Примешь ли ты мое предложение? Станешь ли стражницей моего дома? И учительницей?

— Учительницей? — Расх коротко, резко рассмеялась. — Хочешь, чтобы я тебя учила? Тебя?

Деана покачала головой.

— Не меня. Но уверяю, я найду тебе много внимательных учениц. И вам тоже, — обратилась она к оставшимся. — Если только заключим договор.

Глава 13

Через несколько часов езды им приказали завязать глаза, что Кайлеан немного развеселило. Лея и Дагена тоже улыбались себе под нос, но Ласкольник рявкнул коротко: «Спокойно», — и первым позволил наложить себе повязку. Кайлеан удержалась от пожатия плечами: кха-дар был прав, решительное выказывание легкомыслия в такой ситуации могло склонить кого-нибудь к глупым вопросам.

Лучше, чтобы никто, даже потенциальный союзник, не знал, какими способностями располагает их группа.

Прежде чем им завязали глаза, она подошла к своему коню.

— Торин, только не кусаться.

Жеребчик фыркнул и тряхнул головой.

— Я серьезно, не стану больше платить за потерянные пальцы.

Воин, что держал узду ее коня, резко передвинул руку вниз.

— Лучше не дергай слишком сильно, — сказала она вежливо. — Он может еще и пинаться.

Мужчина — судя по лицу, один из ветеранов в отряде рабов, возможно, даже бывший солдат, — послал ей кривую ухмылку и пробормотал что-то о проклятых коневодах.

— Еще он умеет понимать, что кто-то его не любит, — продолжала она, когда ей подали кусок материи. — Но вообще-то он — хороший конь, только характер у него вредный.

Завязала себе глаза. Один из невольников проверил, хорошо ли, а потом она вслепую вскочила в седло. Уселась поудобней.

Бердеф появился рядом, явно заинтересованный происходящим. Она установила контакт и позволила, чтобы ее захлестнули картины, видимые его глазами.

Странно было смотреть на себя саму. Небольшая девушка со светлыми волосами, заплетенными в короткую косу, сидящая на крупном жеребце; на его спине она казалась малым ребенком, который влез на коня своего отца. Кольчуга, темные штаны — дух пса не передавал ей цвета так, как она привыкла, — сабля на боку и сагайдак с луком у седла. Колчан по другую сторону топорщил перья стрел. Собственно, решила она через мгновение, не так уж и плохо она выглядит. Уселась на коне поудобней, смотря глазами пса. Подняла ладонь ко лбу, откинула волосы.

— Внимание! Едем!

Торин двинулся шагом, приспосабливаясь к шагам проводника. Согласно просьбе, не пытался никого кусать, хотя, если путешествие затянется и конь начнет скучать, он все же попробует использовать зубы.

А может, и копыта.

Они углубились в лес. Детство Кайлеан прошло в Олекадах, и она хорошо помнила тамошние еловые и сосновые заросли, ряды стволов, поросших снизу папоротниками и кустиками травы. Здешние леса были другими, деревья и кусты дико, безумно разрастались, свободное пространство появлялось только там, где поработали люди с железом в руках. Кусты, лианы, заросли, встающие, казалось, с каждой пяди земли. Если вся эта страна выглядит так, то ничего странного, что армия рабов не боялась кавалерии. Здесь десять пеших стрелков могли остановить хоругвь всадников. И ничего странного, что Кахель-сав-Кирху, если именно он и командовал армией, выбрал Халесийскую возвышенность местом для лагеря. Для меекханского пехотинца это были идеальные условия.

Вот только нельзя добиться победы восстания, просто сидя между взгорьями и ожидая чуда.

Они шли гуськом, узкой просекой, вырванной у джунглей. Зелень окружала их повсюду, хотя, передаваемая глазами призрачного пса, она выглядела скорее как серая стена, а туннель, казалось, не имел ни начала, ни конца. В какой-то момент Кайлеан даже почувствовала себя так, словно ее проглотила огромная змея. Несколько раз они сворачивали, петляли и уходили в сторону, но она не слишком-то переживала. Бердеф сумел бы указать ей обратную дорогу даже в ночи и под дождем.

Где-то через четыре часа езды они остановились над потоком, почти речушкой, где им позволили снять повязки, сойти с коней и дать отдохнуть ногам.

Члены чаардана следили за отрядом невольников с интересом, но не нахально. Из нескольких десятков людей осталось лишь пятнадцать, прочие исчезли, растворились в лесу. Наверняка возвратились сторожить Помве. В этот момент их сопровождало трое ветеранов, в том числе седобородый Люка-вер-Клитус, и дюжина легковооруженных. Все действовали умело и быстро, напоили лошадей, раздали сухари и по горстке сушеных фруктов. Постой не должен был затянуться.

— Не боишься, что упадешь с такого большого коня?

Кайлеан даже вздрогнула. Проклятие, она не ожидала, что кто-то сумеет так к ней подкрасться. Рядом стояла Колесо, девушка, которую Йанне подхватил с земли несколькими часами раньше.

— Ты тихая. А я сильно сжимаю его ногами, — произнесла она привычно, наклоняясь и поправляя подпругу.

— Ага. — Худое личико нахмурилось задумчиво, словно Колесу нужна была минутка, чтобы обдумать это простое утверждение. Потом она послала Кайлеан широкую улыбку. — Сильные бедра. А кони вкусные. Я ела.

Ела? Что это значит? Издевается? Смеется над ней, отыгрываясь за то, что они ее поймали? Черные глаза оставались совершенно невинными, но что-то в этом лице заставляло Кайлеан чувствовать себя неловко. К тому же меекх девушки был странным, носовым, шелестящим, раньше она говорила по-другому, без этого акцента.

— Колесо? — Седобородый ветеран быстро подошел к ним, но в движениях его была какая-то осторожность. — Это друзья.

Девушка улыбнулась, а Бердеф, которого Кайлеан призвала миг назад, вдруг переслал ей целую гамму эмоций: беспокойство, страх, гнев. Абсолютно как если бы через миг собирался броситься в битву. В улыбке Колеса было что-то странное. Кайлеан уже видела такие гримасы на лицах людей, охваченных безумием битвы, пьяных от крови и смерти.

— Колесо! — Люка-вер-Клитус схватил черноглазую за плечо, обернул к себе и произнес медленно: — Это друзья. Не они. Понимаешь?

— Носит железо. — Худая ладошка протянулась к Кайлеан, прикоснулась к кольчуге.

— Я тоже. Ступай. Иди проверь, чистая ли дорога впереди. — Он легонько подтолкнул девушку. — Ну, ступай!

Колесо вздрогнула, протерла глаза, улыбнулась снова, уже нормально, потом несколькими прыжками с камня на камень перебралась через речку и скрылась из виду.

Кайлеан смотрела, как движется девушка, с каждым шагом иначе, словно сбрасывая с себя некий балласт, а потом рявкнула:

— Что это, проклятие, было?

Мужчина не отрывал взгляд от стены леса, а выражение его лица стало странно мягким.

— Не что — кто, — поправил он ее тихо. — Колесо, как и сказано. Обычно такого не случается днем, но сегодня она нервничает, потому что ее схватили, а кроме того, вот уже несколько часов она не видит солнца. Насколько я понимаю, скоро придет в себя.

Ну да. Колесо. Не видела солнца и нервничает. Конечно же. В объяснении было столько же смысла, сколько в подтирании крапивой, но одно казалось совершенно ясным.

— Эта девушка — безумна.

— Верно. Но я не знаю второго такого разведчика. Только порой, когда она устала или нервничает…

— Или долго не видит солнца.

— Ага. Тогда она слишком легко уходит. Ну и во время боя. Во время боя — всегда.

— Одержимая?

На пограничье, где племенной магией пользовались так же часто, как и чарами аспектов, разрешенными Великим Кодексом, говорили, что безумцы — это открытые двери для духов и демонов. В Империи таких людей экзорцировали, запирали в башнях или — по необходимости — убивали. Но здесь? В этой странной стране, посредине восстания? Кто знает, каким странностям тут позволяют жить?

«Ты и сама — странность, — подумала она. — Когда бы не чаардан и Ласкольник, ты бы наверняка была сейчас прикована к стене в каком-то храмовом госпитале. Или сгорела бы на костре».

Люка покачал головой.

— Нет. Мы нашли ее в Усварре. На золотом руднике, который мы освободили… который мы пытались освободить. — Что-то странное случилось с его голосом и глазами. Словно лед сковал одно и другое. — Через четверть часа выдвигаемся! — крикнул он вдруг. — Хочешь послушать?

Кха-дар дал четкий приказ: слушать и запоминать, что станут говорить. Собирать информацию не только о том, как велика армия и хорошо ли она вооружена, но и о том, какие люди ее составляют. Но Кайлеан не была уверена, что такая история будет чего-то стоить.

— А зачем?

Ветеран пожал плечами.

— Чтобы ты знала, с кем имеешь дело, как понимаю? Чтобы в следующий раз, если Колесо будет странно себя вести, не пытаться ее оттолкнуть или ударить, как понимаю? Я не хотел бы объяснять генералу, отчего ты погибла.

Да уж! Колесо мало того что была ниже ее и легче, так еще и не воспитывалась в Степях и не сражалась с бандитами и се-кохландийцами, будучи под командованием лучшего кавалериста Империи.

— Не улыбайся так. Ты видела ее в битве?

— А ты меня?

— Ты из чаардана Ласкольника, и я верю, что ты хорошо машешь саблей и бьешь из лука, как понимаю. Но я видел, как Колесо перегрызла взрослому мужчине глотку.

— Зубами?

— Нет, жопой. Ясное дело, что зубами. — Старый солдат перевел взгляд на лес, почесал голову, скривился. — Усварр был золотым рудником под самыми Магархами. Тяжелый рудник, твердые скалы, жилы золотоносной руды между слоями гранита как жаба, расплющенная камнями, некоторые — шириной всего в фут. На таких рудниках работает много детей. Невольничьих детей, понимаешь? Матери на плантациях говорят: лучше бы родить тебя мертвым, чем отдать на рудник. Лучше бы тебя на пол выронили. А Усварр был худшим среди рудников. Понимаешь? Спускали людей футов на сто под землю, туда, где находился главный туннель длиной в четверть мили, а от него шли во все стороны черные дыры в скале, которые глотали ребятенков и не выпускали их никогда. Если какой-то туда попадал, ему давали молоток и долото, несколько мешков для руды и приказывали копать. Еду и воду они получали, только когда выползали с добычей. Некоторые туннели там, говорят, были по несколько сотен локтей длины и шириной вот такими. — Он развел руки на два фута. — Понимаешь. Как черви в земле, ребятенки рыли дыры так, как вела жила, и никогда не выходили к поверхности.

Кайлеан попыталась представить себе: туннель такой узкий, что там можно только ползать на коленях или животе, темнота, сотни, может, и тысячи футов скал над головой.

— Я бы сошла с ума.

— Тебя бы туда не взяли. Слишком большая. Ну, разве что ты была бы аувини — пепельная, и тебя сделали бы стражницей. Ты бы носила кожаный панцирь, короткий меч и кнут.

Это напомнило ей, что Люка сказал раньше Колесу. «Это друзья, не они».

— Они?

— Они. — Он кивнул, а глаза его вдруг сделались дикими и гневными. — Суки, проклятые богами. Аувини — пепельные, рабыни, но высшей касты, знаешь, такие, у кого есть власть над остальными рабами. Некоторым не нужно больше счастья, как понимаю. А знаешь, отчего хозяин рудника послал присматривать баб? Потому что мужчины якобы были мягкими. Потому что порой давали ребятишкам отдыхать — естественно, не задаром, немного развлечения с добрым дядюшкой, особенно если товар был свежим, только принятым на работу… собственно, все едино, мальчик или девочка… понимаешь? Что? Возмущаешься? Стыдишься?

Нет. Она родилась в семье поселенцев в Олекадах. Росла в Степях, хорошо знала, что, если бы ее не приняли Фургонщики, ей и самой пришлось бы найти «доброго дядюшку». За миску еды и угол для сна. Такова жизнь. Но она чувствовала злость. Бердеф ответил на ее настроение, обнажил призрачные клыки. Она почти зарычала, словно пес.

Седой ветеран кивнул.

— Бабы не теряли времени на такие развлечения, зато выжимали из детей все, пока не оставалась только шкурка. Вроде бы именно они придумали крысиную бочку.

Воображение подсунуло ей наиболее очевидный образ, но следующие слова Люки убедили ее, что даже воображение того, кто воспитан в Степях, иной раз подводит.

— Думаешь о старой пытке, как понимаю. — Седой солдат сплюнул на землю и покачал головой. — Нет, не то, девушка. Иной раз ребенок не выходит из туннеля, да? Долго не выходит. Может, умер, может, его завалила осыпь, а может, добралось до него скальное безумие, и он предпочел умереть в темноте. Долгое время стражники посылали в такой туннель другого ребенка, но порой этот безумец сражался и убивал посланца, а тогда приходилось объяснять уже два трупа. А потому одна из них придумала: сажали в бочку несколько десятков крыс и держали в ней, полуобезумевших от голода. Когда ребенок не появлялся слишком долго, выпускали крыс в туннель. А через день или два, когда последняя крыса убегала, другой ребенок влезал туда, убирал кости и копал дальше. Мудрые суки, как понимаю.

Кайлеан глубоко вздохнула. Бердеф дергался в ее голове, и в этот миг не только Колесо могла перегрызть кому-нибудь глотку.

— Не хочу… не хочу больше слушать. Хватит.

— Многовато, как понимаю? Этот рассказ уже подходит к концу. Кахель послал нас туда, триста человек, мы должны были прочесать округу, освободить тех, кто захочет снять ошейник, достать из рудника детей. Застали мы уничтоженные машины, мельницы, молоты для измельчения руды, печи для выплавки золота — все сожжено и разбито. С дымом ушло и водяное колесо, которое приводило в действие меха, качавшие воздух в шахты. Внизу, в главном туннеле, еще можно было выдержать, но в меньших… Суки, прежде чем сбежали и уничтожили рудник, забили все дыры грязью и камнем. Один из наших спустился туда… Мы думали, что никто не выжил, и тут вдруг из какой-то дыры вышла она.

— Колесо?

— Именно. Веса в ней было, на глазок, фунтов шестьдесят, голая, только на локтях и коленях — кожаные накладки, протертые почти насквозь от постоянного ползанья по туннелям. Провела под землей общим счетом три года, шесть месяцев и восемнадцать дней. Судя по дате на ее ошейнике, потому что владельцы рудника выбивали на металле информацию о дне, когда приставили раба к работе. Была единственной, у кого нашлось достаточно сил, чтобы выползти из закрытого туннеля. Потом пыталась вызвать других… но больше никто из них не вышел.

Кайлеан взглянула ему в глаза.

— Это ты сошел в туннели, правда?

— Я. Нашел только гору костей в конце главного туннеля — и ее. И вытянул ее, как последний дурак, не думая ни о чем, понимаешь? К счастью, солнце уже зашло, но и так ее почти ослепил вечерний свет в небе.

— Отчего вы назвали ее Колесом?

— Потому что она не помнила собственного имени, а это было первое слово, которое она произнесла, и целый месяц не говорила ничего другого. Мы кормили ее, следили, чтобы она не ослепла от солнца: повезло, что у меня в отряде был медик. А вот когда она наконец начала говорить, то, казалось, не остановится уже никогда. Болтала три дня кряду. О руднике, о стражницах, о туннелях, крысах… Порой плакала, порой кричала. А порой появлялась и такая, которую ты недавно видела.

— И что мне тогда делать? Мне или кому другому из чаардана?

— Найди ей какую-то работу. Попроси, чтобы привела кого-нибудь или чтобы нечто проверила. Пойдет, потому что она — хорошая девушка. Не провоцируй ее, не ищи ссоры. Тот мужчина, которому она перегрызла глотку, был одним из наших. Некогда раб, как и она. Если бы другие девушки не сказали, что он любил лезть к молодухам и что попытался ее изнасиловать, Колесу не выйти бы из этой истории живой и здоровой. Но если кто-то причинит вред кому-то из отряда прославленного генерала Ласкольника, которого одни боги знают что привело сюда…

Он сделал паузу, а Кайлеан почти рассмеялась ему в лицо.

— Это ты зря. Кха-дар говорит — мы идем. Он вождь-отец, ему нет нужды говорить нам обо всем, правда?

— Правда, — ответил он улыбкой в стиле «что ж, не получилось, но всегда стоит попытаться». — Как оно в армии и бывает.

— Именно. Четверть часа, пожалуй, уже прошла?

Люка-вер-Клитус пожал плечами, послал ей еще одну понимающую ухмылку и вдруг рявкнул во всю глотку:

— Выдвигаемся! Глаза завязать! Лошадников — на лошадей, люди — пехом!

Ха. Это было почти забавно. Завязывая глаза и вскакивая на коня, Кайлеан думала о девушке, которая провела целые годы, роя туннели в жилах золотоносной руды, и о седовласом мужчине, что спустился в шахту и нашел кучу детских костей. Ласкольник приказал проверить, какие люди создают армию рабов.

Именно такие. Соски Лааль, именно такие!

* * *

Едва они выехали из густого леса, им позволили снять повязки. Бойцы чаардана смогли осмотреться. Лагерь невольничьей армии был велик. Они видели его с вершины одного из многочисленных взгорий, но Кайлеан могла оценить его размеры только приблизительно, поскольку он состоял из полутора десятков огромных, огражденных валами кругов, что раскинулись на вершинах ближайших возвышенностей, и боги знают сколько еще палаток, шалашей и примитивных халуп стояли ниже. Каждый круг выглядел как укрепленное селение с собственным предместьем.

Оставалось непонятно, спланировали это или же все выросло, как дикий куст, по мере того как на взгорья приходили все новые отряды бунтовщиков. Холмы тут были довольно высокими, удобными для обороны, но наверняка не могли вместить всех рабов — а сколько их, собственно? Сто тысяч? Сто пятьдесят? Она не сумела бы этого прикинуть, поскольку их проводники вели чаардан так, чтобы обойти самые большие группки людей. Якобы для безопасности своих «гостей»: любой, кто не имел на шее следов от рабского ошейника, мог кончить с ножом в спине. Кайлеан не дала себя обмануть. Судя по лицу Ласкольника — он тоже, хотя следовало признать, что и протестовал он не слишком. Похоже, даже имя прославленного победителя кочевников не помогало тут в обретении доверия. Ну, для того командира и сопровождали она, Йанне, Лея и Дагена. Кайлеан начинала подозревать, что генерал взял их не только ради безопасности.

Впрочем, когда их ввели в самый большой лагерь, она сумела осмотреться. Здешний лес был пореже, чем тот, сквозь который они продирались в последние часы, к тому же неплохо выкорчеванный. В притворно хаотичном скопище палаток и шалашей Кайлеан замечала проложенные, намеченные деревом тропы, выкопанные колодцы, грядки, на которых росли какие-то корнеплоды и овощи, небольшие курятники с орущей птицей и даже ряды выгребных ям, причем, похоже, используемых с умом, поскольку Бердеф не нашел нигде вне их человеческой мочи и дерьма. Не то чтобы специально искал, но этот четвероногий негодник выкаблучивал порой такие номера. Она же заметила, что даже мусор здесь высыпали в специальные ямы. Всюду царил меекханский порядок и чистота — естественно, для укрытого в чащобе лагеря бунтовщиков.

Они проехали и мимо нескольких огражденных площадок, где молодые парни и девушки вместе тренировались с луками, пращами и дротиками. Начинало казаться, что армия бунтовщиков куда более управляема, чем имперские части.

Наконец они взошли к самому лагерю и въехали внутрь сквозь ворота — усиленные и увенчанные сторожевыми башенками. Вершину взгорья оголили и выровняли, создав что-то вроде большого военного плаца. Везде стояли палатки, пошитые из разной материи, но одинаковой величины, а проходы между ними были прямыми, словно древки копья. На глаз палаток было штук двести пятьдесят, что Кошкодур коротко описал так:

— У них тут целый, мать его, полк, — и сразу замолчал под укоризненным взглядом Ласкольника. Кха-дар не желал, чтобы его люди что-либо комментировали или о чем-либо разговаривали. По крайней мере сейчас.

Главная дорога сквозь лагерь привела их к самому большому шатру, который, казалось, сделали из кусков шелковых завес. Люка-вер-Клитус остановился перед входом и сказал, исчезая внутри:

— Останьтесь, вас пригласят.

Ласкольник, не ожидая разрешения, соскочил с коня, остальной чаардан — тоже. Приятно было расправить кости после нескольких часов езды шагом. К тому же здесь, на вершине, легкий ветерок холодил кожу, да и насекомых кружило, казалось, поменьше.

Кайлеан похлопала Торина по шее.

— Ты хорошо справился. Скоро отдохнешь.

Конь по-приятельски толкнул ее башкой, а она вынула удила, потянулась к суме и сунула Торину в зубы кусок морковки. Пусть порадуется.

Помня о поручении командира, она пошла по ближайшему проходу меж палатками, нахально осматриваясь. Ведь такого и можно ожидать от любопытной девицы, верно?

Перед палатками сидели, стояли либо тренировались мужчины, в большинстве своем не настолько старые, чтобы считать их ветеранами войны с се-кохландийцами — хотя хватало и таких, — но все равно они были решительно старше молодежи, что тренировалась на площадках ниже. Возможно, из поколения, которое попало на Дальний Юг детьми, подростками, оторванными от семей. Теперь они тренировались с оружием — Кайлеан видела копья, мечи, сабли и топоры, но преимущественно были это какие-то длинные, расширяющиеся на концах тесаки и нечто вроде серпов или кос, насаженных вдоль коротких древков. Импровизированное оружие, хорошо известное тому, кто рос на неспокойном пограничье, где вилы и серпы порой спасали жизнь. Впрочем, и тут она видела немало тех и других.

Перед некоторыми палатками также лежали пучки длинных, в пятнадцать футов бамбуковых пик, заостренных и обожженных в огне. Мужчины, которые не занимались с оружием, что-то варили в котелках, подшивали одежду, ремонтировали обувь или учились биться — один на одного, двое на двое, четверо на четверо.

Она заглянула в ближайшую палатку и, как и ожидала, увидела десять лежек.

Отряды из десятка человек, спящих в одной палатке, сражающихся плечом к плечу, едящих из одного котелка. Рабы перенесли сюда способы обучения и тактику меекханской армии. Но у них не было ее вооружения. Как она заметила, большинство повстанцев не носили шлемов, используя нечто похожее на тюрбаны, а роль панцирей играли стеганые кафтаны, нагрудники из жесткой кожи или одежда из многочисленных слоев материи. Щиты в большинстве своем тоже выглядели импровизированными, сколоченными из дощечек или из лозняка, обтянутого сукном или кожей. В центре каждого, однако, была намалевана багряная морда какой-то твари.

То есть обстоятельства прояснились: несмотря на множество выигранных схваток и одну или две битвы, повстанцы все еще отчаянно нуждались в оружии и доспехах. Имперская армия побеждала не только благодаря дисциплине и тактике, но и благодаря хорошему и единообразному снаряжению. Даже сто слоев материи, обмотанной вокруг головы, не заменят хорошего стального шлема.

Кайлеан повернула назад, когда завеса главного шатра отошла в сторону и седобородый ветеран пригласил их внутрь:

— Входите. Кахель-сав-Кирху встретится с генералом и его людьми. Ваши проводники могут остаться.

Внутри было холоднее, чем Кайлеан ожидала. Тут царил полумрак, а когда ее глаза привыкли, она начала различать подробности. Во-первых, никакой постели, то есть командир повстанческой армии считал этот шатер своим штабом, а не символом статуса. Во-вторых, возле стола посредине шатра не было ни стульев, ни лавок, а потому придется стоять. В-третьих, около стола некто поставил высокую, в семь с половиной футов, фигуру из черного дерева.

И зачем бы?

Фигура блеснула ослепительной улыбкой, белыми, будто снег, зубами и произнесла на безошибочном, хотя и со странным акцентом, меекхе:

— А вот и славный победитель людей-лошадей и его отряд, где почти половина женщин, ну да и что ж. У нас женщины тоже сражаются, а потому я знаю, чего они стоят. Кахелле просил вас поприветствовать, а потому — так и поступаю. Приветствую в лагере Полка Волков, первого полка невольничьей армии.

Это был мужчина с черной, словно смола, кожей, орлиным носом и резко очерченными скулами, коротко, на палец, не больше, остриженными, а при висках — Седоватыми волосами. Широкая улыбка смягчала хищные черты, да еще этот рост! О широкий зад Сероволосой, даже Йанне доставал бы ему всего-то до плеча.

Кха-дар слегка поклонился.

— Генно Ласкольник, как ты уже наверняка знаешь. А ты?..

— Простите, ох, простите. — Черный мужчина широко развел руками. — Я Уваре Лев, владыка Буйволового Рога племени гуаве из Уавари Нахс. Нынче я гость Кровавого Кахелле, как и вы. Это честь для меня.

— Владыка буйволового рога? — Лея, кажется, была убеждена, что мужчина продолжит говорить и заглушит ее или что она шепчет совершенно негромко. — Отчего мужчины всегда начинают с самых глупых бахвальств?

Кошкодур фыркнул, за ним — Файлен, Даг и сам Ласкольник. Скоро хохотали все из чаардана, только Лея стояла, молчаливо краснея — все сильнее. Тогда раздался звук, который мог бы отгонять ночных демонов. Уваре Лев засмеялся во все горло, откидывая голову назад; ржал так, что, казалось, тряслись стены шатра.

Когда он утих и вытер глаза, они взглянули друг на друга: пришельцы из далекой Империи и чернокожий великан. Чувство подавляющей чуждости куда-то улетучилось.

— Малышка — словно нож для ошкурки: такая же острая. — Уваре заговорил первым. — Как тебя зовут?

Кошкодур отер усы и начал:

— Это…

— Я сама скажу. Я — Лея Каменей из харундинов. — Лея выпрямилась во все свои пять футов. — Лучница чаардана Ласкольника.

— Приветствую тебя, лучница из чаардана Ласкольника. Желаю тебе, чтобы дни твои шли спокойно, а стада всегда были толсты. В эти времена редко есть оказия для смеха, а ты дала мне ее, ничего не прося взамен. Я твой должник.

В этот момент одна из стен шатра поднялась и внутрь вошли трое мужчин. Первый был широк в плечах, среднего роста, одет в льняной кафтан и такие же штаны, его товарищ слева носил суконные портки и кожаный доспех, а кривые ноги говорили о его кавалерийском прошлом больше, чем татуировка на груди. При виде этой татуировки Кошкодур засопел, а Дагена фыркнула, словно рассерженная кошка.

Раздвоенная молния.

Это был один из Наездников Бури. Уж каким капризом судьбы он оказался тут в сопровождении…

Кайлеан даже рот раскрыла. В третьем из вошедших было шесть футов роста, темные волосы заплетены в короткую косичку, а его штаны и рубаху украшали узоры, которые она распознала бы и с закрытыми глазами.

Верданно. Один из Фургонщиков. В возрасте Анд’эверса или чуть старше. То есть мог помнить Кровавый Марш… И спокойно стоял плечом к плечу с Молнией.

Она почувствовала взгляд. Ласкольник движением глаз указал ей на Фургонщика. Естественно. Как только представится случай, кха-дар.

Плечистый в центре заговорил первым:

— Приветствую. Я Кахель-сав-Кирху, лейтенант меекханской армии, сраный пехотинец, как бы вы сказали. Это, — он указал на кочевника, — Поре Лун Даро, некогда он командовал а’кеером Молний. А впрочем, судя по радостным ухмылкам, вы наверняка уже и сами догадались — но помните, это в прошлом. Теперь Поре командует тем, что мы называем своей кавалерией. И прекрасно это делает. А это Кор’бен Ольхевар, он был фелано Ручья лагеря Кай’ве. Имел под своей рукой двенадцать колесниц. Занимается нашими лагерями. Я — командир пехоты. Как видите, у нас тут собраны все военные искусства востока Империи, включая, — кивнул в сторону чернокожего, — местных варваров.

Уваре Лев только улыбнулся. И вовсе не выглядел задетым.

— Лагерь Кай’ве добрался за Амерту почти полностью. — Ласкольник подошел к Фургонщику, протягивая ладонь и заговорив на анахо. — Больше пятисот фургонов.

— Но не его колесницы. — Если мужчина и был застигнут врасплох звучанием родного языка, то никак этого не показал.

— У каждого странствия — своя цена. — Кха-дар пожал ему руку. — В лагере говорили, что, если бы не их фелано, они бы вообще не добрались до Империи.

Лицо Кор’бена просияло улыбкой.

— Так говорили?

— Именно.

Ласкольник отвернулся и быстро загудел на гортанном, твердом языке се-кохландийцев. Кочевник ответил тихо, потом фыркнул смехом и протянул руку. Кайлеан знала этот язык поверхностно, ее се-кохландийский словарь ограничивался несколькими проклятиями, но тут, кажется, не произнесено было ни одного, потому что оба мужчины пожали друг другу руки.

— Можем говорить на меекхе, — сказал наконец Молния. — Я хорошо его знаю.

— Я тоже. — Фургонщик подошел к столу и оперся о него.

— Как и большинство людей в этом лагере. — Кахель-сав-Кирху пожал ладонь Ласкольника. — Меекх за последние двадцать лет сделался вторым языком в Коноверине — после суанари.

— Я слышал об этом, — кивнул кха-дар. — Палец говорил, что в этом больше минусов, чем плюсов. Никогда не известно, кто тебя слушает и сколько понимает.

— Палец?

— Гончая.

Предводитель рабов скривился, словно ему пришлось выпить кубок кислого вина.

— Может, об этом позже. Представишь нам своих людей?

Они подошли к столу, на котором лежало несколько больших листов бумаги, покрытых линиями и знаками. Ласкольник коротко представил своих: имя, фамилию, когда говорил о Кошкодуре, добавил и военное звание. Кахель-сав-Кирху присматривался к каждому из них на протяжении удара сердца, не более, кивал, пожимал ладонь. У него была довольно деликатная, но не мягкая хватка.

— Я рад принимать вас, — обронил он. — Когда до нас добралась весть, кого встретил наш патруль, я не мог поверить. Я слышал об атаке под городом во время Битвы за Меекхан. И о разбитой и прореженной орде кочевников. Слышал также и обо всех возможных почестях и наградах, которые после обрушились на Генно Ласкольника, генерала и создателя меехканской Конной армии. Говорили, что если бы этот проклятый варвар хотел взять себе в жены дочь любого из имперских родов, то дочки эти наперегонки бросились бы в его спальню, чтобы он мог испытать их и выбрать себе лучшую.

Кайлеан обменялась взглядами с Даг. Что-то в голосе Кахела приказывало быть настороже.

— Оттого, повторю, я не мог поверить, что кто-то из самых сильных людей Меекхана лезет через полмира от Империи с горсточкой наемников. Это глупо. Безрассудно и глупо настолько, что у меня не хватает слов.

Ого, так вот он к чему вел. Вождь армии рабов не любил длинных вступлений, шел, будто полк тяжелой пехоты в атаку, напрямик.

Ласкольник пожал плечами.

— Я лошадник. Атакую врага, сидя на спине большой, злобной, вонючей скотины, которая может меня сбросить и затоптать. Не ожидай от меня рассудительности. Но если не принимать этого во внимание, ты ведь веришь, что я тот, за кого себя выдаю, верно?

— Я видел тебя, генерал, и уж извини, но такую морду не позабудешь. Наш полк шел на север, под Ласаверию, а ты приехал с приказом насчет того, что те две хоругви кавалерии, которые нас прикрывали, должны остаться. Пятью днями позже меня уже гнали канчуками на восток.

— Обижаешься?

— Нет. Два полка кавалерии нисколько бы нам тогда не помогли, даже пять. Мы наткнулись на самого Йавенира, никто не ожидал его там. Впрочем, это старые дела. Но я помню тебя, и несколько прочих людей, которые видели собственными глазами Генно Ласкольника, подтвердили, что это ты. В том числе Люка, а ему я верю безоговорочно. А потому — вопрос. Что ты здесь делаешь, генерал?

Кайлеан обменялась взглядами с Дагеной. Может, и они наконец-то узнают. Кха-дар в последнее время был куда более молчалив, чем обычно: отправляемся на юг, нужно осмотреться, гасить пожары, служить Империи — и всякая такая ересь. А потому они поехали, хотя их служба пока что состояла только в том, чтобы отбивать себе задницы и отгонять тучи летучих кровопийц. Так, может, сейчас…

— Я осматриваюсь. — Генерал погасил их надежду двумя короткими словами. — В Империи есть люди, которые с большим беспокойством следят за событиями на Дальнем Юге. Особенно за тем, как тут относятся к рабам. И не только к меекханским.

Он обвел взглядом Молнию, командира лагеря из Фургонщиков и черного воина.

Поре Лун Даро фыркнул, и некоторое время казалось, что он сплюнет на пол.

— Эти люди слишком долго ждали. Слишком. Когда мы истекали кровью под кнутами надсмотрщиков, когда наши сыновья шли на рудники, а дочери — в бордели, когда Тростники устраивали на нас охоту — нами никто не интересовался. Не беспокоился. Только сейчас, когда некому собирать специи и присматривать за шелкопрядами, они вдруг заволновались. Меекханские купцы переживают, что караваны не пойдут на север, что корабли не покинут порты, груженные перцем, шафраном и шелком?

Ласкольник глянул ему в глаза. Твердо.

— Нам пришлось восстанавливать страну после визита неких диких гостей с востока. Отстроить города и села, заново засеять поля, заселить опустевшие провинции. Но, как я понимаю, здесь — это в прошлом.

— Верно. — Кахель-сав-Кирху положил руку на плечо кочевника. — И мы не станем к этому возвращаться. Но много людей, генерал, могут быть злы на то, что Империя так долго ждала, чтобы сделать хоть какой-то ход. И речь даже не о том, чтобы послать армию, мы не дураки. Но они могли сделать… хоть что-то, наверняка были другие пути, чтобы повлиять на здешнюю политику по отношению к рабам.

Его улыбка казалась вытесанной на лице тупым резцом.

А следующие слова кха-дара потрясли не только Кайлеан.

— А кто поддерживал здешнего князя и его младшего брата по дороге к трону? Ты полагаешь, что все решила только чистота крови Самереса Третьего? Как так случилось, что после стольких лет появился князь, который начал ослаблять рабские ошейники? Чьи ножи следили, чтобы его враги и конкуренты постучали в Дом Сна? Благодаря чьему золоту жесткое дворянство смягчалось, а ремесленные цехи не слишком сопротивлялись, когда вводили законы, что облегчали положение рабов? А второй из братьев? Лавенерес? Слепец в мешке змей, а ведь он удержался достаточно долго, чтобы его любовница получила власть.

Все в шатре, даже члены чаардана, таращились на Ласкольника, словно тот вдруг взлетел и заговорил чужими языками. В воздухе повисли вопросы без ответа. Собственно, насколько глубоко генерал оказался втянут в дела имперских тайных служб? Сколько он знает? Сколько может? От чьего имени говорит?

Генерал улыбнулся, словно чувствуя, какой тропой текут у всех мысли.

— Естественно, это только слухи. Империя со всей решительностью станет отрицать обвинения в том, что она пыталась влиять на политику других государств, чью свободу и независимость она ценит более всего на свете. Торговля и добрые отношения со странами юга для нас самое важное, а ведь здешние княжества — не вина тому, что кочевники продали сюда столько меекханских невольников.

Кайлеан моргнула. Это не был ее кха-дар: простой и немного жесткий командир с невероятным везением, удивительно умелый с лошадьми. Этот мужчина говорил голосом гладким и скользким, словно тончайший шелк. Одеть его в золото и дать хрустальный бокал — и его было бы не отличить от остальных аристократических шутов.

Ну ведь он как минимум десяток лет крутился в столице, — вспомнила она. Сам говорил об этом. Приемы, бега, поединки, интриги и политика. Сколько бы он прожил, если бы не умел лавировать среди старой и новой аристократии как один из них? Сказал, что ему это наскучило и что он сбежал на Восток, но может — вовсе не сбежал? Может, это была лишь часть игры, которую он вел.

Кахель-сав-Кирху хмыкнул, переламывая тишину, которая воцарилась после последних слов Ласкольника.

— Любовница Лавенереса не приняла власть, а захватила. Кроваво, сражаясь в Оке Агара насмерть с Обраром из Камбехии. А сам Лавенерес вот уже два месяца не приходит в сознание.

— Я слышал. Слышал и то, что кто-то перерезал глотку его брату, пытался похитить его самого и поддержал Обрара в претензиях на престол. И неясно, кто именно это был. Одна из тех вещей, которые я хотел бы узнать. В этой стране рабы — всюду, не только на полях, но и во дворцах, купеческих домах, в мастерских. У них есть глаза и уши. А самое важное — у них есть разум. Десять лет деяний людей, которые хотели изменить юг без пролития крови, были разрушены за несколько месяцев. А поверь мне, есть те, кто вне Норы и Псарни, кто не позабыл о сотнях тысяч подданных, что страдают в оковах.

Когда бы глаза были лампами, ох, когда бы глаза были лампами, то огонь, который вспыхнул в зрачках лейтенанта, осиял бы весь шатер.

— Император?

— Император не сделает ничего, что поставило бы под угрозу интересы Империи. — В голосе Ласкольника снова появился шелк и кружева, намоченные в масле. — Все сплетни о том, что его величество вмешался в дела, могущие повлиять на внутреннюю политику наших друзей, ложны.

— Тогда, чего же хот… чего хочешь ты, генерал? Зачем ты сюда приехал?

— Я уже говорил: за знанием. — Кха-дар снова стал собой: спокойным, деловым офицером. — Кое о чем из того, что меня интересует, я уже сказал, что до остального… до вас… Хорошо бы знать, каковы ваши планы, ожидания и надежды. Вы не можете сидеть на этих холмах, кормить людей трофейной кониной: коноверинцам и другим в конце концов надоест, и они перестанут посылать вам кавалерию. А кроме того, у вас и соль скоро закончится.

Кровавый Кахелле улыбнулся. Легонько, но это была первая искренняя улыбка, какую Кайлеан от него увидела.

— К Помве я пошел не за кониной, но соль и бочки взял, поскольку знал, что конины-то там окажется достаточно. Ее всегда достаточно, когда кавалерия полюбится с козлами и квадратом пикинеров.

— Тогда зачем ты дал им тот бой?

— Ты знаешь, что они сделали? Видел стены города?

— Да. Месть?

— И она тоже. Но они не остановились на убийстве собственных рабов. У них была тысяча Соловьев и две тысячи конных наемников, и они начали охотиться на наших людей. Высылали патрули по двести-триста лошадей, устраивали охоту на группки, которые бежали к нам. Вешали их на месте или в городе. В радиусе пятидесяти миль от Помве ни один раб не мог быть уверенным в своей судьбе. Тамошний городской совет платил золотом за голову каждого убитого.

— Палец ничего мне об этом не говорил.

— Тот, с Псарни? Для нас больше сделали меекханские купцы, чем Гончие.

— Как?

— Что?

— Как вам помогают купцы? И какие именно?

Стоящие у стола мужчины переглянулись. Нет. Такой информации они не выдадут никому. Даже стой перед ними сам император.

— Эти люди рискуют жизнью. Некоторые жизнью поплатились. А как? Информацией и деньгами. Золотом и серебром.

— А вы за него покупаете…

— Еду, железо, из которого можно ковать оружие. Лекарство. Готовое оружие — тоже. Здесь под всяким крупным городом есть караван-сарай, а в нем — охранники, наемники, бывшие солдаты, ищущие приключений. Часть из них имеет запасное оружие, которое им не нужно на каждый день. У многих — достаточно ума, чтобы понимать: пока продолжается восстание, купцы не отправятся на север. А потому легче продать оружие и доспехи, чем смотреть, как они покрываются ржавчиной. Кроме того… некоторые местные торговцы продадут тебе все, если только ты хорошо заплатишь. А мы платим самородками.

— Сколько рот сумеешь так вооружить?

— Немного. Главным образом мы используем то, что захватываем или делаем сами.

— И что вы планируете? — Ласкольник не дал соскользнуть с темы. — Как долго собираетесь тут сидеть?

Неожиданно отозвался Уваре Лев, причем, если судить по легкой гримасе на лице Кахела-сав-Кирху, неожиданно для остальных командиров восставших.

— Две луны, — проворчал черный великан. — Через два… на меекхане говорят «месяца», да? Через два месяца и десять дней начнется сезон дождей. Примерно так, но начнется — точно. Будет лить, каждый день сильнее, пока в конце месяца не польет без остановки. В таких лесах непросто жить и сейчас, а в сезон дождей они для этого совершенно не предназначены. Нельзя охотиться, обрабатывать землю, странствовать. Тропы превращаются в болото, черви ползут из любой щели, появляются болезни, жар, понос и смерть. Нам нужно выдвинуться отсюда самое позднее через два месяца — или оставим тут свои кости.

Кайлеан смотрела. На гримасу на лице Кровавого Кахелле, на злые глаза Молнии, гневный, непроизвольный жест Кор’бена Ольхевара. И все это было нацелено на Уваре. Она взглянула на Ласкольника. Видел ли он этот конфликт? Линии раскола? Командиры бунтовщиков не могли договориться.

— И куда вы собираетесь идти? — Ласкольник сложил руки на груди, поджал губы, фыркнул. — Половина Далекого Юга охвачена огнем, и о вас, чтоб его, все слышали. Все знают, что самая большая группа взбунтовавшихся рабов скрывается на холмах на пограничье Коноверина и Вахези. По дороге мы миновали верстовые столбы с надписями «К повстанцам — туда». Вы прославились. Матери пугают детей рассказами о том, как под Помве вы уничтожили десятитысячную армию, а князь Вахези, говорят, ссыт от одной мысли о непобедимых ордах взбунтовавшихся рабов у своих границ. И потому все, каждый раб, который снимет ошейник, отправляется на запад. К вам. Через два месяца тут может оказаться двести тысяч человек, а может, и все четверть миллиона. И что станете тогда делать? Куда пойдете?

Ему ответила тишина и взгляды столь гневные и твердые, словно камни, метаемые из-за угла. Кайлеан поводила глазами по командирам рабов, ища какие-то указания — у них есть планы, далеко идущие и подробные, или же они просто дают нести себя волне случайностей? Этот… город в джунглях выглядел довольно хорошо управляемым военным лагерем, с тренировочными площадками, огородами, курятниками и колодцами, и она могла бы поспорить, что где-то дальше в лесу нашла бы выкорчеванные поляны, на которых держали скот — у рабов же имелась собственная кавалерия и лагеря. Но все это было ужасно временным — немеекханским. Дерево, камыш и тряпки. Так куда же они намеревались отправить свою армию?

Кахель-сав-Кирху улыбнулся первым, но это не была улыбка, которую стоило ожидать.

— Этого маловато, генерал. На меня не действует магия имени того, кто разгромил се-кохландийцев, спас верданно, того, кто является доверенным человеком императора. Наши планы — конкретны, мы знаем, что хотим получить. Свободу. Свободу для всех, кто захочет снять ошейники, присоединиться к нам и вместе сражаться. Но они… — он зацепился взглядом за черного великана, — достаточно гибки, чтобы не раз и не два поймать врасплох наших врагов. Но если ты думаешь, что придешь сюда, сверкнешь именем, волчьей улыбкой и несколькими предположениями, а мы падем на колени, вознося благодарности Матери, потому что Меекхан о нас вспомнил, тогда у тебя помутилось в голове от постоянной скачки.

По мере того как вождь рабов говорил, плечи его распрямлялись, а голос становился резче. Кайлеан уже понимала, что волшебство имени Ласкольника на него и правда не действует, что он уже пришел в себя от удивления и принял решение.

— Мы знаем, что Империя не пришлет нам на помощь армию. Не только потому, что мы далеко. Меекхан продает сюда сталь, медь, олово, фаянс, стекло и много других товаров, везя взамен специи, хлопок, шелк, золото и драгоценности. А потому я соглашусь с Поре Лун Даро, что наш бунт не на руку многим людям в Империи. Нет! — Кровавый Кахелле вскинул обе руки, прерывая ответ Ласкольника. — Молчи. Мы из того поколения, которое узнало предательство. Когда я вступал в армию, я приносил слова клятвы: «и не брошу товарища в бою». Помнишь? Присяга одинакова и для пехоты, и для кавалерии. Я полагал, что эта клятва охраняет и меня. Но нас покинули. И все эти годы в рабстве выкупали дворян, богатых купцов и ремесленников, но о таких, как я, крестьянах и простых солдатах без поддержки, никто даже не вспомнил. О таких, как они, — он кивнул на товарищей, — тоже. И только когда мы вышли с полей, выползли из рудников, когда подожгли плантации и уничтожили мастерские… только тогда Империя вспомнила о нас. Когда я услышал, что ты здесь, подумал, — мощные руки стиснулись в кулаки, — подумал, что, возможно, что-то изменилось. Но ты пришел с одними вопросами. Как? Что? Где? Последнего такого, который крутился по лагерю и задавал такие вопросы, мы приказали…

— …закопать в муравейнике. — Уваре Лев смерил их ледяным взглядом. Подобные взгляды были и у остальных представителей повстанческой армии; куда-то исчезли сердечные хозяева, а Кайлеан поняла, что она — и остальной чаардан — тут в одиночестве, в чужом лагере, всего ввосьмером. — Перестал кричать, прежде чем солнце преодолело восьмую часть дороги по небу. Слабак.

Кахель-сав-Кирху вздохнул, расслабил кулаки и продолжил:

— Если ты тут по поручению императора, то у тебя должен быть какой-то контакт с ним. Может, магический, а может, ты просто умеешь громко кричать, не знаю… но скажи ему… скажи ему, что нам нужно больше, чем слова. И что тут нет меекханцев и прочих рабов. Тут есть только рабы. Носящие ошейники. И что если Империя могло выслать тебя сюда с шестью сотнями солдат, то может прислать их и шесть тысяч. Или десять. Это будет сила, которая не покорит Юг, но с которой все станут считаться. Потому что тут и теперь в расчет идет лишь сколько мечей при тебе. Сколько сабель и луков. А потому… — он снова вздохнул. — Приближается вечер. Ночью я не отошлю вас в обратный путь. Останьтесь. А завтра вы покинете лагерь и вернетесь в Белый Коноверин. Ты не спросил, генерал, что можешь сделать для нас, хотя наверняка хотел, я ведь прав? — Горькая усмешка искривила лицо бывшего лейтенанта. — Мне нужен некто, кто передаст весточку Госпоже Пламени. А теперь — отдохните. Можете ходить по лагерю Волчьего полка, говорить с людьми, осматривать их вооружение, видеть, как они тренируются. Но вам нельзя выезжать за валы. У вас нет следов от ошейников на шее. А утром я приглашу тебя на беседу, передам мое послание и дам людей, которые проведут тебя под Помве. Дальше — дело за вами.

Он отвернулся.

— Люка покажет вам, где заночевать и разместить лошадей. Ступайте.

Глава 14

Доклад Крысы подтвердил Велергорф, который уперся, что проверит все сам. Кеннет позволил, послав с ним полдюжины людей с оружием. Татуированный десятник вынырнул из дыры через полчаса, принеся еще несколько предметов: деревянный кубок и ложку, раковину, которая наверняка некогда выполняла функцию бокала, поскольку у нее была витая ножка, а еще горсточку просверленных камешков, кусок полотна из жесткой, грубо сотканной материи.

— Крыса прав, — сказал Велергорф, когда Кеннет и остальные десятники собрались вместе. — Кто-то забаррикадировался, подперев дверь досками, оторванными из столов, а потом взобрался на полку под стеной, чтобы прорубить путь наружу. Не знаю, сколько времени это заняло, потому что палуба в этом месте — в локоть толщиной, но когда человек напуган, то и гору насквозь пробьет.

— И?

Десятник еще раз показал свои находки.

— Кубок маловат для мужчины, и тут, видите, вырезаны цветочки и птички, я голову отдам на отсечение, что он принадлежал женщине. А эта раковина великовата, на глаз — с кварту емкости, а ее узоры? Гарпун, зубастая рыба, тварь со щупальцами. Пил из нее мужчина. Бусики из камешков, абы какие, совершенно как игрушка для ребенка. Видите?

Теперь видели. Ясно и отчетливо. Только что это им давало?

— И куда ведут забаррикадированные двери?

— Одна — туда, — десятник махнул в сторону кормы. — А вторая — в противоположную сторону, господин лейтенант. Обе дополнительно проклеены смолой, так что практически вросли в косяки. Если хотим проверить, перед чем их заперли, придется рубить. — Он заколебался. — А мы хотим?

Взгляды сержантов сделались внимательны и осторожны. Здесь были солдатами. А солдаты обычно не ищут проблем сами, поскольку военный опыт говорит, что любопытство — прямая дорога к куску стали в кишках.

Кеннет сжал губы.

— Мы на траханом корабле, что уже отвез нас на добрых сто миль на восток. Плывем вдоль Большого хребта — впрочем, в том направлении, в котором мы должны были идти, что почти забавно. Но за восемь-десять дней мы минуем горы, и никто не знает, какие земли и моря находятся к северу от Олекадов и плоскогорья Фургонщиков, а я предпочел бы не проверять этого первым. Также мы не знаем, кто правит этим кораблем, не знаем, отчего он пробудил такую ярость Владычицы Льда. Мы не знаем ничего. И у нас есть еды на семь — десять дней, а потом останутся нам псы и ремни.

Большая часть стражей скривилась при одном упоминание о таком. Псы были… почти членами отряда.

— Начнем с ахерских. А еще у нас потеряны все сани с припасами для животных. С сегодняшнего дня они получают половину ежедневной порции. Как и мы. Воды нам хватит, пока сможем растапливать снег и лед. Но важнее всего, что придется сидеть и ждать чуда. Ну разве что у кого-то из вас есть идея, как выбраться отсюда, не потонув и не замерзнув. Слушаю.

Некоторое время они молчали, наконец Андан поднял руку.

— Невод?

Они с Велергорфом уже раздумывали над этим, когда вчера бросали кусочки дерева в воду и смотрели, как те исчезают за кораблем.

— Борт тут как минимум восемьдесят локтей. Корабль плывет со скоростью бегущего человека и продирается сквозь море, полное льда, битого и целого. Все, что мы опустим в воду, будет порвано и раздавлено в несколько минут.

— Может, он замедлится.

— А может, помчится, Андан. А если бы нам это удалось, то что? Хочешь дрейфовать на этих бревнах посреди океана? Или ты умеешь маневрировать? Вот это была бы неожиданность, десятник.

Коренастый сержант махнул рукой в сторону выхода из комнаты, которую обследовал Велергорф.

— Ну так как, господин лейтенант, рубим эту дверь?

Кей-Треффер, как всегда, был конкретен.

— Нет. Скажу более, мы укрепим ее еще парой досок. Если там и правда тепло и сухо, мы можем использовать комнату как укрытие.

— Слушаюсь, господин лейтенант.

— Хорошо, Вархенн. Мы не спустимся туда все: скажем, половина отдыхает внизу, остальные осматриваются тут и контролируют палубу. Посменно. Меня интересует палуба, те остатки столбов. Хочу добраться до кормы, потому что на всех кораблях там находится руль.

В их глазах разгорался вопрос.

— Он поворачивал, — пояснил Кеннет. — Когда мы убегали по льду, он поворачивал и замедлялся. Потом повернул еще раз, на восток. А это значит, что кто-то им управляет. Вам не интересно, кто именно?

Они кивнули, мрачно кривясь. Им было интересно. Такой интерес раздражает до свербежа и заставляет кипеть кровь.

— Последний вопрос. — Кеннет смотрел на сержантов, переводя взгляд с одного на другого. — Как люди? Держатся?

Велергорф первым пожал плечами.

— Справляются. Пока есть работа — нет времени на раздумья. Некоторым страшно, но это не дурной страх, не такой, что отнимает разум и высасывает силы, а хороший, велящий быть осторожным, не лютовать, а думать. Ты жив, и еще есть надежда, что живым и останешься. Потому — не все плохо. Другие говорят: мы провели самый большой в мире караван через горы, мы сражались во Мраке, а потом вышли оттуда прямо в битву сотен тысяч кочевников и Фургонщиков. И мы все еще живы. Корабль размером с город не настолько уж и страшен рядом со всем этим, справимся и с таким.

«Другие говорят». Конечно, десятник, конечно.

Бергх блеснул ухмылкой из бороды.

— Тут горцы, господин лейтенант. Если ты видел лавину, завалившую село, если ты плевал в глаза горному медведю или взобрался по стене в тысячу локтей, то мало что сумеет тебя испугать. А кроме того, эта хрень настолько велика, что легко позабыть, что это корабль. Сейчас, например, и качка почти не чувствуется.

Корель-дус-Одерах, новый десятник Восьмой, покивал.

— Это было хорошее решение, господин лейтенант, пусть и безумное. Атаковать плавающую гору… Хороший приказ. Когда бы не он, мы бы кормили рыб. И парни знают об этом.

Кеннет уже собирался напомнить, что не все это вспомнят, но вовремя прикусил язык. Они уже попрощались с погибшими, а призывать их назад принесло бы неудачу.

— Хорошо. Но если вы увидите, что кто-то на грани, — дайте знать. Это приказ.

— Так точно! — Они отсалютовали неожиданно четко, по-военному.

— Хорошо. Четные десятки отправляются вниз, усиливают двери, а потом — обогреваются и отдыхают. Можно развести огонь, но такой, чтобы просто согреться и разогреть еду. Возьмите несколько кусков дерева отсюда. Только осторожно, я не хочу пожара. Собаки и нечетные десятки контролируют наверху. Когда подкрепимся, я беру свою десятку и пятую — пойдем проверим дома на середине корабля. Поищем дорогу на корму. Третья и седьмая остаются тут, присматривают за Крысами и за всем остальным.

— За чем — «остальным», господин лейтенант?

— Еще не знаю, Церес. Но падальщики обычно пожирают трупы тех, кто за этим «остальным» не присматривал.

Ему удалось вызвать несколько кривых ухмылок. Вот и славно.

— За работу!

* * *

Исследованию носа и середины корабля они посвятили несколько дней. Для разведки Кеннет выбрал своих людей и десятку Фенло Нура, рассчитывая на его талант. В этот момент только хмурый десятник и Моива Самрех обладали чем-то, что можно назвать магическими способностями, но крысиной колдунье он не доверял настолько, чтобы брать ее с собой. Кроме того, он немного надеялся, что они сумеют отыскать хотя бы следы Борехеда, а умения Нура видеть духов в этом случае оказались бы куда полезней, чем какая-то там Жгучая Игла.

Здания были целым городом. Им удалось увидеть улочки, небольшие площади и даже подобие рынка. Корабль в этом месте расширялся ярдов на двести, а дома тянулись, куда ни глянь. Сколько людей могло тут жить? Две, три тысячи? Понять было непросто, большинство строений оказались разбиты и, похоже, сметены с палубы, и только невысокие контуры стен свидетельствовали о том, где они стояли. Там, где разрушения были поменьше, в нескольких местах остались даже целые четырехугольники стен — и тогда становилось понятным, что некоторые дома поднимались на три, а то и на четыре этажа.

В путанице бревен поменьше и гнилых канатов посреди городка лежал огромный столб, вырванный, скорее всего, из палубы. Клочья толстой ткани, саваном покрывающей его, выдавали предназначение конструкции.

Мачта.

Одна из многих, которые, похоже, некогда гордо вставали к небесам.

Все из того же материала, что и корпус. Из дерева настолько черного, что непросто заметить слои на его поверхности, и столь твердого, что непросто его рубить. Даже материал паруса выглядел словно сотканным из толстых, древовидных волокон.

Они осторожно ходили меж домов. Кеннет распорядился, чтобы шли под охраной, каждый солдат все время находился в поле зрения как минимум двух других. Они не знали, есть ли дыры и здесь, как на носу, а кроме того, в голове лейтенанта все еще оставался образ комнаты с дверьми, забаррикадированными изнутри. К счастью, улочки были достаточно широкими, чтобы не приходилось использовать специальные фокусы вроде обвязывания веревками.

Там, где остались стены, люди могли дивиться точности соединения балок, четкости выполнения затесов. Уцелевшие двери идеально подходили к косякам, в стенах не было ни дыр, ни щелей. Несколько фрагментов крыш с — кто бы мог подумать! — деревянным гонтом, казалось, давали неплохую защиту от дождя и снега. Тут тоже получилось бы неплохое место для лагеря, решил Кеннет. Даже лучшее, чем дыра в корпусе, откуда нет пути к бегству. Если сегодня они не найдут дорогу на корму, завтра утром перейдут сюда.

Багор, один из людей Фенло Нура, вошел в ближайший дом, один из тех, в которых сохранилась большая часть крыши и стен. Кеннет смотрел сквозь дверь. В комнате было ярдов восемь длины, шесть ширины, один вход и два окна на противоположных стенах, а остатки крыши говорили, что это не просто сельский дом. Стол тут, как и в помещении под палубой, прикреплялся к полу, а из стен вырастали полки. И внутренности комнаты были чернее, чем остальной корабль.

Багор проехался ладонью по столу, подняв в воздух тучу черной пыли.

— Тут горело. — Он осмотрелся вокруг, подошел к стене и поцарапал ее ножом. — Везде горело, господин лейтенант. Причем — сильно.

Ударил в одну из полок, и та отвалилась от стены несколькими кусками.

Ну вот и нечто новое. Поджечь это дерево — для такого требовалось немало масла или же использовали магию. Да и то, как видно, не добились большего, чем осмолить стены изнутри. Багор понюхал гарь, нахмурился и — словно что-то пришло ему в голову — сунул это в рот.

— Проголодался?

— Немного, господин лейтенант. — Стражник улыбнулся, обнажая почерневшие зубы. — А кроме того, уголь хорош для освобождения от газов.

— Сегодня ты спишь снаружи. — Нур перебросил арбалет в другую руку, протянул руку через порог внутрь комнаты и проехался пальцем по стене. — Это то, что я думаю?

Сунул палец в рот, попробовал, сплюнул черной слюной.

— Соль. Пожар гасили морской водой.

В принципе, это было очевидным, они же находились на корабле, где для гашения огня навряд ли использовали бы пресную воду, но выражение лица десятника указывало, что он имел в виду что-то другое.

— Могу я кое-что проверить, господин лейтенант?

— Давай, только чтобы мы это видели.

— Так точно.

Сержант присоединился к своему солдату, подошел к дырам от вырванных окон, минутку посвятил полкам, заглянул под стол. На несколько ударов сердца исчез за стеной, которая находилась напротив окон.

— Двери открываются наружу?

— Я вижу это, Нур. Что с того?

— Войдите и гляньте.

Кеннет отдал приказ, и, прежде чем он переступил порог, несколько стражников встали в охранный круг вокруг дома. Пол заскрипел под его ногами угольками, он почувствовал кислый, с легкой тухлостью, запах.

— И что тут?

Фенло показал ему кучу обломков, что лежали под стеной. Какие-то деревянные планки, обугленные кубки и нечто, что выглядело остатками сломанных стульев.

— Вы заметили, господин лейтенант, что ни в одном из этих домов нет ничего, что напоминало бы кровать?

— Нет. Но ты прав. И какой вывод?

— Пока — никакого, но стоит запомнить эту подробность. Так я думаю. Хочу осмотреть еще несколько мест, поскольку то, что я подозреваю, несколько безумно. Нужно бы удостовериться.

Кеннет уже научился доверять подозрениям своих людей.

— Действуй.

Они двинулись вдоль улицы. Тут уцелело несколько домов, более или менее разрушенных. Во всех некогда безумствовал пожар, порой столь интенсивный, что стены можно было пробить сильным пинком. Два завалились полностью, открывая внутренности дождю и снегу.

Нур ходил по руинам, проверял, пробовал обугленные остатки на вкус, что-то бормотал под нос. Наконец остановился и некоторое время смотрел на большую кучу, сбившуюся под стеной. Кеннет не подгонял его, поскольку и сам начал подозревать, к чему ведет десятник. Однако выводы и вправду были настолько абсурдными, что лучше бы их огласил кто-то другой.

— Был пожар, — наконец произнес десятник. — Пылала вся улица. Но огонь вспыхивал внутри, всегда внутри дома, словно все одновременно подожгли свое добро. А потом пришла волна. Ударила оттуда, — он указал на левый борт, — перевалила через город, ворвалась в комнаты через окна, смела все, что было внутри, под противоположную стену и погасила огонь. Может, это она уничтожила остальные дома, сломала мачты… проклятие, не верю. Но готов поклясться головой, что пожар она погасила. Потому-то там, где стены устояли, окна выломаны внутрь, а все, что смыла вода, лежит кучей под стеной.

Солдаты загудели, а кто-то, кажется Сомнель из Пятой, фыркнул. Кеннет утихомирил их нетерпеливым движением руки. Нур говорил именно то, о чем догадался и он сам.

— Волна? — спросил он ради уверенности.

— Да, господин лейтенант. Волна. Чтобы погасить пожар.

— Но ты ведь знаешь, что у этого корабля борта высотой в сорок ярдов? А то и выше?

— Знаю.

— И насколько высокой должна быть волна?

С другой стороны, такое недоверие не имело смысла, раз уж они стояли на корабле размером с город. Что-то же придало ему настолько монструозный вид. Как знать, по каким морям он плавал раньше.

— Ну, ей не обязательно оказываться высокой, человек. Может, и вообще не было никакой волны.

Дюжина арбалетов нацелилось в сторону, откуда раздались слова, прежде чем пали первые три из них. Только одна персона во всем мире говорил Кеннету «человек».

— Ты прямо напрашиваешься на смерть, шаман.

— Может. Может, смерть была бы лучше того, что близится. Если бы я знал… если бы знал, что мы тут встретим, не просил бы вас о помощи, а повел бы племена за горы. Даже без позволения других родов, даже на войну и смерть. А теперь… Слишком поздно.

Лейтенант наконец взглянул на ахера. Борехед сидел в десятке шагов от них на чем-то вроде кучи обугленных бревен и досок. Черный от сажи и угольной пыли, он выглядел словно странная, угловатая носовая фигура. Глаза были погасшими и пустыми.

— Опустить оружие. Ты ранен?

— Неважно. — Шаман покачал головой, исчезнув на миг в туче черной пыли. — Я потерял собак, — добавил он ни к селу ни к городу. — И сани разбил. Въехал за вами и вдруг провалился в дыру. Псы поломали кости, пришлось добить. Всю ночь я искал выход… под нами — город… тысячи комнат, коридоры, залы, даже сады… мертвые. Все мертвое.

— Дайте ему попить.

Ближайший стражник подошел к шаману и подал ему флягу.

— Отчего ты полагаешь, что та волна не была высокой?

Борехед сделал пару больших глотков, заморгал, в глазах его мелькнуло нечто дикое.

— У-ух. Водка. Одна из тех вещей, которые люди делают лучше нас. — Он глотнул еще раз. — Он поднял нас с моря. Этот корабль. Склонился на один борт, ты ведь видел, и позволил нам въехать на палубу. Когда бы накренился сильнее, а потом резко выпрямился, мог бы набрать достаточно воды, чтобы та прокатилась по нему волной.

— Чтобы погасить пожар?

— Может. А может, чтобы погасить кое-что иное. Потом поговорим об этом. Вы идете на корму?

— Верно. Там должен быть руль. И рулевой.

Шаман оскалился, пожелтевшие зубы блеснули на грязном лице, словно два стилета.

— На кораблях Бессмертного нет рулевых. И никогда не было. Я заснул, там, внизу… или потерял сознание… Пришли ко мне сны… старые сны древних шаманов. Они видели корабли, подобные этому. Большие, красные, черные, золотые… Те резали моря на западе, когда ахеры еще жили там, где открывается вид на западный океан. Им приказали уплыть… заставили это сделать, а теперь… один вернулся. Пробудил гнев Владычицы Льда, а потом похитил нас. Зачем?

Голова Борехеда раскачивалась в стороны. Глаза закрылись. Фляга выпала из рук.

Когда его стянули с кучи бревен, оказалось, что не только собаки переломали кости, упав в дыру. От пояса вниз тело шамана выглядело так, словно его пропустили через молотилку, а ладони он, пока полз наверх, ободрал до мяса.

И все же он жил, хотя Кеннет не был уверен, хорошая это или дурная новость. Но…

— Забираем его к нам. Выломайте ту дверь, положим шамана на нее. Возвращаемся.

Глава 15

Через несколько часов непростых переговоров Уста Земли забрала Кей’лу на площадку на одной из террас. Там было круглое углубление диаметром футов в сто, выложенное разноцветными глыбами. Вайхирская женщина приказала девочке встать посредине и ждать, а потом отошла к краю и сложила руки на груди. Отходя, успела обронить через плечо: — Помнишь, что делать?

— Да.

— Ты можешь умереть.

— Знаю.

Страх Кей’ла уже преодолела. То есть он таился где-то за спиной, протягивая в ее сторону когтистые лапы, но она не позволяла ему проявляться. Обговаривая с Устами Земли план спасения Пледика, она открыла, что смерть — последняя вещь, которой она опасается. Последние месяцы Кей’ла видела столько ее обличий, что ей казалось, будто они стали со смертью добрыми подругами. Боялась, естественно, но больше смерти она опасалась чувства бессилия, которое испытала, пока висела на крюках у кочевников и смотрела, как военный лагерь ее родителей проигрывает битву. Боялась, что окажется для кого-нибудь обузой, что кто-то из-за нее пострадает и это будет ее вина, а после с виной придется жить. Но именно так и обстояли дела с Пледиком.

Его хотели убить, и именно она решила присоединиться к Двум Пальцам и его спутникам, а потому смерть мальчишки падет на нее и одновременно сделает ее самой бессильной персоной в этом селении. Отданной на милость и немилость любого из четвероруких вайхиров.

Потому что, о чем она прекрасно помнила, в их двоице вайхиры боялись только Пледика. Боялись ее каналоо.

Потому что именно им он и был, она могла поставить на это свою жизнь.

Всматривалась в ржавого цвета камень под своими ногами, вслушивалась, как собираются подле круга четверорукие. В этом месте Пледик должен был умереть — и в этом месте ей предстояло бросить вызов племени Тридцати Ладоней. Она верданно, она не выкажет перед чужаками свой страх, не даст им удовлетворения. Возможно, ей придется запрокидывать голову, чтобы взглянуть им в лица, но это не означает, что она позволит смотреть на себя свысока.

Она улыбнулась и подняла взгляд.

Они обступали ее кругом каменных лиц-морд, светлых глаз, в глубине которых проблескивала уверенность в собственных силах. Большинство из них сложило одну пару рук на груди, опираясь второй на рукояти оружия, но это был настолько естественный жест, что она не могла воспринимать его как попытку ее запугать. Впрочем, а кого бы им пытаться испугать? Ребенка, который любому из них достает едва ли до пояса?

Круг вайхиров разошелся, и внутрь ввели Пледика, а Кей’ла почувствовала гнев. Мальчишке надели железный ошейник, к которому прицепили длинную жердь в добрый десяток футов. Четверорукий, сжимавший ее, даже не собирался делать вид, что он деликатен: из-под ошейника сочилась нитка крови, а Пледик шел, то подталкиваемый, то влекомый, словно был животным на ярмарке. Осматривался удивленным, бессильным взглядом маленького ребенка.

Но больше, чем от этого взгляда, грудь ее стиснуло от улыбки, которая расцвела на его лице, когда он заметил ее.

Она сделала жест на анахо’ле, которому его научила: «Все хорошо. Все в порядке».

Похоже, врать можно на любом языке.

Словно в подтверждение этой истины, воин, который вел мальчика, грубо дернул за жердь, почти опрокинув пленника.

Она улыбнулась шире, провокационно, и произнесла громко:

— Саури-ной рве. Оманавери туару, оманавери каге малоне.

Кей’ла учила эти слова час или два под присмотром Уст Земли, но хорошо понимала их значение. Они были как факел, брошенный за спину, после того как ты перешел мост. Пока они не прозвучали, вайхиры могли считать ее кем-то средним между не совсем желанным гостем и животным, над которым они смилостивились и позволили жить. Но когда она сказала: «Я Одна Слабая. Требую голоса, требую справедливости», — она бросила племени вызов.

Два Пальца предупредил ее, что брать голос в селениях могут лишь те, у кого есть четыре руки. Таков закон Тридцати Ладоней. Иначе говоря, если ты не вайхир, то молчи. Он не назвал наказания за нарушение этого закона, но ему и не было нужды, Девочка воспитывалась в мире, в чьей основе лежали неписаные законы, тем более простые, чем более жестко соблюдаемые.

Потому тот, кто вел Пледика, сразу захлестнул ее потоком слов, одновременно протягивая правую руку к мечу, а в кругу раздались угрожающие перешептывания. Но она знала, как на это реагировать. Подняла обе руки и сжала их в кулаки — жест, означающий отсутствие согласия на то, чтобы другой вайхир взял право голоса. Удивила их. Гневное бормотание стихло на удар сердца — достаточно, чтобы она успела сказать.

— Омули-рех рвай туару коме. Малоне сай’йу?

«Два Пальца будет моим голосом. Смолкнет ли справедливость?»

Она подчеркнула вопрос, опустив руки. Язык тела для четвероруких был настолько же важен, как анахо’ла у Фургонщиков.

Большего она на местном языке сказать не могла, впрочем, как объяснила ей Уста Земли во время поспешных наставлений, это были простейшие, примитивнейшие слова, которым бы вообще не раздаваться в кругу собраний, но что же. Если не убьют ее после первой фразы, то им придется выслушать вторую. А если выслушают вторую — есть шанс, что Два Пальца станет ее переводчиком.

— А почему он? — спросила она тогда. — Почему не ты, если уж куда лучше говоришь на меекхе?

— Потому что я должна сделать для племени то, что для него полезно, но только когда оно само меня об этом попросит. — Улыбка вайхирской женщины была довольно озорной. — А Два Пальца знает твой язык лучше, чем готов это признать.

Товарищ Кей’лы по путешествию вышел в центр, косясь, словно молодой жеребчик, которого впервые запрягли в колесницу. Только блеснул на нее глазами и опустил ладони на рукояти своих железных палиц; встал за девочкой. Она поборола искушение опереться на него в поисках ощущения безопасности.

— Можешь говорить, — прогудел он сверху. — Стану переводить.

Вместо этого Кей’ла указала на вайхира, который держал мальчишку на привязи:

— Пусть теперь он говорит.

Это тоже было спланировано. Пусть выскажутся те, кто чувствует самый большой гнев к Добрым Господам, пусть выплеснут его из себя сразу, пока эмоции не уйдут.

Посыпались слова, и, сказать честно, чтобы понять их, ей не требовался переводчик. Это были слова-камни, слова-стрелы, должные ранить и убивать. Но главный смысл их скрывался в жесте, каким разгневанный воин развел в стороны все свои четыре руки. Пледик, которого при этом грубо рвануло вбок, едва не опрокинулся.

— Кусок Железа утверждает, что только те, кто…

Уста Земли была мудра и приготовила ей ответ на этот упрек.

— Скажи ему, что у меня тоже четыре руки.

— Что???

— Просто скажи.

Ее слова вызвали замешательство, обмен удивленными взглядами и короткими порыкиваниями, ощеренные зубы. Она уже видела такие лица и не боялась их.

Воин, удерживающий мальчишку, утихомирил всех коротким взрывом мерзкого смеха. Указал не на Кей’лу, а на Два Пальца и выплюнул из себя короткую фразу.

— Удивляется, отчего не понял сразу, что ты безумна, — донеслось сзади. — И теперь спрашивает, где твоя вторая пара рук.

Девочка указала на Пледика:

— Там.

Она лишь смотрела на мальчика, но прекрасно слышала, как ее жест вызывает в кругу вайхиров волну удивленного шепота. Кей’ла позволила им прийти в себя от удивления.

— Переводи, — потребовала она. — Вы говорите, что Пледик не существо, и я согласна. Но если он — не существо, тогда и я — тоже не оно. Говорите, что у него нет сердца, нет преданности и сочувствия. Может, и так. Я видела людей, у которых всего этого не было. Видела и таких, кто убивал и шел дальше, словно ничего и не случилось, — и тех, кто превращал чужое страдание в развлечение.

Она подняла рубаху, показывая розовые шрамы на груди и спине.

Круг замолчал.

— Если Пледик не имеет души, то я ношу душу за нас двоих, и если у меня нет дополнительной пары рук, то ею является именно он. Вместе мы — существо, более полное, чем по отдельности. Кто из вас отберет у меня мои руки? И за какую вину?

Кусок Железа, который — как она только сейчас заметила — носил на груди и на лице коллекцию шрамов, рядом с которыми ее собственные выглядели простыми царапинами, выдавил из себя единственное слово.

— Овендее, — повторил Два Пальца. — Прости, Одна Слабая, но просто не умею этого перевести. Это — обман, смешанный с наглостью и прикрытый отсутствием чести.

Воин в шрамах продолжил, а ее товарищ переводил:

— Он говорит, что твои слова прячутся за трусостью. Потому что ты маленькая и знаешь, что нельзя доказать их в танце железа, поскольку никто не выйдет против тебя, чтобы убедиться, правда ли это. Потому что нет чести в том, чтобы драться с ребенком.

Ну надо же, а Уста Земли чуть ли не хвасталась, что их создали, чтобы убивать людей. В том числе — и детей.

Приближалась самая сложная часть. Хотя, сказать честно, вайхирская женщина сомневалась, что они вообще доберутся до этого момента.

Кей’ла вынула из-за пазухи камень размером с небольшое яблоко. Такой, что идеально размещался бы в девичьей ладони.

— Тогда спроси его, сумеет ли он забрать у меня олооло.

Олооло — игра, которую показала ей Уста Земли. Один игрок перебрасывал между своими четырьмя руками камень, железный шар, кусок дерева — что угодно, в то время как второй пытается перехватить этот предмет. Существует несколько правил, но важнейшие из них — три: можно тянуться за предметом только одной рукой, нельзя прикасаться к противнику и нельзя держать олооло в ладони больше, чем удар сердца.

Кто-то в кругу вдруг засмеялся. Кей’ла с удивлением заметила, что это Черный Белый, но его смех стал искрой, язычком пламени, что перескакивает по сухим травинкам.

Скоро смеялись уже почти все.

— Мой народ ценит отвагу, — рассказывала ей Уста Земли. — Отвагу и нахальство. А еще — они любят вызовы и споры. Уж таковы мы. Используй это.

— Олооло. — Кей’ла подождала, пока стихнет смех. — Если у тебя нет смелости скрестить оружие, просто отбери у меня этот камень. Но я должна иметь свою вторую пару рук. Разве что ты хочешь поиграть с ребенком-калекой.

Изувеченное шрамами лицо вайхира вдруг скривилось, ломая каменную маску. Это она тоже уже научилась различать. Кусок Железа был в ярости. Настолько, что если бы не присутствие Двух Пальцев за ее спиной, Кей’ла начала бы опасаться за свою жизнь.

Он подошел к ней, волоча Пледика следом. Шея мальчишки все еще кровоточила, железный обруч разодрал кожу, но в остальном он выглядел прекрасно. Похоже, вайхиры не слишком-то издевались над ним, хотя и считали его смертельным врагом. Ей в голову пришло, что жестокость их оставлена для кого-то другого, не для тех, кого они полагали просто инструментами.

Кусок Железа гневным рывком стянул с пленника ошейник и отшвырнул в сторону.

С десяток мечей и сабель чуть вышли из ножен, Кей’ла уловила это краем зрения, а потому сразу же подошла к Пледику, обняла его и прижала к себе. Он улыбнулся и похлопал ее по спине рукой с когтями.

— Нам нужно сыграть, Пледик. Как в «цапки».

Он понял, потому что глаза его радостно засветились. Она все еще не знала, сколько из того, что ему говорят, он понимает, а сколько — угадывает по тону голоса, но, когда он отступил на шаг и выполнил жест, будто ударил что-то в воздухе, она поверила, что по крайней мере одно слово он узнал и понял.

— Да. В «цапки», но по-другому. Я тебе покажу. — Она повела вокруг взглядом. — Мне нужно ему показать, в чем состоит игра, это займет всего несколько минут.

Никто не стал возражать.

Два Пальца сделался ее партнером в игре, когда она показывала мальчику, в чем заключается олооло. Это был еще один непростой момент, и все зависело от того, как быстро Пледик поймет условия развлечения. Уста Земли предупреждала, что племя не любит ждать слишком долго, что им быстро делается скучно, они решают, что жаль времени на такие глупости, и потому могут приказать убить мальчишку — ведь это, как ни крути, каналоо, а заодно и Кей’лу, поскольку она осмелилась заговорить на собрании.

Она рассчитывала только на то, что Пледик умен — «цапки» он освоил через несколько раундов.

Два Пальца перебрасывал камень между своими четырьмя руками с ловкостью, из которой она сделала вывод, что олооло — его любимая игра. Вниз, вверх, слева направо, наискосок и назад. Она едва успевала следить за ним.

Промазала раз и другой. На третий раз выбила камень, но не сумела его схватить. В кругу четвероруких раздались издевательские смешки. Кей’ла проигнорировала их. После каждой неудачной попытки она разворачивалась к Пледику и качала головой с недовольным лицом. Прикоснулась к руке вайхира — плохо, не отдернула ладонь достаточно быстро, и в нее ударил камень — нехорошо.

Мальчик смотрел, а Кейла начала молиться, хотя не делала этого уже много дней. Владычица Лошадей, Лааль Сероволосая, помоги. Если и вправду Пледик должен был стать разумным оружием, то пусть теперь выкажет эту свою разумность.

Прошу.

Камень, перелетающий между руками Двух Пальцев, исчез.

По вечевому кругу разнеслось громкое «О-о-ох».

Кей’ла, сосредоточившись на молитве, не заметила, когда Пледик встал и когда протянул свои руки над ее плечами. Камень затанцевал между его руками, а когти, казалось, совершенно ему не мешали; круглый кусок скалы перепрыгивал между его ладонями со скоростью столь большой, что казался серой полосой.

Два Пальца потянулся за добычей — медленно — Пледик перебросил ее вниз, в руку Кей’ле — та почувствовала удар в ладонь, сильный, и послала олооло назад, наискось.

Некоторое время камень перепрыгивал между руками ее и мальчика так, словно они развлекались этой игрой от рождения. Казалось, что Пледик исправляет все ее ошибки, мигом перехватывает слишком слабо или неточно посланный бросок и все делает настолько быстро, что Кей’ла даже не пыталась следить за камнем. Сам же бросал точно и очень сильно, руки ее болели, но хватало и того, что она просто держала их раскрытыми, чтобы камень попадал в нужное место.

Она сосредоточилась на ловле и отбрасывании олооло так сильно, что почти позабыла, что нужно дышать, но ни разу не совершила ошибки. Удары в ладонь и отбрасывание камня — вот что было сейчас важнее всего.

Два Пальца снова потянулся за олооло, промазал, третья и очередные попытки тоже заканчивались фиаско. Его руки раз за разом дергались вперед и возвращались пустыми.

Вдруг вайхир отступил на пару шагов, кивнул, и руки его выполнили медленное, сложное движение, что закончилось на рукоятях оружия. Она не знала, что это значит, но выражение лица Двух Пальцев казалось искренним признанием.

— Олооло твое, Одна Слабая, — сказал он и сразу добавил в полный голос: — Саури-нои таб гре олооло.

Круг зашумел.

Кей’ла схватила кусок камня в пульсирующую болью ладонь и прижала к груди. Кивком указала Куску Железа место перед собой.

— Сыграем?

Не понадобилось переводчика.

Вызванный не поменялся в лице, оно так и осталось каменным, с выражением ярости на нем, зато он чуть выдвинул, а потом спрятал в ножны все четыре меча — она не узнала этого жеста, — а потом поднял две верхние ладони. Этот она уже узнала: Кусок Железа требовал голоса.

Смех смолк, а он начал говорить. И тут ей тоже не требовался переводчик, поскольку то и дело раздавалось грозной и тяжелое «каналоо», слово, которое имело силу клинка, спрятанного за спиной.

Каналоо то, каналоо сё — покрытый шрамами вайхир даже не трудился указывать на Пледика. Зачем? Все знали, о ком речь, и все — в том числе и она — прекрасно понимали, куда этот разговор идет.

Вы что, забыли, кто он такой? Или не помните, откуда он происходит? Это убийца из конюшен наших врагов, который слушается только своих хозяев, и когда те его позовут, он пойдет к ним, когда прикажут ему убивать — протянет когти к нам. Не доверяйте ему и этой девочке.

Вокруг рос шум. Шепоты, взгляды и короткие жесты — все в кругу, а Кей’ла знала: она получила немного симпатии или признания, но они еще отнюдь не выиграли.

Труднейшая вещь ждала ее впереди.

Ждала их впереди.

Она повернулась к Пледику, легко дотронулась до его вооруженной странной конструкцией ладони. Браслет, оплетающий запястье, кольца, одно на большом пальце и по два — на остальных, а еще — провода, их соединявшие; они казались ей неестественно холодными, почти ледяными. Накладки на кончиках пальцев, заканчивавшиеся рысьими когтями, — тоже. Зато кожа между ними была настолько горячей, что почти обжигала.

Пледик внимательно смотрел на нее, его светлые глаза блуждали по ее лицу. Ей впервые пришло в голову, что он довольно мил для мальчишки. Симпатичней многих из тех, кого она знала.

Она решительным движением положила его ладони себе на грудь так, чтобы клинок, прикрепленный к среднему пальцу, замер в углублении на солнечном сплетении. Прижала когти сильнее.

— Убей, — сказала она громко.

В кругу четвероруких многие должны знали меекх, поскольку тишина и неподвижность разлились вокруг, словно кто-то бросил замораживающие чары.

— Убей, — повторила она и сделала шаг вперед, но мальчик сумел отступить, и так они прошли несколько ярдов, будто склеенные друг с другом. Она держала его руку, он, с лицом, по которому ничего не удавалось прочесть, отступал, и только его глаза становились все больше и больше.

Он вдруг вырвался от нее, совершенно без усилия, и отскочил в сторону. Одним движением схватился за горло, когти сомкнулись на худенькой шее, и протянул к девушке вторую руку, словно собирался бросить в Кей’лу камнем, которым они недавно играли.

Отклонил голову, прикрыл глаза, а ручеек крови окрасил его шею.

— Нет!!!

Кей’ла даже не догадывалась, что умеет так громко орать, не догадывалась, что может быть такой быстрой и сильной. Подскочила к нему, схватила за левую руку, нет, не схватила, а вцепилась в нее обеими ладонями, стискивая пальцы на проводах и кольцах, — и потянула. Они свалились на каменные плиты, она даже не почувствовала разодранной кожи, только тянула изо всех сил его смертоносную руку вниз.

Они перекатились так, что она вдруг оказалась сверху, все еще пытаясь оттянуть его руку от горда и вопя:

— Нет! Нет!!! Нет!!! Хватит! Нельзя! Нет! Мой! Мой! Ты мой!!!

Она захлебнулась криком, глаза ее вдруг наполнились слезами, а горло — всхлипами, и все это вырвалось наружу. Дни, проведенные в странствиях по чужой стране рядом со столь же чужими существами, страх, боль, одиночество, чувство потери и несправедливость — все это поднималось в ней и наконец взорвалось, потому что Пледик был последним существом, которое соединяло ее с собственным миром, с семьей и племенем. Он принадлежал ей и больше никому!

— Мой! — Она наконец оторвала его когтистую ладонь от горла, прижала ему руку к животу и, сидя сверху, кулаком второй ударила в землю. — Мой! Мой каналоо! Больше ничей! Не отдам вам его! Слышите? Не отдам! А ты лежи! Слышишь? Лежи!!!

Пледик замер, тяжело дыша. Его глаза приобретали привычную внимательность.

Кей’ла отпустила его руку и встала напротив вайхиров, которых видела из-за слез как размытое, неопределенное пятно.

— Он мой! — сказала она тихо, а слова вырывались из ее рта, будто раненые зверьки из клетки. — Мой каналоо. Я не позволю вам его убить.

Отерла лицо, стиснула кулаки.

Круг раскололся, а картинка, как она — словно горная львица — входит между медведями, почти физически ударила в девочку. В этот миг Уста Земли окружал почти ощутимый нимб уважения.

— Скажу на языке Одной Слабой, чтобы не было сомнений относительно мнения — моего и племени. Те, кто знает его, пусть переведут остальным. — Голос вайхирской женщины был странным, мягким и ласковым. — Каналоо не может осознанно ранить или убить своего господина, скорее, он убьет сам себя. Вы видели, что случилось. Этот каналоо принадлежит этому ребенку, хотя ребенок наверняка не из Добрых Господ. Не знаю, как это случилось и что это значит, но мы не должны действовать поспешно. Этот каналоо — ее вторая пара рук, как я полагаю, причем очень ловкая. Если кто-то желает отобрать у нее руки — пусть выступит сейчас.

В кругу раздался шорох поспешных шепотков, когда переводили слова женщины, — и установилась тишина. Кей’ла повела глазами вокруг. Никто. Никто не желал выступить, даже Кусок Железа уже исчез за спинами побратимов. И хотя взгляды вайхиров отнюдь не смягчились, значения это не имело.

Она почувствовала себя так, словно кто-то снял с ее плеч огромный камень, который она носила, даже не ведая об этом. Пледик будет жить. Как и обещала Уста Земли. Он будет ее. Только ее.

Уста Земли улыбнулась.

— Ну вот, камень иной раз тоже может взлететь в небо.

Кей’ла попыталась что-то ответить, но только заморгала, когда внезапно тень заслонила ей поле зрения. Она хотела махнуть рукой, отгоняя ее, но рука сделалась тяжелой, словно девочка держала в ней десятифунтовый молот ее отца, а тень использовала эту ее слабость, чтобы прыгнуть к ней и прикрыть глаза.

Она даже не почувствовала, как ударилась о землю.

* * *

Уста Земли не стала покидать площадку. Она осталась одна, племя разошлось по своим делам, более заинтригованное, чем разгневанное. Это радовало вайхирскую женщину, гнев побратимов был страшен, неконтролируем и дик. Порой он втягивал ее родичей в бездну, из которой те не могли выйти и тогда становились тем, из чего их в свое время создали. Четверорукими зверьми, не более разумными, чем животные.

Она взглянула вверх. Знала рассказы о временах, когда небосклон время от времени темнел, чтобы дать отдохнуть глазам и разумам. Так было решено, когда создавался мир — если невозможно различить в его небесах солнца, пусть сохранится хотя бы цикл дня и ночи. Катаклизм, который в один миг затворил мир в середине цикла, вверг многих из ее родственников в безумие — они не могли заснуть даже в самых глубоких пещерах, словно и через много локтей камня продолжали видеть стальное небо над головой. Некоторые погружались в кататонию, отказывались есть и пить, угасали. Другие превращались в чудовищ, нападали на все, что вставало у них на пути. Этих племенам вайхиров приходилось самим отсылать к богу.

Так звучали рассказы о днях после катаклизма, а у нее не было причин, чтобы считать их ложью. Особенно сейчас, когда Добрые Господа так активизировались, а вайхирам все чаще встречались люди из другого мира, где день означал огненный шар, бегущий по небосклону, а темнота приходила, чтобы дать успокоение глазам и разуму.

В очередной раз она почувствовала укол страха.

Перевела взгляд на каменные плиты у своих ног.

— Ты довольна? — услышала она.

Шепот этот застал бы врасплох любого, кто смотрел в мир иначе, не сквозь черный шар камня. Но Уста Земли уже некоторое время знала, что кто-то к ней приближается. Камень показывал такие вещи.

— Да. — Не было смысла отрицать. Все сложилось так, как она хотела. Это странное дитя выжило, ее товарищ тоже, и теперь у обоих долг перед ней. — Ты хорошо справился.

Он обнял ее за талию нижней парой рук, верхняя же начала массировать ей плечи.

— Такие слова из уст Уст радуют мою душу, — пошутил он.

— Я не в настроении. Предупреждаю.

Он отпустил ее и отступил. Некоторое время царила тишина, а когда она глянула на него, он стоял и смотрел: спокойно, без испуга. Выражение его покрытого шрамами лица было таким, словно он наблюдал за текущим ручейком.

— Два Пальца любит маленького человека, — сказал он спокойно. — Как и Кубок Воды.

— Этот маленький человек — девочка. Она. И Черный Белый тоже ее любит. Не забывай о нем.

— Не забываю. — Вайхир дотронулся до груди там, где между разведенным в стороны воротом жилетки выступала карта шрамов. — И где она?

— Спит. В отдыхе сейчас она нуждается больше всего.

Уста Земли присела и притронулась к каменной плите.

Той самой, в которую Кей’ла ударила кулаком. Шестиугольник, вырезанный из гранита, толщиной в фут, шириной в два, крошился под ее пальцами, словно известняк. Она ударила пальцами, и ладонь провалилась в плиту по самое запястье.

Под низом была пыль.

— Нужно будет его поменять.

— Я этим займусь.

— Хорошо, — улыбнулась она. — И хорошо, что мы не заставили ее сражаться.

Кусок Железа ответил ей улыбкой, благодаря которой его изрезанное шрамами лицо сделалось красивым.

— Хорошо. Ты даже представить себе не можешь, насколько я этому рад.

Интерлюдия

Альтсин присел, набрал в горсть снега и втер себе в лицо.

«Что мне делать? Что я вообще могу сейчас сделать, Владычица?»

Эта последняя мысль слегка его позабавила. Ну да, парень, ты носишь фрагмент души Владыки Битв, бога воинов, но, когда сталкиваешься с чем-то, что больше тебя, непроизвольно взываешь к Баэльта’Матран.

Матриархист в полный рост.

И это даже когда ты знаешь, что слова не имеют значения. Великой Матери нет. Нынче ее не существует. Она может возникнуть некогда, в будущем, возможно даже, это будущее как раз рождается, тканное руками богов и смертных, но пока что любое взывание к Праматери Богов, любая молитва к ней попадают в пустоту.

Он уже пару раз пытался осознать эту истину, но пока что собственная реакция его удивляла. Он рос почитателем Великой Матери, возможно, не слишком-то религиозным, но искренне верующим в догматы, а потому сейчас должен бы ощущать шок, сломаться, пасть на колени и рыдать от одиночества и бессилия. Вместо этого он чувствовал только… пустоту? равнодушие? Ну, он же был городским крысенышем, вором, входящим в храмы не для духовного утешения, но ради неосторожных глупцов, которым острым ножичком он мог срезать кошельки. Его персональная молитва, какую он всегда бормотал в подобные минуты, звучала следующим образом: «Владычица, прости меня и отведи глаза того человека, потому что у него есть деньги, а я — голоден».

И молитва оказывалась результативной. По крайней мере, пока он не попытался обворовать Цетрона-бен-Горона. Но то, что его поймал будущий шеф Лиги Шапки, оказалось лучшим, что могло случиться с Альтсином в жизни. Особенно когда он ребенком жил в каналах и питался крысами чаще, чем хлебом.

И если за этими случайностями стояла не Великая Мать, Утешительница Убогих, Кормительница Голодных, то кто? Или же — что? Судьба? Но истинная, бездушная случайность, а не та маска, за которой скрывается Эйффра? Безличная, бездушная и бессердечная сила, что сильнее любого из богов?

Он кисло ухмыльнулся.

Судьба, предназначение… Все эти дерьмовые штуки управляются теми же законами, которые заставляют монету падать то одной, то другой стороной. А боги, люди, существа из-за Мрака — одинаково им подчиняются.

Потому, возможно, именно к этим законам и следует направлять молитвы? Может, именно им следует приносить жертвы и ставить храмы? Храмы случайностям, что стояли бы некоторое время, а после без причин рушились бы, чтобы их снова отстраивали. Смысла в таком не было бы никакого, но, по крайней мере, целая куча дураков нашла бы себе определенное занятие.

Вообще же религии именно так и действуют. Придают смысл существования людям, которые не знают, что делать с собственной жизнью.

Крупинки снега кололи его кожу, язвили сотнями ледяных иголок, а потом стекали и замерзали в бороде.

Альтсин осмотрелся в поисках того, на чем бы можно было бы сорвать злость. Слева расстилалась замерзшая равнина, что где-то там соединялась с океаном, справа стояли скалы, глыбы льда и вздымающаяся к небесам стена Большого хребта. Впереди… Он опустил взгляд и ударил кулаком в землю, переливая туда весь свой гнев и неудовольствие. Прежде всего — на себя самого. «Обманывай себя и дальше, сукин ты сын. Отводи мысли от того, что у тебя перед глазами. Я шел сквозь жизнь, веря, что упорство и гордость — лучшая реакция на любые проблемы, что тебе никто и ничто не нужен, потому что справишься со всем, что тебя ждет, один. Ты сумел так долго сопротивляться душе бога, пока та не согнулась и не посчитала тебя равноценным партнером в обладании, — он протянул перед собой руки, — этим телом. И ты полагаешь, что тебе было непросто? Что ты совершал какой-то драматический выбор?»

«А они? Как ты вел бы себя на их месте?»

«Смотри! Ты и правда думаешь, что гордость — это ответ на все? Гордость, дурень ты эдакий, это привилегия самовлюбленных наглецов, которым нет дела ни до чего и ни до кого. Смотри, что остается, когда гордости уже нет!»

Он смотрел.

И а лагерь, который раскидывался, сколько видел глаз. На тысячи снежных хижин, кожаных палаток и шалашей, склеенных из всякого мусора… И на то, что отбрасывало на лагерь сумрачный нимб отчаяния, печали и отсутствия надежды.

Эти существа, ахеры… Они падали слишком часто, и у них уже не осталось сил, чтобы противостоять судьбе. У них не осталось сил даже для отчаянья, гнева или ненависти. А хуже всего, что ярость Владычицы Льда не была даже направлена против них. Они оказались жертвами. Ох, паршивой мордой Реагвира клянусь! Если бы эта холодная сука раздавила их, потому что хотела это сделать, из-за выдуманной или реальной вины. Но так? Стереть с земли тысячи существ — невольно? Случайно?

Он видел и то, что находилось между ним и лагерем… А злобненький голосок в голове продолжал спрашивать: «И где была бы твоя гордость в такой ситуации, парень? Насколько ты сумел бы ее сберечь?»

Он не знал, иго этот голос: портовый ли это воришка или авендери Владыки Битв, который и сам некогда смотрел в лицо подобного отчаяния и после пал под его тяжестью, погружаясь в безумие. А может, это был он, новый Альтсин, единое целое тех двух существ, но все еще сохраняющий в себе нахальство глупого молокососа.

Смотри. Чувствуй и… Заплачь, сукин ты сын.

Потому что если ты не заплачешь, то лучше бы тебе сейчас умереть.

Он склонил голову.

Нет.

Еще не сейчас.

От лагеря его отделяло несколько сотен шагов. А все это пространство было в маленьких сверточках. Некоторые едва ли в локоть длиной, другие — в пару, и ни в одном не больше трех. Тысячи завернутых в мех свертков лежали прямо на снегу. Часть уже разодрали изголодавшие падальщики, полярные лисы и медведи, для которых эти исхудавшие до крайности тельца были последним шансом выжить. Следы на снегу свидетельствовали, что одно время это место пытались сторожить от животных. Когда-то. Когда у обитателей лагеря еще оставалось достаточно сил.

Альтсин смотрел. Но отсек все чувства, изгнал их как только мог.

Потому что дело было даже не в тысячах мертвых детей, но в том, каким образом их оставили. Сколько нужно утратить, насколько слабым стать, чтобы не суметь выкопать в снегу пусть самую неглубокую нору? Ты не поймешь, что такое истинное бессилие, пока собственное тело не перестанет тебя слушаться до той степени, что ты не сможешь даже похоронить собственного ребенка. Что еще, кроме малого тела, ты оставишь тут, возвращаясь в лагерь? Какой кусок окровавленной, воющей от отчаянья души?

Это здесь рождалась та мрачная, сжимающая сердце аура, которая висела над главным лагерем.

Вор почувствовал нарастающую внутри ледяную ярость, которой испугалась бы даже Андай’я. Чтоб вас. Чтоб всех вас… Боги. Ничего в вас не изменилось.

Совершенно ничего.

Он прихватил горсть снега и дохнул на него Силой. Белые кристаллики мигом растаяли и протекли у него сквозь пальцы.

«Владычица Льда, Владычица Зимы и Белых Пустошей. Не знаю, встанем ли мы лицом к лицу, но, если это случится, я воткну тебе каждую унцию этой боли в глотку и стану смотреть, как ты ею давишься. Пока не поймешь, что люди, и ахеры, и… другие существа не пыль у твоих ног, но кровь в твоих венах, ты, девка. И лучше бы тебе об этом не забывать».

Вода падала на снег и замерзала в несколько мгновений.

Альтсин скривился, ломая слой льда на бороде и усах, встал и вытер ладони о рясу. Приносить такие клятвы в самом сердце земного царства Владычицы Льда было глупо и безумно. Но глупость и безумие — это его левая и правая нога, они вели его сквозь жизнь последние годы, а потому он не видел причин избавляться от них.

Эти раздумья прервало грозное ворчание. Он обернулся. Из-за ледяной глыбы ярдах в двадцати вышел белый медведь. Некогда белый мех стал желтоватым и свалялся, абрис ребер просвечивал сквозь шкуру, словно сквозь прутья странной клетки, а гигантская башка колыхалась на слишком худой шее. Затянувшаяся зима оказалась для царя Севера убийственной, а потому он подкрался под лагерь, привлеченный запахом мертвых тел.

Укрытые в грязных глазницах буркала смерили Альтсина сверху вниз. Тело вора имело куда больше мяса и жира, чем сотня исхудавших трупиков, лежащих на льду. А такие двуногие создания уже бывали частью меню хищника.

Альтсин оскалился, потянувшись к поясу. Это твой ответ, Владычица Льда? Или, возможно, просто случай? Кинжал, захваченный из лагеря охотников, был длиной чуть больше фута и наверняка служил некогда для рубки кусков китового жира. Хорошо иметь в руке крепкий кусок стали, когда в твою сторону близится исхудавшая смерть в несколько сотен фунтов весов.

Медведь напал, как всегда на охоте, пытаясь свалить жертву ударом лапы, погрузить в нее клыки и разорвать живот. Но эта жертва была другой. Когти ударили в пустоту, потому что цель исчезла; зверь попытался остановиться, но вдруг что-то ударило его в бок, между ребрами, словно ледяная сосулька вгрызлась в тело, мгновенно взорвавшись обессиливающей, кровавой болью.

Владыка ледяных пустошей остановился, покрутил головой, пытаясь понять, что случилось. Открыл пасть, чтобы зарычать, выбросить из себя гнев, ярость и боль, которые пронизывали его грудь. Вместо этого из его горла полилась кровь — широкой струей, передние лапы подогнулись, а мощная голова ударила в снег. Краснота затянула его взгляд, переходя во все более глубокую алость.

Боль начала слабеть.

Альтсин стоял и смотрел. Не было необходимости проверять, действительно ли мертва тварь, как пришлось бы поступать обычному охотнику, потому что он увидел миг, когда дух покинул зверя. Светящийся нимб встал над телом, создав контур медведя, тряхнул головой, открыл пасть и зарычал. Немо. А потом отправился на север, в сторону океана. Как и большая часть духов животных, он станет бесцельно блуждать дни, а может, и месяцы, после чего ляжет и заснет, сделавшись еще одной искрой во всеохватном океане Силы.

Таков был извечный, естественный ритм жизни и смерти.

По крайней мере, пока боги все не испортили.

Альтсин сразу почуял это. Дюжина духов окружила его со всех сторон, а их желания были более чем очевидны. Битва, смерть, убийство. Вор спокойно подошел к трупу медведя, вырвал из его бока нож и вытер о мех. Развернулся.

Каждый из духов тянул за собой пуповину, сотканную из туманных чар, и все они шли к телу невысокого ахера, который стоял шагах в тридцати от Альтсина. Шаман. Сильный, если смог овладеть таким числом духов.

Духи не всегда растворялись в Силе. Если находили себе какой-то физический объект, с которым оказывались связаны, могли существовать в таком виде целые годы. Колдуны примитивных племен использовали для таких целей специальные предметы, амулеты, талисманы, становившиеся якорями для животных духов или для человеческих душ. Ахерские шаманы пошли на шаг дальше, связывая сильнейших из них со шрамами и татуировками на собственном теле. Они становились проклятущими живыми клетками для духов.

Разве что проигрывали поединок и оказывались пожраны.

«Что-то это мне напоминает, — подумал вор, улыбаясь себе под нос. — Но, проклятие, я не могу вспомнить, что именно».

Шутка помогла ему успокоиться, овладеть эмоциями. Эта дюжина духов выглядела мерзко: большая часть наверняка некогда была духами животных, но нынешняя их форма… Ближайший к нему походил на моржа с десятком клыков, торчащих из пасти, и чем-то вроде рыбьих плавников по спине и животу. Соединение с телом шамана, с его воображением, снами и эмоциями влияло на форму связанных духов и на их возможности. Судя по виду остальных духов, этот шаман был в исключительно скверном настроении.

— Кто ты? Что тут делаешь?

Альтсин проигнорировал вопрос, заданный на плохом несбордском. Медленно, не спуская глаз с ахера, спрятал кинжал в ножны. Укутанная в меха фигура была не более пяти футов ростом, к тому же — худой, словно щепка, а тюленьи шкуры свисали с ахера, будто натянутые на несколько палочек, сколоченных в человеческую фигуру. Когда шаман сделал жест в сторону вора, казалось, что исхудавшие пальцы сами собой отломаются и попадают на снег.

— Ты не понимаешь моего языка?

Вопрос сопровождало шипение, и вдруг двое из дюжины духов словно провалились в себя и исчезли.

— Понимаю. Откуда ты знаешь этот язык?

— Торговцы. Железные ножи, наконечники, иглы… за шкуры, меха, клыки моржей. — Шаман скривил татуированное лицо в дикой гримасе. — Но говорю не слишком хорошо.

Еще один дух побледнел, а потом полетел в сторону хозяина и исчез меж мехами. Заставить духов, которых ты держишь в собственном теле, слушаться требовало мощной воли и железного здоровья. Едва живой от голода колдун не мог контролировать их как следует.

— Достаточно хорошо, чтобы договариваться. — Вор сложил руки на груди. — Для нас хватит. Я хочу торговать.

— Чем?

— Этим. — Альтсин указал на медведя. — Я на него охотился. Обменяю на лодку.

— Нет.

— Не торгуемся?

— Не охотился. Я видел. Ты охотишься как… Ты охотишься… мало слов… он охотится… один может убить другого. Поровну. Он не мог. Я видел.

Собственно, это было правдой. Медведь не мог убить его, особенно когда Альтсин был в таком настроении.

— И что ты видел?

— Ты не такой… как другие.

— Нет. Не такой.

— Андай’я гневалась. Это ты?

— Нет. Не я. То, что ее разгневало, отплыло на восток. Потому я хочу купить лодку.

Худые пальцы затанцевали в воздухе в серии непонятных жестов.

— Ты дурак.

Вор пожал плечами.

— Я и не отрицал. Лед уже ломается, верно?

Непросто было прочесть что-либо по этому угловатому татуированному лицу, где взгляд сосредотачивался на желтых клыках, выступающих из нижней челюсти. Но шаман, кажется, улыбался.

— Да. Владычица Зимы отдыхает… Лед трескается, скоро вернутся тюлени, моржи, киты… Будем охотться… есть.

— Правда? Пройдет немало дней, пока вернутся тюлени. А киты? Не знаю, чем они питаются, но точно уж не ледяной кашей. Не обманывай себя, шаман. В этом году вы не набьете животов.

Альтсин заморгал. Вот сейчас. Кто это сказал? Я? Или Он? Какая часть нашего общего существа решила вдруг сделаться императором искренности?

— Прости. Я… не это хотел сказать.

Но ахер только покачал головой.

— Знаю. Но… я должен так говорить… потому что если перестану… нужно иметь силы, чтобы прожить еще один день… или два… надежду… хорошее слово? Надежда… Борехед пошел с людьми. Не нашими. Твоими. Сказал… «Не позволь им умереть». У меня остались… только слова…

— А они не наполнят животы. Не добавят сил. А медведь — сделает это. Торгуемся?

Тот покачал головой — очень по-человечески, может, был это жест, подхваченный за время торгов с несбордийскими купцами.

— Нет. Мы обменяемся дарами. Мы дадим тебе лодку. Ты нам дашь свою добычу. Мы не можем торговать.

— Отчего же?

— Потому что с китом не торгуют.

В голове Альтсина промелькнула мысль, что когда он уже получит лодку, то хорошо бы убить этого шамана. Этот сукин сын был слишком умен или же, благодаря своим талантам, видел слишком многое. Но Альтсин сразу же отбросил эту мысль, по-настоящему злой и пристыженный.

Нет. Убийство — это не ответ на все. По крайней мере, не всегда.

— Хорошо. Пойдем обменяемся подарками.

Глава 16

Им выделили две палатки, отдельную для женщин, отдельную для мужчин: жест любезный, хотя и не нужный. Показали, где оставить и обиходить коней, где они могут взять еду, — и показали отхожие места, расположенные в строгом военном порядке. Все было решено быстро и умело. И с такой ледяной вежливостью, что Кайлеан удивлялась, что на вершине взгорья еще не выпал снег.

Ласкольник собрал их в большей палатке, едва только они расседлали коней и чуть перекусили. Стояли ввосьмером, глядя на Дагену. Девушка что-то бормотала себе под нос, быстро взмахивала ладонями, словно ткала материю из пыли и света. Наконец улыбнулась, довольная.

— Не услышат. Ну, разве что войдут в палатку, но тогда мы их, пожалуй, увидим.

— Ха-ха, дочка, ха-ха. — Голос кха-дара истекал сарказмом. — Впрочем, мы сидим по горло в дерьме, поэтому немного юмора нам не повредит.

Кошкодур кисло улыбнулся под выгоревшими усами. — Все выглядит не слишком хорошо, да, кха-дар?

— Не слишком, лейтенант. Я не надеялся на торжественный пир или на детей, что станут бросать нам под ноги цветы, но это? — Он махнул на палатку, сшитую, казалось, из каких-то занавесей. — Слишком много гнева и злости.

— Или разочарования и недоверия. — Йанне потер челюсть, размазав в кровавую полосу несчастного комара. — И, пожалуй, с ними сложно не согласиться. Война закончилась больше двадцати лет, а Империя вспомнила о рабах только сейчас. Если бы это был я…

— Но это не ты, Йанне. И не «еслибый» мне тут, чтоб нас всех. За последние годы из рабства выкуплено почти тридцать тысяч человек…

— Крестьян? Ремесленников? Обычных солдат?

Прозрачные глаза Ласкольника сузились в злые щели.

— Прерви меня еще раз, парень, и мы выйдем наружу, и я спущу с тебя шкуру. Мы тут не затем, чтобы нырять в выгребную яму старых обид. Мы не могли сделать ничего больше и…

— А это правда, кха-дар, — Нийар выступил из шеренги, — то, что ты говорил? Насчет того, что наши помогли посадить на трон здешнего князя.

Ласкольник фыркнул, выругался и внезапно широко улыбнулся. Ох, как же Кайлеан любила эту улыбку. Это был ее, их кха-дар, вождь-отец чаардана.

— Похоже, вы не дадите мне закончить ни единой фразы, да, детишки?

Даже Кошкодур, ровесник генерала, не казался оскорбленным этими «детишками». Более того, он даже оскалился, словно у него только что вышел удачный бросок костьми. Их командир тяжело вздохнул.

— Ну ладно, по очереди. Йанне, прости, порой я чувствую, что беру на себя слишком много, что это становится больше меня. Я бы предпочел, чтоб было как на войне: видишь, где враг открылся, и бьешь туда изо всех сил. А эти тайны, секреты, игры Крыс и Гончих… слов нет. Простишь?

Кайлеан видела уже, как Ласкольник делает такое: естественно, с непринужденной искренностью. Простит ли? Она глянула на Йанне. Если бы старик указал ему кол и произнес: «Сынок, всади-ка вот это себе в задницу», парень тряс бы ногами в воздухе раньше, чем она успела бы сосчитать до десяти.

— Нет… — Птичник сбился, покраснел. — Это я… говорил глупость…

— Не только ты, кое-кто еще не сумел придержать язычок насчет странных идей насчет буйволовых рогов.

Несколько ухмылок — маловато, чтобы смутить Лею.

— Он сам начал похваляться, кха-дар.

— Естественно. Но вернемся к делам поважнее. Нийяр, сколько раз я тебе врал?

— Ни разу, кха-дар.

— Я сказал столько, сколько узнал от Пальца. А Псарня действовала по поручению самого императора. Это я знаю от него самого.

— Но не удалось?

— Но не удалось. И множество людей ищет ответ: почему? Но сейчас нам нужно бы узнать, чего стоит эта армия. — Ласкольник махнул рукой в сторону выхода из палатки.

— Учатся, словно проклятущая пехота, генерал. — Кошкодур почесал в затылке. — У них есть ветераны, которые учат молодых, и вообще.

— Знаю. Видел этот лагерь. Только этот, потому что вы знаете: остальные мы не можем рассмотреть. Ну и имейте в виду еще одно: имперский пехотинец обучается как минимум пять лет, прежде чем попадает в боевой полк. Ну, разве что — война, тогда все идет быстрее. Но даже во времена Ржавой Осени мы не посылали в битву людей после месяца беготни со щитом.

— Говорят, что восстание готовилось дольше. Годами.

— Говорят, Сарден, говорят.

— Ну и пока что они выигрывают большинство стычек.

— Засады, ловушки, коварство. Хорошая работа, но это лишь вступление. Игрушки, не война. Белый Коноверин еще не двинул армию, Камбехия — тоже, а она — сильнейшее из здешних княжеств. Зато Северная Гегхия разгромила большую часть сил восставших и задавила бунт почти на всей своей территории.

— Под Помве сав-Кирху упокоил три тысячи кавалерии.

— Вижу, что это пробудило в тебе нечто вроде меекханской гордости, да, Кошкодур? И в остальных — тоже? Это была хорошая работа, хорошая битва. Мудрая. Но у них там имелось десять тысяч человек против трех, а также боевой лагерь, и, что важнее всего, помвейцы отнеслись к ним легкомысленно. А никогда не стоит относиться легкомысленно к гребаной меекханской пехоте. Такая вот новость ушла после Помве в мир, а потому теперь будет сложнее. Следующий командир, с которым им придется сражаться, будет осторожней, не даст обмануть себя притворной слабостью. Ну и они еще не выходили в бой против слонов.

Слоны. Кайлеан видела нескольких в Белом Коноверине, прежде чем отправиться на запад. Огромные, как ее родной дом, серые горы на четырех колоннах, с адскими змеями, что свисают между белых клыков, торчащих из морды. Чудовища, словно из легенд о Войнах Богов. Один, похоже, возвращался с тренировок, потому что на спине его стояла башенка, в которой сидело трое лучников. По бокам свисали куски кожаного панциря, а башку и хобот скрывали блестящие стальные чешуйки. Торин, конь, которому были не страшны копья, стрелы и огонь, даже присел на задние ноги, увидев эту тварь, — и не хотел приближаться к ней и на тридцать ярдов.

Слоны. Якобы только Коноверин мог выставить их более двухсот. Ласкольник осмотрел их озабоченные лица.

— Ага. Вижу, что вы начинаете думать. А кроме слонов у княжеств есть еще и профессиональная армия, наемники, машины и наверняка — боевые маги, поскольку большая часть местных чародеев использует магию аспектов, связанных с огнем. Естественно, битву можно выиграть и без использования Силы, отчего бы и нет? Но потери тогда будут в пять раз большими, а армия станет дольше зализывать раны.

— Может, у рабов есть собственные колдуны, кха-дар? — буркнула Дагена.

— Может, и есть, Даг, может. А ты хоть кого-то почувствовала?

Девушка покачала головой, а Ласкольник скривился, словно надкусил гнилой плод.

— Палец говорил, что у здешних Крыс — Тростников — имелись специальные отряды, которые как раз и занимались выслеживанием и уничтожением чародеев среди рабов и детей, у кого проявлялись магические таланты, — продолжал он. — Называли это прополкой сорняков. Может, невольникам и удалось скрыть часть обладающих талантом. Может, их каким-то образом обучали. Но в таком случае я хочу знать, сколько их и что они могут. А прежде всего хочу знать, что этот проклятый сав-Кирху намерен делать. Какой у него план. Потому что какой-то — должен же быть, он не может сидеть тут слепой и глухой, как кабан в чащобе, ожидая чуда.

Йанне хмыкнул и несмело приподнял руку.

— Не думаю, чтобы он был слеп и глух, кха-дар. Он много знает о том, что происходит в городе. В Белом Коноверине то есть.

Они глянули на него, все семеро. Ласкольник чуть склонил голову.

— Я что-то пропустил, Йанне?

— Я… — Птичник резко покраснел. — Я не думаю, но он же упоминал, что Империя выслала сюда шесть сотен человек, а потому может выслать и шесть тысяч.

— Ну и?

— Только мы недавно приплыли с почти шестью сотнями людей. Но официально — это наемники для охраны наших купцов… А потому я подумал, прости, кха-дар, наверняка подумал глупости, что этот Кахелле знал, что это — солдаты, присланные сюда с нами. Что их отправил Меекхан, а не купеческая гильдия. А потому они наверняка знали о нас. Потому, что бы он ни говорил насчет того, что ты сюда прибыл, кха-дар, он не слишком-то удивился… Глупо, да?

Установилась тишина. Все поглядывали на Йанне, словно он вдруг начал говорить на чужом языке. Кайлеан — тоже. Проклятие, он снова это сделал с ними. Глядя на его массивную фигуру, широкие плечи и искреннее лицо, человек видел сельского простачка. А этот парень имел башку на плечах. Даже если теперь стоял и краснел все сильнее под обстрелом удивленных взглядов.

— Ах, чтоб тебя, — прервал молчание Кошкодур. — Я, пожалуй, знаю, кому отдам красную кайму, кха-дар. Причем — очень скоро. Я дурак, глупее конского дерьма. Он знал, правда? Гребаный Кровавый Кахелле знал, что мы приплыли. Да траханая его мать! Даже в здешнем дворце этого не могли знать, а он — знал.

— Он знал. — Кха-дар уже принял это обстоятельство в расчет. — Йанне прекрасно это заметил. Знал, хотя наверняка был удивлен, что я оказался здесь, а не сижу в столице, добиваясь расположения Госпожи Пламени. Кахель-сав-Кирху знает больше, чем я полагал. Откуда?

— Гончие?

— Только Пальцу известно, кто я такой. И он получил четкие приказы держать рот на замке. Не думаю, чтобы он их нарушил.

Дагена поправила пояс с саблей, почесала голову.

— Другие рабы, кха-дар?

— Похоже. В Белом Коноверине их множество, правда — из «пепельных» и домашних, потому что эти касты не принимают участия в восстании, как «грязные», но… немалая их часть — это меекханцы… В восточной части княжества тоже осталось немало… лучших рабов. Даже купцы, которые давали укрытие нашим людям, держат таких в услужении.

— Меекханские купцы? Но ведь в Империи…

— Мы не в Империи, Нийяр. Тут владение домашними рабами — показатель статуса. Прекрасная наложница, талантливый музыкант, лекарь — это все равно что диадема или перстень с бриллиантом на каждом пальце. Домашние и немалая часть «пепельных» — хорошо обучены, умеют писать и читать, у них есть уши и глаза. Может, часть из них служит нынче двум господам? Как думаете? Не потому ли сав-Кирху был настолько таинственен? И если он ударит на восток, вдоль Тос, и в каждом городе у него окажутся союзники, которые откроют им ворота?

Кошкодур не казался убежденным.

— После первой такой схватки остальные невольники разделят судьбу этих, из Помве.

— Согласен. Потому я должен знать, что планирует этот сукин сын, прежде чем какая-то глупость заставит его отослать половину здешних рабов на смерть.

Лея взмахнула руками.

— А может, нам не прикидывать вслепую, а просто послушать? В конце концов, для чего-то же я отбивала себе задницу в последние дни.

— Ага. — Йанне уже снова стал нормального цвета. — Тут немало птиц, кха-дар. Их полно. Можно немало увидеть.

Ласкольник легонько улыбнулся.

— Я уже думал, что придется вам напомнить. Вы устали, потому лягте, отдохните.

Кайлеан призвала Бердефа.

— Я тоже устала и могу подремать?

— Нет.

— Нет?

— Кор’бен Ольхевар, дочка, — напомнил он. — Ты наверняка давно не разговаривала на ав’анахо. Я слышал, что у него мастерская как раз в этом лагере. А тебе пригодится немного подышать свежим воздухом, а потому при случае ты можешь поговорить с ним о старых временах…

Она отсалютовала кулаком к груди.

— Слушаюсь, генерал!

Он лишь слегка скривился и махнул рукой. Ступай, ступай уж.

* * *

Лагерь все еще пульсировал движением, но оно теперь было экономным, сонным. Приближалась ночь, хотя солнце еще не опустилось к горизонту, чтобы улечься спать. Солдаты армии рабов, закончив тренировки, откладывали оружие в сторону, мылись. Было нечто странное, почти гипнотическое в спокойствии, которое их окружало. Никаких лишних движений, никакой похвальбы и перешучивания, у кого больший… меч. Они излучали решительность и целенаправленность. Кайлеан впервые подумала, что Ласкольник мог ошибаться, мог недооценивать их, потому что это была армия — может, и не вышколенная, как имперские полки, но наверняка дисциплинированная и ярая. Не случайно они выигрывали схватки и битвы.

Большинство солдат занимались теперь подготовкой к ужину. Совместно. Одни резали мясо, другие очищали какие-то корнеплоды, часть — носила воду. Не в этом ли состоял успех меекханской военной машины? В выстраивании единства на уровне базового подразделения — десятки? Ходят, спят, едят и сражаются как одна семья. Как… чаардан. Ее удивило это сравнение, потому что до этого времени она не думала так о пехоте.

Разожгли костры, и над палатками начали подниматься седые дымки.

Кайлеан направлялась в сторону, где кроме дыма в небо поднимались клубы пара. Шорную мастерскую фургонщиков было легко локализовать в любом уголке мира.

Вокруг обычного шатра над несколькими кострами в больших котлах кипела вода. В трех над паром были положены куски дерева, дощечки и жерди. Неподалеку Кор’бен Ольхевар прилаживал ряд мокрых планок к странной деревянной конструкции, выгибал, придавливал камнями.

— Что это будет?

Если он и удивился, услышав анахо от светловолосой, зеленоглазой девушки, то прекрасно скрыл это.

— Пытаюсь, уф-ф… — Он глухо засопел, сражаясь с сопротивляющимся куском дерева. — Пытаюсь выгнуть его так, чтобы после склеивания вышел щит. А эта ерунда тверда, словно железо. Помоги…

Она подхватила, планки все еще были горячи и влажны, но совместно они преодолели упрямство дерева. Кор’бен стабилизировал всю конструкцию несколькими клиньями.

— Ага. Хорошо. — Он вытер со лба пот и улыбнулся девушке. — Местные называют это дерево железняком, потому что оно твердо, как сталь. И из-за этого — сопротивляется, как последняя пакость. Откуда ты знаешь анахо?

— Я росла в семье верданно. Жила с ними несколько лет, прежде чем меня принесло к Ласкольнику.

— У кого?

— А Анд’эверса Калевенха.

Он прищурился. Его руки затанцевали в ритме произносимых слов, а Кайлеан широко улыбнулась. Давно не видела такого красивого, торжественного и слегка напыщенного ав’анахо.

— У того, который благословенный Матерью Лошадей, повел нас/наши сердца за справедливостью и местью? У победителя трижды проклятого Йавенира? Ока Змеи, предводителя десяти тысяч боевых фургонов? Ты приемная дочь героя?

Ав’анахо состоял из слов и жестов, потому, стой кто за ее спиной, прочел бы лишь часть его обращения. Это был язык саг, песен о героях и эпосов. Именно этот язык толкнул молодежь верданно, а за ними и остальное племя в безумный поход на поиски отчизны.

Она ответила точно так же:

— Это ведь не было испытание моей честности, воин? Полагаешь, я бы пришла к тебе со столь безумной, легкой в разоблачении ложью? Да, верданно воспитали меня/делили со мной пищу, воду и сердца, но я не стала их дочерью. Я люблю жажду, вожделею ветер в волосах и топот копыт под собой. Я была для них племянницей по крови, поскольку мы узнали друг друга в сражении/бою не на жизнь, а на смерть. Я была для их детей как сводная кузина. И если ты хочешь спросить/успокоить жгущее душу любопытство, я была на поле битвы славы, победы у брода на Лассе. Я видела атаку спасенных любимых, вернувшихся детей, поражение/разгром Наездников Бури помета Хромца Йавенира. Но это длинный рассказ, а я устала/измождена и слаба.

Он заморгал и опустил руку в обезоруживающем жесте. Некоторое время смотрел на нее, словно желал силой вырвать из нее рассказ, а глаза его блестели опасной влагой.

— Я слышал… — прошептал он наконец. — Все тут слышали историю об атаке Спасенных на полки Йавенира. На сотню тысяч закованных в броню всадников.

Кайлеан отвела взгляд, вдруг обнаружив вокруг себя, у котлов с кипятком множество интересных вещей. Они не были хорошо знакомы, и лучше бы ему не чувствовать себя униженным из-за того, что она заметила его слезы.

— Самое большее пятнадцать, может — шестнадцать тысяч, — проворчала она. — Большая часть се-кохландийской армии была уже прорежена атаками на Мертвый Цветок.

Он вздохнул глухо.

— Мертвый… они поставили Мертвый Цветок? А колесницы? Сколько у них осталось колесниц?

Ну да, фелано.

— А эти дощечки не слишком долго мокнут? — указала Кайлеан на ближайший котел. — Работа не станет ждать вечно. Я помогу тебе и расскажу, что видела, хорошо? А ты объяснишь мне, как собираешься сделать из этого щит.

Следующие полчаса они трудолюбиво работали с жестким, твердым деревом. Щит, а скорее, нечто, что при здешних условиях сошло бы за щит, должен был состоять из восьми горизонтальных и пяти вертикальных планок, выгнутых и склеенных вместе так, чтобы создавать выпуклый щит высотой в пять и шириной в три фута. Кахель-сав-Кирху, пояснил Кор’бен в перерывах между руганью в сторону упрямого дерева и попыткой его победить, хотел иметь в каждом полку две роты таких щитоносцев, поскольку во время битвы под Помве квадрат пикинеров понес серьезные потери от стрел конницы. А кузнец пообещал, что придумает, как быстро изготовить как минимум тысячу больших щитов.

Кайлеан с сомнением взглянула на плоды их труда.

— Из того, что мы тут выгнули, ты сделаешь самое большее три щита. Как долго станешь изготавливать остальные?

Кор’бен ухмыльнулся ей губами и ладонями. Глупышка, — передали его руки, но со знаком искренней симпатии.

— Сейчас дело не в щитах, но в этом вот. — Он стукнул в деревянную раму, которая удерживала шестнадцать дощечек. — Я уже знаю, какой мне нужен размер, а потому мы скоро сделаем сотню таких и тогда, увидишь, получим тысячу щитов за несколько дней.

Она послала ему жест: ловкач.

— Это довольно по-меекхански, — проворчала она. — Работа для многих людей в разных местах, чтобы получить массу вещей одних и тех же размеров.

— Ну, вы ведь покорили половину континента. Не молитвой и работоспособностью, но сотней тысяч одинаковых мечей, щитов и копий.

Верно.

Мужчина уселся перед палаткой, откуда-то вынул флягу и два кубка. Налил.

— Попробуй. Хорошее.

Она глотнула: вино отдавало цветами и дождем. Села рядом, вытянула ноги. Было приятно наконец-то отдохнуть и распрямить кости.

— Расскажешь? О броде через Лассу…

Она рассказала, не упомянув о странствии по Мраку и о том, как она попала на поле битвы; это была слишком странная часть истории. Но поведала, как нашла свою младшую кузину висящей на крюках, как послала ее в лагерь верданно в сопровождении женщины, которую ее родственники должны были убить на месте. О том, как Фургонщики вышли в поле, бросив защищать лагерь, а их гнев пылал, словно огонь. И как Призрачные Волки — Спасенные Дети — узрели истину, а потом бросились на армию Отца Войны и раздавили ее. Это был хороший рассказ, даже если вести его только на анахо. Кайлеан не обладала талантом и смелостью, чтобы представить его на Высоком Языке, но Кор’бен Ольхевар и не стал ее об этом просить.

Сидел рядом и поглощал каждое слово.

— Ласкольник оставил Фургонщикам часть свободных чаарданов, которые собрал для битвы, но опоздал на нее, а лагеря имели достаточно золота, чтобы оплачивать их. Наемники, сахрендеи, Волки и лагеря — этого достаточно, чтобы сломать любую руку, которая снова посягнет на землю Фургонщиков, — закончила она.

Кузнец молчал и только раз за разом поднимал кубок к губам. Наконец наклонил его и опорожнил одним глотком.

— Хороший рассказ, девушка. Очень хороший. Несущий надежду. А теперь — что? Я не дурак, знаю, что ты пришла не для того, чтобы поболтать на ав’анахо. Я должен поблагодарить тебя, выдав наши секреты? Планы людей, которые раньше умрут, чем позволят снова надеть на себя ошейники. — Он дотронулся до шеи, на которой все еще виднелся поясок более светлой кожи.

Его взгляд был сосредоточен и внимателен. Она пожала плечами и без вопроса долила ему и себе вина.

— Пытаешься меня опоить/отуманить? — ухмыльнулся он словами и жестом.

— Естественно. Полагаю, что еще три-четыре фляги — и ты окажешься достаточно пьян, чтобы сказать мне все, что ты знаешь. Потому что я — жутко умелый шпион и всегда спаиваю всех мужчин, прежде чем похищаю их секреты, — произнесла она издевательски, но совершенно серьезно подняла кубок в тосте. — За лагерь Нев’харр, который первым сошел с гор и первый пустил кровь се-кохландийцам.

Они выпили.

— Я не стану спрашивать о ваших планах, обещаю. Но спрошу о Молнии. Ты стоял рядом с ним в шатре, и он остался жив. Каким чудом?

Кор’бен Ольхевар пожал широкими плечами.

— Он командир нашей кавалерии. А большинство ее составляют кочевники. Из разных племен. Не только меекханцы и верданно попали в неволю, девушка. Если ты присмотришься, найдешь тут все племена Великих степей, да и других частей мира, из пустыни, с моря, из больших равнин, где черные люди охотятся на буйволов и слонов. Поре и я… Он никогда не говорил мне, почему его продали в рабство, а я не спрашивал. Когда меня выставили на работорговом рынке, я попал на рудник, где меня приковали к рукояти, чтобы я крутил колесо, которое позволяло поднимать лифт с добычей. Я быстро понял, что железная руда тяжела, как… как железо. А однажды привели этого недомерка и приковали к тому же колесу. То, что я тогда почувствовал…

Он замолчал, словно вновь наслаждался тем мгновением.

— Я думал тогда — после странствия по Степям и невольничьим кораблям, — что уже не буду чувствовать ничего. Но будь у меня цепь подлиннее, я бы задавил его в ту же ночь, несмотря на то что кара за убийство другого раба — выжигание глаз и кастрация. Мы ходили по кругу, месяц за месяцем, с утра до ночи, и никто из нас не смотрел, не обращался к другому. При вороте я выучил меекхан, он, впрочем, тоже, потому что ваших людей там оказалось большинство, а если ты не умеешь договориться с другими рабами, то ты труп. И был там один такой «пепельный», какой-то кочевник из пустыни. Его сделали надсмотрщиком, оттого что решили, будто он не подружится с остальными. Сукин сын и правда любил мучить людей, но так, чтобы смерть их выглядела естественной, как от тяжелой работы. Хочешь слушать дальше?

Кайлеан допила вино, снова долила — себе и ему. В голове ее уже немного шумело.

— Говори, говори. Это хороший рассказ.

— Если так думаешь, то ты более пьяна, чем мне казалось. — Он широко улыбнулся. — Ну ладно, продолжу. За воротом мы ходили вдвенадцатером. Шесть деревянных рычагов, по двое людей на каждый. Этот сукин сын, звали его Тивох, раз в месяц выбирал себе одного из нас, и когда нужно было вертеть колесо быстрее, большая часть батогов доставалась спине этого человека. После десятка дней его спина и мышцы отходили от костей, мухи откладывали яйца в раны, их личинки пожирали его живьем, он опухал и гнил. Но для главного надсмотрщика рудника все казалось нормальным, потому что один труп в месяц при вороте — это совсем немного.

Кузнец отставил кубок на землю, а его большие руки сжались в кулаки, потом невольно прикоснулись к шее. Кайлеан кивнула. Когда бы Ласкольник это видел, поверил бы, что таких людей никто и ничто не заставит снова надеть ошейник.

— Однажды Тивох усмотрел себе следующую жертву, именно Поре. А я обрадовался, очень обрадовался, когда кнут впервые свистнул и оставил кровавую полосу на его спине. И следующую. И еще одну. Девять дней… девять дней я смотрел, как этот проклятый Молния истекает кровью, падает, встает и снова толкает ворот. Как укладывается на ночь, свернувшись в клубок, опухший и воняющий. И все это без слова жалобы, без стона, без единственного взгляда на надсмотрщика. Словно он… проклятие… словно он был…

— Верданно?

— Да. На десятый день он начал подволакивать ноги, покачиваться… а этот Тивох, эта паршивая сволочь, — ладонь Фургонщика затанцевала в ав’анахо, — изъязвленный хер старого козла улыбнулся и провел пальцем себе по горлу. Его это веселило. Наверняка он потом дрочил в палатке, нюхая кровь, засохшую на кнуте.

Он глянул искоса. Кайлеан не покраснела, чаардан закалял, позволял сопротивляться таким глупостям.

— Видишь ли, ворот — это такое… — он заколебался. — Одно тело. Если из дюжины людей кто-то отпадает, остальные почувствуют это по-настоящему, потому что в день мы поднимали двести тележек с рудой. Двести — и ни одной меньше. А крутили колесо, пока последний не выедет наверх, даже если это крало у нас половину ночи отдыха. Потому на вороте нет другого отсчета, чем отсчет поднятых тележек с рудой. Когда один раб слабеет, остальные проклинают его, плюются, а если дотягиваются, то и пинают. Подгоняют. Порой сильнее, чем бич надсмотрщика. И так же делали и другие. А я… начал сердиться. На него, на этого проклятущего Молнию, но не на то, что он слабеет, а на то, что не плачет, не всхлипывает и не молит о милости. Что он настолько проклятуще горд. А потом — на остальных, что они ведут себя как стая бешеных псов. А в конце — на надсмотрщика, потому что он превратил нас в таких собак. А гнев верданно…

— Знаю, как это бывает. Словно боевой караван, что движется степью. Тяжело сдвинуть такой с места, но еще сложнее остановить.

Мужчина засмеялся коротко и сразу оборвал себя, будто смутившись.

— Да. Словно боевой караван. Я заорал на остальных, навалился на свою рукоять, толкнул. Надсмотрщик загоготал, отдал приказ, и остальные, один за другим, переставали толкать. В конце мы остались вдвоем, Поре и я. А он встал, уперся и начал толкать со мной вместе. Человек может вращать ворот и в одиночку, как может сам потянуть телегу, но как долго? Мы крутили его вдвоем четверть часа… может, немного больше, и с каждым оборотом из меня вытекала ненависть к этому коротышке. Я ненавидел всех остальных: владельца рудника, надзирателя, рабов, — но его все меньше. А Тивох вдруг разъярился и принялся хлестать кнутом куда попало. Бил и бил, пока не устал и не отошел. Не забил нас тогда насмерть, хотя наверняка хотел, но убить двух рабов за раз — такое не сошло бы ему с рук.

Кор’бен замолчал, всматриваясь в свои ладони, возможно, он снова был подле ворота, склонял выю и толкал изо всех сил, только бы не упасть. Кайлеан его не подгоняла. Вино оплетало язык цветочной сладостью, шумело в голове. Солнце неторопливо клонилось к земле, а небо румянилось, словно от стыда. Она почти позабыла, где она и что делает.

— Это не будет рассказ о начале прекрасной дружбы, девушка. — На этот раз Кор’бен долил им вина. — Мы не стали братьями по крови, ночью не плакались друг другу о грехах и обидах. Мне все еще не нравятся молнии, вытатуированные у него на груди. Но когда на следующий день на рудник приехал один из «домашних» и спросил, разбирается ли кто-то в лошадях, потому что нужно объездить нескольких трехлеток, Поре вызвался и, несмотря на исхлестанную спину, показал, что умеет. Я до сих пор не понимаю, как он смог это сделать.

— Кха-дар сказал бы, что это называется мо… тивация. Мотивация.

— Да. У него была мотивация. Он знал, что если вернется к вороту, то не проживет следующий день. А потом прислали за мной, потому что он сказал им, что как верданно я умею делать хорошие седла, а новым коням такие понадобятся. Это не было правдой… я знавал лучших шорников, но у меня тоже была мотивация. И кое-что я умел. Благодаря ему я остался в живых.

— А он — благодаря тебе.

— Да. Две собаки, которые не загрызли одна другую только потому, что цепь была коротка, спасли друг другу жизнь. Как бы назвал твой кха-дар это?

— Наверное, иронией.

— Ну так выпьем за это.

Они опорожнили кубки.

— На твоих щитах не будет никакой оковки?

— Усилю верхний и боковые края прутьями железного дерева. Должно хватить. У нас мало железа. Мало стали, мало всего. Хотя — нет, у нас достаточно цепей. Расковываем звенья и делаем из них наконечники стрел. Или завязываем цепь узлом, обливаем свинцом и получаем кистень. Свинца у нас вдоволь, потому что в здешних городах им часто крыли крыши. Но из свинца не сделаешь шлем, панцирь или меч.

— Вы ведь захватили немало оружия.

— Немало, — согласился он. — Так много, что теперь у нас уже одна кольчуга, шлем, меч или сабля на десяток людей. А раньше — были на сто. Богатеем. Кроме того, часть нашего оружия уходит на сторону. У нас есть союзники, и приходится делиться с ними.

Может, причиной было вино, а может — просто интуиция, однако девушка сразу вспомнила линию разделения, которую она заметила в шатре командования.

— Уваре Лев?

Кивок подтвердил ее подозрения:

— Лев и его Уавари Нахс. У него их более двух тысяч. Черные, словно ночь, высотой в семь футов — демоны, которых боятся все, даже Буйволы и камбехийская Пламенная Гвардия. Они были ценными рабами из-за их размеров и силы, но именно потому их и опасались. Говорили мне, что в Коноверине на плантациях нельзя было размещать их больше, чем по трое одновременно. Бьются короткими копьями с наконечниками в два фута, топорами и вомве, длинными, в пять футов, боевыми серпами. Я видел коня, перерубленного напополам одним ударом этого оружия. И собирают вокруг себя других с запада. Из черных племен.

— Зачем?

Он покачал головой.

— Ты задаешь неверный вопрос. Я говорил тебе, что много рабов — не с севера. Меекханцы многочисленней прочих, но примерно четвертая часть — это люди из-за западной границы. Взяты над Нве, с Бахийской равнины и других стран за этими горами. Имрели, Бахоне, Бус Каре… кто бы там упомнил их варварские названия. Большая часть их держится Уваре и его Уавари Нахс, потому что… потому что. Потому что, даже если их племена когда-то вели войны, все равно… Видишь, я за воротом больше всего ненавидел меекханцев — больше, чем этого проклятущего Молнию. Потому что мы происходили из одного уголка мира. Так оно действует. Кроме того, при Льве находится Королева Невольников, и если он правит страхом, она держит их сердца. Деменайя не участвует в советах и нечасто показывается, но если пришлет просьбу о ста бочках солонины — то получит их. Потому что иначе может приказать своим людям оставить нас и уйти.

В ней говорило вино.

— В таком случае, может, сказать им поцеловать в задницу всех демонов Мрака?

Кор’бен вздохнул.

— Кахель не хочет отказываться от Уваре и его воинов. Кроме Уавари Нахс у Льва есть еще несколько тысяч бойцов. Они хорошо сражаются, знают эту территорию, им известно, как выживать в лесу, какие растения можно есть…

— И когда следует уйти отсюда? — спросила она, глядя ему в глаза.

Он странно скривился, а руки его невольно обронили проклятие на ава’анахо.

— Да. И это тоже. Как он говорил на совете, через два месяца придет сезон дождей. Это словно… зима в Степях. Все тогда замирает: торговля, обработка земли, войны. Целый месяц ничего, кроме дождя. Низины к востоку от нас превратятся в заливные луга, реки расширятся вдвое. Я видел это много лет подряд. Армии стоят в городах, потому что здешние дороги едва возможно использовать для пешего пути. Конница или повозки взбили бы их в засасывающую все грязь. А если не найдешь сухого места, на тебя напустится одна из здешних болезней: тиф, горячка, красный понос. Умрешь с внутренностями наружу с той или другой стороны. А может — с обеих сразу.

Большую часть этого она уже слышала на совещании.

— И что вы собираетесь сделать?

Он ответил коротким «Ха!» и показал жестом: нахальная коза.

— Мне пришлось бы выпить еще пяток таких фляг, прежде чем ты сумеешь вытянуть из меня секреты, девушка. Я скажу тебе, чего мы не сделаем. Мы не пойдем, как желают некоторые, на запад. Уваре хочет, чтобы мы отправились в сторону Нве. Это река, текущая поперек континента, знаешь? Вроде бы велика настолько, что если бы Том была пони, то Нве пришлось бы родиться слоном. Течет через половину континента, а устье ее занимает Севендеаха… нери? Кажется, город называется именно так. С большим портом. Доберитесь до него, говорит Лев, а оттуда кораблями у вас будет дорога домой в три раза короче, чем из Белого Коноверина. Всего-то лишь тысяча пятьсот миль, что оно для вас, — вот как он говорит.

Лицо Фургонщика скривилось в гневной гримасе. Кайлеан почти физически ощутила его злость.

— Лжец и дурак, — продолжал он. — Мы не поведем столько народу на погибель в джунгли и равнины за этими взгорьями. К диким племенам, с которыми нам придется сражаться за воду и еду. Для его людей это кратчайший путь домой. Для нас — в могилу.

Да. Именно таких сведений и ждал Ласкольник. Конфликт между местными рабами и невольниками с севера — отчетлив. Черные рабы чувствовали запах своих родных стран в западных ветрах. Пока что держались меекханцев, но, если Кахель-сав-Кирху пожелает повести своих людей в другом направлении, не на запад, не распадется ли армия? И это имя, Деменайя, Королева Невольников? Нужно запомнить и передать. Кха-дар наверняка должен знать, что с ним сделать.

Она вспомнила и еще кое-то.

— А те… слоны?

— Что — слоны?

— Не боитесь их?

— Что, маленькая шпионка, не сдаешься? — Он взглянул на нее сердито, но ладони его показывали шутка, подшучиваю над тобой. — Боимся их не больше, чем конницу или пехоту. Много наших служили рядом с ними, когда корчевали джунгли, строили дороги, тянули грузы. Мы знаем их и знаем, как с ними сражаться.

Ей непросто было такое представить себе, но если уж он говорил…

Солнце коснулось горизонта и начало медленно опускаться ниже. Словно плавилось в пурпурную кляксу, окрашивая большую часть неба. Кор’бен Ольхевар увидел выражение лица Кайлеан, широко улыбнулся и совершенно не по-верданнски приобнял за плечи.

— Здешние закаты — это… Даже ав’анахо не хватит, чтобы их описать.

Багрянец разливался по всему небосклону. И под ним, по земле. Между кронами деревьев на вершине взгорья, по соседним холмам…

Везде на западе стаи птиц взлетали и начинали кружить.

Кузнец встал и, прикрывая глаза ладонью, вглядывался в западный горизонт. Кайлеан не нужно было и смотреть, Бердеф уже успел соединиться с ней, она чувствовала теперь запах. Дым. Огонь. Пылал немалый участок леса, вал пламени шириной в несколько миль шел в их сторону. Все выше и быстрее.

Глухой звук гонга разодрал воздух, словно великан добрался до жестяной крышки. Ему ответил другой, потом еще и еще — со всех сторон лагеря, а их звук нес ясный приказ.

Тревога! Тревога!!! К оружию!

Кайлеан уже все поняла и так, потому что сквозь треск пламени до нее донеслись другие звуки, которые она знала слишком хорошо. Лязг железа, далекие крики, звон тетивы.

На лагерь напали.

Из палаток выскакивали солдаты, уже с оружием в руках, кто-то выкрикивал приказы, кто-то еще приказывал отворять ворота.

— Беги. — Кор’бен подтолкнул ее в спину. — Беги к своим. Впрочем, нет, погоди.

Он исчез в палатке и вернулся через миг, подавая ей кусок красного шелка.

— Порвите на полоски и повяжите себе на шеи. Это знак, что вы — наши.

Лея уже летела верхом через лагерь, держа в руках вожжи Торина.

— Прыгай! Кха-дар зовет.

Кайлеан оказалась в седле мгновенно, но еще оглянулась и бросила на прощанье на Высоком Языке:

— Удачи в битве/танце железа, воин. Пусть Лааль/ Владычица Лошадей бережет тебя в тени за щитом своих ноздрей.

Кузнец улыбнулся и ответил:

— Благословенна пусть будет твоя дорога, приносящая добрые вести/девушка. Пусть стрелы твои дарят смерть/погибель нашим врагам.

Глава 17

Гентрелл скрипел зубами. Колено с утра стреляло сильнее, чем обычно, — знак, что грядет смена погоды. Но это все равно не улучшало настроения, хотя дождь — а лучше серьезная буря — был именно тем, чего все в городе ждали.

Приближался вечер, солнце превращало тень от замка в огромную простыню, покрывающую половину города, но для Третьей Крысы Империи не существовало чего-то такого, как свободное от обязанностей время. Вызов к императору застал его за омовением и содержал всего три слова: «Важное совещание. Немедленно».

Он вышел из своего жилища во влажной одежде и побежал к замку.

Но теперь — выругался, простреленный внезапной болью, и остановился, чтобы перевести дыхание, прекрасно понимая, что только что привлек внимание бдительных глаз, следящих за окрестностями. Менанер все сильнее напоминал осажденную крепость. Удвоили стражу у ворот, между зубцами башен раз за разом мелькали шлемы, новые ставни поблескивали стальной оковкой, а по «саду», что окружал замок, неторопливо прохаживались, тяжело дыша, собаки. Не слишком большие, не слишком опасные и очень шумные. Гентрелл знал, что большие и опасные нетерпеливо царапали дверки клеток, которые отворятся, если их товарищи поднимут шум.

Он сам подписывал документы, согласно которым финансировалось обучение этих зверюг. Они не только должны были находить, ловить и нейтрализовать пришельцев; их обучили, в отличие от большинства сторожевых псов, не бояться магии. Уже считалось доказанным, что животные реагируют на внезапное изменение Силы, подобно некоторым людям, регистрируя странные реакции обоняния, зрения, вкуса, чувствуя свербеж — и для большинства это было сигналом к бегству. Этих псов учили находить и указывать все места, где использовалась магия. После обучения животные могли локализовать каждого шпиона, использующего магию, сбивающую с толку, — например, прикрытого чарами невидимости, — любого, кого подсовывала им Нора.

Секреты их тренировки находились под клаузулой Синего Камня, то есть — переводя на нормальный язык — надлежало «убить каждого, кто спросит об этом».

Одно из животных сейчас подошло к Гентреллу, понюхало его и, помахивая коротким хвостом, вернулось на газон, к миске с водой.

Он прошел тест, а замок не угостил его стрелой.

Крыса помассировал колено и направился дальше.

Официально все эти средства защиты были приняты потому, что Менанер сделался временной резиденцией императора: толстые стены давали его величеству прохладу и отдых. А императору был необходим отдых после трудов в связи с войной, вызванной неблагодарными Фургонщиками, непокоем на востоке и вероятным падением Йавенира. Движение войск, дипломатические миссии, работа шпионов, создание новых и поддержание старых союзов — все это сгоняло сон с глаз первого среди меекханцев, и он мало спал, ел абы что и днями и ночами пытался сохранять спокойствие.

Гентрелл видел бумаги, касающиеся этих действий Норы. Крысы заботились, чтобы образ Крегана-бер-Арленса в глазах людей оставался незапятнанным. И контролировали слухи или обвинения, что распускали некоторые из членов Совета Первых, недовольные тем, что происходит нечто, о чем они не имеют понятия.

Ха. Если бы только они знали… Последние рапорты из Вендерладского болота говорили, что ночами там видят странных тварей. И это в Урочище, что вот уже сотни лет считалось неактивным! Анде Салурин, Вторая Крыса Норы, получил согласие от самого императора стянуть туда Пятьдесят Второй пехотный полк и в рамках «учений» начать отстраивать кольцо валов, которые остались от Сестер Войны. Несколько десятков миль земляных укреплений… у полка это займет месяц. Разве что Анде посчитает, что это слишком долго, и переведет туда еще пару подразделений. Но это означало бы, что Империя готовится к войне в самом своем сердце.

Кан-Овар наконец-то добрался до дверей дворца и провел ритуал омовения рук и лица, глотнул разведенного водой холодного вина. Все под присмотром дюжины слуг, трудящихся в коридорах, тех, чьи свободные одежды едва прикрывали стеганые доспехи и стилеты в ножнах. Остальное вооружение — мечи, щиты и топоры — висело на стенах под рукой.

Это его удивило. Бурый Ключник редко ставил своих людей под оружие таким непосредственным, бросающимся в глаза образом.

Дверь в парадный зал была приоткрыта, и стук молотков, что доносился из-за нее, звучал довольно угрожающе.

— Господин Люво как раз заканчивает свою установку. — Слуга, который вел шпиона, носил на лице маску холодного равнодушия, хотя глаза его говорили все, что он думал об «установках» Первой Крысы. — Прошу быть внимательным.

Гентрелл вздохнул. Его не было здесь лишь три дня, а Люво-асв-Нодарес уже успел довести до белого каления даже такую дисциплинированную банду, как личные слуги императора. Прекрасно.

Он почувствовал что-то вроде гордости.

Но, когда Крыса вошел внутрь, гордость улетучилась вместе с тихим стоном, едва он приложился больным коленом о стоящую напротив входа лавку.

Хаос, царивший в парадном зале, можно было сравнить только с полем битвы. Куски дерева, доски, жерди с торчащими из них гвоздями, ведра с разноцветными красками и тряпки лежали на полу вокруг Безумия, а сам барельеф выглядел так, словно несколько пьяных маляров падали на него и катались там, оставляя цветные полосы. К тому же на нем разместили десятки, нет, сотни мелких фигурок, среди которых шпион с удивлением распознавал глиняные и оловянные статуэтки солдат, лошадей, животных, игрушечные повозки, дома, мосты…

Святейший символ империи превратили в большую игрушку.

Несколько слуг, вооруженных странными палками вроде маленьких грабель на длинных рукоятях, стояли вокруг с лицами, на которых было написано, что ничего в жизни они не жаждали больше, чем оказаться подальше отсюда.

И он не удивлялся.

«Император его убьет, — эта мысль первой появилась в голове Гентрелла, едва только стихла боль в колене. — А потом прикажет распустить Нору. Как он посмел…»

— Ну наконец-то и ты. — Голос Крегана-бер-Арленса раздался откуда-то сверху. — Я уж думал, что придется посылать за тобой носилки.

Третья Крыса поднял голову. Под потолком — а комната была в двадцать футов высотой — шел помост шириной в несколько ярдов, с балюстрадой и местом для маленького столика. Сверху на него смотрели император, Сука и Люво-асв-Нодарес, который выглядел словно кошак, объевшийся сметаной по самые усы.

Гентрелл прищурился, кривясь. Лестница, идущая наверх, обещала его колену еще одну порцию страданий, но император смотрел с таким выражением, что было понятно: ждет только предлога. В воздухе висел привкус злой иронии.

Крыса влез наверх. Сорок уколов боли, прошившие его колено, когда он поднимался по ступеням, заставили покрыться потом его лицо. К счастью, он мог все свалить на жару под потолком.

— Уф-ф. Душно тут, ваше величество.

— Привыкнешь. Как и я. Жду рапорт о верданно и сахрендеях. Это позволит нам дополнить карту. — Палец императора указал вниз. — Говори.

Проклятие, ради этого его вынули из купели? Гентрелл глянул на Безумие Эмбрела. С этой высоты цветные полосы и мазки выглядели иначе. Менее хаотично. Барельеф превратился в гигантскую стратегическую карту, на которой фиолетовой краской изобразили — причем очень точно — границы провинций, синей — реки и озера, а красной — важнейшие города. Фигурки солдат и лошадей разместили (и в этом он тоже был уверен) в местах важнейших гарнизонов. Северная часть Великих степей отделялась от остальных цепочкой повозок, что начинались у подножья Олекадов и бежали вдоль Амерты до самой Ламбийской возвышенности, обозначенной на северо-восточной части Безумия.

— Ну?

— Простите, ваше величество. Речь о землях, заселенных сахрендеями?

— Да. Ты должен был выяснить.

— Мне жаль, но точных границ в Степях узнать не удалось. Там расстояние указывается в днях дороги, а это довольно свободная мера.

— Я не прошу от тебя точности наших картографов, мне достаточно будет и приблизительной, в шаг коня.

Один из служащих вынул из стоящего на земле ящика оловянную лошадку высотой в несколько дюймов и гордо продемонстрировал.

— Хорошо. Начинайте расставлять. От места, где Ласса впадает в Амерту, сначала на восток. — На основании его указаний на карте росла граница из стоящих одна за другой лошадок. — Теперь на юго-восток, чуть дальше… еще три лошадки, и снова на восток. До самого конца. Хорошо.

Кан-Овар обернулся к императору.

— Сахрендеи занимают примерно в два раза больше земель, чем верданно, но они малочисленней. Их объединяют в союз те, кого называют Спасенными Детьми. Это деликатное дело, но, пока все они чувствуют угрозу с юга, разойтись они не должны.

Сука вздохнула и махнула веером. Проклятие, женщинам хорошо, а ему — никак не помахать куском расписного шелка, растянутого на деревянной рамке.

— И насколько деликатно это дело?

— Спасенные Дети, которых еще зовут Призрачными Волками, ездят верхом. И все больше молодежи Фургонщиков берет с них пример. Там рождается новый культ… а скорее, новая интерпретация культа старого, согласно которому Лааль Сероволосая выбрала Кей’лу Калевенх, чтобы освободить верданно от клятвы и показать новый путь. Чтобы посадить их на спины лошадей — скажем прямо. Это должно обрадовать наших жрецов Лааль, поскольку их до сих пор раздражали эти фургонщиковы странности.

— Хватит, — махнул рукой император. — Мне нет дела до фанаберий жрецов. Каков риск конфликта между верданно и сахрендеями на текущий момент?

— Никакого, ваше величество. Это скорее сопротивление… традиции. Но среди верданно многие командиры понимают важность собственной конницы. Призрачные Волки могут стать осью, становым хребтом кавалерии Фургонщиков, но они не ударят по своим приемным родителям. Да и многие из них считают себя скорее сахрендеями и сражаются на их южной границе, поддерживаемые лагерями и колесницами Фургонщиков. Нет. Не будет никакого конфликта. Но и у самого Аманева Красного существует проблема, поскольку на его землю все сильнее напирают верные Йавениру племена. Как я и говорил, тамошние границы текучи, и порой достаточно нескольких дней, чтобы они передвинулись на много миль. Кроме того, хотя эта весть не подтверждена, якобы сахрендеи в битве у брода через Лассу потеряли большинство своих племенных духов. Те не вернулись в резные столбы, а их присутствие всегда было частью тамошних племен. Столько мы знаем из рапортов наших людей, ваше величество.

— Как раз об этом бы я не особо переживал. Чем меньше валандающихся по миру духов, тем лучше. Но ослабление сахрендеев нынче нам не на руку.

Некоторое время император задумчиво постукивал пальцами по балюстраде, а взгляд его блуждал по восточной части карты.

— Добавьте четыре, нет, пять красных на границе сахрендеев и се-кохландийцев.

Несколько раскрашенных в красный цвет лошадок направилось в атаку на ряд оловянных собратьев.

— Люво.

— Да, господин.

— У нас есть какие-то чаарданы подле Совиненна Дирниха?

— Готовятся к перегону скотины Фургонщиков по его земле. Сейчас их там примерно тысяча.

Границы земель взбунтовавшегося Сына Войны, примерно четвертая часть Степей, видных на карте, обозначал ряд лошадок, которые были едва тронуты по спинам красной краской. Гентрелл начинал понимать код. Дирниха не считали союзником настолько же верным, как Фургонщиков. Потому главную границу Меекхана, Амерту, все еще охраняли стройные ряды оловянной конницы.

— Пошлите еще тысячу. Чтобы наш дорогой Совиненн понимал, что хорошо бы усилить давление на восточные племена Йавенира. Это должно помочь сахрендеям.

Первая Крыса кивнул. Едва закончится совещание, приказы будут отданы. И отправятся тропками магической связи, чтобы за несколько часов преодолеть сотни миль и начать небольшую войну. Нет, не войну. На языке дипломатии такое называлось бы «необходимым подчеркиванием наших ожиданий».

Имперская кавалерия, расположенная на Востоке, была разделена на оловянные полки по четыре лошади, каждый — с собственным номером. Десять полков у самой пограничной реки, усиленные серыми лошадками без номеров, — наверняка места концентрации вольных чаарданов и сил союзных племен, а еще двадцать — он быстро посчитал точнее — двадцать три полка примерно в ста милях за ними сгруппированы в две небольшие конные армии. И масса пеших подразделений, стоящих во второй линии за кавалерией. Креган-бер-Арленс говорил правду, когда упоминал, что он готов к очередной войне с кочевниками. На глаз половина армии стояла на меекханском берегу Амерты.

Любой шпион врагов Империи отдал бы обе ноги, чтобы только бросить взгляд на эту карту.

Что объясняло меры безопасности на подходах ко дворцу.

На глазах у Крысы один из слуг при помощи длинной палки развернул несколько лошадок, стоящих на границе княжества Совиненна Дирниха головами на восток. Добавили к ним еще одну обычную лошадку, представлявшую свободные чаарданы.

— Хорошо. — Император кивнул и улыбнулся, но так, что у Гентрелла внутри все заледенело. — А теперь, как я уже говорил, обсудим происшествия на Севере. Я приказал подождать с этим, пока не придет Третий, чтобы нам не пришлось повторяться. Люво?

Первый сжался, скорчился. Гентрелл только теперь заметил, что вместо обычных темных одежд асв-Нодарес облачился в рубаху и штаны темно-синего цвета и что волосы его в беспорядке, словно он забыл их смазать. Выражение его лица, может, и осталось выражением кота, объевшегося сметаной, но теперь кот знал, что сметана предназначалась не ему.

Север?

Гентрелл вспомнил. Рота Горной Стражи, к которой выслали дружину Крыс и девушку из-за Мрака. Вместе они должны были отправиться сквозь Мрак, ища Кай’лу Калевенх. Ту самую, которая якобы почти сделалась ана’богом, рожденным на поле битвы, и которая теперь превращалась в объект культа Фургонщиков.

Проклятье.

Если мир — большой гобелен, порой можно заметить, как в нем пересекаются нити.

На севере рельефа, примерно в трети от западной грани, Крыса заметил пятно черноты. Сразу за Большим хребтом. Раньше он принял бы ее просто за грязь, но теперь…

Император похлопал его по плечу. Словно бы дружески, но Третий не дал себя обмануть. Император был в ярости. Настолько, что лишь присутствие слуг не позволяло ему начать ругаться. Ведь правила поведения, впаянные меекханской аристократии с детства, гласили, что одна из худших вещей — это потерять лицо перед слугами.

Все настолько плохо?

— Ты смотришь на верное место, Третий. Примерно там находится перевал, именуемый вессирскими горцами Свистулькой Дресс. Неплохое название, хотя я подумываю, что лучше его звать Глупостью асв-Нодареса. Или Последней Ошибкой Крысы. Что скажешь?

Владычица! Великая и милостивая Мать. В мыслях Гентрелла мелькнули услышанные несколько дней тому слова: личная ответственность.

— Этот перевал — единственная дорога через массив Большого хребта с далекого севера на землю ахерских племен, которые обитают в царстве Владычицы Льда. И именно туда командование Горной Стражи отправило Шестую роту. И именно туда отослали — Нора отослала — дружину Крыс, чтобы те их взяли и сетью магических телепортов переместили назад в Олекады. Ха, подумать только, я тут переживаю, чтобы доставить в Меекхан Ласкольника. А моя внутренняя разведка перебрасывает магией целую роту армейских с одной стороны Империи на другую.

«Это не так, — хотелось ему запротестовать. — Нельзя сравнить сеть кратковременных перебросов на сколько-то там десятков миль в собственной стране с…»

Взгляд императора сжался на его горле, словно железный ошейник.

— Хорошо, Гентрелл. Очень хорошо. Одно непроизнесенное слово порой ценнее, чем все золото мира. Видишь темные фигурки на севере? Это армия ахеров. Лагерь, в котором, если верить предварительным рапортам, пятьдесят или шестьдесят тысяч человек. Так доносят разведчики Горной Стражи. Прошу, представь эту орду, входящую в наши вессирские провинции. Даже местные племена этих дикарей в силах доставить нам хлопоты, но это? Причем в момент, когда мы не можем убрать войска с Востока, где Понкее-Лаа все еще пытается прийти в себя после религиозного бунта, а на Дальнем Юге продолжается восстание меекханских рабов. И подумать только, что Север мы считали совершенно спокойной границей. — Миг-другой казалось, что с императорских губ все же сорвется ругательство. — Что-то я разговорился, да? Ну так слушай. На перевале Шестой роты нет — нет единственных людей, которые вернулись из Мрака. Нет там и дружины Крыс, посланной за солдатами. Нет там и девицы Онелии Умбры, нашего ценнейшего источника информации о тех, кто таится за Мраком.

Персональная ответственность — два этих слова перехватили глотку Гентреллу, как палаческая петля.

О Владычица. Мы все уже мертвы. Нору ждет смена руководства, потому что император не поверит, будто мы ничего об этом не знали.

— Все они исчезли. После них остался покинутый лагерь. Но нет там ни следа схватки, а значит, они не выбиты оттуда силой, не захвачены ахерами. Впрочем, я не поверю, что целая рота дала бы себя обмануть. Они просто ушли. Оставили место службы.

— Вместе с дружиной Крыс? Невозможно, ваше величество.

— Ох, я уже где-то это слышал. Невозможно. — Взгляд императора скользнул по Первой Крысе, который — не поверить — затрясся и скорчился, словно бичуемый. — Роту могли сбить с перевала внезапной атакой дикарей, а потому она теперь крадется к нам безлюдными дорогами, а дружина Норы просто наткнулась на ахеров и была разгромлена. Или пробивается к нам вместе с горцами. Возможно. Это хорошее и правдоподобное объяснение. Вот только, во-первых, никто не предупредил меня о том, что происходит на Севере; такая орда ахеров не взялась из ниоткуда, а следить за горами — дело Норы. А во-вторых, никто не просил у меня согласия отослать туда настолько ценного пленника, как Умбра. Я раньше простил вам это при условии, что вы проконтролируете происходящее, верно? Тогда можете ли вы ответить мне, чтоб вас всех демоны заели, куда подевались Шестая рота и Крысы с этой девкой?

Глава 18

В каждой десятке Красных Шестерок были люди, что умели перевязать раны, вынуть стрелу или остановить кровотечение. Но именно Азгер Лавегз из Второй, самый старший следопыт в роте, считался специалистом по сломанным костям. Умел собирать их лучше, чем полковые медики. Теперь он осматривал ноги Борехеда, не слишком-то церемонясь, а шаман, который, на свою беду, пришел в сознание, лежал неподвижно, с лицом бледным, словно полотно. Мокрые от пота волосы липли к черепу, татуировки выглядели как черные и красные набухшие кровью вены.

Но даже не застонал, сукин сын!

— У него сломаны бедренные кости, обе, а голени расколоты как минимум на три куска каждая. Левое колено… — следопыт покачал головой. — В Белендене ему приказали бы отрезать ногу.

— Только попробуй, — застонал Борехед. — Только попробуй…

Азгер проигнорировал его, отвернулся и принялся выстругивать лубки из черной древесины. Острый кавайо поблескивал в его руках.

Кеннет внимательно следил за лицом шамана. Ему показалось или одна из татуировок начала изменять форму? — Мы не в Белендене, стражник, — обронил он быстро. Седой солдат пожал плечами.

— Нет, господин лейтенант. Не в Белендене. И потому этот мясник сохранит свои культяпки, хотя бегать не будет почти наверняка.

Татуировка на лице шамана успокоилась, а стоящий в нескольких шагах от них Фенло Нур опустил арбалет, и его люди — тоже.

Некоторое время все, включая шамана, глядели, как следопыт придает кускам дерева продолговатую форму. Наконец Азгер воткнул кривой нож в палубу, примерил лубки к поломанным ногам и рявкнул:

— А теперь будет больно! — дернул правую ногу, довольно бесцеремонно составляя кости, и принялся обертывать их порванным на полоски пледом.

Хотя это казалось невозможным, но там, где ее не украшали татуировки, кожа шамана побелела еще сильнее. Но Борехед, вместо того чтобы потерять сознание, указал взглядом на кавайо, торчащий в дереве.

— Интересный нож. Откуда…

— Подарок от друзей с востока. Часть моих людей привезла такие на память. — Кеннет потянулся за флягой. — Хочешь еще водки?

Перед операцией они напоили раненого, влив в него целую фляжку, но Борехед, казалось, не оценил щедрости. Однако Кеннет посчитал, что в крайнем случае тот просто откажется от своей порции.

— Нет… — Ахер прикрыл глаза и тряхнул головой, разбрызгивая капельки пота во все стороны. — Еще немного, и я потеряю сознание… а нам нужно бы поговорить… тебе и мне. Но… говори… со… мной…

Следопыт закончил с правой ногой и занялся левой. Снова дернул, что-то, казалось, заскрипело, и глаза Борехеда на миг убежали под брови, но сразу же вернулись. Когда солдат добрался до бинтования левого колена, которое выглядело как кожаный мешочек, наполненный кровавой кашей, лейтенант отвел взгляд.

— И каким чудом ты настолько поломался? — спросил он.

— Вы… а-а-а-а-а!!! Ничего, молчи, пусть ему… Пусть сжимает… твой человек в таком понимает… а-а-а-ах… — Ахер вздохнул так, что у офицера мурашки побежали по спине. — Это ничего… ничего… танец камней… вызывание духов… вот там — больно.

На миг казалось, словно шаман потерял наконец сознание.

— Я выпал из саней… я… который в санях родился… выпал, свалился вниз, а сани свалились на меня… Собаки… переломали кости, пришлось их убить…

— Это ты уже говорил.

— Знаю… но нужно повторять, потому что тогда лучше помнишь. Кроме… кроме того… мясо… не должно пропадать… Слишком много голодных ртов… чтобы пропадать.

Борехед проваливался в бред. Кеннет быстро сменил тему:

— Найдешь дыру, куда ты упал?

— Это… та… глубокая…

Ну да.

Азгер закончил накладывать повязку на левую ногу. Его широкие, огрубевшие ладони двигались быстро и умело. Он не стремился облегчить страдания Борехеда, но не пытался и увеличить их. А лейтенант взял на себя обязанности отвлекать внимание шамана от этих действий.

— А что ты еще нашел внутри? Под палубой?

— Я уже говорил… город. Много комнат, коридоры, большие залы. В одной… сквозь дыру свалился вниз дом… я вполз по тому… что от него осталось. Полз… проваливался в темноту… снова полз…

— Выпускал своих духов? Использовал чары?

Он отрицательно покачал головой.

— Нет. Не хотел… Я должен держать их… когда станет по-настоящему тяжело.

Кеннет смерил Борехеда взглядом. Ахер со сломанными ногами был бледен, словно некто содрал с его лица кожу и нарисовал татуировки прямо на костях, он обильно потел, а его стертые до крови ладони тряслись.

— Пожалуй, предпочту не знать, что ты считаешь «по-настоящему тяжелым».

Ухмылка шамана выглядела так, как если бы на лейтенанта оскалился лишенный тела череп. Но вопросы Кеннета, казалось, выполнили свою роль и отвлекли внимание ахера от того, что делали с его ногами. Потому лейтенант продолжал расспрашивать:

— Бессмертный. Ты использовал такое название. Что это значит?

— Бессмертный Флот. Так его называли. Десятки… может, и сотни кораблей… самый маленький был в четверть мили длиной, самый большой… один из моих предшественников, — Борехед стукнул себя в висок, — показал мне во сне… Я не могу поверить… Миля. Корабль, длиной в милю… Король, вождь всего флота. Помню… ваши боги сперва торговали с ними… потом сражались… Это были сильные враги… даже Владыка Моря не сумел сбросить их со своей спины… Совладали с ними только союзом многих богов… многих сил… мы тоже там были… наши воины штурмовали борта кораблей, которые сели на мель… Когда наконец их отогнали от берегов… они редко появлялись на горизонте… Потом ушли… исчезли…

— А теперь один вернулся?

Шаман приподнял руку с выставленным указательным пальцем в очень человеческом жесте — погоди немного. Азгер как раз закончил забинтовывать ему вторую ногу, а потом быстро привязал все к толстой доске, на которой ахер лежал.

— Будет нормально, господин лейтенант, разве что какая гниль проникнет внутрь. — Стражник встал, вытер руки о штаны. — Тогда ничего не сумеем сделать. Я могу идти?

— Иди. Отдохни. — Кеннет глянул на небо: темнело. — Скажи остальным, что в сумерках делаем смену, непарные десятки идут вниз, парные — принимают посты наверху. Нас ждет непростая ночь.

— Слушаюсь.

— Нур!

Десятник, который до этого времени переговаривался с несколькими стрелками чуть поодаль, подошел, глянул сверху на Борехеда, но, как ни странно, не стал ничего комментировать.

— Возьми людей, в том числе и моих, разбейте палатки поближе к той дыре, где сидят остальные. Отделите наших псов от ахерских, они начинают голодать, а я не хотел бы, чтобы они покусали друг друга. Потом приготовьтесь к тому, чтобы спуститься. Хочу, чтобы до вечера твоя десятка, вторая и седьмая проверили еще несколько дыр на палубе.

Десятник глянул на него с легкой насмешкой.

— То есть я просто должен свалить, чтобы вы могли спокойно поговорить с шаманом.

— Примерно так, Нур. Примерно так. За работу, разве что ты хочешь что-то мне сказать.

Чуть раньше они условились, что если Фенло почувствует какие-либо признаки активности духов, привязанных к телу ахерского шамана, то сразу же даст ему знать.

— Нет, господин лейтенант. Все в порядке. — Плечистый десятник развернулся к своим людям. — Собираемся! Работа не ждет!

Скоро они остались одни. Лейтенант Горной Стражи и сильнейший из шаманов ахеров в западной части Большого хребта. К Борехеда уже потихоньку возвращался нормальный цвет лица, черные глаза его глубоко в глазницах пылали удивительно мощно. Боль и страдание, которые до этого времени затягивали их пеленой, исчезли, вместо них появились ум и отчаянье. А Кеннет понял, что, даже глядя на лежащего и привязанного к доске, человек отнюдь не обязан ощущать какого-то преимущества.

— Вернемся к этому. — Он постучал каблуком в палубу. — Говоришь, что это один из тех больших кораблей, которые плавали по морям во времена Войн Богов.

— Ты мне веришь?

— Я стою на таком корабле. Самый большой корабль, выстроенный человеком, имел триста пятьдесят футов длины. Большего вроде бы выстроить невозможно — ломается дерево. Так меня учили на ускоренных офицерских курсах, прежде чем я стал командиром этой вот банды.

— Учили командира горной пехоты кораблям?

— Истории Империи и ее величию. Этим кораблем был имперский дромон, не помню названия, на котором семья императора двести лет тому плавала по морям. Теперь таких уже не делают. Неважно. И я стою на корабле размером с гору. Полагаю, что в нем с полмили длины. Он плывет на восток, без паруса и весел, ломая лед и разбивая айсберги. Потому — да, я верю, что ты можешь быть прав.

Борехед не спускал взгляда с его лица так долго, что Кеннет почувствовал неловкость. И сказать честно, еще злость. Потому что в черных глазах появилось нечто, что слишком напоминало презрение.

— Говоришь, что веришь мне, человек. Но знаешь ли ты, что это значит на самом деле? Стоишь на корабле из времен Войн Богов, — наконец пробормотал шаман. — Ты видел, как этот корабль сопротивлялся всем силам Владычицы Льда, а потом легко вырвался из ее хватки и забрал вас и меня на борт. Теперь ты плывешь на нем в неизвестность. Я ссусь от страха, проклинаю судьбу, что не родился и не умер сто лет назад. Духи, которых я ношу, стонут и трясутся от ужаса. А ты — спокоен, словно ничего и не происходит. Ты настолько глуп?

Кеннет присел так, чтобы лицо его оказалось в нескольких дюймах от лица Борехеда.

— Нет. Ты помнишь Бирт? Село, где люди находили артефакты времен Войны Богов? Ребенка с перчатками, которыми он рвал взрослых в клочья? Эти перчатки превратили его в нечто нечеловеческое. Ты сказал тогда, что если бы я знал, что это значит, то бросился бы на меч, помнишь?

Борехед кивнул, а губы его снова сложились в чуть презрительную гримасу.

— Помню. Если бы ты знал, что это значит… что ломаются барьеры, что то, что снаружи, вне Мрака, все проще попадает к нам. Порядок, на страже которого стояли ваши Бессмертные, ломается и крошится, а мир… Меня во снах преследует видение черной земли, навечно покрытой куполом неба цвета стали. Мрак… А такой глупец, как ты…

Лейтенант улыбнулся так, что шаман умолк на полуслове, а потом стражник чуть наклонился: настолько, чтобы шепот его донесся до колдуна.

— Ты ничего не знаешь о Мраке, Борехед Мясник. Я был там. Я и мои люди. Мы шли равниной по скале гладкой, как стекло, и черной, будто темнейшая ночь. Мы спали под небом, которое никогда не меняло свой цвет. Мы сражались с теми, кто прибыл из-за Мрака, и мы их убили. Мы пили тамошнюю воду и дышали тамошним воздухом. А эта длинноволосая блондинка, которую сопровождают Крысы, собственно из-за Мрака и происходит. И подозреваю, что таких, как она, может быть больше, потому что все Крысы бегают туда-сюда, словно девки в горящем борделе. А когда ты заставил нас себя сопровождать, мы на самом деле собирались туда снова. Во Мрак.

Он взглянул в глаза Борехеда, теперь удивленные и потрясенные.

— Потому, если тебе снятся кошмары о том месте, тебе должны бы сниться и кошмары о нас. Лучше помни, если придет тебе в башку нас предать, что мы солдаты из твоего кошмара, шаман.

Он встал, глядя на лежащего.

— Я пришлю людей, чтобы тебя перенесли поближе к нам. Ты получишь палатку, еду и питье. Выспись, потому что утром мы идем на корму. Найдем того, кто управляет кораблем, и поговорим с ним. И лучше бы тебе тогда быть нам полезным.

* * *

Однако отправились они только через четыре дня, а причин тому было две. Во-первых, корабль вдруг начал вести себя странно: то сбрасывал ход, то ускорялся, то даже останавливался на короткое время. Однажды, судя по передвижениям солнца на небе, они даже сделали гигантский круг, приблизившись на несколько миль к берегу. Кеннет направил половину роты на строительство плотов — если бы везущее их существо задержалось у побережья, лейтенант был готов рискнуть покинуть борт. Второй причиной стал Борехед. У шамана начался такой жар, что не выходило даже к нему приблизиться. Буквально. Воздух над его носилками шел волнами, а Фенло Нур утверждал, что чуть ли не все духи висят там, дожидаясь шанса освободиться и разорвать тело шамана в клочья. Такова была цена шаманской магии, если колдун умирал, не совершив соответствующих ритуалов. Десятник пятой решительно протестовал против любой попытки приблизиться к Борехеду. Потом все вернулось в норму, корабль продолжил путь на восток, и хотя теперь он плыл медленнее, они могли позабыть о плотах, а шаман открыл глаза и попросил есть. Потому, когда на пятый день они отправились в путь, не было, кажется, никого, кто жалел бы о необходимости покинуть нос. Комната, где рота попеременно проводила ночи, оказалась — когда спустились туда тридцать человек — поразительно темной, тесной и душной. Они использовали обе найденные лампы, но Кеннету казалось, что это только ухудшает дело; их свет, дрожащий и неуверенный, поглощался черными стенами, как и свет от небольшого костерка, который развели, чтобы съесть что-нибудь теплое и подсушить влажные вещи. К тому же, когда они готовились ко сну, оказалось, что корабль совсем не тих. Он стонал, трещал, скрипел и булькал. Наверху ветер заглушал эти звуки, но под палубой они оставались отчетливы, а потому ночи были нервными и неспокойными. Они с облегчением покинули свое временное убежище и приготовились к походу на корму.

Хотели добраться туда как можно быстрее, потому что поведение корабля только подтверждало их подозрения — им кто-то управляет. Кроме того, что он замедлил ход, он начал плыть зигзагом, поворачивая то на юг, то обратно. Словно бы что-то искал.

Кеннету эта перемена очень не нравилась.

Они оставили четверо саней, остальные порубили и взяли с собой как топливо. Скромные запасы, палатки и остальные вещи пришлось нести самим, что было привычным делом для Горной Стражи, но не протестовали даже Крысы, когда им приказали погрузить все в мешки и взвалить себе на спины. Борехеда, который, как пришел в себя, оставался до странного тихим и словно погасшим, попеременно несли по двое: шаман мог пригодиться, когда восстановит силы. Кеннет немного жалел, что выдал ему тайну Шестой роты, поскольку был почти уверен, что даже Олаг-хес-Бренд, Крыса третьего класса, не знал, отчего ему приказали снять с перевала именно эту роту, но особого смысла плакать над случившимся не было. Взгляды же, какие Борехед дарил его людям, дорогого стоили.

Быстро и умело они добрались до того места, где парой дней ранее обнаружили колдуна, но через несколько десятков шагов дорогу им преградил особенно высокий и неудобный завал из бревен, рухнувших крыш и остатков мачт. Словно бурелом. Кеннет отдал команду о коротком постое, выслав три десятки и остатки крысиной дружины для поисков лучшего пути. Не было смысла блуждать на ощупь, ломая ноги и проваливаясь в дыры. Воспользовавшись моментом отдыха, сам он подошел к шаману.

— Ты выспался за эти дни?

— Чего ты хочешь?

Борехед выглядел так, словно одной ногой все еще находился на дороге в Дом Сна, но еще вчера, особенно когда Азгер осматривал его раны, он, казалось, мчался по той дороге, преследуемый стаей волков. То есть прогресс был налицо.

— Как я уже говорил, если ты нам понадобишься, лучше бы тебе находиться в сознании. Иначе ты можешь причинить вред кому-то из моих людей.

— Я мало спал. Сосредоточился на лечении.

— И?

— Восстановил сосуды, ускорил срастание костей. Но это затянется.

— Насколько?

— Еда у нас точно успеет закончиться. И собаки.

Ага. Выглядело так, что ахер все же приходил в сознание. Это хорошо. Лейтенант предпочитал шамана злого и сердитого, а не потрясенного, в замешательстве и испуге, потому что теперь мог быть уверенным: ахер сумеет многое.

— Ты не думал, что этот корабль — словно те перчатки?

— Что?

Пожалуй, со скоростью мышления у Борехеда еще не все было в порядке.

— То, что он находился во льду. Замерзший столетия назад. Это бы объяснило многое: сломанные мачты, дыры в корпусе, отсутствие экипажа.

Шаман прищурился.

— Нет. Я так не думаю. Находись он во льду, Андай’я стерла бы его в пыль. Она по-настоящему не любила Бессмертный Флот… Да и как бы он освободился из-подо льда? Сейчас? До того как пришла весна? Полагаю, он, скорее, связан с тем, что произошло далеко на востоке. В степях. Почти три месяца назад, примерно когда тут, как вы говорите, за Большой Стеной, должна была завершиться зима, по миру духов прошла волна, рев. И вдруг рев этот превратился в скулеж, визг — и смолк. Мы тогда благодарили духов предков за эту тишину, но я не сопоставил случившегося с зимой, которая не желает уходить, — и с гневом Владычицы Льда. Глупым и безумным.

— Безумным?

— Ваши боги не являются причинами смен времен года, приливов или восходов солнца, хотя ваши жрецы именно так порой и утверждают. Но они могут напрячь свою силу до предела и повлиять на такие вещи локально. Когда бы горы не отделяли этих земель от теплых ветров с юга, даже Андай’я не сумела бы удержать морозы так долго. Это может стоить ей больше, чем она полагала.

Три месяца назад. Битва между Фургонщиками и Отцом Войны. Шестерки были там, но рык, который они слышали, не казался ни мистическим, ни исходящим от духов. Он вырывался из тысяч глоток смертных. Должно быть, шаман имел в виду что-то другое.

— Полагаешь, что он прибыл сюда именно в ту пору? — спросил лейтенант. — Три месяца назад? И все время Владычица Льда пыталась его уничтожить?

— Так мне кажется.

Кеннет совсем другими глазами взглянул на корабль, разрушенную палубу, сломанные мачты. На севере Андай’я считалась одной из самых сильных богинь. У нее не было слишком много жрецов или собственных мест культа, и ей они не требовались, поскольку, как говорилось, полгода любая долина, засыпанная снегом, — это пол ее храма, а заснеженная вершина — колонна в ее честь. Богам нужна была человеческая память и молитвы, но в горах нельзя позабыть о Владычице Льда. Она присутствовала в сказках, в мрачных повестях, которые рассказывают у очага. Зимой ее проклинали, летом пугали ее возвращением. У нее не было много почитателей, и она не заботилась о тех, кто приносит ей дары, но какое это имело значение, если ее имя упоминали множество раз в тысячах городов, местечек и сел добрых двенадцать месяцев в году?

И этот черный корабль вел с ней бой столько дней? А потом вырвался — и ушел?

Лейтенант почувствовал мрачное, замешанное на удивлении уважение. Твердый сукин сын. Почти как горец.

— Отчего ты не боишься? — спросил вдруг Борехед. — Отчего не боятся твои люди? Это что, отвага дураков? Идиотов и безрассудных детей, не понимающих, в чем дело?

Несколько стражников обернулись, один показал шаману оскорбительный жест. Кеннет кисло скривился.

— Я готов поспорить, колдун, что теперь по пути на корму они несколько раз тебя уронят. Несомненно — случайно. Ты полагаешь, что мы не боимся? Что мы не знаем, что такое страх, потому что мы глупы, чтобы понять: происходит нечто скверное? Ты сражаешься с нами столько лет, всю свою жизнь, и все еще не понимаешь вессирцев. Один меекханский генерал некогда сказал, что у здешних людей кости из камня. Что они — как горы, что стоят, даже если в них бьют молнии и веют ветры. Мы не сражаемся с миром, мы ему сопротивляемся. Мир может приходить к нам с разными несчастьями, пожаром, голодом, лавиной, болезнью, демонами, валить нас с ног, но мы встаем и делаем что нужно. Этому нас научили горы. Те, кто жил здесь и у кого не оказалось каменных костей, — ушли или вымерли. Остались лишь мы.

Он говорил это уже не шаману. Большая часть солдат тоже прислушивались, кивали, некоторые кривились, словно чувствовали неудобство от таких речей. Но — слушали.

— Мы сражались с одержимыми магией колдунами, демонами и людьми за Мраком…

— И с одним чудовищем, которое почти поубивало нас летающими козами, — обронил Прутик. — Не забывайте и об этом, господин лейтенант.

Часть стражников, те, что были в роте, когда та насчитывала только четыре десятка, обменялись понимающими взглядами. Несколько улыбок мелькнуло на лицах.

— Да. С ним тоже. Я помню. И если придут Пометники, твари из ада или вернутся Нежеланные, с ними мы тоже станем сражаться. Не падем на колени и не станем трястись от страха перед лицом грядущего, а подождем, поглядим на это нечто и проверим, куда можно воткнуть ему кусок доброго железа. — Кеннет наклонился над шаманом, и некоторое время они мерялись взглядами. — Мы не сражаемся, чтобы погибнуть героической смертью, — но сражаемся, чтобы наш враг погиб хоть как-то. А потому не называй нас детьми или дураками, потому что — да, мы чувствуем страх, но это такой страх, который заставляет нас точить оружие и следить за окрестностями.

— А если этого не хватит?

— Тогда мы что-нибудь придумаем. Найдем способ. Всегда находим. Справимся силой, ловкостью, коварством или магией. А теперь мы пойдем на корму, отыщем рулевого и вежливо попросим его, чтобы он повел эту посудину к берегу.

Борехед стрелял глазами на стоящих вокруг солдат. Кеннету в том не было нужды; он знал, что те смотрят на него и шамана с широкими ухмылками на этих своих разбойничьих мордах. Ахер перевел взгляд на него.

— Ты всегда так говоришь?

Офицер выпрямился, провел пальцами по рыжим волосам. Проклятье…

— Устав Горной Стражи обязывает лейтенанта обращаться с поднимающей дух речью к своим людям раз в три дня, — раздался голос Велергорфа. — Благодаря этому мы не замечаем, как скверно нам платят за паршивую работу. Вернее — не замечали бы, если бы наш командир был в этом получше.

Несколько людей ухмыльнулись еще шире, как и сам Кеннет. Если вторая вернулась так быстро, это могло значить только одно.

— Ты нашел дорогу?

— Почти, господин лейтенант, — в конце ее придется поработать топорами. Но я видел корму. Большую, словно замок.

— Хорошо. — Офицер сунул в рот свисток. Дал сигнал к возвращению остальной роте и Крысам. — Собираемся! Выходим через четверть часа.

* * *

Дорога, найденная десяткой Велергорфа, шла сквозь нечто, напоминавшее узкую улочку, окруженную остатками строений, потом проходила навылет широкой площадью, где стояли деревянные поддоны с остатками растительности, торчащей, словно пучки ивовых метелок, и в конце концов привела к частоколу из черных бревен, что стоял поперек палубы. Кеннет окинул конструкцию взглядом. Восемнадцать футов высотой, помост для стрелков пониже неровного хребта. Это было первое строение с явными оборонительными функциями, которое они тут нашли. Увы, под ним от борта к борту громоздились кипы балок, остатки стен домов, сломанные доски с торчащими острыми, словно шилья, концами и даже несколько мачт, обернутых в веревки и остатки парусов.

— Дыра там. — Велергорф указал на завал. — Собаки нашли. Можно даже проползти, но не все поместятся, а Борехеда не протянем точно. Придется расширять.

Это заняло у них остаток дня, половину ночи и все утро: черное дерево было страшно твердым. Кеннет предпочел потратить на это время, хотел иметь настоящий проход, а не узкую, словно глотка змеи, дыру. Все еще помнил о забаррикадированной комнатке, из которой кто-то удрал, прорубая себе дорогу наверх. От чего этот кто-то убегал — значения не имело, важнее было, что если бы часть его людей проползла на другую сторону и оказалась атакованной, то не сумела бы быстро отступить и рассчитывать на подмогу, а он потерял бы слишком много солдат.

В полдень следующего дня они пробились сквозь дыру, которую нашли псы.

Отверстие было шириной в три фута и находилось в месте, где из частокола выломали три бревна. Непросто было оценить, случилось это из-за нападения на стену или же по естественным причинам. Кеннет вышел сквозь дыру и, стоя перед стеной, размышлял. Выломанные бревна исчезли, а обломки не носили следов ударов топором или огня. Зато огонь оставил шрамы на палубе в десятке мест по всей ее длине. Пятна черноты на черном дереве были едва-едва заметны, но дыры, выгрызенные жаром, не оставляли никаких сомнений. Это укрепление штурмовали и обороняли. Яростно и с большим напряжением сил.

Лейтенант осмотрелся — впереди, до самого замка, встающего на корме, лежало свободное пространство шириной в триста ярдов. Оттуда убрали все, что загораживало обстрел: дома, мачты, такелаж:. Это была история войны, может — братоубийственной, внутри экипажа, а может — история вторжения и отчаянной обороны корабля. Но в таком случае с какой стороны шла атака? Захватили ли нападавшие срединную часть корабля и укрепились здесь, или же тут оборонялись остатки экипажа — от тех, кто занял корму?

— Вы смотрели внизу? — спросил он Велергорфа. — Забаррикадированы ли коридоры под палубой?

— Я послал туда Крыс, господин лейтенант. Говорят, что все проходы, которые они нашли, заперты. Накрепко. Приказать им проверить остальные?

Это было соблазнительно.

— Нет. Сейчас идем дальше. Как думаешь, Вархенн… доведись тебе оборонять такую большую палубу… ты бы оставил на ней несколько ловушек? Замаскированных дыр?

Десятник кивнул.

— Страхующий строй? С веревками?

— Только те, которые пойдут первыми. А пойдет четвертая с собаками и Крысы. Остальные — в строю. Щит под руку, стрелки — в готовности. Борехед!

Двое солдат подошли, неся шамана. Покрытое татуировками, украшенное торчащими клыками лицо кривилось в гневе.

— Я не твой пес, человек.

— Но мои люди — твои ноги, ахер. И пока что это так, я хочу говорить с тобой по первому моему слову. Ты чувствуешь что-то? Силу? Старые или новые чары? Гребаную магию, которая может помешать нашим планам?

Колдун прикрыл глаза. Кеннет уловил взгляд Фенло Нура. Нет, покачал десятник головой, шаман не освобождал духов.

— Не обманывай меня. Я сумею узнать, когда ты притворяешься. Давай сделаем вид, что сейчас и правда плохо.

Черные глаза открылись, в них пылал огонь.

— Хорошо. — Шепот Борехеда был низким, словно рычанье медведя. — Если хочешь. Под твою ответственность.

Нур вдруг покачнулся, глаза его почти вылезли из орбит, когда он с приоткрытым ртом таращился в пространство над головой ахерского колдуна. Кеннет неожиданно почувствовал на языке привкус гнилого мяса, его глаза ощутили жар и наполнились слезами.

Моива Самрех тихо крикнула, и в этот момент словно морозное дыхание продуло всех навылет, а Нур перегнулся и принялся блевать, грязно ругаясь между спазмами.

Кеннет не отводил взгляда от шамана. Глаза Борехеда убежали под череп, только белки раз за разом взблескивали под веками.

— Уб… убьем его, господин лейтенант… — Фенло Нур выпрямился, с трудом переводя дыхание. По подбородку его тек ручеек слюны. — То, что из него вышло… Сетрен… если у него больше таких духов, то он мог бы отпинать и большого боевого мага.

— Никаких убийств без приказа, десятник. Это Мясник Борехед, и мы знаем, что он умеет. Вытрись, а то нас всех будет тошнить. И с какого это времени ты почитатель Быка?

— Я не… мой отец был…

Борехед, казалось, погружался в сон.

— Хватит, десятник. Подождем, что он скажет. Потом — идем на корму и…

Вой, что вырвался изо рта шамана, не напоминал ничего, что могла бы издать глотка смертного. Будто сотня умирающих собак, котов, волков пытались одновременно подать голос, но что-то сильное, нечеловеческое придавило их глотки к земле. Словно живьем обдирали кожу с тысяч живых существ. Борехед выгибался так, что почти сорвал пояса, которыми он был привязан, заплакал голосом малого ребенка и обмяк.

Кеннет шагнул к шаману, нащупал пульс на его шее. Тот бился под его пальцами, как сердце маленькой, испуганной зверушки, но голова ахера бессильно перекатывалась со стороны в сторону, открывая расположенный за ухом и окруженный татуировкой шрам, который выглядел так, словно в него кто-то воткнул крючок и теперь тянул за него.

Лейтенант прикрыл глаза, сражаясь с желанием грязно выругаться. Не сейчас. Не когда солдаты смотрят и надеются, что командир уверит их, что все в порядке. Отдаст осмысленный приказ и вообще.

— Hyp!

— Слушаюсь.

Похоже, Фенло обучался. Потому что «слушаюсь» было именно тем, что Кеннет хотел сейчас услышать.

— Видишь это? — Он указал на набрякший шрам. — Ахерские шаманы так приковывают духов к своим телам. Это — связь с духом, которого он послал?

Нур скривился, словно снова собирался сблевать.

— Так точно. Толщиной в палец. Словно смотришь на кишку, вынутую из живота.

— Давай без подробностей. Сумеешь пойти за ним?

Десятник кивнул.

— Вы хотите встретиться с тем, что поймало духа? Этого духа?

— Да. Мы тут не первый день, но впервые кто-то решил обратить на нас внимание. А потому мы отправимся за этой… кишкой. Найдем этого не пойми кого и поговорим.

Кеннет развернулся к остальной роте.

— Строиться! Мы идем на корму. Сперва Берф с собаками и Крысы. Берф, свяжитесь веревками. Олаг — вы тоже. За вами я, потом остальные десятки по номерам. Идем вдоль правого борта, один фланг будет прикрыт. Оружие под рукой, щиты — наготове.

Он глянул на Борехеда. Шаман выглядел хуже, чем когда они его нашли. Что ж. Все равно придется его нести.

— Вперед!

Глава 19

Женщина в дверях была высокой и худощавой. Деана обычно видела ее в белых, обшитых золотой каймой одеждах, но сейчас Авелонея Длинный Палец облачилась в светло-синее, ярко-зеленое и алое, вышитое цветами, разноцветными птицами и животными. Ее платье напоминало цветущий, пульсирующий жизнью луг. К тому же — кроваво-красные губы, глаза, обведенные черной тушью, веки, тяжелые от теней.

Деана скривилась и, зная, что девушка не увидит ее гримасы, позволила себе ироничный тон:

— Когда я в последний раз обращала твое внимание на то, что белизна Библиотеки слишком бросается в глаза, не думала, что ты выберешь одежды…

— Лакхары?

— Мне не известно это слово.

Смуглая библиотекарь пожала плечами.

— А я не знаю, как иссарам называют проституток. — Последнее слово она произнесла на меекхе. — У вас вообще есть такое слово?

Они использовали к’иссари. Библиотекарь сама попросила об этом, воспринимая подобные разговоры как возможность отшлифовать произношение, а Деана не имела ничего против. Хорошо было поговорить на родном языке, особенно когда оказалось, что три иссарские воительницы, нанятые как охранницы и учительницы искусству самообороны в Доме Женщин, слишком серьезно воспринимают свои обязанности, а потому встречаются с ней куда реже, чем она бы предпочла. А кроме того, много дел, которые она обговаривала с Авелоней, должны были остаться между ними.

Она жестом пригласила женщину к столу, где соблазнительно расположились миски с фруктами, пирожными, закусками и несколько графинов с вином.

— Нет, — ответила. — Не в том смысле, в каком его используют в других странах. До женитьбы женщина может иметь столько любовников, сколько пожелает, но большинство не слишком злоупотребляют этой привилегией. У нас важен закон… грязных языков. Если станут говорить, что она, хм… легкомысленна, ни один мужчина не сплетет для нее брачного пояса. А потому и идея зарабатывать тем, что разводишь ноги, довольно глупа.

— Отчего же?

— Оттого что в любой афраагре хватает свободы, если речь о таких делах. Никто не заплатит за то, что может получить даром. Или почти даром. И наверняка не столько, чтобы ты смогла с этого выжить. Говорю о д’яхиррах, конечно, поскольку разные племена подходят к такому по-разному, но ни в одном нет женщин, которые живут с телесных наслаждений. В этом нет смысла. Да и семья такого не допустит. Садись, угощайся.

Они сели. Авелонея налила себе вина, смочила губы, а ее темная помада оставила след на хрустале бокала. Такие разговоры перед тем, как перейти к важным делам, были их ритуалом. Длинный Палец все время считала себя слугой Великой Библиотеки, а потому собирала знание с жадностью обезумевшего скупца, а Деана была единственной из иссарам, кто так охотно и откровенно знанием этим с ней делился.

— Вы убиваете таких женщин?

— Нет. — Деана иронично рассмеялась. — Ты продолжаешь видеть в нас грубых варваров? Есть же и другие методы. Впрочем, у нас… знаешь, я как раз подумала об этом: обычно у нас куда больше женщин, чем мужчин. Парни отправляются за своими приключениями, зарабатывать золото наемными мечами, проводя караваны пустынями, сражаясь с другими племенами. Девушки тоже могут, но, во-первых, купцы охотней нанимают мужчин, а во-вторых, большинство из нас просто не хочет этого. Нас не тянет в сражения и доказывать всем вокруг, что у нас есть яйца. Мы чаще остаемся дома, а потому нередко на одного мужчину в афраагре приходится по две женщины. Нужно совсем мало, чтобы получить благоволение хотя бы одной из них. А вот если девушка слишком полюбит такие развлечения и подарки от своих партнеров, семья закроет ее на несколько месяцев в доме, над пяльцами или при жернове, чтобы она слегка пришла в себя. Потому у нас нет такого слова… как там ты сказала?

— Аакхара. Это больше, чем просто портовая девка, но меньше, чем роскошная содержанка. В последнее время они часто наведываются во дворец.

Деана забарабанила пальцами по хрусталю, налила себе легкого вина, разведенного водой с медом.

— Прикрой глаза, — приказала она.

Библиотекарь зажмурилась. Деана отвела в сторону экхаар, сделала несколько глотков, внимательно следя за лицом женщины. Это был олумней — ритуал доверия, который она позволяла себе только с тремя людьми. С Варалой, Сухи и Авелонеей. Ни с кем больше, даже с Самием, ведь дети бывают безрассудны. Для иссарам это нечто очень интимное и личное. Я открою лицо, доверяя, что вы закроете зерцала своей души и не попытаетесь украсть моей. Библиотекарь до сих пор казалась потрясенной и глубоко впечатленной этим доверием.

Деана отставила бокал и снова закрыла лицо. Ей нужны были эти несколько минут, чтобы присвоить новое знание и перековать его на собственные вопросы.

— Все. Отчего лакхары начали проведывать дворец?

— Потому что Дом Женщин стал почти недоступен для мужчин. Кроме того, ты освободила и отправила прочь всех рабынь, а это они обычно утоляли жажду слуг и дворцовых стражников.

— Чудное название для изнасилования. И первая причина, по которой я их отослала. Мужчины слишком много болтают до и после. А вторая — я не доверяю никому с ошейником, даже «атласной». Так говоришь, что раньше тут цвели, гм, «романы»?

— Естественно. И много. Не только рабыни работают во дворце, верно? Молодая служанка легко может потерять голову из-за дворянина. Или притворяться, что потеряла, за несколько красивых безделушек и шелковое платье. Но сейчас Варала превратила комнаты женщин в крепости. А мужчины… те, кто побогаче, имеют собственных наложниц во дворце или за его стенами, кто победнее — ходит в город или порт, но те, кто между ними, ищут себе общество на вторую половину дня, вечер и ночь. В такой одежде, — Авелонея взмахнула пестрыми рукавами и призывно выпятила грудь, — я куда менее бросаюсь в глаза, чем в библиотекарском белом. Во дворце снова людно, хотя, Деана д’Кллеан, ты наверняка знаешь об этом и сама.

Она знала. Дворец сделался людным удивительно быстро, хотя совсем немного людей сопровождало Лавенереса в его странствии к Оку, где его должны были зарезать в пародии на поединок. Однако Деана, вернувшись в свои комнаты, обнаружила, что нельзя управлять таким большим и богатым княжеством без армии слуг, чиновников, советников, мажордомов и конюших. К счастью, одним из тех, кто сохранил верность династии, оказался Эвикиат, Великий Кохир двора. Деана и Сухи развязали ему руки в его начинаниях — в те безумные дни сразу после резни на храмовой площади, а он быстро и умело раскрутил машину управления, избавившись при случае от многих своих врагов во дворце. Но новые чиновники, которых он принял на место отправленных прочь, быстро выросли в неисчислимые ряды бюрократии.

Деана тяжело вздохнула, привлекая к себе внимательный взгляд сидящей напротив библиотекаря.

— Снова проблемы?

Вопрос был глупым, оттого она лишь пожала плечами.

Проблемы? Ее жизнь состояла не из проблем — из серии бесконечных стычек. Порой триумфальных, чаще же таких, результата которых она не понимала и сама. Ежедневно как Госпожа Пламени она подписывала десятки бумаг, декретов и документов, которые подсовывал ей Эвикиат. Порой даже не понимала, что подписывает, поскольку составлены те были на Языке Огня, а его она не слишком-то хорошо знала. Но кроме князя она была единственной персоной, которая могла войти в Око, ее подпись имела вес. Новые законы — военное положение во всем княжестве, уменьшение привилегий городских советов, подати и налоги… Великий Кохир сперва объяснял Деане, что он ей подсовывает и отчего необходимо издать новые декреты, но в последнее время у нее не было ни времени, ни желания выслушивать эти доклады. Она просто подписывала.

Она доверяла негоднику по одной простой причине — он выказал безусловную верность княжескому роду, а это значило, что, пока жив Лавенерес, Эвикиат станет действовать во благо Коноверина. К тому же его верность по странной, выкрученной логике местных, касалась и ее, и ребенка, которого Деана носила.

И этого должно было хватить.

В конце концов, у нее ведь имелись и успехи. Дворец работал все лучше, княжеская армия собиралась под городом, рабы или сбежали, или, скованные страхом, не смели даже дышать. Посольства из соседних стран убеждали ее в лояльности и в полной поддержке Пламени Агара. Правда, за этими словами не шли ни деньги, ни войска в помощь, но по крайней мере большая часть окрестных владык, казалось, признавали ее положение.

Иссарские воительницы, которых она наняла, ежедневно учили девушек из Дома Женщин основам обращения с оружием. Естественно, речь шла о банальнейших вещах: как держать саблю, как замахиваться для удара от запястья, а как — от локтя и как носить оружие так, чтобы оно не угрожало тебе самой. Расх вела обязательный час тренировок утром и два — вечером. А занятия эти сопровождались болью и кровью, слезами и синяками. Но еще и диким каким-то упорством.

Но важнейшие изменения воительница постарше ввела в самом Доме Женщин.

Ознакомившись с расположением комнат, беседок и садов в этой части дворца, она начала действовать. Некоторые переходы были наглухо закрыты, около других — поставлена стража, дорога к комнатам Лавенереса стала настолько длинной, извилистой и запутанной, что легко было на ней потеряться. К тому же каждые два-три дня она менялась, разблокировались одни переходы и закрывались те, что существовали ранее. Деане уже пару раз пришлось просить, чтобы кто-то указал ей путь к князю. Но она не протестовала и не жаловалась. В конце концов, для этого она и наняла Расх и’Ванну.

Малые успехи, мелкие победы и гигантская куча проблем, чье решение вызывало к жизни новые неудобства.

Авелонея всматривалась в завесу на лице Деаны, ожидая, похоже, ответа.

— Проблемы? — повторила она вопрос.

Деана снова пожала плечами.

— У нас говорят: «Будь внимателен, когда пинаешь камень на горной тропе: можешь вызвать лавину».

Библиотекарь прикрыла глаза, повторяя шепотом ее слова. Еще одна пословица иссарам, еще один медяк в сокровищницу Великой Библиотеки.

И еще одна истина, которая беспокоила Деану вот уже много дней.

Сила, которая была в ее руках как Пламени Агара, Благословенной Оком, Госпожи Углей, представляла собой странную смесь абсолютной власти и непрестанных уступок и подчинения местным обычаям. А они оказались в сто раз сложнее, чем ей казалось.

Например, предатели-жрецы, которые явно поддержали Обрара из Камбехии. Естественно, она избавилась от всей верхушки Храма Огня, живописно, приказав втолкнуть их в Око, — и тысячная толпа ревела от восторга, когда перепуганные мужчины превращались в пепел. Однако это было временным и, как оказалось, ошибочным решением. Потому что — о чем она не знала, отдавая эти приказы, — пустоту, оставшуюся после тех людей, нельзя было заполнить абы кем. Камень Пепла, Темная Искра, Ледяное Пламя, Меч Углей, Рука Милости, Огонек-во-Тьме… Эти титулы жрецов Агара мог раздавать и закреплять за людьми только первый среди них — Дитя Огня. То есть Лавенерес, который все еще лежал без сознания. В результате уже два месяца Храм не мог выбрать новых иерархов и не проводил настоящих служб, потому что некому было это делать. А чтобы святейший город Дальнего Юга оказался под управлением монаха какого-то малого храма — о таком и помыслить невозможно.

Тем временем Храмы Агара из других княжеств дюжинами слали в Коноверин послов с предложениями «помощи», «поддержки» и «советов». Да. Принять опеку над Оком — это было то, о чем мечтал каждый сволочь-святоша на всем Дальнем Юге. И, естественно, все громче звучала мысль, что успехи бунтующих рабов обусловлены тем, что Владыка Огня недоволен. Словно не помнили, что армия рабов успешно продвигалась вперед и до того, как иерархи сгорели в Оке.

— Прикрой глаза.

Деана налила себе еще немного вина. Напиток был слабым, разведенным так, что опьянеть невозможно. Больше облеплял язык кислой сладостью, чем позволял почувствовать хотя бы малый шум в голове. Это была одна из тех вещей, которые подсказывали ей, что даже власть Пламени Агара в чем-то ограничена. Варала не позволяла ей пить ничего более крепкого.

Ради блага ребенка.

Деана заслонила лицо.

— Все.

Ее сжатые кулаки притянули удивленный взгляд Авелонеи. Нет, не удивленный. Скорее, полный понимания и сочувствия. Деана не знала, радует ее это или раздражает.

— Как ситуация в городе?

— Напряженная. Люди пытаются продавать своих рабов, но… — Библиотекарь развела руками в жесте беспомощности.

— Нет покупателей?

— Нет.

Конечно же.

Хотя во дворце все притворялись, что в Коноверине все хорошо, княжество шаталось. Проклятие, да весь Дальний Юг шатался. Бунт невольников сотряс его сильнее, чем можно было думать. Плантации и рудники горели, а без шелка, хлопка, специй и руды мастерские переставали работать, плавильни — давать металл, у купцов встала торговля.

Эвикиат раз в несколько дней приносил ей список новых опустошений, совершенных в регионах рабами, вместе с ожидаемыми потерями для казны. Казны, у которой, как оказалось, было дно, потому что новые налоги покрывали едва треть потерянных доходов. Не помогало и то, что обычно с докладами приходили просьбы о помощи от городов, местечек и даже отдельных плантаций. Деана отвечала всегда одинаково: закрыть ворота, поставить людей на стены или убегать в ближайший большой город, где есть то и другое. Она не разделит Роды Войны на малые отряды, которые исчезнут в схватках с врагом — того всегда будет больше, и он окажется куда более отчаянным. А драться рабы умели.

Схватка под Помве была финалом целой серии позорно проигранных битв, которые давали бунтовщикам оружие, позволяли им развязывать войну и, что хуже, поднимали их дух. К тому же передвижения рабской армии, ее численность, планы и цели все еще оставались неясными. А она металась, раздираемая противоречивыми чувствами. Должна ли она, Деана д’Кллеан, дочь меекханской аристократки, верящая, как и рабы, в Великую Матерь, стать причиной резни взбунтовавшихся меекханских рабов, ее братьев по вере? Она могла быть Пламенем Агара, но пусть Владыка Огня не рассчитывает, что она сделается его огненным мечом, выжигающим бунт под корень. Даже если бы у нее хватило сил это сделать.

Восстание. Чтобы покончить с ним, ей требовалась армия, потому что с людьми вроде Кровавого Кахелле невозможно вести переговоры без оружия под рукой.

А эта армия… Соловьи и Буйволы составляли ее костяк и сейчас — после потерь, что они понесли в первые дни восстания и братоубийственных боев, — насчитывали неполных четырнадцать тысяч человек. И то только потому, что в отряды влили старших Телят и Слетков и дополнили их ветеранами. Деана все еще собирала солдат со всей страны в одно место, чтобы они не истекли кровью в бессмысленных схватках, — оттого только под ее рукой и была хотя бы такая сила. Правда, ей не хватало опытных командиров, потому что большая часть старых кадров сидела в подземельях или пряталась, но молодые офицеры, иногда только вчера повышенные по службе, делали, что могли. Этого могло не хватить, потому что, хотя и удавалось удерживать дисциплину и боеспособность отрядов, мало кто из них когда-либо командовал группой большей, чем сто-двести человек.

До сегодняшнего момента в этой армии были только два офицера, чьему опыту она могла доверять достаточно, чтобы поставить их командовать отрядами побольше.

Коссе Олювер, самый старший из офицеров Буйволов, что пережили чистку, в подвале не оказался, пожалуй, только потому, что во время резни у Храма и сражений после находился за городом. Этот сорокалетний туранх командовал восемью сотнями тяжелой пехоты в Крепости Четырех Княжеств, в месте, где встречались границы Коноверина, Камбехии, Северной Гегхии и Вахези. А когда пришел приказ, что он должен оставить замок и отступить в столицу, он сделал это, проведя по дороге дюжину схваток и не позволив ни задержать себя, ни разбить.

И добрался до Коноверина, приведя с собой пять тысяч беженцев и еще четыре сотни солдат, подобранных на дорогах. Неплохо, учитывая, что восставшие уже тогда были в силах разбивать отряды вдвое сильнее, чем у Олювера.

Но на решение Деаны доверять ему повлияло то, что он сделал, прежде чем ушел из Крепости. Он посвятил три дня тому, чтобы раскопать ров, свалить стену, уничтожить цистерны с водой, а замок сжечь. Безо всякого приказа он сровнял с землей одну из главных крепостей княжества. На вопрос, зачем он так поступил, только пожал плечами и сказал: «Если хочешь меня наказать, сделай это, госпожа, но Камбехия многие годы мечтала захватить этот замок. По крайней мере, нам не придется, когда покончим с бунтовщиками, его отвоевывать. Так было нужно». Деана тогда посчитала, что не может потерять кого-то, кто делает что нужно когда это нужно, а потому назначила Коссе командиром пехоты. Или же аф’гемидом Буйволов.

Он этому не обрадовался и не залился слезами благодарности, только развернулся и отправился в лагерь под городом.

Но с того времени Буйволы тренировались день и ночь. А их лагерь превратился в форт, окруженный двумя рядами стен, откуда солдаты выходили только в строгом порядке, отрядами на мучительные тренировки.

Новым же аф’гемидом Соловьев сделался Вуар Сампоре, один из солдат, которые защищали Деану, когда та вышла из Ока. Высокий, с оливковой кожей, но светлыми глазами и волосами — наследие нескольких поколений рабов, происходивших из разных сторон света, — он двигался с легкостью не просто с малых лет натаскиваемого на битвы воина, но того, кто для этих битв родился. Именно он первым среди офицеров Дома Соловья принес ей присягу и повел солдат на штурм ахире своих братьев, когда там заперлась группка высшего начальства Рода со старым аф’гемидом во главе.

Ни один из изменников не вышел оттуда живым.

А у Соловьев теперь был новый вождь.

Деана не любила его за нахальную самоуверенность и взгляды, которые он на нее бросал, когда думал, что она не видит. Был в них голод вдруг проснувшихся амбиций. Такие люди могли стать опасны, когда начинали понимать собственную силу и чужую слабость, но Сухи и Эвикиат утверждали, что Вуар — ветеран сражений с пустынными племенами, где ему приходилось командовать и парой тысяч конницы за раз. А ей был необходим хороший командир кавалерии, особенно учитывая то, что — как доносили ее шпионы — у бунтовщиков с конницей обстояло плохо.

И, по крайней мере, оба они бегло говорили на меекхе, что очень облегчало общение. Суанари Деаны все еще хромал.

Быстрые отряды конных Соловьев, вооруженных луками и пиками, и каменные шеренги тяжеловооруженных Буйволов — это была главная сила коноверинской армии. Деана знала, что если дойдет до битвы, она сумеет на них положиться.

Но остальные… Вторую половину ее войск составляли нуавахи — легкая пехота, пращники, метатели дротиков и лучники, в задачу которых входило прикрывать от атак вражеских стрелков отряд в более чем сто пятьдесят боевых слонов. Также в армии были отряды, оплаченные богатыми аристократическими родами, ремесленными и купеческими гильдиями, состоявшие из пехотинцев и всадников, которых нанимали где придется. Сухи говорил об этих солдатах не иначе, как «вонючее отребье», и, сказать честно, он, несомненно, был прав. Степенью взаимного неприятия и демонстративным презрением друг к другу они мало отличались от дворцовой камарильи. Может, наемники и были неплохо вооружены, но они оставались недисциплинированы, плохо обучены и, что хуже всего, не доверяли друг другу.

Нуавахи заперлись в гигантском лагере вместе со слонами и отказывались даже от совместных тренировок. Слоны, как довольно грубо сообщили ей тогда, оружие мощное, словно кистень, а для неумелого воина столь же опасное. На две битвы, выигранные благодаря им, выпадает одна проигранная, что случается, когда слоны впадают в панику и топчут собственные войска. Раньше только несколько животных, которые готовились к битве, принимали участие в бою. А потому нуавахи приучали их носить доспехи и клинки, надеваемые на бивни, атаковать ряды манекенов, имитирующих вражескую пехоту, валить, давить и стаптывать противника. Но занимались этим они сами, утверждая, что пока что еще рано присоединять колоссов к остальной армии.

А наемники пили, играли в кости и провоцировали всех вокруг на драки. Не хватало офицеров, которые сумели бы контролировать эту банду. Обычно, когда княжество готовилось к войне, Тростники, Соловьи и Буйволы давали командиров для наемных отрядов. Теперь у них не было этой возможности.

Ну и не хватало главнокомандующего. Обычно именно князь вставал во главе войск и вел их на врага, но Лавенерес… Деана забарабанила пальцами по столу. Снова Лавенерес… Отравитель утверждал, что уже дал ему все возможные средства, какие только знал, чтобы вернуть князя в мир живых. Или, по крайней мере, в мир пребывающих в сознании.

И когда говорил это, в глазах его было почти обвинение…

А ей придется именно с такой армией — разделенной, конфликтующей и лишенной предводителя — выйти против взбунтовавшихся рабов. Она, по совету Сухи, проделала уже некоторые приготовления, чтобы двинуться на запад, все еще молясь Баэльта’Матран, чтобы этого никогда не случилось. В такой войне, независимо от того, выиграет Деана или проиграет, она загрязнит свою душу так, что даже милосердия Великой Матери не хватит, чтобы ее очистить.

Слухи говорили, что армия Кровавого Кахелле насчитывает более ста тысяч человек и со дня на день растет в силах.

Что Деана сделает, если бунтовщики захотят ударить по столице и смести Белый Коноверин с лица земли?

Черные глаза Авелонеи Длинный Палец блуждали по ее экхаару, рукам, ладоням. Библиотекарь молчала, за что Деана была ей благодарна. Она не нуждалась в очередной порции хороших советов, претензий или пожеланий.

К тому же они потеряли Род Тростника, который однозначно стакнулся с Обраром. Теперь им требовалось чем-то заполнить эту пустоту. Впрочем, это была одна из причин, почему восстание случилось настолько внезапно и достигло такого успеха: главным заданием Тростников прежде был контроль настроений среди рабов, ликвидация потенциальных предводителей, превентивный удар в сердце бунта. Без Рода Войны восстание распространилось, словно пожар в сухом лесу. К тому же Тростники имели своих агентов в заграничных княжествах, и после их ухода Белый Коноверин сделался слеп и глух к тому, что происходило за его границами.

Вариант решения этой проблемы подбросил ей Эвикиат. Была еще одна организация, имевшая контакты по всему Дальнему Югу. Отделы, соединенные в большой организм. Вот уже сотни лет действующая в области обмена и накопления информации, к тому же — официально не вмешивающаяся в конфликты. Ее нейтральность была почти легендарной, известной и повсеместно уважаемой: городские сплетники рассказывали об ученых в белых одеждах, что ходили посреди битвы, чтобы составить подробный отчет о сражении, — и никто из сражавшихся их не беспокоил.

Деана не верила в такие сказки. Но контакты Великой Библиотеки интересовали ее достаточно, чтобы присмотреться к ней. Оказалось, что ученые и правда имеют свои представительства в каждом большом городе Юга. От небольших, занимающих одну-две комнатки до гигантских, насчитывающих тысячи книг и свитков, в столицах других княжеств. К тому же Библиотека вели списки Книг Крови, Свитки Чистоты или Письмена Огня — документы, описывающие родство между отдельными родами аристократии и степени их близости, называли по-разному. На их основе принимались решения о чистоте линий крови, происходящих от самих авендери Владыки Огня. Сложные генеалогические древа, тянущиеся на много поколений назад, — узлы, порой настолько перепутанные, что без взгляда в разбросанные по всему Югу документы невозможно было установить, кто с кем и в какой степени находится в родстве, а тем самым определить иерархию среди местного дворянства.

Потому что кровь «сосудов» Агара была самым ценным сокровищем здешних княжеств. Без нее не войти в Око и встать перед лицом бога. А без информации, хранимой Библиотекой, не отобрать к оплодотворению местными князьями нужных девушек, и династия могла бы рухнуть.

Все это приводило к тому, что Великая Библиотека обладала укрытой в тени силой, силой незримой, но грозной, словно шелковый платок, внезапно затянутый на горле.

Если кто-то из аристократов или жрецов попытался бы задираться с учеными, документы, описывающие их линию крови, могли «затеряться», порой на несколько месяцев, порой — на много лет, что выбросило бы данную семью из общества. Никто не захотел бы связываться с дворянином, чье место в иерархии могло оказаться немногим выше позиции освобожденного раба.

К тому же у Библиотеки была собственная сеть гонцов, голубиная почта и даже, как говорили слухи, система магической связи между большими отделениями. На нее работали тысячи пишущих людей, что были научены собирать информацию и передавать ее на большие расстояния. К тому же люди эти знали языки настолько редкие, что те идеально подходили для шифрования сообщений. Как к’иссари.

Десять дней заняло у Деаны преодоление сопротивления Великой Библиотеки. Десять дней упрашиваний, просьб и попыток подкупа. Раз за разом она вызывала во дворец Канхисса из Клева, Понмерия Седого и Поэссу Ломброссе. Трое главнейших библиотекарей отказывались помогать, выказывая Деане нечто среднее между высокомерием по отношению к назойливому ребенку и раздражающим легкомыслием, порождаемое чувством их власти. Великая Библиотека была настолько важной, что даже Храм Огня на пике своей силы не осмеливался навязывать ей свою волю, а она, варварская девушка из племени северных дикарей, хочет превратить ее слуг в своих шпионов? Правда, она Пламя Агара, подчеркивали они, вошла в Око и вышла из него, не будучи потомком авендери Владыки Огня, чего не случалось никогда в истории. Ученые скрупулезно записали все это в многочисленных свитках и книгах и даже, признавая исключительность произошедшего, приказали вырезать описание ее поступка на бронзовых пластинах, что хранились в подземельях главного строения Библиотеки, чтобы сохранить память об этом на века. Но — и все. Ее власть не распространяется в стены Библиотеки. А если она попытается использовать насилие, могут оказаться уничтожены или повреждены бесценные Книги Крови, что сейчас же обратит против нее весь Юг.

— А что будет, если рабы выиграют? — спросила она как-то гневно.

— Библиотека никогда не покупала рабов, — ответила Поэсса Ломброссе, глядя на Деану с кривой ухмылкой. — А если какой-то некогда дарился ей, то после нескольких лет честной службы мог получить свободу. У нас нет причин бояться рабов. Не мы их враги.

Тогда-то Деана посмотрела на библиотекаря с чистейшим удивлением. Любители записанного знания и их наивность. Когда горит город, огонь не щадит домов, которые утверждают, что они ему не враги.

А огонь человеческого гнева и ненависти — стократно страшней того, что пожирает дерево.

Она тогда повернулась спиной к этой неуступчивой троице и вдруг в зеркальном отражении увидела, как Канхисс из Клева, Понмерий и Поэсса обмениваются быстрыми, неуверенными взглядами. На миг они сняли маски, и Деана увидела их такими, какими они были на самом деле, — тремя старыми учеными, которые знали, что власть их опирается не на золото, армию или веру, но на традицию и обычай. Традицию и обычай, которые она, дикарка с севера, уже успела перевернуть вверх ногами. Она вошла в Око Агара и вышла оттуда — первая женщина в истории Дальнего Юга, а это было лишь венцом легенды, которая ее окружала, начиная со спасения князя из рук пустынных бандитов и до неожиданной, чудесной беременности, поскольку один из городских слухов гласил, что, встав перед лицом Владыки Огня, Деана была девицей, не тронутой мужчиной.

Библиотекари ее боялись. Они были как мах, пустынная ящерица, которая перед лицом врага надувает воротник кожи, притворяясь большой и опасной.

На десятый день она вызвала их в последний раз. В одном из садов ждала высокая — в два мужских роста — гора книг и свитков, реквизированных со всего дворца. Были там главным образом любовные романы, дешевая поэзия, эротические новеллы для заскучавших парней и много старых счетных книг.

— Я видела сон, — начала она, наблюдая, как взгляды библиотекарей мечутся между кучей книг и слугами с факелами в руках. — Большая огненная птица села на крышу Библиотеки, а перья ее пали, пронзили крышу и разнесли пламя по всем помещениям. А когда все обратилось в пепел, птица погрузила голову в гарь, вынула из нее небольшую окровавленную книгу, раскинула крылья и перелетела на крышу Дома Огня. Потом положила свою добычу посреди Ока. И во сне я услышала голос, который говорил мне следующие слова: «Отдай, что важнейшее». Три слова. Не больше. Не меньше.

Она махнула рукой, и двое слуг подошли к куче книг и опрокинули на них кувшины с маслом.

— Не знаю, как его понимать. Око — это сердце Коноверина, а значит, и сердце всего княжества. Всего Юга. Означает ли этот сон, что Владыка Огня требует, чтоб Библиотека отдала Оку дань крови? Или чтобы отдала князю то, что князю принадлежит? Или же речь о том, что Книги Крови — это важнейшая и единственная, — она подчеркнула это слово, цедя его медленно, — причина существования Библиотеки, а остальное…

Она махнула рукой снова, и факелы полетели на кучу книг. Тома молниеносно охватил огонь. Деана ждала несколько минут, пока пламя не пожрет их все.

— …остальные книги: научные и философские трактаты, истории королевств, исследования языков и обычаев далеких племен, любовные романы, театральные пьесы, описания путешествий и странствий ваших ученых — это пыль и пепел, который не стоит воспоминаний.

Две слезы стекли по щекам Канхисса из Клева, хотя перед ними пылало то, что, согласно Сухи, не стоило даже туши, которой было написано.

Деана хлопнула в ладоши, и слуги отошли прочь, чтобы ничего не услышать.

— Если Пламя Агара заявит, что Библиотека должна заниматься исследованием чистоты крови потомков авендери, как она делала в первые годы своего существования, а остальное следует сжечь ради славы Владыки Огня, имущество библиотекарей раздать нищим, а пустые комнаты превратить в госпиталь и приют для сирот, — как много людей выйдет на улицы, чтобы этому противиться? Сейчас, когда армия рабов собирается на западе, а наши соседи точат когти на Коноверин?

Деана смотрела им в лица. Канхисс плакал, щеки Понмерия покраснели, словно кто-то плеснул на них красной краской, а Поэсса сжала губы в узкую полоску и не отводила взгляда от пламени.

— Княжеству нужна ваша помощь. Отдадите ему важнейшее?

Они кивнули. Медленно и неуступчиво, словно три деревянные куколки согнули выструганные шеи. Но Деана еще не закончила.

— Библиотеке нужны ваш опыт и мудрость, — сказала она. — Не знаю, как закончится восстание и не вспыхнет ли война с соседними княжествами, не знаю, выкажет ли Владыка Огня нам свое неудовольствие. Потому вы трое сразу же должны заняться составлением списка важнейших трудов, которые имеются в Великой Библиотеке, подготовить их к эвакуации из города. В порту наняты два склада, где вы соберете то, что посчитаете бесценным. Я верю вам и полностью полагаюсь на ваше знание. Если судьба не будет к нам благосклонна, вывезем их морем в безопасное место. Вы сразу получите вооруженный эскорт, чтобы никто вам не мешал.

Поэсса взглянула на нее, а отблески огня танцевали в глазах старой библиотекарши, придавая ее лицу демонический вид. Она открыла рот, но Деана не дала ей произнести ни слова.

— Вы можете подобрать себе в помощь по три человека. Все собрание должно быть каталогизировано и защищено. Особенно учитывая морское путешествие. Ваши обязанности примет на себя Авелонея Длинный Палец.

Указала на пламя.

— Когда костер прогорит, стражники проведут вас к выходу. Начнете сегодня.

Библиотека стала ее глазами и ушами. А самое забавное — то, что работа ученых совершенно не изменилась. Рапорты между отделениями пересылались, как прежде, описания стычек, очагов восстания, передвижения войск соседних княжеств, настроения в провинциях, ситуация за стенами городов… Библиотекари и так собирали и обменивались такого рода сведениями, вот только сейчас, прежде чем быть записанными в книгах, они попадали к Деане. Конечно, такая сеть имела немало слабых сторон, конные посланники, перемещавшиеся по многим регионам княжества, часто бесследно исчезали, голубиная почта была не слишком-то надежна, а магическая связь существовала только между самыми большими филиалами на Дальнем Юге. Но все равно самой серьезной проблемой было количество ничего не значащей информации, которая к ней попадала.

Из сотен, а порой и тысяч рапортов, сплетен, пустых и порой ничего не значащих известий приходилось вылавливать те, что были важнее прочих; часто это не удавалось, хотя Эвикиат нанял три дюжины скриб, которых заперли в подземельях дворца, чтобы они фильтровали этот хаос. Собственно, поэтому до Деаны слишком поздно дошла новость о резне, которую помвейцы решили устроить своим рабам. Если бы она узнала раньше, послала бы дюжину голубей с запретом подобного безумия. Эти тысячи несчастных нанесли бы Коноверину куда меньше вреда, окажись они за стенами и присоединись к восстанию, чем сейчас, когда стали мучениками — символом жестокости властей.

— У меня есть вести из Помве, — прервала затянувшуюся тишину Авелонея.

Деана заморгала, пойманная врасплох. Неужели библиотекарь читает ее мысли?

— Говори.

После несчастной битвы под этим городом, своевольной и глупой, Деана приказала, чтобы местный гарнизон Буйволов остался за стенами и приготовился к обороне. Это был единственный большой отряд тяжелой пехоты, который она не вытянула в столицу. По двум причинам. Во-первых, если рабы попытаются отправиться на восток вдоль Тос, Помве должен их задержать, пока не придут подкрепления. А во-вторых, она опасалась, что эта тысяча тяжеловооруженных бойцов будет просто уничтожена, обескровлена и пожрана армией рабов, едва только выйдет за стены города.

А они уже отдали восставшим достаточно доспехов и оружия.

Взгляд темных глаз обратился к столу, перебегая с тарелок на графинчики. Деана почувствовала укол беспокойства.

— Что случилось?

— Помве в осаде. Совершенно отрезан со стороны суши и реки. Из-за нападения, которое совершили на лагерь рабов три дня назад. Кровавый Кахелле отбил атаку, а потом повел армию из леса и осадил город.

Экхаар оказался благословением, скрывая прилившую к щекам Деаны кровь. Рабы сделали свой ход. Атаковали. А эта женщина, вместо того чтобы ворваться сюда с криком, занимает ее разговорчиками о том, есть ли у иссарам девки.

— Почему… — Она громко вдохнула и медленно выдохнула. — Почему ты не начала с этой новости?

— Я уже передала ее Эвикиату и Сухи. Отравитель сказал, чтобы сперва я позволила тебе напиться вина. Чтобы потрясение не помешало ребенку. Впрочем, с того момента как я вошла, едва ли миновала четверть часа. Эвикиат готовит Зал Лошадей к совету. Столы, карты, планы… Вызвал Коссе и Вуара, а им нуясно время, чтобы сюда добраться.

Это было правдой. Буйволы и Соловьи стояли лагерями за стенами Коноверина.

Но все равно гнев терзал Деану так сильно, что ей понадобилась вся сила воли, чтобы не сорваться и не ударить Авелонею в зубы.

— В следующий раз, — процедила Деана медленно, подчеркивая каждое слово, — передашь такие новости сперва мне. Неважно, буду я стоять, сидеть, лежать или рожать. Эвикиат, Варала и Сухи — я им полностью доверяю, но ни один из них не станет решать, как и что мне нужно говорить. Поняла?

Собственно, к’иссари прекрасно подходил для таких речей: в нем хватало низких, гортанных звуков, и тогда он звучал по-настоящему пугающе. Когда Деана закончила, Авелонея уже не сидела, а стояла рядом со столом, сгибаясь в глубоком поклоне.

— Прости, Госпожа Пламени. Я… не хотела… я…

Гнев ушел так же быстро, как и возник, уступая место огорчению и печали.

Она сжала зубы. Беременность, чтоб ей.

— Хватит. У меня нет времени на такие… глупости. Говори. Что там происходит?

Глава 20

К затылку его словно приложили раскаленный добела прут. Гентрелл поднял взгляд. Эвсевения Вамлесх. Одета в скромную синеву, помахивающая веером, уверенная в себе, словно смерть под виселицей. Лучилась таким триумфом, что даже странно, как не загорелось на ней платье.

Сука.

— Два полка Горной Стражи, Шестой из Белендена и Восьмой из Лагха, идут сейчас быстрым маршем на перевал. Через два дня к ним присоединится Второй Пехотный. Можем только молиться, чтобы они успели закрыть ахерам путь на юг. Также они должны поискать Шестую роту. Если, конечно, эти солдаты пробиваются бездорожьем в нашу сторону, то с ними могут оказаться и Крысы с их дамой.

Гентрелл только сейчас заметил, что на каменной карте несколько свинцовых солдатиков приблизились к черному пятну. Они выглядели мелкими на фоне гор.

— Но если нет… если из-за глупости вместе с наглостью и чувством власти мы потеряем такого ценного пленника… и тех солдат… Люво со вчерашнего дня — под домашним арестом. Он все еще главный в Норе, но ему нельзя покидать этот замок. Впрочем, тут у него есть несколько своих комнат, а потому он должен оставаться счастливым. Будущее его зависит от того, как он решит это дело с исчезновением Шестой и остальных. На всякий случай я еще отправил приказы всем северным отрядам, чтобы сразу после того, как они установят контакт с ними, стражников отослали в столицу. А если эти солдаты появятся в ста милях от Белендена, их следует воспринимать как дезертиров. Разоружить, арестовать и все равно отослать в Меекхан. Вместе с остальными сопровождающими их персонами. Понимаешь?

— Да, ваше величество.

— Я спрашиваю, понимаешь ли ты, поскольку с сегодняшнего дня именно ты занимаешься этими солдатами.

Это и правда было отвратительно, если император официально отбирал дело у Первого и передавал его Гентреллу.

— Я не стану дергать Второго, он всерьез занят на Болоте. А потому нынче это твоя ответственность, Третий. И я не приму неудачи. Сейчас по моему приказу мы создаем в Меекхане сеть магической связи, поддерживаемой гонцами, чтобы постоянно доставлять сведения для этого. — Он махнул в сторону барельефа. — Информация теперь имеет ключевое значение, слишком много всего происходит, чтобы о вражеской армии я узнавал, только когда увижу дымы горящих сел на горизонте. Нора, Псарня, дипломатический корпус, гильдии чародеев. Все радостно и с энтузиазмом присоединятся к нашим начинаниями. — Когда бы сарказм можно было продавать, Креган-бер-Арленс наверняка стал бы первым производителем его во всей Империи. — Пока же система действует. Если кто-то спросит, зачем все это, станем отвечать, что затем, чтобы держать руку на пульсе и предотвратить войну на востоке. Если спросят, сколько это стоит, говорим, что меньше, чем потеря одного города. Объясняю это тебе, поскольку ты получишь соответствующие прерогативы в использовании сети. Личная ответственность должна обладать соответствующими инструментами. Понимаешь?

— Да, ваше величество.

— У Норы есть несколько, кажется, восемь, если верно помню, людей — вроде Онелии Умбры, которые происходят из-за Мрака. — Сукин сын помнил каждое слово из их совещания несколькими днями ранее. Каким бы он оказался шпионом, если бы его должным образом выучить? — Отдадите их Псарне. Всех. Живыми и здоровыми. Этим займешься тоже ты. Как я уже вспоминал, Люво остается здесь, а потому нет нужды нагружать его свыше всякой меры. И в некотором смысле его судьба — в твоих руках, верно? Потому что если эти солдаты и наша фальшивая графиня не найдутся, его голова слетит с плеч. Сразу после твоей.

Кроме прочего, передать судьбу Первого в руки одного из его заместителей — отдавало злобной иронией. Разделяй и властвуй.

— Понимаю, ваше величество.

— Прекрасно. А теперь — еще одно. Генно Ласкольник должен оказаться в этом дворце так быстро, как только удастся. Это тоже под твою ответственность, Крыса. Что бы он ни делали где бы ни находился, должен бросить все и возвращаться. Я уже написал соответствующие приказы, чтобы он не отмахивался от вас. Готова ли эта твоя телепортационная дорога?

— Пока нет. По крайней мере, если речь о выстраивании трассы в наиболее уязвимых местах. Но мы протянем ее до конца за вос… за три дня.

Улыбка императора была скупой и холодной.

— Хорошо. Очень хорошо. Я хочу знать, когда вы ее закончите и когда доставите сюда Ласкольника. Его люди могут возвращаться кораблем или с караваном.

Легкое покашливание и настолько же легкое движение воздуха от шелкового веера привлекли внимание обоих мужчин. Эвсевения Вамлесх, Первая Гончая Империи, стояла в трех шагах от императора со скромно опущенными глазами. И хотя даже намек на улыбку не кривил ее губ, она вся лучилась. А скорее — вся была улыбкой.

При виде этого лоб, шея и загривок кан-Овара покрылись потом. Боги! Что еще?

— Ваше величество, как я вспоминала перед приходом Гентрелла, нынче утром я получила доклад от нашей сети в Белом Коноверине.

— Ты говорила. Я приказал тебе подождать.

— Верно, но это может касаться Генно Ласкольника.

Оба колена, и здоровое и больное, подогнулись под Третьей Крысой. В ушах зашумел ветер, зрение затянуло красноватым туманом.

Нет. Только не это. Не Ласкольник. Эту горную роту и ту девку император мог бы им и простить, но если погиб Генно Ласкольник, вся первая пятерка Норы попадет на эшафот еще сегодня.

Балюстрада заскрипела, когда руки Крегана-бер-Арленса, теперь белые, словно мрамор статуй, сжались на дереве. В тишине, которая установилась, разнесся приказ:

— Всем выйти. Остаются только Крыса и графиня.

Слуги быстро покинули комнату, последний прикрыл за собой дверь.

— Графиня, проверьте, что это за люди, и разместите их в безопасном месте. — Голос императора был тихим и спокойным. — Они услышали достаточно, чтобы пошли слухи, будто Генно Ласкольник погиб.

— Понимаю, господин.

— А он погиб?

Гентрелл впился взглядом в Суку. Ну, давай. Накинь мне петлю на шею.

— Мы не знаем, господин. Наш главный агент, Палец, передал известие аварийным каналом примерно час назад. Третьего дня был атакован главный лагерь армии рабов. Тот самый, в который собирался прибыть генерал. Еще неизвестно, кто это сделал, но нападение оказалось серьезным, с использованием магии военного класса и тысяч солдат. Новость только вчера добралась до Коноверина, что свидетельствует о немалом хаосе, который царит в западной части княжества. Палец утверждает, что это не был ход Госпожи Пламени, той дикарки, что правит Белым Коноверином, поскольку вся коноверинская армия продолжает стоять под городом. Из того, что он знает: атака началась вечером, а битва продолжалась всю ночь и закончилась тем, что большая часть армии рабов сошла с гор. Якобы потери у бунтовщиков достаточно велики. Пытались, но не удалось установить контакт с сопровождавшими генерала людьми, а у них были для этого соответствующие артефакты, чтобы передать весточку. А потому они почти наверняка мертвы. Судьба Генно Ласкольника остается неизвестной.

Каждое слово Суки было словно удар молота, сколачивающего эшафот для элиты Крыс. Неужели — все? Тут и теперь закончится война между разведками, а Псарня поглотит остатки Норы?

Пальцы императора забарабанили по балюстраде. Он думал.

— Гентрелл…

— Да, ваше величество.

Третья Крыса не помнил, чтобы когда-нибудь в жизни эти три слова так много ему стоили.

— У тебя есть два дня, чтобы закончить дорогу через пустыню. И еще два, чтобы ее укрепить. Если понадобится послать на юг сотню боевых дружин — они должны оказаться там мгновенно, пусть бы и у половины магов сварились мозги.

— Так точно!

— Графиня!

Платье зашелестело, когда Сука согнулась в глубоком поклоне.

— Господин. Служу и ожидаю приказов.

— Пошлешь на Дальний Юг лучших из своих людей. Можешь также выбрать одного из дипломатов первого уровня и отправить его с соответствующими полномочиями к этой иссарской дикарке. Дипломатический корпус в деле Генно Ласкольника подчиняется Псарне, я подпишу соответствующий документ.

Дипломатический корпус? Дипломат первого уровня? Такие, кто без консультации в столице или с императором может объявлять войну любому царству в мире? Это словно отдать Суке половину империи и императора в качестве мужа.

— Вы должны найти его и отправить домой. Вы должны отыскать проклятущих горцев и проклятущую девку. И эту маленькую Фургонщицу — тоже, чтоб ее демоны взяли.

Ну да, слуги же вышли. Креган-бер-Арленс продолжал:

— А потом вы должны узнать, кто и ради чего пытается поджечь нашу Империю. Вместе с остальным миром. Я займусь проблемами куда более приземленными. — Император указал на барельеф. — А вы позаботьтесь о том, чтобы я знал, где что происходит, куда и по кому следует ударить. Неважно: бог, демон, авендери, эманация из-за Мрака. Мы не будем, — ладони владыки сжались в кулаки, — пешками, свинцовыми солдатиками, падающими в чужой игре. Понятно?

— Да, ваше величество.

Чуть ли не впервые в жизни их троица произнесла что-то одним голосом.

— Чудесно. Можете быть свободными.

* * *

— Не резковато ли?

Император молчал, глядя в потолок. Она склонилась и пощекотала его волосами по шее, груди, животу.

— Я думал, что тебе так нравится.

Она улыбнулась и некоторое время водила языком вдоль его тела. Ниже, все ниже. Он схватил ее за волосы, подтянул вверх, поцеловал. Резко и сильно.

— Уф-ф, — выдохнула она. — Люблю. Иногда даже чересчур. Но я не об этом. Не резковато ли ты отнесся к Крысам? Люво под арестом? Второй и правда — в изгнании, а Третий получил только работы, что он не будет спать десяток следующих дней.

Креган-бер-Арленс легко приподнялся, поправляя подушки под спиной.

— Нора слишком распустилась в последние годы. Это моя вина. Я был занят… кое-чем другим…

— Но я ведь знаю. — Она толкнула его бедром. — Я помню.

Он слегка улыбнулся.

— Аспекты рассыпаются. Во всем мире, не только у нас. Ты знаешь. Появляется все больше источников, но все меньшее число их можно использовать разумно. Культ Придверных усиливается, и я не знаю, намеренное ли это действие, или же люди просто инстинктивно чувствуют, что Придверные необходимы. Только в последний год возникло семь узоров, а большая часть храмов требует, чтобы я объявил этот культ вне закона. Эта девка, Канайонесс… Тайна. Но мы ищем ее, потому что знаем, что другие тоже ищут. Почитатели Быка, Реагвира, Близнецов. Официально не признаются в этом, но — ищут.

— Я знаю об этом… сама…

— Ш-ш… ничего не говори. Эта девка показала достаточно, чтобы мы преследовали ее, даже не зная, что ее преследуют другие. И ана’бог… А Нора? Крысам нужен кнут. Они сделали множество ходов без моего согласия, как, впрочем, и Псарня. Эта попытка похитить Ласкольника…

— Это была не моя идея.

— Но твоя ответственность. У Третьего счетная доска в голове, да что там — сотня их, он справится. Второй прекрасно работает в поле, а то, что происходит в Урочищах, сильно меня беспокоит. А Люво со многих точек зрения — проклятущий гений, ты в курсе? Величайший, который служил в Норе, но у него разум ребенка, он не умеет сосредотачиваться, легко меняет интересы, отвлекается. В последний раз он показал мне рисунок летающей машины своего изобретения и попросил согласия использовать узников для испытаний. Я отказал. Люво нужна мотивация. И конкретные проблемы, чтобы их решать. Помнишь, что Гентрелл говорил о сахрендеях?

— Что они сражаются на юге с Йавениром?

— Нет.

Она прищурилась.

— Что… что они потеряли своих племенных духов?

— Именно. Люво утверждает, что скорее всего их захватила эта малышка, Кей’ла. Ее душа начала открываться, духи полетели к телу, а тут внезапно — бах, — рука императора махнула в воздухе. — Двери закрываются, а духи не могут или не хотят освободиться. Живое тело для них привлекательней, чем деревянный столп, к которому их привязали шаманы. А потому малышка и потянула их за собой во Мрак. Сотни, а может, и тысячи. Она не соединилась с ними, скорее — удерживает их на цепи, сама об этом не подозревая. Потому что если узнает… Великий Кодекс должен был препятствовать таким событиям, но теперь Люво…

Она хмыкнула.

— Люво то, Люво это… Может, тебе его пригласить в постель?

— Мечтаешь о тройничке? Нет, молчи. Лучше не отвечай. Люво показал мне недавно записки Норы за последние сто лет. Только в южных провинциях число одержимостей за это время увеличилось пятикратно. Пока что Нора и храмы со своими экзорцистами справляются, но это все равно значит, что в Дом Сна попадает все меньше духов. И как я и говорил, число аспектов возросло втрое, но всякий новый — слабее предыдущего. Сто лет тому назад мы могли перебирать среди чародеев с боевыми талантами, не было полка, в котором не нашлось бы трех боевых магов да десятка-полтора простых в придачу. Теперь если служит один нормальный чародей с боевым аспектом, то нам повезло. Одновременно растет сила шаманов, им проще дотягиваться до духов, легче находить охочих себе в помощь. Думаешь, отчего се-кохландийцы так нас обескровили? Сто, двести лет до этого ни один племенной шаман не мог сравняться с боевым магом Империи. Нужно было пятерых, десятерых на одного. А теперь жереберов мы считаем ровней нашим чародеям. Молчишь?

— Я этого не знала. Значит ли это, что поражения в последней войне с кочевниками — не наша вина?

— Это была ваша вина, потому что вы не предупредили нас о войне. Псарне следовало разнюхивать в поле.

Эвсевения Вамлесх по прозвищу Сука, хотя никто не решился бы назвать ее так лицом к лицу, вздохнула.

— Я тогда была лишь молодым щенком.

— Но с острыми зубами. Я хорошо помню. Люво утверждает, что меняется сама природа магии. Аспектированная ослабляется, растет в силах шаманская, запрещенная Кодексом. Утверждает, что все больше духов станет избегать Дома Сна, а потому будет расти число тех, что шляются свободно. А это значит еще большее число одержимых и растущая угроза появления очередного ана’бога. Даже наши Бессмертные побаиваются этого. Мы вернемся во времена варварства.

— Некоторые бы сказали, что мы уже живем в них.

— Не цитируй мне тут доморощенных философов. Очередной ана’бог — это реальная проблема, а осады, резня, поля битв — каждое такое место может выплюнуть из себя подобное существо, поэтому мы должны сделать все, чтобы войн избежать. А также схватить и нейтрализовать Кей’лу Калевенх. Потому что она слишком опасна. А для этого я должен найти этих проклятущих горцев с этой, мать ее, Онелией Умброй. Я читал рапорты о ее допросах… Ты наверняка тоже. И…

Он замолчал. Женщина снова вздохнула. Тяжело.

— Что, собственно, тебя грызет?

Креган-бар-Арленс молчал так долго, что графиня подумала, что он заснул.

— Бессилие. Чувство, что я не знаю, с кем борюсь. Я расставил свои пешки на доске: войска чародеев, но мы до сих пор не знаем, с кем и за что ведется игра.

Она прижалась. Сильно.

— И все же я рада, что у нас нынче — именно ты. На троне. Ты проведаешь нас в Лавенхорвене? Дети тоскуют.

— Знаешь же, что сейчас это невозможно?

— Знаю. Но я должна была спросить. Когда?

— Когда все вернется в норму, — пообещал он. — Когда все уже будет в порядке. Или когда нам как минимум удастся найти и вытянуть Ласкольника из того южного котла и надеть на него узду. Потому что я не верю, чтобы этот сукин сын дал себя убить. И тогда я приеду. На день или два.

Часть II

ТРЕСНУВШАЯ СТЕНА

Глава 21

Кайлеан натянула повод, свистнув что было сил, развернулась едва ли не на месте и галопом помчалась назад. Только бы подальше от стены огня, которая через миг выросла там, где оказался бы ее наступающий отряд. Подальше от огненного круга, от адской жаровни, не дававшей ее людям добраться до чародеев и выпустить им кишки. Она развернулась в седле и послала себе за спину три стрелы: все заскворчали и исчезли в короткой вспышке, в которой их пожрали вставшие с земли языки пламени. Еще несколько всадников повторили ее действия — с тем же результатом.

Но, по крайней мере, они заставляли магов расходовать силы, а именно для этого они, демоны его побери, тут и были.

Они оторвались галопом, прижавшись к лошадиным шеям, уже не расходуя стрел. Остановились у линии деревьев. Выровняли ряды, радостно поглядывая по сторонам. Им снова удалось, никто не получил стрелу, никто не приблизился к врагу настолько, чтобы попасть под магический огонь, ни один конь не сломал ногу, мчась по неровной земле. Несколько взглядов и улыбок были, кажется, предназначены именно ей, но Кайлеан не имела ни сил, ни желания нежиться в лучах славы. Они еще не закончили работу.

За спиной раскинулся кусок выжженных джунглей, почерневшая земля, тут и там тянущая к небу обрубки обугленных стволов. Над ней вставали дым и пыль, поднятые конскими копытами, да вонючие испарения. Примерно в пятистах ярдах, на вершине невысокого холма, коронованного нынче невысоким валом и кое-как сколоченным частоколом, стояли чародеи. Не больше полудюжины, под защитой нескольких десятков отчаявшихся солдат.

Несмотря на усталость, она хмуро ухмыльнулась. Не задалась у вас атака, ублюдки. Правда? Ничто не пошло так, как вы ожидали.

Она осмотрелась, перехватывая несколько выжидающих взглядов. Ее отряд. Тридцать с небольшим всадников, которых дал ей Поре Лун Дхаро, главным образом ветеранов большой войны с кочевниками, мужчин, каждый из которых годился ей в отцы. Такова была невольничья кавалерия: смесь се-кохландийцев, воинов разных степных племен и меекханских солдат.

Ветераны. Профессиональные солдаты и обученные с детства наездники. Опытные и знакомые с войной.

Сперва они не желали ее даже слушать.

В первую атаку пятеро из них спеклись живьем в магических огнях, поскольку проигнорировали ее приказ, во второй и третьей она потеряла еще по одному дураку. Потом они научились доверять ей — а может, поверили в ее умения. Поверили, что светловолосая соплячка, выглядящая на своем огромном жеребце как безумное дитя, собравшееся на прогулку, и правда — часть чаардана Ласкольника и действительно умеет почувствовать, куда ударит магия.

Бердеф скулил и порыкивал где-то в глубине ее сознания. Мир, на который она смотрела через связь с псом, имел меньше цветов, зато обладал куда более интенсивными запахами и приобретал большую глубину. Она видела… нет, это неправильное слово, не столько видела, сколько обоняла, чувствовала во рту и носу собирающуюся Силу. И перед ее разрядом, перед взрывом жара, который, казалось, мог поджечь саму землю, она замечала темные полосы, висящие в воздухе, видела, как они сплетаются, танцуют и, будто сжатые гигантским кулаком, внезапно сокращаются до тонких нитей, чтобы через миг вспыхнуть пламенем.

Этих мгновений хватало, чтобы избегать магических атак. И чтобы ее отряд начал испытывать к ней доверие. Но ценой оказалась жизнь нескольких человек.

— Устают, сучьи ублюдки, тьфу… Уменьшают дистанцию…

Мужчина, который обронил эти несколько слов, сопровождавшихся солидным плевком, стал ее официальным заместителем. Представился Горшком, и этого должно было ей хватить. Не казался кавалеристом: низкий, в два раза шире ее в плечах, с длинными руками и короткими ногами, он напоминал какого-то карлика, беглеца из театральной трупы, но на коне держался, словно вросши в седло.

— Уменьшают, — кивнула она равнодушно. — Но все еще слишком далеко. Сколько у вас стрел?

— Восемь… дюжина… шесть… девять… — посыпались ответы.

Половина всадников имела луки, захваченные у Соловьев, — впрочем, достаточно неплохие. Но вот со стрелами было куда хуже. Приблизившись к позиции чародеев на расстояние выстрела, они всякий раз посылали им несколько напоминаний от себя, чтобы заставить магов сконцентрироваться и подольше пользоваться Силой. Уставший колдун — мертвый колдун, а им очень хотелось поубивать этих сучьих детей.

Где-то в стороне, из-за клубов дыма и влажных испарений, которыми воняла обожженная земля, они услышали вопли и нарастающий топот копыт. Очередная группа конницы восставших шла в атаку. Судя по протяжным, ввинчивающимся в уши боевым воплям, в ее главе была Дагена, ей предстояло занять чародеев какое-то время.

— Ты, — Кайлеан указала на самого младшего из отряда. — Да, ты. Как тебя зовут?

— Авон.

Мужчина, который все равно выглядел лет на десять старше ее, улыбнулся неуверенно. Словно бы его смущало уже то, что она обратила на него внимание.

— Хорошо, Авон. Пойдешь к этому вашему Молнии и привезешь как минимум десяток колчанов. Полных колчанов. Галопом.

— Но…

— Галопом! Давай! — рявкнула она, а Бердеф, соединенный с ее душой, глухо поддержал ее. Он лучше понимал эти дела самцов, эту иерархию и то, что для чести этих всадников принимать приказы от какой-то девки все еще было чем-то неестественным. Ей хотелось кинуться на глотку этого дурака и в короткой схватке клыками и когтями раз и навсегда выяснить, кто тут главный.

Она встряхнулась.

Слишком долго, слишком сильно она спутывала собственную душу с душой пса. Они сражались целый вечер, потом всю ночь, мечась во тьме, атакуя и отпрыгивая от тяжелой пехоты в чешуйчатой броне и плоских шлемах, схватываясь с кавалеристами в наброшенных на кольчуги синих якках. Теряясь во тьме и каким-то чудом находясь снова, внезапно наскакивая на врага и столь же внезапно сталкиваясь с ним. И все это в аду ночного боя в джунглях, во тьме, затянутой клубами дыма и просвеченной время от времени багровым отблеском пламени, подхлестываемого магией.

Кайлеан свернула влево и повела свой отряд чуть в сторону. Уже успели научиться, что не очень разумно атаковать два раза подряд с одного и того же направления.

— Поделитесь стрелами, по шесть на лук. Теперь бьем в них, как только окажемся на расстоянии выстрела.

Горшок выпрямился и четко отдал честь.

— Слушаюсь! — а потом насмешливо подмигнул ей.

Она лишь скривилась, слишком уставшая, чтобы отвечать; потянулась к фляге и сделала последний глоток. Проклятие, надо бы послать человека за водой.

Проклятущие джунгли, проклятущий бой, проклятущая, мать ее, ситуация.

А ведь они не должны были вмешиваться. Предполагалось найти рабов, выведать, что планируют, вернуться. Но когда атаковали лагерь Кровавого Кахелле, все рухнуло. Вдруг оказалось, что их проводники исчезли, а чаардан оказался на пути армии, что перла к центру лагеря повстанцев. Сперва они пошли галопом на север, ища там дорогу к бегству, когда перед ними появилась без предупреждения стена огня. Дагена крикнула что-то и бросила в нее один из своих амулетов; пламя отдернулось и приугасло, а они пробились на другую сторону, на большую поляну, где догорали остатки палаток и жалких шалашей, а землю устилали тела. Много тел.

Вокруг вдруг засвистели стрелы, раздались гортанные оклики, и прямо на них вышла шеренга бронированной пехоты. Они отскочили, шагов сто летя вдоль стены щитов и стреляя из луков так быстро, как только могли. Стрелы били в дерево, несколько нашли щели в рядах пеших, но Кайлеан не заметила, чтобы кто-то из пехоты хотя бы покачнулся. Потом они ворвались между деревьями, склонясь в седлах и пытаясь не потеряться и не дать веткам сбросить их на землю.

Через несколько минут они столкнулись с отрядом кавалерии под командованием самого Поре Лун Дхаро и получили немного сведений. Враг шел с запада, севера и юга, окружая главный лагерь рабов полукругом огня и стали. Восток пока что был чист, но даже дурак догадался бы, что план врага состоит в том, чтобы вытолкнуть повстанцев на восточные равнины, где кавалерия, выйдя из густого леса, разнесет их в пыль, а слоны втопчут в землю. Они еще не знали, кто напал, но это была регулярная армия. При поддержке как минимум полутора десятков магов. Кровавый Кахелле организовал сопротивление, а горсточка конных и легкая пехота должны были купить им время, даже если придется всем тут полечь: бывший Молния дико скалился, передавая эти вести.

Ласкольник на это лишь улыбнулся и разделил чаардан. Если нельзя бежать, нужно драться, и лучше не рисковать тем, что весь отряд погибнет в одной стычке. К тому же получалось, что они чуть ли не единственные обладали умениями, которые могли хотя бы немного уравнять шансы.

Кайлеан даже не представляла, что битва может идти настолько хаотически. Если бы не Бердеф, уже после первой стычки джунгли поглотили бы ее и не выпустили. Но благодаря духу пса она всегда знала, где находятся вражеские маги: их линия выглядела состоящей из полутора десятков багровых жемчужин, окружавших лагерь рабов с трех сторон, а потому она примерно понимала, где следует отступать, а где — атаковать.

Это была по-настоящему длинная ночь. Но потихоньку она подходила к концу. Удар по лагерю невольников оказался самой большой ошибкой, допущенной командиром наступавшей на них армии, а его атака, даже поддержанная чарами, завязла на склонах укрепленных холмов, в узких долинках между ними, в схватках с врагом, который, несмотря на то что был пойман врасплох, не впал в панику и разбежался. Потому что в дело вступила еще одна вещь, которой нападавшие не предвидели.

Отчаянье и ненависть к хозяевам вместе с меекханской дисциплиной и упорством — этого Дальний Юг еще не научился уважать. Чародеи дали атакующим преимущество только вначале, когда можно было использовать боевые заклинания большой силы, но потом, когда отряды перемешались, когда дошло до боя лицом к лицу, щит в щит, маги могли помогать своим только иногда, вблизи, при этом сами рискуя жизнью. Там, где они уже выжгли лес, возникли обширные дымящиеся поляны, на которых невольничья пехота, все еще остававшаяся многочисленней, вполне могла использовать свое преимущество. И через пару часов напор врага, вместо того чтобы вызвать хаос, рассеять бунтовщиков и вытолкнуть их из леса, замедлился, потом встал на месте, чтобы наконец где-то около полуночи полностью сломаться.

Схватки, шедшие ночь напролет, быстрые и кровавые, словно партизанская война в степях, окончательно разделили атакующую армию. Отряды пехоты, кавалерии и лучников начали терять контакт друг с другом, отчаянно обороняясь в отдельных группках, после чего их вырезали под корень или они убегали вглубь джунглей.

Сейчас, утром, осталось только несколько точек сопротивления.

Таких, как эта.

Ветер на миг развеял клубы дыма, и они увидели, как по другую сторону выжженной поляны несется отряд в два десятка человек, раз за разом стреляя из луков в сторону возведенных на скорую руку укреплений врага. Перед атакующими вдруг появилась стена пламени высотой в несколько локтей и, быть может, вдвое шире, но потом мигнула и погасла, прикрытая густым, словно сметана, туманом, который материализовался из ниоткуда и мгновенно пожрал ее. Даг неистовствовала. Ее всадники засвистели, закричали насмешливо и отошли влево, в сторону леса.

Кайлеан остановила свой отряд, вскинув руку, оценила расстояние, на которое приблизилась к врагу группа Дагены. Двести пятьдесят ярдов? Может, и меньше. Чародеи, должно быть, по-настоящему устали. И они в отчаянии.

Отчаяние и чары. Просто чудесно.

Она сделала ладонью круговое движение:

— Готовься!

Могла не оглядываться, зная, что всадники позади выстраиваются в линию, делаются серьезней, поправляют на тетивах стрелы.

— Стоя-а-ать! Стоять и ждать!

Посланный за стрелами всадник выскочил из леса в сопровождении Ласкольника и еще нескольких всадников.

— Кха-дар?

— Заканчиваем, дочка. — Вождь чаардана выглядел настолько же уставшим, как и она. — Кахель-сав-Кирху хочет задавить их остатки до полудня. Сейчас мы их добьем.

— Мы?

Она красноречиво оглянулась на свой отряд. Было их маловато для главного удара. Всадники — ее и Дагены — могли отвлекать чародеев, не позволять им отступить или отдохнуть, но сама схватка с окопавшейся пехотой могла стоить слишком дорого. И с какого это времени Генно Ласкольник принимал приказы какого-то лейтенанта?

— Не мы. Мы только облегчаем работу. Идут они. — Кха-дар махнул в сторону леса.

Они выходили шестерками, словно их выплевывал мрак, притаившийся под кронами деревьев. Мощные, черные как ночь, почти голые, если не считать набедренных повязок. В руках держали оружие, похожее на косы на коротких древках, с дополнительным крючковидным отростком в нижней части клинка.

Уавари Нахс. Дважды за эту ночь Кайлеан видела, как они сражаются: раз с тяжелой пехотой, раз с кавалерией. Проходили сквозь строй врага, словно жнецы сквозь зрелое поле, их косы резали щиты, броню и тела, на ее глазах один из черных воинов широким ударом разрубил напополам коня, отделяя зад животного сразу за седлом. Разве что тогда они носили кожаный нагрудник и шлемы.

— Пойдут голыми? Так можно и пострадать.

— Тихо, девушка. Смотри. И учись.

Появилась группа носильщиков, которые на длинных шестах держали стеганые панцири и кувшины с водой. Воины без лишнего слова принялись надевать толстые штаны и кафтаны, что опускались ниже колена, с длинными рукавами, окручивали головы ярдами материи, оставляя только щели для глаз. Все одежды обильно поливались водой. Некоторые еще и взяли тяжелые, обтянутые мокрой тканью щиты.

— Кха-дар, они в курсе, что делать?

— Они уже сражались с колдунами Дальнего Юга. Здесь, рядом с Оком, доминируют аспекты огня. В этом есть и сильные, и слабые стороны. И… погоди. Сама спросишь.

Один из воинов подошел к ним, хлюпая и оставляя на сожженной земле мокрые следы. Проклятие, вот же он огромный: Кайлеан на коне была едва-едва выше его.

— Сперва пойдем потихоньку, девушка, — Уавари Нахс открыл лицо и обратился к ней на меекхе, хотя его имперский был жестким и шершавым, — потому что в этом долго не побежишь. На какое расстояние они мечут чары?

Она взглянула на Ласкольника, приподняв брови.

— Я сказал им, что ты и Даг командуете.

— Ну да. Видишь те стволы? — Она указала на обугленные обрубки примерно в половине пути до шанцев. — Вот уже час они не бросали чары дальше, чем до этого места.

— Могут притворяться?

— А ты бы притворялся?

На черном лице расцвела жемчужная улыбка. Ну да. Война — танец уверток.

Она вспомнила начало сражения. Сила тогда собиралась быстро, за один-два удара сердца, а ее ленты мгновенно истончались в нити. Само пламя было высоким и широким, а стены огня даже пытались гнаться за убегающей конницей. Теперь между сгущением аспектированных огнем чар и вспышкой пламени проходило несколько минут, а сам процесс инициации огня шел втрое дольше. Несколько раз даже не достиг результата.

— Не притворяются, — заявила она решительно. — Но…

— Раненая гиена в норе опасней чем сумбре, который сражается за самку.

— Ну, примерно так, чем бы оно ни было. До тех стволов можешь идти медленно, но потом я советую бежать. Мы станцуем с ними, отвлечем внимание, может, подергаем их чуть подольше. Но остальное будет в ваших руках — и в ногах тоже.

Она повернулась к Ласкольнику.

— Стрелы бы пригодились, кха-дар.

Командир молча потянулся к колчану и подал ей горсть стрел. Всадники, его сопровождавшие, поделились тоже. Теперь у ее отряда было по дюжине выстрелов на лук. Должно хватить.

Она повернулась к черному воину.

— Когда они захотят ударить по нам чарами, я подам такой знак. — Она подняла руку с луком. — Тогда у вас останется удар сердца, чтобы сделать то, что вы в тот момент делаете. Они устали, а потому думаю, что подпустят вас как можно ближе и в последний момент используют все, что у них будет.

Уавари Нахс кивнул — на этот раз без улыбки.

— Хорошо. Мы будем смотреть. Ударим по центру, потом вы следите, чтобы никто не убежал в лес.

Она пожала плечами.

— Не учи меня сидеть на коне.

Он только скривился и молча пошел к своим. Влажный след тянулся за ним, словно слизь за большим слизняком.

— Все целы, кха-дар?

Ласкольник подкрутил усы.

— Лея получила стрелу, но кольчуга выдержала, только ребра побиты. Йанне позволил зацепить себя по ноге. Ничего серьезного, если не будет заражения. Но с Сарденом худо.

Девушка почувствовала укол беспокойства. Кошкодур?

— Что с ним?

Кха-дар улыбнулся одними глазами.

— Какое-то дерево стянуло его с седла. Приземлился в колючем кустарнике. Когда я его видел, он выглядел так, словно провел бой с дюжиной котов. Его гордость…

Она прервала его взмахом руки.

— Не пугай меня так, кха-дар.

— Переживаешь за него?

— Не за него. Но Лея выцарапала бы себе глаза от жалости. Ну ладно! — Кайлеан обвела своих людей взглядом. — Готовимся!

Воин, стоящий впереди Уавари Нахс, поднял оружие. Махнул. Они двинулись.

Кайлеан смотрела, как маршируют: молча, ровно, левая, правая, левая, правая. Тяжелые мокрые панцири и щиты, казалось, не сдерживали их движений, за миг, к ее удивлению, они пошли трусцой, а ведущий выбросил вверх руку с косой и крикнул:

— Аву!

Сто воинов рявкнули в ответ:

— Ува!

— Аву!!

— Ува!!

— Аву! Аву!! Аву!!!

— Ува! Ува! Ауагери ува!!!

Прошли уже первые сто ярдов, все — трусцой, и тогда лес по противоположной стороне поляны выплюнул группу всадников. Ну ладно, работа не ждет.

— Вперед!

Они двинулись галопом, поравнялись с пешими. До укреплений, что упорно хранили тишину, было ярдов четыреста.

Отряд Кайлеан опередил черную пехоту и сместился влево. Атакуют с трех сторон: они и всадники Дагены — с флангов, пехота — по центру. Коротким свистом она приказала разомкнуть строй. Среди обороняющихся были лучники, несколько раз во время атаки стрелы свистели мимо ее уха. Ее всадники перешли в галоп, поднимая с земли клубы пепла. Триста ярдов.

Двести пятьдесят.

Двести.

Они рванули галопом, помчав вдоль укреплений. Тишина. Никакого следа чар, никаких стрел, пущенных в качестве приветствия. Она жестом приказала еще сильнее разомкнуть строй. Прицелилась.

По ее знаку с десяток стрел полетело в сторону земляного вала. Потом ее люди моментально отскочили, развернувшись почти на месте, ожидая ответа.

Ничего.

Она взглянула на Уавари Нахс. Пехотинцы приближались к обугленным стволам, которые она указала их командиру. Все еще бежали трусцой, ритмично покрикивая и все сильнее смыкая строй.

Отряд Кайлеан послал в сторону укреплений еще один залп и еще один, идя галопом туда-обратно и высматривая реакцию.

Ничего. Никакого движения, блеска железа, стрелы.

Пехота пересекла линию в двести ярдов.

Проклятие! Проклятие! Проклятие!!!

— Атакуем! — крикнула она, разворачивая Торина в сторону укреплений.

Нельзя было позволить магам ни мига концентрации, того, чтобы они наложили последнее, усиленное отчаянием и ужасом заклинание.

Они понеслись к валу, почти приклеившись к конским шеям. Стрелы на тетивах, оружие в руках, сладкогорький привкус на губах, смесь страха и воодушевления. Бердеф внутри нее глухо порыкивал.

Сто пятьдесят ярдов.

Сто двадцать.

Сто.

Ну, дальше, сукины вы дети!!! Сделайте что-нибудь!!!

Они свернули, послали три залпа, один за другим, высоко, чтобы стрелы падали сверху прямо на обороняющихся. Тишина.

— Вперед!

Мчались. С пятидесяти ярдов укрепление выглядело жалко: импровизированный, поспешно насыпанный вал из земли, грязи и кое-как обработанных бревен. Наверняка поставили его, когда чародеи и их эскорт поняли, что битва проиграна и некуда больше убегать. Земляная конструкция была сорока футов диаметром и самое большее шести высотой, а окружал ее ров глубиной в три фута. Ничего такого, чего умелая пехота не преодолеет первым же натиском.

Кайлеан вдруг почувствовала на губах привкус сожженного дерева, волоски по всему телу встали дыбом.

Чары! Причем сильные!

Она оглянулась через плечо. Перед атакующими Уавари Нахс воздух, казалось, пошел волнами, словно над нагретыми камнями. Сила наполнила его паучьей сеткой бордовых разрядов, после чего вдруг собралась в одну сверкающую точку.

Кайлеан натянула повод Торина, осадив его на месте, заорала во всю глотку и выбросила вверх руку с луком.

Отряд пехоты тотчас же встал, сбился теснее, щиты создали вокруг них стену и крышу. И в этот же момент над ними вспыхнуло.

В воздухе возник огненный цветок, широко, словно орел, разводящий крылья для полета, застыл на мгновение без движения, переходя от рдяного отблеска жара костра до ранящего взгляд сияния полуденного солнца.

И упал на пехоту.

Зашипело, словно кто-то плеснул водой в кузнечный горн, поднялись клубы пара и мокрого пепла. На миг все скрылось за туманно-серой завесой.

Рык, разодравший воздух, казалось, потряс саму землю. Пар и дым вздымались во все стороны, а колонна Уавари Нахс вышла из-под них, придавленная к земле огненным кулаком. Вал пламени толщиной в несколько футов прижался к ней, прикрывая со всех сторон. Словно пеших накрыли миской огня.

Они не сдвинуться с места, Кайлеан поняла это сразу. Не пойдут вперед, пока над ними жар. Как долго выдержат мокрые доспехи?

Горшок оказался рядом с ней с лицом, искаженным яростной гримасой.

— Воздух! — крикнул он.

— Что?

— Забирают у них воздух! Выгорает!

Да. Дело было не в жаре. Огонь поглощал воздух. Огонь сам — наполовину живой, а потому забирает из воздуха то, что необходимо для жизни другим.

Перед Кайлеан возникли две дороги, два решения. Между двумя ударами сердца она выбрала лучшую. Наверное.

Бердеф в ее голове заворчал, а Горшок натянул повод коня, видя, как она оскалилась.

Она потянулась к колчану за несколькими последними стрелами.

— За мной!

Пошли галопом, пятьдесят ярдов, что отделяли их от укрепления, промелькнули совершенно незаметно. Защитники вспомнили о них слишком поздно, потому что, только когда отряд Кайлеан въехал в ров, навстречу им полетели камня и стрелы.

Что-то свистнуло мимо ее головы, она уклонилась и, вырвав ноги из стремян, вскочила на седло. Были уже у самого вала. В этой позиции она оказалась по грудь выше верха укреплений. Тетива ее лука брякнула, и один из солдат в плоском шлеме свалился на землю с древком, торчащим из глазницы.

Всадники вокруг вскакивали на седла, били из луков внутрь укреплений, кто-то сильно перегнулся и ударил за частокол копьем.

Кайлеан отметила это мимоходом, сейчас она должна была сделать кое-что другое, дикое и безумное.

Оттолкнулась от спины коня и вскочила на вал. Пригнулась, натягивая лук. Целящийся в нее чем-то вроде глевии пехотинец вдруг захрипел и упал со стрелой, посланной одним из ее всадников. Неважно. Дух пса не позволял ей теперь задумываться, бояться, рассчитывать пустые и несущественные «что было бы, если бы».

Сейчас они сражались.

Она заметила их сразу. Пятеро мужчин под самыми укреплениями, все в бурых кафтанах и одинаковых штанах. Все окружены серо-красными полосами Силы, которой они ткали и кормили тварь, пожирающую пехоту Уавари Нахс.

Время для нее замедлилось, словно кто-то наполнил воздух жидким стеклом. Она четко видела боль и страдание на лицах чародеев. Их кожу покрывали следы ожогов, одежды местами дымились, волосы одного из них уже обуглились и напоминали короткую щетину. Все использовали слишком много Силы, долгими часами пропуская аспектированную магию сквозь собственные тела, а теперь, в последнем акте отчаянной попытки защиты, уничтожали себя окончательно.

Только бы убить как можно больше врагов.

Безумие. Но она слишком долго ездила с чаарданом, слишком хорошо знала войну с этой стороны, чтобы теперь не понимать их поведения.

И не оценить его.

Она выстрелила раз, второй и третий. Это движение: натянуть тетиву до щеки, цель, выстрел, новая стрела, цель, выстрел, новая стрела… — все это было привычным, словно дыхание. Первому магу она попала идеально в центр спины, окружавшая его Сила заморгала и угасла. Второй получил нечисто, в живот, коротко завыл, а прежде чем упал, третья стрела воткнулась в глотку его приятеля.

Трое из пяти. Достаточно, чтобы сорвать чары.

Она соскользнула с вала, прыжком оказалась в седле, свистнула: возвращаемся.

Они погнали в сторону леса, выпуская за спину последние стрелы.

Кайлеан глянула в сторону пехоты. Огненный саван как раз приугас, двое уставших магов — маловато, чтобы его удерживать. А сотня темнокожих гигантов вдруг вскочила с земли, стряхивая с себя пепел и остатки углей, а потом ринулась на вал.

Ее отряд даже остановился — без приказа, потому что не у каждого есть возможность хотя бы раз в жизни увидеть такое. Уавари Нахс бежали, словно их насыщенные водой доспехи ничего не весили, летели длинными прыжками, будто стая львов, загоняющих раненую жертву, а из их груди рвался жуткий рык. Добрались до вала за десяток ударов сердца — защитники едва успели послать в них несколько стрел — и просто перелетели на другую сторону. Первыми под валом оказались щитоносцы, вжались в него, вскинули щиты над головой, создав широкий помост, едва ли на фут ниже края вала. Вторая шеренга воинов встала за ними, они подняли щиты, присели, третья скорчилась, низко наклоняясь. Меньше чем в три-четыре удара сердца перед валом вырос ряд ступеней, созданных тяжелыми щитами, по которым остальная пехота ворвалась внутрь.

Лязг стали и нечеловеческие крики, дрожание Силы, придавленной внутри, дикий, стонущий, оборванный вой. А потом нечто, что могло быть человеческой головой, вылетело из-за вала и остановилось, покатившись по земле, в десятке шагов дальше.

И все.

Не понадобилось преследовать убегающих врагов, потому что из-за вала не ушел никто.

* * *

Совет у Кахеля-сав-Кирху состоялся около полудня. Враг был отбит. Лагерь зализывал раны, нанесенные огнем и сталью. Весь день приходили сообщения о потерях: убитых и раненых, уничтоженных припасах, стоптанных полях, вырезанных животных и о колодцах, загрязненных сброшенными туда телами… Литания, которую Кайлеан выслушивала в шатре командира невольничьей армии, была длинной и мрачной.

А лица Кровавого Кахелле, Поре Лун Дхаро и Кор’бена указывали на то, что потери эти стали большим, чем просто военными расходами. Они коснулись этих мужчин лично, словно то, что некто осмелился поднять руку на людей под их защитой, было равнозначно страшнейшему оскорблению.

Уваре Лев держался чуть сбоку, подальше от остальных командиров, а его фигура и лицо выражали нечто среднее между нетерпением и удовлетворением.

И с того момента, как Кайлеан и Ласкольник вошли внутрь, он не произнес ни слова.

Кха-дар тоже молчал. Стоял напротив Кахеля и смотрел, как тот складывает на столе разбросанные бумаги и пергаменты.

Так прошло несколько долгих минут, и мрачные новости непрестанно стекались в шатер командования, приносимые уставшими, порой окровавленными и непременно с ног до головы перемазанными в грязи гонцами. Наконец Кровавый Кахелле поднял голову, глянул прямо на Ласкольника.

— Спасибо.

Кайлеан удивилась. Сильно. Полагала, что они встретятся с упреками и требованием помощи от Меекхана, что командир бунтовщиков, чтобы воззвать к их совести, бросит им в лицо упрек о тех тысячах убитых. Вернее, чтобы воззвать к совести Генно Ласкольника, одного из важнейших людей Империи. Но удивление мигом угасло, заглушенное непреодолимым желанием лечь, свернуться в клубок и уснуть. Она всего полчаса назад сумела выгнать Бердефа из головы.

Изгнание духа пса из собственной души напомнило срывание засохшей, покрытой струпьями повязки. Было больно и приносило усталость, которую она давно уже не чувствовала. Каждый из десятка последних часов, проведенных в седле, свалился на нее стофунтовым камнем. Одежда липла к телу и воняла, потертости и синяки болели, а длинный порез на лодыжке, заработанный не пойми когда, горел огнем. Это нечестно, что остальная часть отряда могла отдыхать, а ее Ласкольник приволок сюда.

Но у нее было дело, а потому она не стала плакать.

— Твои люди стоят больше, чем сабли и луки, которые они держат в руках, — продолжал командир восставших.

— Мы уже говорили об этом. — Ласкольник пожал плечами. — Да, стоят. Но мы приняли участие в сражении, потому что у нас не было выбора. Не воспринимайте это как официальную поддержку Империи.

— Правда, выбора не было, и мы не воспримем. — Поре Лун Дхаро тоже склонился над столом и криво ухмыльнулся. Молнии, вытатуированные у него на груди, кровавым следом выглянули из-за ворота кафтана. — Когда бы у вас была возможность сбежать, вы бы даже не взглянули на нас.

— Наверняка. — Еще одно пожатие плечами и гримаса нетерпеливости указывали на то, что генерал не собирается терять времени на глупости. — У меня есть собственные обязательства и клятвы. И я сюда приехал не за этим.

— Хватит. — Кровавый Кахелле коротким жестом удержал кочевника от резкого ответа. — Мы благодарны. Благодарны тебе. Мы потеряли бы больше людей, если бы не вы.

Кайлеан только теперь обратила внимание, насколько уставшим выглядел мужчина, насколько уставшими были все они. Вечер и ночь напролет они командовали, укрепляли оборону, готовились к контратакам. В хаосе, в темноте и дыму сумели взять своих людей под контроль, всю их массу, не допустили падения духа, паники. Невысокий Молния метался по всему полю боя, бросая свои малые силы туда, где противник получал пусть даже незначительное преимущество. Кор’бен Ольхевар лично поставил лагерь из нескольких десятков повозок, которыми загородил дорогу главным силам врага, и удерживал оборону два худших ночных часа. А сав-Кирху всеми ими командовал, собирал донесения, отсылал приказы… Кха-дар сопровождал его часть ночи и утверждал, что тот, кто так быстро и умело взял ситуацию под контроль, должен носить синеву на плаще.

Из уст Ласкольника такая похвала звучала нечасто.

Но сейчас он только нетерпеливо махнул рукой. Не о чем говорить. Займемся делами поважнее.

— Знаете, кто это был?

Командиры повстанческой армии обменялись взглядами, а Кровавый Кахелле заскрежетал зубами.

— Гегхийцы. Северная Гегхия. Под командованием Хантара Сехравина.

— Он сам? Здесь?

— Лично. С тремя или четырьмя дюжинами магов огня и двадцатью тысячами войска. Примерно.

Кайлеан это мало что говорило. Как название страны, так и имя какого-то генерала или князя не пробуждали в ней никаких чувств. Но Ласкольник, похоже, сразу понял, о ком речь. Миг-другой раздумывал. Потом подошел к столу и наклонился над одной из карт.

— Гегхия — тут. — Палец кха-дара ходил по пергаменту. — Граница у них за пятьдесят или шестьдесят миль отсюда. Эта карта точна?

— Да.

— Ну тогда почти шестьдесят. Как они так вас надурили?

По лицам всех собравшихся промелькнула обеспокоенность. Даже Уваре Лев опустил взгляд.

— Из-за Вахези, — пробормотал он наконец. — Мы решили, что тамошний князь так нас боится, что нам нет нужды слишком всерьез следить за югом. Сехравин оставил слонов, артиллерию, лагеря — все, что могло его задержать, и прошел сквозь это сраное княжество только с пехотой и кавалерией. Обогнул нас с юга, потом двинулся на север и ударил с запада, со стороны, откуда мы не ждали нападения. Но нам вчера повезло. Куда сильнее, чем мы заслуживаем.

Ласкольник выжидающе глянул на чернокожего гиганта, но ответил ему Кахель-сав-Кирху:

— Ветер стих. Обычно в это время года ветры дуют с запада. Потому гегхийцы подожгли лес с той стороны. Когда бы так дуло последние три дня, огонь пожрал бы джунгли отсюда и на двадцать миль к востоку, до самых равнин. Но ветер прекратился и…

— Потом принесешь благодарность Дресс. Или Владычице Судьбы. Или каким еще местным духам, которые не захотели, чтобы им подожгли задницы. — Ласкольник снова склонился над картой. — Куда убегают недобитки?

— В сторону Помве.

— Почему туда?

Кайлеан едва сдержала улыбку. Мужчины в шатре не заметили, как кха-дар принял руководство. Еще не командовал, но стоит ему отдать какой-то приказ, наверняка первым желанием их окажется бежать выполнять его. Пока же они только слушали и отвечали на вопросы. Быстро и по сути. Как Кровавый Кахелле вот сейчас.

— Мы отрезали их с юга и с востока. На западе — взгорья с лесом настолько густым, что птицы там не летают между деревьями, потому что им не взмахнуть крыльями, а за ними — равнины, где черные племена не обрадуются чужакам из здешних княжеств и не встретят их цветами. Остается одно направление. Север. А Помве — по дороге.

Помве. Казалось, что это название вызывает у всех гнев. Кайлеан не нуждалась в Бердефе, чтобы его ощутить. Горький, кислый, требующий мести за убитых.

Ласкольник тоже почувствовал эти настроения в шатре.

— Сколько людей у Сехравина? — спросил он, не поднимая головы над картой.

Лицо Кахеля-сав-Кирху сделалось осторожным.

— Мы не знаем точно. Я выслал за ними разведчиков. Похоже, он успел отвести свою гвардию, Рыжих Собак, примерно две тысячи. Вдвое больше наберется тех, кто убегает сейчас сквозь джунгли. Может, чуть больше или чуть меньше… Посмотрим.

Это «посмотрим» сказало все о планах рабов.

— Вы отправитесь следом, — Ласкольник даже не спрашивал.

— Да, — кивнули они все вместе. Даже Уваре.

— Месть?

Поре Лун Дхаро хищно улыбнулся.

— Если Помве впустит его за стену…

Но Кровавый Кахелле вздохнул и покачал головой.

— Нет. Не только месть. В Северной Гегхии Хантар Сехравин — единственный, кто сумел задавить восстание. Железом, огнем и кровью. Немногим нашим вообще удалось вырваться из его княжества. Если сейчас мы его добьем, если воткнем его голову на копье, восстание запылает там, словно стог сена. Без князя, без армии…

Он замолчал, подождал, пока генерал не взглянет на него.

— Ударить на Белый Коноверин, на Город Агара было бы ошибкой, тогда бы весь Юг встал на защиту Ока. Даже Вахези и Бахдара послали бы против нас войска. Но здесь есть еще один большой морской порт. В Южной Гегхии. А в порту корабли, много кораблей, на которых мы сумеем поплыть на север. Домой. В Южной Гегхии небольшая армия и слабый владыка, а потому если мы уничтожим армию Сехравина, то с легкостью захватим устье Персалии и заставим оба этих княжества пойти на уступки.

Удивил ее. Значит, вот какой у них план? Понимал ли командир повстанческой армии, сколько нужно кораблей, чтобы перевезти сто, а то и двести тысяч людей? Капитаны кораблей не славятся мягкосердечием, а если услышат об угрозе — просто сбегут в море. Их непросто заставить сотрудничать силой, а купить… Где эта бездонная сокровищница, которая даст рабам столько денег на перевозку?

Если Ласкольник тоже подумал об этом, то не подал и виду.

— Выйдете из лесов на равнины, где слоны втопчут вас в землю, — только и сказал он, ткнув пальцем в карту.

— Нет, если завершим дело с Сехравином здесь. Тогда уже не будет войск, которые смогли бы нас сдержать. Без поддержки пехоты, конницы, лучников и магов остальная часть его армии хрен чего стоит. Убьем и съедим его слонов, говорят, они довольно вкусны, захватим осадные машины и достаточно оружия, чтобы вооружиться как следует. А пока здешние князьки договорятся между собой, пока придут к общему решению, кто именно из них должен приручить ту дикарку на троне Коноверина, у нас будет уже сто тысяч солдат. Что скажешь о таком плане, генерал?

Ласкольник смерил его взглядом. Потом глянул на стол и поднял бумагу, покрытую ровными рядами цифр и букв.

— Сколько оружия вы получили нынче ночью?

— Многое повреждено. Особенно там, где сражались Уавари Нахс.

Нельзя было не заметить улыбки Уваре Льва. Но и Кахель-сав-Кирху тоже улыбался, когда продолжал:

— Но у нас достаточно доспехов, шлемов, щитов и копий, чтобы вооружить три полных полка. И почти две тысячи прекрасных военных луков. И примерно три сотни кавалерийских коней и в несколько раз больше тягловой армейской скотинки.

Внезапно он сделался серьезным.

— Моя просьба, генерал, не изменилась. Мне нужен кто-то, кто отправится с посольством к Деане д’Кллеан. Кто сумеет говорить не только от нашего имени, но и от имени Империи. Мы не желаем с ней сражаться. Большая часть рабов из Коноверина уже у нас. Пусть она освободит остальных и позволит нам закончить дело с Хантаром. Мы отправимся в Гегхию, а потом… домой. Если позволит Великая Мать.

Кайлеан глянула на лицо Ласкольника. Ничего. Даже она ничего не могла по нему прочесть.

О чем он думал? Что планировал? Неважно. Кха-дар — это кха-дар. Знает, что делать.

Наконец генерал кивнул.

— Хорошо. Мы поедем. Но, прежде чем я стану говорить о вашем деле, я скажу от имени Империи, потому что это дает нам шанс, что нас не повесят на первом попавшемся дереве.

Кор’бен Ольхевар легонько ухмыльнулся.

— Я однажды был в Белом Коноверине. Там нет деревьев достаточно высоких для такой персоны.

Взгляд Ласкольника стер усмешку с лица Фургонщика.

— Не думаю, что мне придется ехать аж в столицу. Встречусь с Госпожой Пламени примерно на половине дороги, потому что, едва лишь разнесется весть, что вы осадили Помве, она движется против вас со всей армией.

* * *

Лагерь полка Волка, в котором стоял чаардан, уже успел собраться. Исчезли палатки, от кострищ остались только выжженные в траве черные круги, убрали стояки с оружием и кузнечную мастерскую. Только у восточной стороны вала несколько десятков наиболее серьезно раненных солдат ждали эвакуации.

Кайлеан потрясло то, как она о них подумала. Солдаты. Не бунтовщики или рабы. Солдаты.

Отряд, в котором она сражалась большую часть ночи и которым командовала, не уступал ни решительностью, ни дисциплиной профессиональной кавалерии. Но было в них нечто еще. Имперские солдаты, племенные воины, даже Молнии Йавенира всегда понимают, что последний шанс — это бросить оружие и сдаться. Пусть будет многолетняя неволя, но это всегда шанс, что враг не зарубит тебя на месте. Может, побьет тебя, наверняка ограбит и отдаст в рабство — но позволит жить.

Жить… большего и не нужно.

В этих солдатах она такого не видела. Желания жизни любой ценой. Нет, не желания: веры, что сдаться — это сохранить себе жизнь. Они шли в бой с осознанием, что этот путь для них закрыт, и все же не оглядывались. Шли без колебаний. Плохо, когда такие люди становятся твоими врагами.

Ласкольник направлялся к палаткам чаардана. Молчал, глядя куда-то между ушами коня, только время от времени двигал челюстью, словно пережевывал кусок ремня. Кайлеан ему не мешала. С того момента, как они покинули совещание у Кровавого Кахелле, она понимала, что тяжесть, какую кха-дар принимает на плечи, в сто раз тяжелее, чем ей казалось. Их группку бросили между жерновами повстанческой армии, коноверинских войск и интересов Меекхана — и, будем же честны, интересов многих других сил, о которых они и представления не имели, — и ее могло перемолоть в прах. Или же именно они станут решать судьбу тысяч и тысяч других.

Командир наконец заметил, что девушка поглядывает на него, натянул повод, дав возможность поравняться их коням.

— Ты задумалась, Кайлеан.

— Я? Я всего-то сижу в седле, стреляю из лука и время от времени машу саблей. О чем тут думать?

— Ага… Я тебя поблагодарил за атаку на магов?

— А что тут благодарить?

— Ты ударила, когда большая часть командиров сбежала бы, видя такую демонстрацию магии. Сделала что должно, когда должно и точно так, как оно и должно было случиться.

Она пожала плечами. Сама не знала, сколько в этом было ее собственной отваги, а сколько отчаянности Бердефа.

— Мне повезло. И глупо было бы позволить им сжечь пехоту, раз мы уже так умучили чародеев. Теперь у Уавари Нахс — долг перед нами.

Генерал внимательно всмотрелся в ее лицо. Именно затем они и выбрались на совет вдвоем. Все смотрели на Ласкольника, следили за Ласкольником и слушали, что Ласкольник скажет. На блондинку рядом с ним едва обращали внимание.

Зато она могла наблюдать за ними сколько влезет.

— Но это ведь ничего не меняет, правда? — спросил он.

— Нет. Наверняка нет. Черные невольники не пойдут на восток. Не отсюда, где в нескольких десятках миль им открывается дорога домой.

Именно затем она там и находилась. Чтобы смотреть и слушать. Когда Кахель-сав-Кирху заговорил о добивании Хантара Сехравина и о новом подъеме восстания в Северной Гегхии, лицо Уваре Льва было словно вырезано из черного дерева. И бровью не повел. Но когда раздались слова о порте… командир Уавари Нахс невольно и чуть заметно покачал головой. Не пойдут на восток. Да и что бы это им дало? Ведь они не поплывут в Меекхан, а попытка — после — вернуться на западную границу Дальнего Юга наверняка окончится резней.

— А под Помве?

Этот блеск, который появился в глазах черного великана, когда прозвучало название города.

— Под Помве — пойдут. Ради мести. И ради трофеев. Но потом… Оставят их. Мне жаль, кха-дар.

Тот лишь усмехнулся.

— Отчего же? Наверняка все этого ждут. А это значит, что под Помве наша Госпожа Пламени встретится со всей силой Кровавого Кахелле. Более ста тысяч воинов. А против них встанут она и недобитки гегхийцев, которые непонятно чего стоят и что сделают.

— И мы, кха-дар.

— Ага. И мы. Только на этот раз, если судьба не спутает нам карты, будем на другой стороне. Как официальное посольство Империи. Помнишь?

Она представила это себе. Чаардан. Дипломатами. Даг, увешанная племенными амулетами, маленькая и нахальная Лея, плечистый Йанне, который даже на самом большом коне выглядел словно на пони, Кошкодур с лицом поцарапанным и опухшим так, что едва видны его глаза. И остальные. Странная смесь. Одетая абы как и вооруженная абы чем.

— Тебя что-то рассмешило?

— Ох, ничего, кха-дар, совершенно ничего.

Она улыбалась, даже когда ложилась, расседлав и обиходив коня, на короткий отдых.

Интерлюдия

В обмен на труп царя севера ему, кроме лодки, предложили также накидку из дюжины лисьих мехов и моржовой шкуры, поскольку ахеры не могли поверить, что можно выжить на севере в рясе, наброшенной на простую рубаху и штаны. А может, именно такой нынче была цена за истощенного медведя? Он не спрашивал. Одежду положил на дно лодки, но вот принять несколько кусков сушеного мяса, едва ли с палец размером, которые пытались ему вручить, отказался. Не сумел бы проглотить ни за что на свете. Не после того, что он увидел в лагере.

Ахерская лодка, называемая гайму, оказалась конструкцией из кож, натянутых на скелет китовых костей, длиной в двадцать футов, шириной в шесть. Даже если бы зачерпнула воды, вшитые в борта мешочки, наполненные воздухом, обеспечивали ее плавучесть, а кожаный парус и простой руль позволяли довольно ловко двигаться по волнам. Лодка имела и два весла, хотя Альтсин полагал, что воспользуется ими только при крайней необходимости.

Во время приготовлений в дорогу шаман угостил его рассказом об охоте на кита, которую его народ устраивает с бортов таких вот лодок, о втыкании в тела животных гарпунов, к которым привязаны поплавки из тюленьих шкур, и о вскакивании на спину умирающих гигантов, чтобы добить их ударами копий. Сукин сын так настойчиво цеплялся за мысль о сезоне охоты, который вот-вот начнется, в любой момент.

Альтсин не прерывал его рассказа, поскольку — зачем бы? Лагерь выглядел так плохо, как он и предполагал. К тому же, что он понял с неким удивлением, перевал, отстоящий от лагеря на добрых три мили, тот, за которым ахеры могли бы искать спасения, оказался заблокирован. Он чувствовал это. Солдаты встали там лагерем и укрепляли подходы. Пока что — не более тысячи человек, но новые отряды подходили уже чуть ли не с трех сторон. Да и этой тысячи хватило бы, чтобы сдержать орду скелетов, что едва-едва в силах двигать ногами от голода, — но Империя, как видно, не слишком желала видеть у себя непрошеных гостей, а потому не собиралась рисковать.

Каким же образом он почувствовал этих солдат? Откуда знал, сколько их? Это что, какой-то особый инстинкт, унаследованный от Кулака Битв, дал ему подобное знание или же — хотя он предпочел бы, чтобы как раз это не оказалось правдой, — среди солдат были почитатели Реагвира, а потому он просто слышал их молитвы и просьбы? С другой стороны, отрезать себя от ментального шума, доносящегося с перевала, оказалось просто. Стоило лишь сосредоточиться на чем-либо, и давление в голове стихало и делалось почти незаметным.

Он именно так и поступал сейчас, когда требовалась полная концентрация и весь его опыт, чтобы управлять лодкой. Гайму, несмотря на размеры, весила не больше двухсот фунтов, а потому любая волна опасно раскачивала ее с боку на бок. Зато она была достаточно легкой, чтобы Альтсин мог сам перетянуть ее на край ледяного поля и спустить на воду.

Лед таял на глазах, море шумело всего в нескольких милях от лагеря, а потому ему удалось поставить парус раньше, чем зашло солнце. Андай’я, похоже, перестала бедокурить или — что тоже было вполне правдоподобно — собирала силы для очередного напора. Для битвы с чем-то, что вор так упорно преследовал вот уже столько дней.

Но чем было плаванье ночью по ледяному океану, полному битого льда, если сравнивать с добровольным желанием влезть между молотом божественного гнева и наковальней неизвестной силы?

Прогулкой. Долбаной прогулкой в обществе набожных монашек, поющих гимны.

Альтсин резко свернул, чтобы вплыть в щель между двумя ледяными плитами. Ну ладно, он может обманывать себя сколько угодно. Он уже перестал удивляться, как легко и инстинктивно пользуется магией. Это было просто знание и умения Кулака Битв, и теперь ими владел он. Чувствовал Силу везде вокруг, как рыба в океане чувствует воду. Мог пользоваться Силой, перековывать на усилия, тепло, движение… Сточки зрения аккуратных, точных аспектированных чар его умения были примитивными и простецкими, словно удары двадцатифунтовым молотом по наковаленке ювелира, — но зато столь же мощными. Столь же ужасающими, яростными и безумно притягательными…

Потому парус его лодки наполнял ветер, руль двигался легко и умело, а куски льда сами раздвигались перед гайму.

Ну, почти сами.

Он чуть улыбнулся и без малейшего усилия расколол ближайшую плиту.

Пользовался чарами, причем — отнюдь не слегка и осторожно, как делал это ранее, — потому что мог. Следы использования магии тысячекратно проще обнаружить на суше, где как аспекты, так и дикая, хаотическая магия льнут к земле, камню и даже к живым созданиям и могут быть найдены даже через много дней. А здесь? Наконец-то он находился посреди моря. Даже если бы он насытил тысячи галлонов воды чистейшей Силой, эта капля растворилась бы в океане и исчезла. Никто не выследит его, не пустит за ним гончих. С Оумом его единил странный союз, потому что умирающему божку требовался Альтсин, но остальной мир…

С остальным миром придется как-то договариваться. Когда-нибудь.

Через несколько часов он почувствовал усталость. Тупую, как набившаяся в голову мокрая вата. Словно он целый день сидел над книгами и заполнял строки и строки рядами цифр. Или будто ему пришлось выучивать наизусть несбордийскую родовую сагу — и вдруг он понял, что не помнит ни строчки. Это разум правит Силой. А разум страдает точно так же, как и мышцы.

Ему был нужен отдых.

Еще через час он, наконец, выплыл в открытое море. Ночь была безлунной, но небо горело полярным сиянием, а больше света ему бы и не потребовалось. Лед плавал тут редко, канал шириной в милю, без сомнения, остался от той штуки, что сражалась с Владычицей Льда. «Той штуки»? Он улыбнулся под капюшоном. В конце концов Оум однажды раскрыл ему свое происхождение, а потому Альтсин все отчетливей начинал понимать, что именно он преследует. Именно потому божок сеехийцев казался таким возбужденным. Сукин сын. И что же пришло в наш мир, а?

Видение гигантского корабля — а то и целого флота гигантов, длиной в четверть мили каждый, полубожественных сущностей, заклятых в дереве, — вызывало у Альтсина не ужас, а только гнев. Он прекрасно понимал, откуда этот гнев берется. Это ярилась та часть его души, которая некогда была авендери Владыки Битв. Он прекрасно помнил битвы с этим противником, яростные, безжалостные, кровавые.

«Зачем вы вернулись, ублюдки? Неужели нам снова придется с вами сражаться?»

Другая часть души вора ухмылялась на этот гнев и издевалась: «А ты что, откажешь им в праве вернуться? Ты? Именно ты?»

Эта странная раздвоенность его сознания, непрестанная мысленная схватка порой развлекала его, порой заставляла страдать. Как сейчас. Пока он не подтвердит подозрения, нет смысла ни яриться, ни беспокоиться. Оум казался уверенным в своей правоте, когда рассказывал Альтсину историю собственного народа. Бессмертного Флота. И когда отсылал его в странствие по Северу, где негостеприимная, безлюдная земля позволила сохраниться многим следам со времен Войн Богов. Совсем по-другому, чем в тех землях, где целые столетия посвятили тому, чтобы найти и уничтожить любое свидетельство прошлых событий. Боги при помощи своих храмов, жрецов и пророков убирали с лица земли все, что не совпадало с официальной версией легенд о тех временах.

Альтсин заскрежетал зубами.

И сразу успокоился, сдерживая гнев. Не ярись на чужие ошибки и грехи, совершенные тысячи лет тому назад, дурень ты эдакий. Думай о тех, что только могут случиться. Вот это будет веселье.

Он плыл широким каналом, что расширялся каждый час: льда тут было совсем немного. Морское течение, которое ежегодно огибало северный конец континента, неся невообразимое количество теплой воды с юга, наконец нашло проход и принялось за дело. Одновременно оно подталкивало лодку Альтсина на восток со скоростью в три-четыре узла, а потому вор мог некоторое время отдохнуть, перестать концентрироваться на пользовании Силой. Если так пойдет и дальше, то через несколько дней Север сбросит большую часть ледяного покрова, и даже Андай’я не сумеет снова сковать канал морозом. По крайней мере, до тех пор пока дни не станут короче ночей, а естественный ход вещей не поможет Королеве Зимы.

Существовал шанс, что скоро и правда появятся стаи мелких морских созданий, за которыми приплывут рыбы, пингвины, тюлени, моржи и киты. Существовал шанс, что…

Не тешь себя иллюзиями; некая мрачная и скверная часть его раздвоенного сознания ткнула в него этой мыслью. Даже если так случится, даже если местные моря забурлят жизнью, для них будет поздно. Большая часть умрет. Выживут только те, кто решится питаться мясом своих близких. Но после такого… после такого…

Лагерь ахеров отпечатался в его памяти сильнее, чем он признался бы. Горький, жгучий привкус бессилия… У него в руке была сила, которая крушила ледяные горы в пыль, но он не мог накормить голодных ничем, кроме тела отощавшего медведя.

Он сдержал гнев и разочарование.

Забудь об этих скелетах, едва волокущих ноги, тех, что помогали тебе сдвинуть с места подаренную лодку. Ты ничего не сможешь сделать. Это тебя не касается.

Но, проклятие, ничто он не ненавидел так, как бессилие.

Он скорчился на лавочке, плотнее запахнулся в сутану, прикрыл глаза. Ему требовался отдых, хотя бы на час-другой. Море в этом месте казалось довольно спокойным, на нем уже почти не было льда, а течение несло лодку в нужном направлении.

Альтсин погрузился в тревожный сон.

Глава 22

Она уклоняется в последний момент, а окованная железная дубина пролетает — фр-р-р! — над ее головой, едва задевая связанные в хвостик волосы. Кувырок назад, через левое плечо, так далеко, насколько позволяет цепь, и сразу встать на ноги, а кохха вращается в ее руках, создавая размытый щит. Стальной прут уже не калечит руки, мозолистые после многих дней тренировок: первые волдыри успели лопнуть, зажить благодаря чудесным мазям Ока Земли, снова лопнуть и снова зажить… много раз, пока кожа не затвердела настолько, что Кей’ле казалось, что вынь она угли из костра — легко удержала бы их в руке.

Она принимает очередной удар, не пытаясь его блокировать, поскольку сила его вбила бы ее в землю, потому она просто чуть меняет направление атаки, одновременно уклоняясь. Бац! Булава лупит в черную скалу в нескольких дюймах от ноги девочки так, что куски камня разлетаются во все стороны, кусая кожу. У нее есть шанс, а потому она контратакует, изо всех сил ударяя в ребра противника.

— Уф-ф… — Два Пальца сопит, словно кузнечный мех ее отца, и чуть наклоняется, но в этот же миг Пледик прыгает ему на спину и легонько оглаживает лицо когтями.

Они выиграли.

Три схватки из пяти.

Раздается одобрительное ворчание, кто-то рукоплещет по-вайхирски: ударяя нижними ладонями о бедра, кто-то громко смеется.

Кей’ла вытирает со лба пот, дышит, опирается о кохху и бесцеремонно сплевывает — слюна густая, словно раствор каменщиков. Ох, Ана’ве дала бы ей сейчас: девочки, мол, так себя не ведут, сказала бы, так нельзя, если будешь такой, никогда не найдешь мужа.

Мужа! Надо же.

Ее старшей сестре не нужно было сражаться с четвероруким гигантом восьми футов роста, который во время тренировочного поединка выказывал противнице уважение тем, что лупил железными палицами так, словно старался и вправду ее пришибить.

Кей’ла улыбнулась Пледику, тот ответил глазами и пощелкиванием кончиками пальцев, а потом ловко спрыгнул со спины Двух Пальцев и пошел к ней, звеня цепью. Он уже привык к цепи, Кей’ла, впрочем, тоже: эти пятнадцать футов стальных мелких звеньев соединяли два кожаных пояса, которые надели им на бедра через день после того, что случилось на площадке суда. Если он твоя вторая пара рук, — гласил приговор Тридцати Рук, — а ты его душа, вы должны быть едины, словно одно тело. Твой каналоо должен находиться подле тебя днем и ночью, ты за него ответственна. Соглашайся или ступай прочь из племени.

Выбор, ха. Она, естественно, согласилась, но когда их соединили вместе — запротестовала: нет, не три фута цепи, слишком коротко.

Почему?

Потому что — нет.

Почему нет?

Потому что, чтоб вас, моя вторая пара рук не будет рядом со мной, когда я стану мочиться. Цепь должна быть в пять раз длиннее. Или мы уходим из племени.

Уста Земли не стала спорить, остальные тоже, похоже, нечто в том, как Кейла это произнесла, убедило их, что девочка не отступит.

Цепь уже не казалась ей слишком тяжелой. Стала чем-то вроде продолжения тела: сказать честно, один из поединков они выиграли, ловко оплетя ноги противника и повалив его на землю. Тренировались они много часов ежедневно, много циклов. Это тоже было одно из условий, какие ей поставили, если уж она хотела остаться. Ты — личность, взяла голос в кругу суда, а потому ты должна уметь сражаться, иначе кто-то из племени может погибнуть, защищая тебя. Нет, в такой смерти нет ничего плохого, но сколько вины ты сумеешь взвалить на себя? Да, у тебя есть каналоо, но и он не бессмертен, поверь. Мы уже убивали таких, как он, более старших и куда более опытных. Достаточно одного точного удара, как и для любого. Хочешь, чтобы он погиб потому, что ты не умела сражаться?

Она, ребенок пограничья, такое понимала — даже слишком хорошо. Видела смерть людей, которые гибли, чтобы ее спасти, знала, как это — быть беспомощной жертвой, похищенной, связанной, словно животное, пытаемой. Каждое из таких воспоминаний оставалось в ней, осаждалось глубоко, где-то пониже сердца. Когда она впервые взяла в руки специально для нее изготовленную кохху — окованный сталью боевой шест в пять футов, чей листовидный наконечник на одном конце предназначался для быстрых уколов, а шаровидное навершие с другого — для разбивания костей, — тяжесть оружия заставила побежать по ее рукам приятные мурашки. Больше никогда. Больше она не будет жертвой.

А потом, пытаясь покрутить шестом, она ударила себя по голове и поняла, что ее ожидают долгие часы тренировок, прежде чем они с шестом сделаются приятелями.

Это Уста Земли выбрала для нее оружие. Ты слишком маленькая, сказала она Кей’ле с вайхирской непосредственностью, в которой не было и следа от желания обидеть. Твои руки слабоваты для сабли или меча, слишком худы для боевой палицы. Но коххой сражаются двумя руками, а ты быстра и ловка. Потому учись и стань быстрой и ловкой госпожой боевого шеста. Следи за своим каналоо, он не пытается принимать удары напрямую, знает, что сила вайхира проломит любой бок, он танцует, уклоняется, ударяет, чтобы убить. Учись у него.

Она и училась. Сперва простейшие вещи: «мельница», парировать так, чтобы дать себе место уклониться, быстрые уколы и размашистые удары. Дома она часто билась палицами с другими детьми, порой даже с братьями, для забавы, но только держа в руках настоящее оружие, узнала глубину своего неумения. Она была безнадежно неловка, кохха чаще ударяла ее по рукам и ногам, чем попадала в цель, а ее плоский и острый наконечник оставил на коже Кей’лы несколько новых шрамов. Видя это, Уста Земли повесила для нее мешок, наполненный песком, и приказала тренировать базовые удары, лупить по нему, пока тот не рассыплется. А когда ладони Кей’лы покрылись волдырями, дала ей мазь с запахом конской мочи и приказала втирать ее.

И тренироваться, все время тренироваться.

Пледик помогал как мог. Сперва только стоял и смотрел, как девочка страдает подле мешка, а потом, она и сама не поняла, каким образом, начал ее учить. Легким прикосновением поправлял стойку, показывал, как правильно держать шест, как ударять, проводя удар двумя руками, словно двуручным мечом, пока кохха не превращалась в размытую полосу, несущую погибель.

Учил ее без слов, жестами, языком тела, собственным примером, прекрасно понимая, зачем они тренируются. Она начинала подозревать, что его разумность отнюдь не меньшая, чем у нее или вайхиров, хотя и другая. Но он словно держал ее в некоем другом месте, в другой плоскости. Но чем дольше они находились вместе и тренировались, тем лучше понимали друг друга. Она поймала себя на том, что, когда нечто привлекало внимание мальчишки, она непроизвольно глядела в ту же самую сторону.

Потом Пледик стал ее противником в тренировках. Ох, сперва это напоминало попытку поймать рыбу. Каналоо был быстрым, словно форель, ее удары падали в пустоту, она била с нарастающим раздражением, пытаясь, чтобы он хотя бы один удар принял на блок. Пледик сражался своим длинным ножом с серым клинком, но использовал его не для парирования: просто уклонялся, сходил с линии удара таким движением, словно тело его состояло из жидкой субстанции.

Изгибался, танцевал, кружился.

А время от времени останавливался внезапно, буквально на половине движения, и Кей’ла чувствовала тогда прикосновение серого острия — к шее, под мышкой, на солнечном сплетении, на внешней стороне бедра, на затылке… Мимоходом он показывал ей все эти места на теле человека, куда следовало целиться. Целиться, чтобы убить.

Несколько циклов тренировок и сна он танцевал вокруг нее, а она часто с яростью бросала кохху на землю, а раз или два, когда волдыри на ладонях снова лопались, а ноющие мышцы отказывались слушаться, она просто плакала. Не стыдилась плакать при Пледике, в конце концов, это все равно, что плакать наедине с собой, но он тогда останавливался, отступал настолько далеко, как только позволяла цепь, и смотрел на Кей’лу с таким выражением на лице, что у нее все сжималось внутри. Потому она переставала страдать над собой, натирала раны вонючей мазью и, поднимая шест с земли, говорила: «Еще раз».

А позже, через десять, двенадцать дней, когда кохха наконец перестала быть угрозой скорее для ее жизни, чем для противника, Кей’ла впервые сумела парировать его удар.

Сделала это самим кончиком шеста и сразу же, совершенно непроизвольно, контратаковала мощным ударом сверху. Пледик, конечно же, увернулся, настолько быстрой она не была, однако — прервал поединок, отскочил на длину цепи, улыбнулся глазами, зааплодировал по своей привычке, а все его тело излучало настолько хорошо заметный восторг, что Кей’ла рассмеялась. А он впервые с того времени, как они встретились, послал ей настоящую, широкую улыбку, превратившую его лицо в нечто настолько чудесное, что она почувствовала щекотку в животе.

Он и правда был симпатичным мальчишкой.

Они стояли так и улыбались, а то, что находились в столь странном мире, перестало иметь значение.

С того времени они сражались все быстрее, все дольше, а ей удавалось все чаще парировать его атаки.

Даже если он всегда в конце концов проламывал ее защиту.

И нет, она так ни разу и не попала в него, но это не имело значения. Ведь дело было не в том, чтобы превратиться в легендарную воительницу, кладущую одним жестом всех врагов. Ее задачей было защищаться так долго, чтобы Пледик успел прийти ей на помощь.

Уста Земли начала тренироваться с ней несколькими циклами позже — и только тогда Кей’ла узнала, что значит тяжелая тренировка.

Одноглазая воительница не щадила девочку, сражалась, используя сперва одну, потом две, а в конце четыре сабли, а первым уроком от нее для Кей’лы стало: «Никогда не позволяй вайхиру связать твое оружие своим клинком. У него есть еще как минимум три сабли в остальных руках».

Несколько десятков синяков от ударов плоской стороной клинка напоминало девочке об этом все следующие дни.

Но защищалась она все лучше, сперва несколько ударов сердца, потом десяток-другой и, наконец, достаточно долго, чтобы Уста Земли отступила и, кивнув, сказала:

— Ты готова. Так, чтобы вместе с ним, — указала на Пледика, — не дать себя убить сразу в начале боя. Проведем еще испытание всерьез.

Всерьез? А минуту назад это было что?

Испытание всерьез оказалось боем с Двумя Пальцами в племенном кругу. Если Кей’ла надеялась, что златоглазый вайхир станет относиться к ней ласковей, потому что они знают друг друга, то первый же удар железным, усаженным шипами прутом вывел ее из этого заблуждения. Она едва сумела парировать, следующий удар попал ей в ребра, закончив первую схватку. Девочка качнулась и едва не потеряла сознание от боли, хотя где-то под черепом у нее трепетало осознание, что если бы Два Пальца ударил всерьез, то убил бы ее на месте.

Четверорукие, однако, не признавали неконтактные поединки.

Пледик подошел, обнял ее, прижал, а на лице его было такое выражение, что Кей’ла на всякий случай прошептала ему в ухо:

— Это только игра. Не убиваем. Помни.

В конце концов они выиграли второй, третий и пятый поединки. Их тактика была простой: она старалась не попасть под удар, а Пледик брал на себя тяготы атаки. Если цепь сдерживала его движения, Кей’ла начинала активней участвовать в бою. Справлялись они, пожалуй, неплохо, потому что ни один из стоящих в кругу воинов не высказал сомнений насчет честности поединка.

После его завершения Два Пальца подошел к ним, потрепал их обоих по темным головам и проворчал:

— Одна Слабая. Нам нужно сменить твое имя.

Она уже успела перевести дыхание, сплюнула, даже не думая уже, что бы на такое сказала Ана’ве, и послала белесому гиганту злой взгляд.

— А ты? Сменишь имя или обрежешь себе остальные восем… надцать пальцев? Кроме того, мне нравится, как это звучит на вайхирском: Саури-нои.

— Мне тоже нравится, — улыбнулся он сверху. — Думаю, что мы готовы.

Поймал ее врасплох. Готовы?

— К чему? — выстрелила она вопросом.

Он заколебался, щуря желтые глаза. Она уже научилась различать такие выражения. Был удивлен и растерян.

— Уста Земли не говорила? Не говорила, отчего так интенсивно учит тебя сражаться?

Кей’ла чуть отступила, постреливая глазами по сторонам. Круг уже распался на части. Большая часть собравшихся возвращалась к своим делам, занятиям, какими бы те ни были. Уста Земли стояла в стороне в окружении десятка других вайхиров обоих родов. Спорили. Никто не смотрел в их сторону.

— Что именно не сказала мне Уста Земли? Два Пальца?

Воин прищурился сильнее, сжал губы в узкую полосу. Это она тоже знала. Был зол.

— Мы идем на войну. Тридцать Рук и другие племена Мертвой Земли. Отправляемся к нашему богу, который был схвачен и не может освободиться. Уста Земли сказала, что это последняя возможность. А ты пойдешь с нами.

Война.

Крики раненых, хрипы умирающих, вой, рвущий небеса и вырывающийся не пойми из чьей глотки, горящая трава, горящие тела, железный запах крови, смешанной со смрадом гари. Мертвые мужчины. Мертвые женщины. Мертвые дети.

Мертвые вайхиры.

Все мертвые.

Она поймала себя на том, что отступает, шаг за шагом, качая головой и бормоча:

— Нет. Не хочу. Не пойду. Нет.

Два Пальца сплел руки на груди, обе пары.

— Вижу, что она не сказала тебе, — проворчал вайхир. — Это так на нее похоже. Не бойся. Мы будем с тобой, я, Кубок Воды и Черный Белый. Ну и он, твой каналов. Тебе не грозит опасность.

К ней, словно эхо, вернулись слова одного из братьев: не переживай, идет весь военный лагерь, тысячи фургонов и колесниц, наша семья… Ничего с тобой не случится.

Она тряхнула головой. Не в этом дело. Она не боялась за себя, не больше, чем всегда.

— Ты видел войну? — спросила она шепотом.

— Что?

— Спрашиваю, видел ли ты войну?

— Я уже сражался, Одна Слабая. Убивал. Ты была там.

Да. Стычки на пограничье, кровь на черной скале. Трупы, засунутые в скальную щель и присыпанные обломками. Схватки короче, чем их поединок.

Где такому до полей смерти, тянущихся до самого горизонта.

— Значит — нет. Ты не знаешь, что такое война.

— Я сражался и убивал, — повторил он.

— Я — нет. Но знаю больше твоего.

Кажется, она зацепила его гордыню. Их взгляды встретились, посыпались искры.

— И что ты знаешь больше его, дитя?

Уста Земли приблизилась почти бесшумно. Кей’ла пришла в себя и чувствовала гнев. Гнев на то, что снова кто-то решил, что с ней будет, даже не спрашивая ее согласия. Словно она была чьей-то зверушкой. Или маленьким ребенком.

— О том, что такое война.

Вайхирская женщина улыбнулась усталой улыбкой.

— Наша война не такая, как твоя. По твоей мере времени мы ведем ее уже тысячу лет. И вот уже три века, с того времени, как потеряли нашего бога, мы проигрываем.

В этот момент в ее каменном глазу было больше жизни, чем во втором, зелено-золотом.

— Потому нам нужно кое-что сделать раньше, чем мир падет нам на головы. Раньше, чем мы вымрем.

— Вымрете? — Кей’ла указала на окружавшую ее зеленую террасу, журчащий ручей, на входы в жилые пещеры. — Вы не кажетесь вымирающими.

Гримаса четверорукой женщины сделалась резче, от губ остался только будто ножом прорезанный шрам.

— Тридцать Рук — мощнейшее племя в этой части мира. На много дней пути нет тех, кто нас сильнее. А ведь нас — половина от того, сколько было сто лет назад, и четверть — от того, сколько было, когда бог ушел оплатить свой долг. Его поймали в ловушку, и мы уже не можем пить души из его тела, чтобы передать их нашим детям, чтобы одарить их разумом. Сейчас…

Два Пальца хмыкнул.

— Ванахера…

Девочка впервые услышала, чтобы кто-то называл так Уста Земли. Это не звучало как имя или прозвище.

— Нет-нет… — Великанша покачала головой. — Я не заберу ее туда, не показав ради чего… Она говорила на площади суда, у нее четыре руки. Пусть знает.

— Многим это не понравится.

— Многие не хотят ничего делать. Многие говорили: «Пусть остается все как есть, может, он сам освободится; может, он подвергает испытанию нашу веру;

может, все будет как всегда». — Она ударила ладонями по рукоятям сабель. — Нет. Не будет. И потому Пучки Снов, Плоские Лица, Сломанные Копья и другие пойдут с нами. Если Товет не желает или не может освободиться… Может, мы сумеем.

— Я не из тех, кто говорит «нет», — Два Пальца сказал это едва слышным шепотом. — Тебе нет нужды меня убеждать.

Кей’ла засмеялась, притянув к себе оба взгляда: желтый и зелено-золотой.

— Она говорит не о тебе, Два Пальца. И не говорит обо мне. Говорит о себе. Это себя она желает убедить, что поступает правильно, да?

Взгляд Уст Земли сделался мягче.

— Мудрая девочка. Да. Себя. Тебя это удивляет, дитя?

— Нет, ванахера, не удивляет.

— Знаешь, что означает «ванахера»?

— Нет. А я должна знать?

— Этого не перевести одним словом. Твой язык слишком убогий, слишком… логичный. Ближе всего будет «глубоко копающая, когда остальные стоят и смеются».

Два Пальца заметно вскинулся.

— Я не права, воин? — Уста Земли прищурила зеленую пещеру, полыхающую огнем, в которую вдруг превратился ее настоящий глаз. — Ты ведь тоже осмеливаешься говорить мне, что я могу, а чего не могу делать. Многим это не понравится? И с каких это пор ты — голос многих?

Вайхир отступил на полшага, вскидывая обе руки в защитном жесте, хотя Уста Земли не сделала ни единого движения в его сторону.

— Кона вейхи блосс. Саури-нои трев комнре.

На этот раз обозлено фыркнула Кей’ла.

— Может, произнесешь это на меекхе, а? Не говори, если я не понимаю, о чем речь.

— Он сказал, что ошибается. И что ты можешь узнать правду. Ты хочешь этого, дитя?

Правда. Она уже познала ее. Тянущую сердце, лишающую сомнений злую ведьму.

Отчего нет?

Глава 23

В Зале Коней Эвикиат и Сухи раскладывали на столах карты, свитки шелестели и отдавали затхлостью. Похоже, княжество давно уже не вело войн на своей территории. При виде Деаны оба слегка поклонились и вернулись к работе.

Коссе Олювер и Вуар Сампоре уже встали на свои места, оба в боевом облачении, будто собирались отправляться в бой прямиком из дворца. Но, по крайней мере, хорошо уже то, что новый аф’гемид Буйволов не притащил в зал заседаний большой щит и десятифутовое копье. Зато у него был короткий прямой меч, кинжал в широких ножнах, ламеллярный доспех до коленей и высокий шишак, который он, к счастью, снял и отложил. Командир Соловьев набросил на кавалерийскую кольчугу желтую якку с вышитым на груди и спине символом Рода Соловьев, был с луком и саблей. Когда Деана вошла, Вуар низко поклонился, скрестив на груди руки, но не отвел взгляда от ее экхаара. Словно пытался прожечь своими синими глазенками в нем дыру.

Зато Олювер ограничился коротким салютом, а на его загоревшем лице блеснула экономная улыбка. Она всегда забывала, насколько командир высок: Буйволы уже многие годы отбирали в свои ахиры парней, которые отличались ростом и силой. Разве только легендарные черные великаны из Уавари Нахс были мощнее их — а впрочем, как она слышала, среди Буйволов находилось немало родственных по крови тому племени. На поле битвы они создавали мощный, неподвижный и жесткий строй. Зато только атака слонов могла сломать их ряды. Хотя, говорили, даже это не всегда помогало.

Деана ответила обоим коротким кивком и спокойно подошла к столу. Широкая мраморная поверхность поддерживалась шестью статуэтками в виде вставших на дыбы коней. У Деаны в голове мелькнуло, что мастер, который вырезал этих животных, стоил своего веса в золоте.

— Где Варала?

— Сейчас придет, госпожа. — Сухи прервал раскладывание карт и склонил голову в жесте театрального уважения.

Она чуть зубами не заскрежетала. Наедине отравитель порой называл ее дикаркой, а порой, когда они ссорились особенно отчаянно, — тупой беременной обезьяной. Зато в обществе других выказывал Деане чрезмерное уважение, подчеркивая ее положение Госпожи Пламени и разыгрывая всю эту комедию. Но нещадно раздражал ее этим. Что еще хуже, его это, похоже, отлично развлекало.

— Что мы знаем?

Оба аф’гемида подошли к столу, позвякивая доспехами. Буйвол склонился над картой, словно железная гора.

— Госпожа Пламени, могу я сказать первым?

— Да.

— Вести пришли поутру. Несколько дней назад — тут информация противоречива, и мы точно не знаем, когда именно, четыре или пять, — армия Северной Гегхии под командованием Хантара Сехравина напала на лагерь Кровавого Кахелле. У них было много магов, и те попытались буквально выкурить рабов с Халесийской возвышенности на равнины к востоку. Огнем.

Деана кивнула. Как меекханцы, так и иссарам ценили магию на поле битвы, но никогда не ставили ее на первое место. Основывать всю тактику на чарах — рисковать: если маги устанут либо погибнут, ты останешься с пустыми руками против разъяренного врага.

Она взглянула на карту. Северная Гегхия не граничила с возвышенностью, а значит… Такое стратегическое мышление, планирование, предвидение реакции вражеской армии — почти как поединок в темной комнате с врагом, чье оружие и любимый стиль боя тебе не известны. И только когда он сделает движение, когда запоют клинки, ты начнешь его узнавать и с каждой атакой — увеличивать свои шансы. Что князь Гегхии хотел сделать, если бы его план удался?

Деана постучала пальцем в восточную часть границы между Коноверином и Вахеси.

— Значит ли это, что остальная гегхийская армия, в том числе и слоны, стоят где-то здесь? У нас или в Вахези?

Коссе Олювер кивнул:

— Мы так думаем, госпожа. Слоны и часть лошадей и…

— Сколько слонов?

— Госпожа? — Буйвол нахмурился, и некоторое время было заметно, как дисциплина в нем сражается с удивлением. Как это? Какая-то женщина, пусть даже избранница самого Агара, вмешивается и перерывает его на полуфразе? Спрашивая о делах, в которых она ничего не смыслит?

Дверь отворилась, и вошла Варала. Деана приветствовала ее кивком.

— Тебя задержало нечто важное?

Олювер фыркнул, теперь явно раздраженный. В его представлении военные советы выглядели совершенно иначе. Прежде всего в них не принимали участия бабы. Никакие.

— Эта новость может и подождать. — Варала взглянула на стол и карты. — Я что-то пропустила?

— Я спрашивала, сколько Гегхия выставила против нас слонов.

— В последние годы они держали порядка сотни боевых животных, — с сопением заговорил снова Буйвол. — Но я не думаю, чтобы эта новость имела для нас значение теперь, поскольку остальная часть армии Сехравина еле дышит под Помве.

— Я понимаю. Но что эти слоны и эта конница делают сейчас?

Сухи окинул ее внимательным взглядом. Негодник уже понял, что означает легкое изменение ее голоса. Но командир Буйволов не знал ее настолько хорошо, а потому позволил себе гримасу раздражения и с явным нетерпением принялся объяснять:

— Наверняка двинулись вперед в момент атаки, готовые раздавить убегающих из леса бунтовщиков, но их постигло разочарование. После битвы, что длилась всю ночь, главные силы Гегхии были разбиты и прорежены. А слоны и кавалерия развернулись и вошли в джунгли где-то здесь. — Он постучал пальцем в место, на которое она чуть раньше указала. — У границы. Они сейчас неважны.

— Неважны…

На этот раз и Варала, и Эвикиат взглянули на нее внимательней. Сухи злобно улыбнулся.

— Говоришь, они неважны, — повторила Деана, ведя пальцем по карте. — В нашей армии каждого слона сопровождает от пятидесяти до шестидесяти нуавахи. Защищают его от атак легкой пехоты, лучников, дротикометателей и пращников. Я верно говорю?

Большой воин склонил голову. Кажется, до него начало доходить, что у него — проблемы. Деана продолжала:

— Ты говоришь и думаешь как солдат, Коссе Олювер. Как командир, имеющий только одну цель, на которой может сосредоточиться. Так думает кое-кто из мужчин, и в этом нет ничего дурного. Но перестань оставаться лишь аф’гемидом Буйволов и попытайся думать как владыка княжества. Итак, возвращаясь к подсчетам: сто слонов — это как минимум пять тысяч легкой пехоты. А кавалерия? Его величество Хантар Сехравин не взял бы в нападение на лагерь рабов абы кого. Он пошел в леса с элитой, а оставил менее значимые отряды. Для того чтобы вырезать убегающего врага, обычно хватает профессиональных мясников, верно? Наемников, которые любят такие вещи больше, чем честное сражение, и которых не жаль, если они попадут в ловушку. Сколько их там оставили? Полагаю, что немало, ведь рассчитывали на тысячи бегущих из леса рабов. Потому я полагаю, что их как минимум не меньше, чем нуавахи. А значит, на нашей границе стоит десятитысячная армия, половину которой составляют наемники. Когда услышат о поражении своего господина, как быстро они решат, что могут погулять по беззащитной стране? Потому что теперь-то они не получат плату. А значит, кроме бунта рабов, у нас вскоре окажется армия бандитов, которые опустошат наше пограничье, а потом сбегут в Вахези или в Гегхию. А ты говоришь, что они неважны.

Госпожа Пламени легонько прикоснулась к широкой ладони Буйвола. Тот затрясся и быстро убрал руку.

— Не знаю, как у тебя с меекхом, но слово «неважно» на нем означает нечто, о чем можно не беспокоиться. А я переживаю из-за опасности, что грозит нашим селам и местечкам, из-за сгоревших плантаций, из-за грабежей и насилия. Из-за того, что даже если мы победим бунтовщиков, то, возвращаясь, застанем разрушенную страну.

— Госпожа…

— Не сейчас. Я еще не придумала, что делать с этой угрозой. Пока что говори, что с гегхийцами.

— Их остатки убежали в сторону Помве, но город затворил перед ними ворота, а потому они встали лагерем неподалеку от стен и зализывают раны.

— Сколько?

— Наши… информаторы в Помве видят лагерь Сехравина довольно хорошо и оценивают его силы примерно в шесть тысяч человек. Много раненых; кроме Рыжих Псов, ни один отряд не представляет какой-либо значительной силы. Все это — остатки пехоты, лучники без стрел, примерно три сотни всадников. Не замечена активность магов, что, впрочем, не значит, что их нет.

— Продолжай.

— Через день после гегхийцев из лесов вышла армия рабов и в несколько часов окружила город и лагерь Сехравина валами.

— Сколько их?

— Лагерь, который видят с высшей башни Помве, кажется бесконечным. Растягивается от валов, которые они насыпали, до самой линии леса. А потому… как минимум сто тысяч.

Варала тяжело вздохнула, Эвикиат сжал кулаки. Сто тысяч. Подтверждались худшие из слухов.

— Со всем уважением, госпожа. — Вуар Сампоре постучал большим пальцем в стол. — На войне число не определяет силу. И никогда не определяло.

— А что определяет?

— Дисциплина, обученность войск, вооружение, боевой дух и умения. Те сто тысяч — обычная орда, стая крыс, они опасны только своим числом.

— Так уж случилось, что большую часть этой орды составляют меекханцы. — Деана решила не вспоминать, что и ее мать была меекханкой. — И наверняка гегхийцы могли бы рассказать тебе об их дисциплине, обученности и боевом духе. О вооружении рабов — тоже, в конце концов, они ведь сами им его доставили. А об их умении? Коссе?

Аф’гемид Буйволов указал на карту Помве.

— Они за несколько часов соорудили вал длиной почти в пять миль. Одновременно перегородили запрудой реку — из стволов, связанных ремнями, и на другом ее берегу насыпали шанцы длиной в две мили. Сказать честно, они отрезали город лучше, чем это сумел бы сделать я. А вчера начали строить очередные укрепления, все ближе к стенам. Делают все быстро и умело. Вместо того чтобы рыть землю под обстрелом лучников и баллист, сооружают шанцы благодаря неизвестному мне ранее фокусу. Их женщины выплетают тысячи корзин из тростника, рабы наполняют их землей, а потом быстро переносят на место — и в несколько минут создают из них вал высотой в восемь-десять футов, достаточно мощный, чтобы сдержать наших лучников и артиллерию. У Помве тридцать катапульт и баллист, часть смонтированы на башнях, но это не тяжелые машины. Полагаю, что через три, самое большее четыре дня бунтовщики ударят по стенам. Они… очень умелы.

— Сколько продержится город?

— Приближается пора дождей, урожай собран, потому амбары полны. А со времени той несчастной битвы под городом стены подлатаны и укреплены. Также углублены рвы. Вооружены, кроме тысячи нашей пехоты, и ремесленные цеха: три тысячи мужчин с офицерами, избранными из Буйволов. Из купеческих охранников созданы специальные отряды силой в шесть сотен сабель — биться они умеют. Остальных жителей постоянно учат гасить пожары, ставить баррикады, стрелять. Амвулер Кот, туранх тамошнего гарнизона, — хороший офицер. Под его командованием город простоит и месяц.

— Если это будет обычная осада, — отозвался Эвикиат.

Деана и остальные собравшиеся взглянули на него, удивленные, что он заговорил. Прежде на советах он был тих и никогда не подавал голос при обсуждении военных дел. Великий Кохир Двора смущенно опустил взгляд, словно пристыженный собственными словами. Оба аф’гемида улыбнулись свысока. Какой-то глупый щелкопер, который никогда не пролил и капли крови, открывает рот, тратя их время. Если они сказали, что город продержится месяц, то он станет биться месяц и ни днем меньше. Но Деана слишком хорошо знала Эвикиата и слишком его ценила, чтобы не обращать внимания на его слова. Этот неприметный чиновник сумел возобладать над хаосом в Белом Коноверине в тот момент, когда, казалось, все рушится. Великий Кохир разбирался в человеческих душах, умел видеть их слабости и использовать сильные стороны, а потому мог замечать вещи, которые оставались недоступны другим. То, как он думал и смотрел на мир, могло быть искаженным и странным, но уж глупцом его Деана не назвала бы никогда.

А поскольку он был одним из тех, кто не покинул Лавенереса, когда князь умирал на ступенях Храма Огня, тем самым получил право говорить в ее присутствии всегда и на любую тему.

— Буду благодарна, если ты пояснишь свою мысль. Отчего ты полагаешь, что город может и не продержаться так долго?

Эвикиат смешался еще сильнее, его рука сжалась на рукояти церемониального кинжала с фальшивым клинком, словно он искал силу в этом жесте. Наконец начал:

— Десять лет назад князь Вахези обратился к нам с просьбой позволить ему перегородить два небольших потока на нашей южной границе и направить их воды в свое княжество. Предложил неплохую цену за эту привилегию. Сперва мы хотели согласиться: в том районе у нас нет никаких мастерских или плантаций. Продать воду, которая и так пропадает зря, впадая в некое озерко, — это ведь чистая прибыль.

— Кохир, это военный совет, а не воспоминания о старых торговых договорах. — Вуар Сампоре чуть наклонил голову, а его улыбка стала уже не столько снисходительной, сколько высокомерной. — На это нет времени. Если Коссе говорит, что город продержится месяц, — значит, столько они и простоят.

Деана остановила его гневным жестом. В такие минуты она искренне жалела, что носит экхаар. Людям без завесы на лице больше тысячи слов порой говорит одна кривая ухмылка, одна приподнятая бровь.

— Дай ему закончить. Вы тогда отказались продавать ту воду?

— Да. Потому что во время переговоров те, из Вахези, вели себя так, словно им до нее не было дела. Постоянно меняли условия, порой поднимали, а порой снижали цену, потом прекратили обсуждение условий, пока, наконец, не принесли предложение просто выкупить у нас несколько квадратных миль приграничной пустоши, через которую текли эти реки. За очень приличную, но не слишком высокую цену. Такую, что должна была бы возбудить наш аппетит и одновременно усыпить подозрения…

— Эвикиат, — напомнила она ласково. — Покороче.

— Да, госпожа. Во время переговоров нам пришлось вжиться в позицию вахезийцев. Мы задумались: отчего им так нужна та вода. Ведь у них и без того полно ручьев и потоков по свою сторону границы. Но оказалось, что дело не в воде. Их искатели серебра наткнулись на необычайно богатые залежи в горах у границы, но большая часть жилы лежала на нашей стороне. Там в пятьдесят, а может, и в сто раз больше серебра, чем они хотели нам заплатить за землю.

— И что общего у этой истории с Помве?

На этот раз Деана постаралась, чтобы он услышал ее нетерпение.

— Я уже дохожу до сути, госпожа. Дело в том, что люди часто притворяются, будто хотят одного, а на самом деле им необходимо нечто другое. Скрытое куда глубже. Рабы пришли под Помве за убегающей армией Северной Гегхии, верно? Но еще остаются те несчастные, которых убили в самом городе. Месть. Это очевидно. И именно ее мы наблюдаем. Захват Помве даст Кровавому Кахелле припасы, оружие и позволит ему создать постоянную базу. Он оставит там женщин, стариков и детей, которые — обуза для его армии, и отправится на восток. На нас.

— Но мы нападем на него под городом во время осады. — Командир Соловьев наклонился и ударил кулаком в стол.

— Они и хотят, чтобы мы именно это видели. Потому что разве Кахелле не знает, что мы на него двинемся? И не отдает ли себе отчет, что последняя сильная армия на Дальнем Юге — это армия Коноверина? — Великий Кохир вынул из рукава тростинку и принялся показывать точки на карте. — Северная Гегхия потеряла свои войска, Камбехия погружена в хаос, и не видно никого, кто сумел бы ее соединить. Южная Гегхия, Вахези и Бахдара даже вместе не выставят и половины тех сил, которые есть у нас. Наши Роды Войны всегда были сильны и многочисленны, им приходилось из-за множества рабов.

Оба аф’гемида кивнули и улыбнулись, словно только что услышали комплимент. А Деана в очередной раз поймала себя на том, что не в силах понять этих мужчин. Они происходили из рабов; когда были малыми детьми, их выкупили у хозяев и подвергли многолетним тренировкам. Им повезло выжить и войти в элиту войск Дальнего Юга, благодаря чему они могли улучшить судьбу своих семей и свою собственную. Но, во имя Слез Матери, они ведь были рабами. Да что там, они формально все еще оставались ими, находясь в собственности князя, даже если им и не требовалось уже носить ошейники, и пусть боги смилостивятся над тем дураком, который приказал бы им ошейники эти надеть. Но несмотря на это они без сомнений отправятся гасить бунт других рабов. Что за безумную, непонятную лояльность привили им в ахирах?

— Это все мы уже знаем. К чему ты ведешь, Эвикиат? — спросила она.

— Полагаю, что Кровавый Кахелле может сделать две вещи. Или же он захватит город прежде, чем мы подойдем, атакуя его день и ночь, без передышки, а у него хватит людей для этого. Или же он окружит его валами, как, собственно, он и поступил, оставит там часть своих войск, а с помощью прочих приготовит для нас ловушку. По сути, этим и является осада: ловушкой. А потому в любом случае штурм Помве не продлится месяц, поскольку, если мы выиграем битву, Кровавый Кахелле снимет осаду и сбежит на запад на поросшие лесом взгорья. А если, да хранит нас от такого Красный Агар, мы проиграем, бунтовщики просто оставят город в покое и отправятся на восток, чтобы опустошить нашу землю и захватить столицу, прежде чем остальные княжества придут нам на помощь. Потому что — кто тогда сможет подняться против них?

После такого вопроса установилась тишина. Оба воина глядели на разложенную на столе разноцветную простынь, словно та вдруг выплюнула клубок змей. Деана фыркнула.

— Вы все еще относитесь к ним легкомысленно, да? Все еще видите перед собой банду вооруженных вилами и косами оборванцев, с какими Родам Войны приходилось сражаться во времена прошлых бунтов. Сампоре все еще верит, что если его кавалерия пойдет в атаку, то рабы сперва обосрутся от страха, а потом в панике бросятся наутек.

Только Варала чуть скривилась, услышав этот портовый язык от Госпожи Пламени.

— А они сделают вот так. — Деана сжала руку в кулак. — И вы разобьете свои дурные башки о стену щитов, а кони понадеваются на пики, которыми рабы учились пользоваться много лет. Под вашим носом.

— Госпожа, это Тростники…

— Замолчи, Коссе. Тростники то, Тростники се. Я слышу это вот уже два месяца. Тростники сделались для вас прекрасной отговоркой. Вы не убедите меня, что ваши Роды не имели среди рабов собственных шпионов — хотя бы для того, чтобы следить за руками друг друга. Вы тоже знали.

Оба аф’гемида даже не пытались протестовать. Сухи объяснил ей это однажды во время одного из многочисленных уроков на тему местных обычаев. Обычно после подавления бунта Роды Войны имели право продать всех схваченных невольников без того, чтобы выплачивать компенсацию их владельцам. И хотя, вероятно, лишь Тростники знали истинный масштаб угрозы, наверняка и Соловьям, и Буйволам было известно, что нечто готовится. Но если по ахирам и шли сплетни о близком восстании, то командиры их не столько не обращали на это внимания, сколько просто тихонько рассчитывали, что восстание таки вспыхнет. По крайней мере те, кто был поглупее. Роды Соловья, Буйвола и Тростника все еще сохраняли прекрасные боевые умения, но по крайней мере вот уже сотню лет активно поигрывали в политику, а их офицеры все чаще одевались в тканные золотом и серебром одежды, а не в доспехи. В такой ситуации было очень легко переоценить собственные силы.

Деана кисло усмехнулась. И кто мог ожидать такого в этой стране, насквозь проеденной постоянными схватками за власть, да?

— Хорошо, вернемся к конкретике. Коссе, сколько у тебя людей?

Высокий Буйвол откашлялся дважды, прежде чем ответил:

— Шесть тысяч двести пять, госпожа. Разделенных на пятьдесят бритах, не знаю, как перевести, потому что бритах на меекхе — это…

— Котел, верно? Или казан.

— Верно, госпожа. Большой котел. Но такой специальный большой котел. Почти святой. Бритах — это сто двадцать людей, которые вместе маршируют, сражаются, становятся лагерем и едят из одного котла. У каждого отряда есть такая посудина, а десятка самых старых, наиболее опытных солдат берет его под опеку и…

— Я спрашивала не об этом, но спасибо за лекцию. Сампоре?

— Тридцать шесть, э-э-э, по-меекхански это будет хоругвей. Вместе семь с половиной тысяч сабель.

Почти четырнадцать тысяч профессиональных солдат. И вдвое больше менее опытных и хуже обученных наемников да еще нуавахи со ста пятьюдесятью слонами, которые могут оказаться больше помехой, чем помощью в близящейся войне. Против как минимум ста тысяч взбунтовавшихся рабов, среди которых многие раньше держали в руках меч и щит. Отчаявшихся и полных ненависти.

— Маги?

Эвикиат откашлялся.

— Роды Войны не имеют собственных чародеев, потому что если среди рабов находят ребенка с магическим талантом, то… — Мужчина красноречиво махнул рукой на уровне шеи. — Таков закон и обычай. Но, когда армия отправляется на войну, местные гильдии магов поддерживают ее. Храм Агара тоже. Естественно, почти все чародеи…

— Играют с огнем?

На лице Великого Кохира появилась смущенная улыбка.

— Я бы не смог сказать лучше, госпожа. У нас двадцать шесть магов, достаточно умелых и сильных в аспектах огня, чтобы пригодиться на поле битвы. Все они, согласно традиции, будут охраняться Буйволами.

Деана поняла, что коноверийская пехота создавала на поле боя передвижную крепость, из которой во врага метали чары. Интересно, а гегхийский князь тоже основывал свою тактику на таком построении?

— Понимаю. Когда мы можем выступить?

Аф’гемид пехоты, большой, как железная гора, выпрямился, побрякивая металлом.

— Род Буйвола — хоть сейчас, госпожа.

— Соловья?

— Уже месяц как мы готовы. Оседлаем коней — и в дорогу.

— Прекрасно.

Она вдруг поняла, что прозвучали уже все слова, которые она могла здесь услышать, и что следующих нельзя будет отозвать. Почувствовала, как немеют ее пальцы, а стук крови в висках почти заглушает остальные звуки. В этот миг она была благодарна экхаару на лице, поскольку Деана не сомневалась, что на лице ее сейчас написаны все недостойные избранницы Агара чувства. Испуг, неуверенность, колебания. «Уже? Сейчас? Я вот-вот отдам приказы, и военная машина начнет разгоняться, пока не достигнет такой скорости, что остановит ее только кровавая грязь полей битв. Владычица, Матерь Наша, ты вложила мне в руки меч, чей клинок я должна обагрить кровью моих братьев по вере. Людей, которые сражаются за свободу, а она, как гласит Седьмой Закон, самый большой подарок и проклятие человека.

Что мне делать? Дай мне указание, молю».

Гудение крови исчезло, осталась только сверлящая уши тишина.

Вот и весь ответ.

Она осмотрелась, глядя на людей, с которыми столкнула ее судьба. На Сухи, чей язык был куда ядовитей, чем все его отравы, на Эвикиата, чьей преданности хватило бы на десяток прочих людей. На Варалу с ее историей и ее секретом. Подумала о мальчике-погонщике, который некогда притворялся князем. О девушках из Дома Женщин. Об обитателях столицы, падающих ниц, когда она проезжала по улицам.

И о мужчине, с глазами, подобными полной луне, которого она отослала в бесконечный сон.

Камень на ее сердце.

Значит, пусть случится.

Деана постучала пальцем в карту.

— Олювер, пошли людей в лагерь нуавахов, пусть готовят слонов к выходу, но если насчет какого-то животного нет уверенности — оно остается. — С каждым словом ее голос становился все спокойней. — Отправишь опытных солдат к отрядам пеших наемников. Не обязательно офицеров, но если посчитаешь необходимым — повысишь с сотню десятников. Во время марша должны быть дисциплина и порядок.

Буйвол отсалютовал, пружинисто ударив каблуками.

— Слушаюсь!

Вуар Сампоре выпрямился, скрестив руки на груди.

— Госпожа?

— Принимаешь командование наемной конницей. Как и в случае Буйволов, пошлешь им соответствующих солдат, которых мы повысим до офицеров. Не обязательно лучших из тех, что у тебя есть, важно, чтобы знали, как контролировать такую банду. Главное — тяжелая рука и умение добиваться послушания. Наемникам платят купеческие гильдии и аристократы побогаче, но они подчиняются нашим военным законам, а потому если кому-то из них это не понравится — пусть спляшет на веревке. Я не жду жалоб.

Аф’гемид Соловьев улыбнулся, и за эту гримасу Деана еще больше его возненавидела. Это была ухмылка человека, который услышал прекрасные новости. Можно вешать. Что за чудесный день.

— И утройте им жалование. От имени княжества.

Ухмылка исчезла.

— Госпожа?

— Я получила информацию. Эти люди сражаются за деньги, а купеческие гильдии и аристократические роды оказались довольно прижимистыми. Когда вы начнете их строить и вешать, ничего не давая взамен, за несколько дней половина из них дезертирует.

Эвикиат хмыкнул.

— Госпожа Пламени, казна…

— Казна начинает напоминать миску голодного нищего. Вылизана дочиста, верно?

— В ней еще немного осталось, но… да.

— Эти месторождения серебра на границе, о которых ты говорил. Я не помню, чтобы там существовал какой-нибудь рудник.

— Потому что его там нет. Примерно восемьдесят лет назад несколько купеческих гильдий и банков создали Горнорудную Компанию Южных Магархов. Они владеют… владели множеством рудников, пока те не были захвачены рабами. И Компания сделала немало, чтобы никто не начал искать серебра у границы с Вахези. Вложили немалые деньги, и если бы рынок захлестнул поток дешевого серебра…

— Князья не протестовали?

— У Компании было влияние при дворе. И в Храме Огня, и среди Родов Войны.

Командир Буйволов засопел, будто раздраженный бык.

— Неправда!

— Может, и нет.

Эвикиат ласково улыбнулся — почти с извинениями, но Деана не дала себя обмануть этой притворной робостью. На сей раз Великий Кохир был на своей территории: деньги, взятки, махинации. В этой чащобе ни один военный не ориентировался лучше Эвикиата. Ну и у него была теперь возможность воткнуть шпильку великим воинам за явно выказываемое презрение.

— Может, и нет, — повторил он. — Но и Буйволы, и Соловьи начали отсылать меньше солдат на границу в районе новых месторождений, зато каждый независимый старатель, который пытался там копать, бесследно исчезал. Бандиты расплодились в том районе, как нигде более. Ты должен был что-то слышать об этом, потому что Крепость Четырех Княжеств стоит неподалеку.

Коссе Олювер побледнел, а Деана невольно улыбнулась.

— Ну вот, значит, тебя можно вывести из равновесия, аф’гемид. Много вам платили?

Буйвол отвернулся и сжал губы.

— Я тогда был савхиром, госпожа. Слышал… сплетни. О людях, которые каждый месяц проведывали командира крепости и… оставляли подарки.

Великий Кохир снова хмыкнул. А Деана улыбнулась чуть шире.

— Сбор информации о том, как перемещаются деньги в княжестве, — мои обязанности, госпожа. Ежегодные подарки Горнодобывающей Компании роду Соловьев и Роду Буйволов достигали размера четыреста малых мин серебра. Это традиционная мера, которая используется при расчетах между банками и государствами. Малая мина, моя госпожа, это примерно фунт чистого серебра.

— И это никого не удивляло?

— Официально Компания давала деньги на борьбу с бандитами. Такая форма поддеряски наших солдат приемлема для традиции.

Деана громко засмеялась.

— Когда я уже думаю, что не удивлюсь ничему… Нет, не говори ничего, Олювер. Просто ничего не говори, хорошо? Я готова поспорить, что Обрар из Камбехии купил Тростников и Буйволов за сумму несколько большую, чем четыреста фунтов серебра, но я не уверена до конца. Потому что достаточно было одарить только тех, кто был наверху, а остальные просто выполняли приказы. А Соловьи? Ну что ж, их даже не пришлось подкупать. Достаточно было сыграть на неприятии слепца на троне.

Оба аф’гемида склонили головы.

— Значит, теперь для воинов Агара пришло время покорности и замаливания грехов. — Она даже не старалась скрывать сарказм в голосе. — Но кроме обновления и очищения нам также нужны деньги. Эта Горнодобывающая Компания существует до сих пор, верно?

— Естественно, госпожа. Но они понесли серьезные потери: уничтожены рудники, рабы сбежали… У меня целый список жалоб и просьб от них.

— Прекрасно. Огласи, что, едва лишь мы управимся с бунтом, намереваемся открыть рудник на юге. Что тамошние месторождения в десять раз большие, чем в Магархах, — и что их значительно проще разрабатывать.

— Понимаю, госпожа. И за сколько я должен продать им эту землю?

— Мы ее не продадим. — Деана смотрела, как Эвикиат хмурится. — Мы не продадим им землю — только право добывать на ней металл. Скажем, на десять лет. Естественно, позже они могут отнять эту ставку от своих обычных налогов и выплат. И не им, а тому, кто больше заплатит. Пусти в городе слух о том, сколько Горнодобывающая Компания тратила, чтобы там не возник рудник. Утрой сумму. Это должно разбудить аппетиты. Других гильдий, банков, возможно, даже Храма Огня. Всякий, у кого есть деньги, может принять участие в торгах, чтобы потом использовать или перепродать право на добычу серебра. Или, если захочет, не взять оттуда ни грана серебра. Эта Горнодобывающая Компания, вместо того чтобы коррумпировать Роды Войны, с самого начала должна была выплачивать свое серебро в казну.

Эвикат улыбнулся с пониманием.

— Песни, которые ты помнишь, госпожа, содержат в себе немало мудрости.

— Это тоже. — Деана потянулась. — Кроме того, я довольно изворотлива. Естественно для женщины, верно?

Великий Кохир вдруг зарумянился.

— Прости, госпожа, я не…

Она отмахнулась:

— Хватит. Пока что наемникам мы заплатим третью часть обещанных денег. Достанет средств?

Эвикиат с паузой кивнул.

— Так я и думала. А ты поразмысли еще о вещах, которые можно продать.

Вуар Сампоре все еще имел такой вид, словно ему не по нраву была сама идея платить наемникам больше.

— У нас есть проблема — восстание, госпожа. Люди не думают о торговле и прибыли.

— Люди — нет. — Эвикиат опередил ее, глядя на аф’гемида Соловьев без притворной робости в глазах: мир денег был его миром. — Но большие купеческие гильдии и торговые компании, банки — это не люди. В Империи существует торговая компания, которой уже триста лет. Триста. Насколько далекоидущие планы нужно иметь, чтобы просуществовать столько времени? Потому, если ты предложишь таким торговым организациями дело с доходом, разложенным на много лет, они откликнутся. Хотя бы для того, чтобы другие не сумели на этом заработать. Жадность сильнее страха. Всегда так было.

Деана обернулась к аф’гемидам. Оба мерили ее внимательными и пристальными взглядами. Словно она вдруг выросла.

— Армия должна быть готова выступить завтра утром. Дорогой вдоль Тос до… — постучала по карте. — Как называется эта река?

Надписи на карте были выполнены на геийве, а Язык Огня все еще оставался для Деаны проблематичен. Эвикиат отреагировал быстрее:

— Олоха, госпожа.

— До того места, где Олоха впадает в Тос. Видите этот город? Новый Нурот. Пятьдесят тысяч душ и порт. Я верно запомнила, Эвикиат?

— Да, госпожа. Верно.

— А этот порт довольно велик, я права?

— Да, госпожа. Он большой. Тос судоходна почти по всей длине, а до Нового Нурота могут пройти даже морские суда. Пересекают озеро Ксес и идут против течения под парусами. Оттуда товар движется купеческими караванами на юг, вдоль Олохи и дальше. Новый Нурот — один из важнейших торговых городов княжества.

Она знала об этом, потому что как Сухи, так и Эвикиат постоянно напоминали ей, что без торговли нет денег, а без денег Коноверин падет, как дом, выстроенный без раствора. Отравитель также был прав, когда говорил, что Тос для Белого Коноверина почти то же самое, что каменные дороги для Меекхана. Они разговаривали и ругались об этом множество раз — на тему того, как быстро перебросить армию, которой они располагали, на другой конец княжества. Наконец Сухи представил ей свой план, а она его приняла и теперь только проинформировала обо всем аф’гемидов.

— Олювер, сколько миль в день могут идти Буйволы?

— Пятнадцать, госпожа. В полном доспехе.

— Имперская пехота делает двадцать четыре, а когда нужно — то и тридцать.

Буйвол улыбнулся с пониманием.

— Ты в этом разбираешься, госпожа.

— Я Певица Памяти моего народа. Мы собираем знание. Обо всем — и о соседях тоже.

— Здесь меекханцы делали бы не больше десяти миль в день. Под нашим солнцем нужно останавливаться до полудня, а отправляться в путь можно только поздним вечером. Каждый Буйвол несет доспех, шлем, щит, копье и меч, а кроме того, все, что нужно, чтобы поставить лагерь, лопату, кирку или топор, плащ, часть палатки, дрова для костра, воду, еду на пять дней, пучок ремней или пятьдесят футов хорошей веревки.

— И котел?

— Только солдаты из специально выбранной десятки. Вместе — это от восьмидесяти до ста двадцати фунтов. Никто не пройдет с таким весом больше пятнадцати миль в день.

— А когда бы они несли половину от этого? Или и того меньше?

Коссе Олювер нахмурился.

— Мы не пойдем на войну без доспехов. Или без палаток и еды.

— И не придется. — Деана глянула на отравителя. — Это твоя идея. Тебе и говорить.

Мужчина скорчил такое лицо, словно она приказала ему съесть живую жабу, но наклонился над картой и ткнул пальцем в озеро.

— Двадцать два когга ждут на озере Ксес и готовы поплыть вверх по реке. Мы готовим их вот уже месяц. Половина загружена, там овес и лошади, еда для людей, корм для слонов, запасные щиты, шлемы, броня и оружие, а еще полмиллиона стрел. Мы обобрали от стрел целый город, хотя благодаря этому все мастера наконечников в Белом Коноверине ежедневно нас благословляют. — В улыбке Сухи не было и унции веселости. — Нынче ночью мы загрузим остальные вещи, дрова, лекарства, палатки, инструменты и машины. И даже святые бритах. Пехота должна маршировать, неся только оружие, воду и… энтузиазм. На четыре корабля войдет также тысяча человек. Они поплывут вперед и будут отвечать за приготовление и обеспечение лагерей для дневного и ночного отдыха. Благодаря этому мы не станем тратить время на их разбивку. Меньше времени на разбивку лагеря — больше времени на марш.

Коссе Олювер кивнул, хотя лицо его все так же ничего не выражало. Деана не знала, он пойман врасплох, удивлен или разъярен. Но все равно не бросился протестовать, что хорошо свидетельствовало о его гибкости.

— Чей это план?

— Самихора Седого, командира Рода Буйволов. Ты должен бы о нем слышать. — Отравитель смерил воина взглядом, сильно задирая голову. — Больше двухсот лет назад, во время больших войн между Родами, он использовал этот способ, чтобы быстро перебросить армию вдоль реки, благодаря чему объединенные силы Соловьев, Буйволов и Тростников победили Львов и Журавлей. Этот ваш аф’гемид был гением. Вот только он целый год собирал флот, а у нас нет столько времени. Ну и животные, слоны, кони… мы не посадим всех на корабли.

— А потом? За Новым Нуротом?

— Приказы уже отданы, город должен приготовить две тысячи повозок. Поскольку оттуда и так постоянно выходят караваны, нас уверили, что проблем с этим не будет. Соловьи возьмут корм для лошадей во вьюки. Остальное мы загрузим на повозки. И помаршируем к славе.

— Мы?

Сухи засмеялся.

— Ты подловил меня, Буйвол. Я остаюсь во дворце. Кто-то должен присматривать за руками Эвикиата. А вот она — едет с вами.

Все, включая Варалу и Эвикиата, взглянули на Деану.

Госпожа Пламени спокойно сплела руки на животе, чуть поглаживая рукояти сабель.

— Неожиданность.

* * *

— Не дашь себя убедить?

Госпожа Пламени вздохнула и взглянула на Варалу. Совет закончился несколько минут назад, но княжеская наложница осталась в зале под предлогом «обсудить дела Дома Женщин». Деане пришлось признать, что ее изумило, как быстро оба аф’гемида пришли в себя от удивления, как быстро приняли и план Сухи, и ее решение. Пехота не станет тащить тяжелую амуницию на себе и помарширует в два раза быстрее — прекрасно. Госпожа Пламени, Избранница Агара встанет во главе армии, чтобы подавить бунт и вернуть привычный порядок вещей, — чудесно. К тому же это решение позволит избежать ответственности в одном из деликатных вопросов — кому из них поручить полное командование. Наверняка оба свято верили, что Деана будет не больше чем символом, чем-то вроде знамени, реющего над головами воинов и призывающего их на бой.

Она сцепила зубы. Это мы еще посмотрим.

— Ты все еще можешь изменить свое решение. — Варала легко прикоснулась к ее ладони. — Хватит и того, что ты почувствуешь себя хуже из-за беременности.

Эта деликатность была необычной для той, что еще несколько дней назад пощипывала ее грудь и живот.

Деана навалилась всем телом на стол. На миг боролась с искушением смести с него все карты и начать лупить кулаками в мраморную столешницу, пока из-под ногтей не потечет кровь.

— Я чувствую себя плохо не из-за беременности — только из-за того, что вынуждена сделать, — процедила она. — Из-за того, сколько крови мне придется пролить. Эти дурни… этим проклятущим дурням не следовало нападать на город. Если бы они удовлетворились уничтожением армии гегхийцев, у меня был бы повод для переговоров.

— Дальний Юг никогда не вел переговоры со взбунтовавшимися рабами.

— Дальний Юг никогда не имел дело со ста тысячами взбунтовавшихся рабов, Варала. Проклятая Кровь Нежеланных, да они же уничтожили целую гегхийскую армию вместе с чародеями, конницей — всем. Кто обвинил бы нас за то, что мы бы отправили посольство к Кровавому Кахелле?

— А их требования?

— Свобода? Право вернуться домой? Мы ведь и так не сумеем снова заковать их в цепи и заставить работать на плантациях и рудниках. Нам придется поубивать большую часть их, а остатки, которые мы схватим, будут проданы за границу или же сгорят на кострах. В акте чего? Справедливости? Мести? Скажи мне? Что Белый Коноверин может с этого получить? Ничего, кроме горы трупов. А что он может потерять? Кроме армии?

— Полагаешь, что мы можем их не победить? Что мы проиграем?

— Я должна с таким считаться. А даже если мы выиграем… что это будет за победа? — Деана ударила кулаком в стол. — Пусть Агар сунет себе в зад свое пылающее копье, если полагает, что я стану этому радоваться.

Варала улыбнулась — чуть-чуть, с печалью.

— Не проклинай Владыку Огня, прошу тебя.

Деана фыркнула, оскалившись. Проклятый экхаар, если бы не он, то эта женщина уже трепетала бы от страха, видя ее лицо.

— Отчего же? Он не мой бог, даже если использовал меня в своей игре. Той игре, которую я все еще не понимаю.

— Твоей богиней является Баэльта’Матран, я знаю. Но она сама сказала, что люди могут почитать ее через ее детей. Великая Семья, как говорят в Меекхане.

Удивила ее. Такой текст можно найти в кендет’х. Позволить другим почитать Мать через собственных богов, потому что Она — все они, а все они — Она.

— Ты читала святые книги матриархистов?

— Да. — Улыбка Варалы вдруг сделалась лукавой. — Знаешь, что моя прабабка была матриархисткой? И рабыней?

Деану это удивило, особенно после всех расчетов, стремительно проведенных в уме. Князь Лавенерес — праправнук рабыни?

— Как такое возможно?

— Запросто. Как у тебя и Лавенереса. Знаешь, мужчина и женщина, вместе… Хотя нет, скорее — парень и девушка. Ему было четырнадцать, ей пятнадцать, сын хозяина плантации и домашняя служанка. И если хочешь знать, насилия не было. Знакомые с детства, вместе росли — и случилось. Так, простое развлечение в сарае, которое вышло из-под контроля. Может, детишки даже думали, что это любовь? А поскольку род моего прапрадеда записан в Книгах Наследования, а закон гласит, что ты не можешь сделать рабом никого, в чьих венах течет кровь Агара, так и случилось, что, когда стало известно, кто отец, мою прабабку забрали от матери и поместили в специальное место для таких детей. Ими занимался Храм. Но она была свободна.

— А ее мать?

— Ее продали, и она никогда не увидела дочку. Потом мою прабабку выдали за купца, их кровь была настолько же «густой» или «разведенной» — в зависимости от того, как на это посмотреть. Их сын сколотил состояние, торгуя шелком, вошел в сильнейшую семью, если говорить о ценности Крови Агара. Его дочь, а моя мать получилась еще лучше. Сложная история погрязшего в долгах дворянства и нуворишей с деньгами, у которых оказались выкуплены некоторые векселя… И родилась я, с кровью настолько чистой, чтобы попасть во дворец. А мой сын смог войти в Око.

Деана закусила губу.

— Зачем ты это мне рассказываешь?

— Потому что таких детей, как моя прабабка, — рожденных от соблазненных или изнасилованных владельцами рабынь, которые могут похвастаться Кровью Агара, — тысячи. Большинство из них вообще не отмечены Библиотекой, поскольку тогда хозяевам пришлось бы их освободить, а те не желают терять деньги. Эти рабыни даже не подозревают, что в какой-то малой своей части они — потомки авендери Агара. Потому может быть и так, что и сам Владыка Огня недоволен проливаемой нынче кровью. А потому не проклинай его, прошу, поскольку эта война наверняка ранит и его самого.

Варала закусила губу, а печаль, неуверенность и страх словно стерли с ее всегда совершенного лица маску спокойствия. А потом она добавила:

— Я просто хочу, чтобы ты знала, что во мне нет ненависти к рабам. Никогда не было. Но если они придут сюда с факелами и ножами, я стану с ними сражаться.

— Тогда тебе лучше взять несколько уроков. Расх охотно тебе их даст.

Мать Лавенереса удивила Деану насмешливой улыбкой.

— Я их уже беру. Вместе с остальными. И поверь мне, твоя подруга очень требовательна.

— Надеюсь. Мы платим ей немало денег.

Некоторое время они молчали.

— Не уезжай. — Варала сказала это совсем неуверенно, так, для проформы.

— Придется. Я не отпущу этих мясников одних. Один относится к нашим врагам высокомерно, а второй мечтает наполнить Тос их кровью. А потом вернуться во главе армии победителей и получить награду.

Взгляд старшей женщины прошелся по экхаару.

— Ты заметила? Справишься с ним?

— Справлюсь.

Вуар Сампоре забыл, что Соловьи, особенно простые солдаты, сдували пыль из-под ее ног. Но если бы он оказался тем, кто подавит восстание…

— Справлюсь, — повторила она с нажимом. — Будьте осторожны тут, пока меня не будет. Пусть Авелонея составляет доклады тебе и Сухи. У Эвикиата есть свои проблемы, он должен управлять княжеством и тянуть деньги из Горнодобывающей Компании. Или из другого места. От этого многое зависит. Впрочем, я поговорю с ним до выезда, потому что нынче мне в голову пришла еще одна идея. Город готов к обороне, необходимо только пополнить запас стрел в оружейных. Следите за Камбехией, я не доверяю той тишине на юге. Что еще могу тебе сказать…

Мать Лавенереса приложила ей ладонь к губам.

— Божий Огонь! Почти забыла. — Она сунула руку в декольте. — Письмо. Я должна была дать его тебе раньше, но сперва пришли новости из Помве, потом совет… Его мне прислали с просьбой передать тебе.

Деана осторожно взяла сложенную бумагу. На уголках ее были видны несколько цветных пятен.

— Что это?

— Сухи его проверял. Якобы можно пропитать бумагу отравой, потом читающий оближет палец или сядет поесть, не помыв рук… Якобы даже есть такие яды, которые убивают через кожу. Он приказал приносить к себе любое письмо, направленное тебе.

— Я так понимаю, что это письмо чистое.

— По крайней мере, так утверждает княжий отравитель.

Деана чуть улыбнулась.

— Чей это знак? — Она указала на лаковую печать с некой странной птицей.

— Имперского посла. — Варала чуть улыбнулась.

Деана задумалась. Сразу после ее визита в Око меекханский посол «заболел», и с этого времени Империя молчала. По сегодняшний день.

Лаковая печать сломалась, зашелестела бумага. Элегантный мелкий почерк открылся ее глазам.

— Ну вот. Наконец-то наш друг сделал ход. Но ты не поверишь, какая у него просьба.

Глава 24

— Как посмотрю, копать-то тут все горазды… Я прав? Что за искусство махать лопатой, да? Каждый дурак умеет. По крайней мере, так утверждал мой святой памяти батюшка, прижми Владычица его душу милосердно к своей груди.

Люка-вер-Клитус сидел сбоку, под куском полотна, защищающим его от солнца, и смотрел, как Оверерс-кан-Сумор прохаживается перед сотней измазанных с ног до головы людей, большая часть которых сейчас напряженно глядела в землю. Опираясь на лопаты и кирки, задыхающиеся и грязные, они олицетворяли картину нужды и отчаянья. Кан-Сумор энергично размахивал руками, а его покрытое щетиной лицо налилось пурпуром. Слух гласил, что батюшка его был обедневшим меекханским дворянином, а мать происходила из одного из племен Великих степей, и, пожалуй, именно от нее он и унаследовал темперамент, поскольку продолжал, не выбирая слов:

— Но я уверен, он должен радоваться, что уже мертв и не имеет возможности увидать нечто такое, что Третья сраная рота сраного полка Волка осмеливается называть шанцами! Что это вообще, во имя поджаренных яиц Реагвира, такое?! Ваши отцы, трахая ваших матерей, наверняка думали о своих овцах, потому что как иначе объяснить, что я должен командовать стадом баранов?!

Он вскинул левую руку, показывая кожаный, окрашенный в желтый цвет карваш[1], охватывающий его предплечье.

— Видите? Кахель-сав-Кирху, кажется, решил, что не любит меня. Похоже, чем-то я ему не угодил, поскольку он решил, что после смерти Хамена я стану капитаном вашей банды. А потому вызвал меня лично, чтобы объявить об этом, и клянусь, морда его тогда была искривлена в по-настоящему зловещей ухмылке. Это случилось часа два назад, а потому я надеялся, что после возвращения застану тут нечто, что могло бы остановить пусть не целую армию, то по крайней мере банду безногих и безруких калек. Но это?!

Оверерс ткнул за возвышающуюся за спиной отряда призму земли, напоминавшую гигантскую коровью лепешку.

Третья рота продолжала смотреть в землю.

Люка вздохнул. Сам он участия в работе не принимал, поскольку в последней битве сперва получил чеканом в голову, а сразу после этого — обухом топора в плечо и теперь носил на лбу толстую повязку, а левую руку держал на перевязи. Зато мог прекрасно объяснить, что тут вообще случилось. Он начал вставать, чтобы закончить этот спектакль. В конце концов, у них была работа.

— Где Мафхус? — загремел новый капитан.

— Его вызвали к квартирмейстеру за доспехами и шлемами, — раздалось сзади. — Взял половину роты. Сразу после того, как ты… капитан, пошел в штаб.

Оверерс-кан-Сумор заморгал, пойманный врасплох.

— Э-э-э-э, тогда кто тут командовал, пока меня не было?

Тишина. Люка снова плюхнулся на землю. В этом-то все и дело.

Потом в стене солдат возникла щель, и отряд распался на две части. А между ними, по пояс в дыре в земле, показалась худая, перемазанная грязью по самую макушку фигура.

— Колесо?

Широкая ухмылка расколола маску засохшей грязи. Из-под нее виднелись куски обожженной красной кожи и обуглившихся волос. Но казалось, что девушка не обращает внимания на раны.

— Оверирс! — переврала она имя командира. — Мы копаем. Земля хорошая. — Колесо набрала горсть почвы в руку и сунула в рот. — Вкуссснотища.

Капитан повел по остальным взглядом. Ни один из нескольких десятков мужчин не пробовал посмотреть на него в ответ.

— Вы не пытались…

— Знаешь, что не получилось бы. — Бонмер-ове-Поск, один из самых старших солдат роты, наконец взглянул прямо на кан-Сумора. — Колесо снова навестили «они». Приказали ей быстро копать, а она приказала копать нам. Ты сам сказал, чтобы мы тогда не мешали ей и делали, что она велит. Фонмер пытался ее удержать, так Колесо сломала о его голову лопату. Нам пришлось его вон там положить.

Все глянули в сторону Люки, где лежал мужчина с перебинтованной головой.

— Ты ее не видел тогда, Оверерс. Вопила, ругалась и плакала попеременно, а мы махали лопатами, поскольку если кто-то переставал, то она напрыгивала на него с когтями.

Согласное ворчание подтвердило его слова. Колесо улыбнулась еще шире, показывая грязные зубы, и сунула в рот новую порцию земли.

Только что повышенный до командира Третьей роты Оверерс прикрыл глаза, а его челюсти минуту ходили из стороны в сторону, словно он жевал кусок старой конины.

— Она не может тут остаться. — Бонмер выглядел по-настоящему смущенным, но решительным. — Мы должны отослать ее в лагерь женщин и детей.

Часть отряда поддержала его. Меньшая часть.

Люка-вер-Клитус вскочил и двинулся в сторону солдат. Сразу же почувствовал головокружение — пришлось остановиться, тяжело дыша, и сражаться с волной тошноты. Но, проклятие, никто не посмеет отослать Колесо в тыл. Она была солдатом отряда и заслужила уважение.

Но, прежде чем он одолел половину дороги, думая, что не обиделся бы, помоги ему кто из негодников, Оверерс-кан-Сумор уже был около девушки, присев на краю дыры, которую она себе выкопала. А судя по состоянию рук и сломанных ногтей, выцарапала в земле. Капитан улыбнулся и ласково прикоснулся к ее голове, гладя по обожженной коже, а Колесо оскалилась еще шире. Ее левый глаз блеснул молочной белизной.

— Она, — начал медленно и тихо Оверерс-кан-Сумор, — солдат взвода разведчиков полка Волка. И у нее на счету побольше проклятых богами хозяев и их солдат, чем у любого из нас. Включая меня. Ты ведь видел ее в Ночь Огня, Бонмер?

Ночь Огня. Так в невольничьей армии называли нападение гегхийцев несколько дней назад. Полк Волка был первым полком, который пошел в контратаку, но заплатили они за это высокую цену, потеряв до четверти состава. Погибло много опытных солдат, особенно в первые часы сражения, когда командиры стояли в первых рядах, чтобы своим примером справиться с хаосом и паникой. Потому сейчас меняли структуру командования, и даже простые десятники получали красные, желтые или — невероятное дело — зеленые карваши, те, что цветами своими отсылали к званиям меекханской армии.

Люка знал, что Колесо была в первых рядах всю ночь. Мелькала во тьме, как злобный мстительный дух леса. И сражалась. Сперва копьем и саблей, потом, когда потеряла их, ножами, а в конце битвы бегала между деревьями со сломанной рукоятью секиры в одной руке и с камнем — в другой, покрытая смесью пыли, крови и пепла, вопя и убивая каждого гегхийского солдата, который попадался ей на пути.

Особенно яростно преследовала чародеев, словно ее тянуло к Силе, бушующей вокруг них.

Так ее и нашли после битвы, рядом с тремя трупами, в волдырях и со следами огня, что вырвался из-под контроля. Маги, что использовали слишком много аспектированных чар, а потому погибли быстрой, хотя вовсе не ласковой смертью, — а Колесо заплатила за это обожженным слева лицом, закрытым бельмом глазом, волосами, спаленными до корней, и коллекцией ран, которой не устыдился бы и ветеран многих войн.

И кое-чем еще. С того времени совершенно исчезла девушка, с которой можно было поговорить и которую лишь время от времени навещали «они». Люке казалось, что теперь эти «они» стоят вокруг нее днем и ночью, а сама Колесо — откатилась до того дня, когда ее вытягивали из рудника.

Она снова сделалась диким зверьком, танцующим на ниточках безумия, — и порой безумие это поворачивалось против их собственных людей, а потому Люка не удивлялся, что некоторые из них хотели бы от нее избавиться. Но, похоже, новый командир Третьей имел на этот счет свое мнение.

— Мы не отошлем ее. И больше не станем к этому возвращаться. Колесо?

— Д-д-да?

— Пойди умойся. Не хочу, чтобы твои раны привели к гангрене.

Девочка нахмурилась.

— Раны?

— У тебя несколько ссадин. Сейчас кто-нибудь проведет тебя в палатку, там девушки помогут тебе умыться. А мы закончим работу. Хорошо?

Она взглянула на свои руки, на измазанную грязью куртку.

— Ну-у-у, я немного измазалась. У тебя красивый… красивая штука на руке. — Она прикоснулась к карвашу. — Мне нравится цвет.

— Тогда позже найдем тебе что-нибудь желтое для украшения. А сейчас, — чернобородый офицер оглянулся через плечо, — сейчас Пила и Совен отведут тебя в палатку и позовут пару девушек на помощь. Ты должна переодеться и умыться.

Подал ей руку, помогая вылезти из дыры.

— Заберите ее к разведчикам. Ламния знает, что делать. А остальные — сбор! Десятками, а то стоите, словно стадо ослов.

Быстро сформировали некий порядок. Люка-вер-Клитус выпрямился, вздохнул и отправился к солдатам. В голове его шумело, а плечо рвало тяжелой болью, но все указывало на то, что кан-Сумор кроме повышения получил также и новые приказы. А Люке хотелось их услышать. Потом, едва он передохнёт, пойдет проверить, все ли в порядке с девушкой по имени Колесо.

— Ладно! — услышал он голос нового капитана. — Как вы знаете, я только что от Кахела-сав-Кирху. И был я там не один, но вместе с сотней других идиотов, которые позволили надеть себе на руки это цветное говно. — Оверерс-кан-Сумор махнул карвашем. — Но это значит только то, что я прекрасно подхожу на роль вашего командира. Офицер не может быть умнее своих людей, потому что тогда он стал бы первым сбегать с поля боя и последним — идти в атаку.

Он развернулся и указал на город, что находился в каких-то пятистах ярдах.

— Там — Помве. Все вы его знаете. У него стены длиной в три мили, шесть ворот, тридцать восемь башен. И примерно тридцать тысяч человек внутри. Мы хотим его захватить, потому что не можем оставлять в тылу ни этот город, ни гегхийцев. А они — по ту сторону, в лагере за валом и рвом. Как видите, не только мы умеем копать.

Он поднял с земли палку и принялся рисовать на земле.

— Смотрите. А те, у кого найдется и мозг между ушами, может попытаться и думать. — Он нарисовал кривой овал. — Это Помве. Рядом с ним течет река, Тос, помните?

Кончик палки вырыл неглубокую борозду и меньший круг по другую сторону от большого.

— Это река, а это гегхийцы. Там сидит благородный Хантар Сехравин, а судя по размерам лагеря, у него как минимум пять тысяч человек. Возможно, уцелели несколько чародеев. Мы не знаем. Но этот лагерь означает, что совет Помве не впускает его в город, а значит, мы знаем, что они ему не доверяют. Или получили приказы из столицы, чтобы этого не делать. Для нас лучше: легче разобраться с городом и с гегхийцами по отдельности, чем если бы они бились плечом к плечу. Но пока что делаем вот как.

На земле появился полукруг, концы которого упирались в реку. Внутри оказались оба круга: малый и большой.

— Копаем. Говорю вам то, что я услышал на совете у Кахела: ставим шанцы, чтобы эти сукины дети из Помве и гегхийцы не имели ни шанса на помощь извне. Чтобы знали: мы справимся с ними раньше, чем придет подмога. На другом берегу реки тоже есть наши люди, а завтра мы закончим строить плоты, свяжем их и перегородим Тос. Река довольно мелкая, по ней могут плыть только легкие лодки, а потому такой преграды хватит, чтобы никто не выбрался из города по воде. Все понятно?

Несколько согласных кивков и бормотаний подтвердило, что пока что — все ясно.

Люка взглянул на свою роту. Они понимали. Такой стиль командования, когда информация о самых важных целях будущей битвы выходит из штаба — и добирается до самого последнего солдата, был меекханским до мозга костей. Так командовали самые известные имперские генералы. Благодаря этому каждый из солдат чувствовал себя частью живой армии, а не куском мяса, предназначенным на убой. Знал, за что сражается, а потому сражался лучше, а еще мог, не ожидая приказа, гибко реагировать на происходящее на поле боя. Все это — благодаря годам совместных тренировок или, как в случае здесь присутствующих, чувству общей цели. Такой способ командования армией обеспечивал им яркие победы в большинстве случившихся стычек.

Оверерс-кан-Сумор выпрямился и осмотрел окружавших его мужчин.

— Вы заметили что-то интересное в этих стенах?

По солдатам прошел мрачный шепоток. Все лица передернуло от гнева.

— С них сняли трупы, — отозвался кто-то сзади.

— Да, это легко заметить. А знаете, что они с ними сделали?

Шепот приобрел другую окраску: холодную и мрачную.

— Знаете. Они накормили ими речных падальщиков. Напугали нас, посеяли страх, а потом плюнули нам в лицо, выбросив в Тос тела наших убитых братьев. Показали нам этим поступком, сколько мы для них значим. Ни с одной душой не попрощались с молитвой, ни одно тело не получило последних милостей. Мужчины, женщины и дети, единственной виной которых было то, что кто-то надел на них ошейник. — Капитан притронулся к бледной полосе на своем горле. — Их убили, обесчестили их тела, а в конце — опозорили души. Потому что их хозяева все еще верят, что эти рабы были хуже них. Что они были хуже их лошадей, собак, котов и птичек в золоченых клетках.

Шепот среди солдат напоминал раскаты грома. Низкие, на грани слышимости. Такой звук издает скальная осыпь перед тем, как пасть вниз, сметая все на своем пути.

Оверерс-кан-Сумор с размаху воткнул палку в середину круга, что символизировал город.

— Я вижу, вы чувствуете то же самое, что и я, — прохрипел он. — Сав-Кирху просил всех новых лейтенантов и капитанов, чтобы мы напомнили вам, зачем мы здесь. Не ради золота, трофеев, оружия и припасов. Не ради мести, хотя я и не стану спорить с вами насчет этого. Нас ждет немало труда, — он указал на жалкую кучу земли позади себя, — и у вас много раз будет схватывать спину, будут лопаться мозоли на руках, а ноги растираться до крови. А потом, когда мы пойдем на город, вы начнете истекать кровью и умирать. Но помните, зачем мы здесь. Затем, чтобы заявить всему Дальнему Югу, что наступил конец. Что хватит считать людей хуже вещей, конец убийствам, насилию и позору для тех, кто носит ошейник. Прежде мы убегали, преследуемые всеми княжествами, как звери, но теперь мы не станем этого делать. Такие слова я услышал в штабе — и передаю вам. Мы победили гегхийцев, а если придут коноверинцы, то победим и их. Если придет армия Камбехии, Вахези или Бахдары — или все они вместе, то тех сукиных детей мы тоже разгромим и раз и навсегда добьемся уважения. Потому что мы ищем не мести, но желаем свободы и прав, которые отобрали у нас и наших детей.

Люка-вер-Клитус выпрямился и осмотрелся вокруг. Люди кивали, сжимали кулаки, молчали. Если бы обитатели Помве услышали это молчание, они отворили бы ворота и вышли бы из города, моля о милосердии.

— Это слова Кахела-сав-Кирху, которые он приказал вам передать. А теперь, банда баранов, за работу. Шанец должен быть в пятнадцать футов высотой, а ров перед ним — как минимум десяти глубиной. Я верю, что это для вас — не проблема, особенно сейчас, когда Колесо не помогает нам. — Оверерс улыбнулся, но в улыбке этой не было и следа веселья. — Каждые сто локтей ставим вышки для лучников, каждые двести — проход. Чтобы из Помве даже мышь не выскользнула. И это только начало нашей работы. Когда замкнем внешнее кольцо, начинаем строить шанцы у города. За три дня мы должны быть в двухстах ярдах от стен, на позициях для нападения, а там уже по нам станут бить катапульты и лучники. Но это ведь нам не помешает, верно?

— Только если ты будешь с нами, капитан.

Мужчина с желтым карвашем на руке пожал плечами и скривился, состроив болезненную гримасу.

— А где бы мне еще быть? Вас же только пусти одних, так попытаетесь подниматься по лестницам головами вниз. Кто-то должен за этим проследить.

Его взгляд прошелся вдоль строя и задержался на той группке, в которой стоял Люка.

— Кто не может копать, пусть не мешают. Остальные — за работу.

Десятник вздохнул, развернулся и отправился на поиски Колеса. В последнее время он чувствовал себя достаточно странно, когда та исчезала с его глаз. Да и нужно же было кому-то ее опекать.

Последней мысли он улыбнулся.

Опекать Колесо.

Вот ведь дела.

Интерлюдия

Он проснулся от чувства, что кто-то склоняется над ним и шепчет на ухо. Навязчивым, просительным, с ноткой гнева и отчаяния голосом. Открыл глаза, уже разбуженный, готовый ответить на угрозу, что не пойми откуда появилась в его лодке.

Альтсин был один. Он медленно выдохнул и спрятал китовый нож в ножны. Полярное сияние исчезло, и лодка плыла во тьме. Солнце еще не взошло, но тут, на севере, ночи были длиннее, чем в его родной стороне. Прошло… судя по движению звезд на небе, наверняка побольше часа-двух. Ему ужасно повезло, что лодка не разбилась о льдины. Но канал, которым он плыл, был достаточно широким, чтобы Альтсин не замечал в темноте даже контуров льда по бокам. Ему пришло в голову, что, возможно, сами Близнецы Моря помогали этому мощному морскому течению, поскольку гнев Владычицы Льда угрожал стабильности природных циклов. Собственно, для него это не имело особого значения, хотя, несомненно, тающий почти на глазах лед весьма облегчал путешествие.

Альтсин мысленно потянулся вперед. Объект, который он преследовал, был едва ощутим. Он даже не мог сказать, насколько далеко тот находится. Сто миль? Двести? Его след, эхо были неявственными и размытыми.

Вовсе не как шепот, который снова зажужжал у него в ушах.

«…и обещаю, что до конца жизни не притронусь к вохландскому самогону… и к перцовке… и даже к наливке по рецепту моей бабки. Слышишь? Ни глоточка… Что я, проклятие, должен еще сделать? Чего тебе нужно, ты, упрямый глупый хер? Крови? Я должен отворить себе кровь? Чтобы удовлетворить тебя? Словно бы я, траханый ты сукин сын, только то и не делал всю свою жизнь…»

Вор расплылся в улыбке до ушей. Это была молитва… Кто-то здесь, посреди ледяной пустыни, молился Реагвиру. Причем — искренне, не просто бессмысленно бормоча, но вкладывая в каждое слово столько эмоций, что те аж обжигали. Меекх молящегося звучал довольно мягко, и акценты казались другими, чем в Понкее-Лаа, но все было понятным.

«…помнишь ту схватку в Бренхагене? Я обещал тебе двух баранов в жертву, если выживу. Ты их получил… Я лично перерезал им глотки. Помнишь? Помнишь, пройдоха? А может, ты ревнуешь, потому что он предпочитает Быка?.. Ну и что? Не будь такой сраной дыркой! Твой брат — хороший бог для стражника. А я… я его не оставлю, слышишь? Я… Гессен Панцв, не оставлю его… слышишь… это дурная смерть для горца… старый ты хрен…»

Этот человек умирает — дошло вдруг до Альтсина. Душа Гессена уже наполовину покинула его тело, теперь мужчина бредил, умирая, и потому его молитва резонировала с Силой. И какая молитва! О Мать, — улыбка не сходила с лица вора, — человека, который попеременно то просит своего бога о помощи, то кроет его херами и дырками, нельзя оставлять на смерть.

Он сосредоточился на этом шепоте, и вдруг ему показалось, словно в темноте появился некий отблеск, меньше легчайшего отсвета поутру.

Альтсин повернул в ту сторону. По мере приближения свет мерк, но у него не было проблем с тем, чтобы видеть в ночи.

Люди. Двое людей, которые издали казались теми, кто обрел чудесную способность парить над водой, и только когда Альтсин приблизился, то заметил, что они сидят на льдине — вернее, на куске льда размером с половину его лодки, слишком хлипком, чтобы удерживаться на поверхности под их весом. Лед погрузился на несколько дюймов, а мужчины промокли и потихоньку замерзали. Один сидел на корточках, придерживая над водой голову лежащего без сознания приятеля, и именно он и шептал во тьму молитвы.

Ну-ну. Кто говорил, что чудес не бывает?

Только не испорть все, остудил он собственное возбуждение. Любая резкая волна столкнет их со льда, а мокрая одежда потянет на дно. Не торопись.

Он аккуратно подплыл к мужчинам: так, словно их ледяной плот был из стекла. Молящийся поднял голову, только когда Альтсин кинул ему петлю из куска ремня. Был молодым, а темная борода подчеркивала бледность его кожи. При виде ахерской лодки с монахом на борту он прервал бормотание молитв и раскрыл рот.

— Лучше молчи. Нет времени. Твой друг жив?

Мог бы и не спрашивать, поскольку видел искорку жизни, тлеющую в лежащем без сознания мужчине, но вопрос был настолько же инстинктивен, как расчесывание комариного укуса. Ври, притворяйся, не показывай, сколько можешь. Он еще не решил, какой историей попотчует эту парочку, но наверняка не скажет им: «Я типа авендери Владыки Битв и услышал ваши молитвы. Не хочу пугать, но после того, как ты обложил меня херами, — охерительные проблемы теперь у тебя самого».

— Набрось ему петлю под руки. Осторожно. Хорошо. Медленно, не торопись.

Льдина дважды опасно колыхалась, когда Гессен привязывал своего товарища. Альтсин закрепил конец веревки и кинул ему второй, что заканчивался петлей.

— Теперь ты. Привяжись. Слушай, эта лодка слишком легкая. Я не хочу рисковать тем, что она может перевернуться. Разверну ее носом и попытаюсь сперва втянуть того, что без сознания, а потом — тебя. Скорее всего, пока мы станем это делать, вы на какое-то время попадете в воду. Не паникуй. Понимаешь?

— Да.

По крайней мере, мужчина не засыпал его дурацкими вопросами.

— Хорошо. Лучше всего было бы, окажись ты с одного борта, а он — с другого. Но если не удастся — что ж, пусть как получится. Внимание, начинаем.

Наконец-то пригодились весла, но вор оказался не готов ко внезапном рывку, который едва не перевернул лодку. Мужчины были тяжелыми, а мокрая одежда почти удваивала их вес. Альтсин подполз на нос, с беспокойством наблюдая, как тот погружается все сильнее и сильнее. Борта поднимались над водой хорошо если на пару дюймов.

— Сперва твой товарищ. Если бы ты сумел немного мне помочь…

Подхватил того, что все еще оставался без сознания, уперся… Казалось, что каждый дюйм, выступающий над поверхностью, удваивает вес мужчины. Альтсин чувствовал, как кровь лупит ему в виски. Вот ведь тяжелый сукин сын!

Он приподнялся и с горловым стоном втянул его на борт лодки.

«Ты не должен этого делать, ты ведь знаешь? — пробился сквозь гул в ушах насмешливый внутренний голос. — Ты можешь вытащить каждого из них одной рукой, другой почесывая себе яйца. К чему весь этот театр?»

Он знал к чему. Чтобы не думать над тем, не стоит ли убить этих людей, когда они начнут задавать ему вопросы. Слишком уж много сил он потратил, чтобы их спасти.

Он передвинул лежащего без сознания мужчину на корму, стабилизируя лодку, и со вторым пошло полегче. Хотя на этот раз Альтсин использовал немного чар, потому что скорее помер бы, чем снова втянул на борт эдакую тяжесть.

Второй мужчина тоже потерял сознание, словно понимание того, что он спасся, отрезало его от невесть откуда черпаемого запаса сил.

Альтсин встал, выровнял дыхание, коротким колдовством высушил свою хламиду. Втянуть этих несчастных на борт — только половина работы. Теперь его ждало остальное.

* * *

Он плыл на восток с максимальной скоростью, какую только рискнул развить. Пока что гайму справлялась удивительно хорошо, но ее наверняка не делали с расчетом на долгие плаванья. Когда Альтсин попытался послать больше ветра в парус, вся конструкция начала трястись, а нос опасно накренился вперед.

Солнце светило над головой, грея сильно и приятно, хотя стена туч на востоке обещала влажность и мерзкую погоду. А именно туда Альтсин и направлялся.

Цель его путешествия была уже недалеко. Вор чувствовал это, словно наблюдал краем глаза. Он приближался к ней и не знал, должно ли это его радовать или беспокоить.

Оба спасенных лежали на носу, прикрытые шкурой моржа. Ценная накидка из лисьих мехов согревала их снизу. Альтсин раздел обоих, завернул в единственные сухие вещи, какие у него были, а потом аккуратным дыханием Силы подогрел.

Интересно, как когда-нибудь станут рассказывать эту историю.

Интересно, станут ли вообще ее когда-нибудь рассказывать.

Жизнь снова доказывала ему, что с силой, какой он обладал, он порой все равно стоит не больше кучки говна.

Он не смог спасти этих людей магией. Не обладал нужными умениями. Мог сражаться как никогда ранее, ускорять свои движения настолько, что те становились почти невидимы для обычных смертных, одним точным ударом в сердце свалить снежного медведя, а ударом Силы — разбить лед. Но если говорить об этих двоих, то Альтсин мог только постараться, чтобы им было тепло. И все. Сильные, они цеплялись за жизнь, словно моллюск за камень, но за несколько последних часов так и не пришли в сознание.

Альтсин не осмелился экспериментировать на них с чарами. При мысли, что он мог бы попытаться проверить магией их повреждения, его охватывал дурацкий смех. Он умел пропустить сквозь человеческое тело Силу, полностью его испепеляя, но лечить? Исцелять поврежденные органы? Вдыхать жизнь в умирающее тело? Он носил душу Кулака Битв, а этот сукин сын специализировался кое на чем совершенно другом.

Бессилие сжимало его глотку ледяными пальцами.

Вор только высушил их одежду, похожую, как он заметил, покроем на одежду ахеров. Мех и шкуры, хотя ношеные, неплохого качества, и, пожалуй, только они и позволили им выжить так долго посреди моря. У мужчин были ножи, один простой, а второй со странным, расширяющимся и искривляющимся на кончике клинком. Альтсин не узнавал такое оружие. Тот, что все время оставался без сознания, также носил на висках и щеках сплетения синих и черных татуировок.

Альтсин машинально их проверил, но в них не было магии: обычные клановые или родовые украшения, популярные на Севере. Оба говорили на меекхе… носили местные одежды… Ответ приходил сам собой. Они были здешними. Из этого мира. Но кем конкретно они, чтоб их, были? Охотниками, которые зашли слишком далеко на лед в поисках добычи? Но в молитве, что привела его к ним, вспоминали о какой-то там битве, о жертвах для Владыки Битв и о Сетрене-Быке.

Слишком многое тут говорит о солдатской жизни.

И что это могло значить?

Империя передвигала отряды на Север, Альтсин чувствовал их на перевале… Проклятие, теряться в догадках — последнее, что ему сейчас было нужно. Если выживут, то сами ему скажут, кто они такие.

Ну, разве что по неясным причинам угостят его какой-то сказочкой. Он почти ухмыльнулся при этой мысли.

Он дохнул еще частичкой Силы, согревая меха. Вор уже успел придумать неплохую историйку о себе: кто он, что ищет в этих водах в ахерской лодке, отчего у него нет ни еды, ни питья. Уже некоторое время он не думал ни об одном, ни о другом, и это было ошибкой. Альтсин мог вынести больше, чем простой человек, но «больше» не означало «бесконечно много».

К вечеру солнце спряталось за тучи, и он впервые за долгое время почувствовал холод. Снова слишком долго применял Силу, и теперь на него нахлынула усталость, к тому же тело его использовало чересчур много энергии. Когда бы удавалось поддерживать магией жизнь в смертном теле, одновременно используя его как канал для Силы, кое-кто из чародеев превратился бы в полубогов. Но законы, правящие Всевещностью, не делали исключений ни для кого.

Он набросил на спину куртку одного из спасенных, натянул на голову подшитый мехом капюшон. Сразу стало лучше.

Устроился поудобней на корме, прикрыл глаза.

Всего несколько минут отдыха — и снова будет как новорожденный.

Глава 25

Укрепления на корме вставали над ними, словно стены настоящего замка. Высотой как минимум в пятьдесят футов, с зубчатыми краями, они казались чем-то, что целиком перенесли сюда с суши. Но на этом корабле их уже ничто не могло бы удивить.

Стена из черного дерева, подобно остальным строениям на корабле, носила следы боя, яростных атак, которые оставили на ней глубокие и широкие подпалины, впрочем, заметные только вблизи; чернота корабля слишком хорошо маскировала эти шрамы. Кеннет посвятил добрый час инспекции стены, скорее в поисках входа, не пытаясь разобраться, как тут шел бой, — но все равно увидел немало. У подножья некогда разожгли гигантские костры, шириной и высотой в десятки футов. Во многих местах стену ранили топоры и секиры, по крайней мере, лейтенант предпочитал думать, что это были топоры и секиры, хотя некоторые шрамы складывались в подозрительно параллельные следы. Словно бы на стену пытались вскарабкаться некие чудовища с лапами, снабженными тремя или четырьмя когтями.

Похоже, Шестой повезло, как обычно: нигде не сумели найти никакого входа. Ни единых ворот, дверей, даже калитки для скрытых нападений. Ничего, лишь гладкая стена. К тому же — никаких балок или бревен, никаких соединений, все выглядело так, словно поставили ее из одного куска дерева. Он впервые видел нечто такое. Или весь этот корабль действительно вытесали из гигантского дерева, или же строившие его плотники и корабелы были совершенными мастерами своего дела.

Лейтенант чуть отступил, поднял голову. Зубчатые парапеты стены, вгрызавшиеся в небо, казалось, смеялись над ним.

Берф приблизился трусцой, ведя на поводу двух псов.

— Мы обнюхали всю стену, господин лейтенант. Ничего не нашли.

Кеннет кивнул, сдержав проклятие. Псы оставались последней его идеей из тех, что пригодились бы для поиска входа. Потому что, чтоб его, корма должна была иметь какое-то сообщение с остальным кораблем кроме такого наиболее очевидного, как лестницы или ступени. Естественно, перед тем как тут вспыхнули бои.

— Берф, как полагаешь, как они оказывались наверху?

Десятник прекратил почесывать пса за ушами, выпрямился, поскреб щеку.

— Думаю, вот там, — указал он рукой на стену, — могла быть рампа или какая-то лестница. Деревянная, легкая, которую легко свалить или сжечь в случае атаки. Если приложить лицо к стене и глянуть вверх, то в нескольких местах заметны вроде как выпуклости — на пару дюймов всего. Может, там делали крепления?

Кеннет покивал. Он и сам это заметил. Стена не была идеально гладкой, а таинственные выступы появлялись на ней слишком регулярно, чтобы оказаться просто результатом случая. Но он все же заставил псов поискать скрытые двери. Потому что лестницы были крайне непрактичным решением, особенно учитывая подъем на пятьдесят футов.

— Можем попытаться низом, господин лейтенант. Наверняка они могли проходить и под палубой.

— Вызовешься добровольцем, чтобы там разнюхать?

Берф ухмыльнулся — нагловато и одновременно смущенно.

— Нет, господин лейтенант. Но у нас есть специалисты для лазанья темными норами. Якобы даже любят такое.

Ну да. Крысы. Они могли ехать с ротой в одной повозке — или, скорее, плыть на одном корабле, — но солдаты все равно не посчитают их своими. Как, впрочем, и он сам. Но время, чтобы посылать дружину Олага в самое дерьмо, еще не наступило. Пока что у них оставались и другие возможности.

— Прекрасная мысль, десятник, — кисло подвел итог Кеннет и снова прикинул высоту стены. — Но сперва мы проверим, как у нас с бросками.

* * *

В роте было два мотка толстой ременной веревки, которая выдерживала до пятерых людей, но только один комплект легкой, конопляно-шелковой, со стальной кошкой на конце. В горах такой комплект вместе с чеканами, крючьями и карабинами являлся базовым для каждого отряда Стражи. С их помощью можно было добраться до места там, где не хватало собственных сил. Кеннет следил, чтобы его Шестерки имели как минимум двойной комплект; один, правда, пропал в море, но стоило радоваться и тому, что осталось. Проблемой оказалась высота. Длина веревки была немногим больше высоты стены, а потому приходилось бросать почти вертикально вверх.

Задание это выпало пятой, потому что именно один из них нес кошку. Они пытались. Нельзя было сказать, что нет. Пятую окружала группка болельщиков, дающих добрые советы, и посмеивающихся солдат из других десяток, а сама пятая выкладывалась, как могла. После тридцатого броска, когда кошка или отскакивала от дерева или летела в небеса и бессильно падала вниз, Кеннет жестом подозвал Велергорфа.

— У тебя есть какие-то идеи, чтобы мы не завязли тут на остаток дня?

Татуированный десятник ухмыльнулся недобро.

— Конечно, господин лейтенант. Я предложил помощь, но Нур сказал мне отвалить.

Офицер нахмурился.

— Вархенн, у нас нет на такое времени.

— Знаю, господин лейтенант. Но люди устали, они невыспавшиеся и голодные. Дадим им немного отдыха. И развлечений.

Кошка полетела вверх и замерла на половине подъема, поскольку один из солдат неосторожно наступил на веревку. Злые крики и свист заглушили проклятия кидавшего.

Лейтенант с десятником подошли к солдатам Нура: уставшим, запыхавшимся и красным от усилий и злости. Каждый из них уже попытался забросить кошку как минимум несколько раз, но стена, похоже, лишь насмехалась над их усилиями.

— Дайте кинуть мне. — Велергорф протянул руку с почти извиняющейся улыбкой, приклеенной к губам.

— Ага. — Мощный Фенло еще не уступил, только глянул злым глазом на вершину стены, отмерил пять футов веревки, заканчивающейся кошкой, и раскрутил ее со свистом в размытый диск. — Чтобы ты потом говорил, что мы, парни из пятой, просто ува… у-у-ух… — метнул кошку вверх, — увальни.

Вся рота следила, как четырехзубая кошка летит вверх, увлекая за собой веревку. И как замедляется, зависает на миг и падает обратно.

Фенло Нур выругался. Даже не слишком грязно.

— Ладно. — Он поднял кошку и вручил Велергорфу. — У тебя три попытки. Если удастся, я первым взойду наверх и лично тебя втащу.

— Одна.

— Что — одна?

— Одна попытка.

Несколько стражников пятой насмешливо фыркнули. Нур прищурился.

— Если тебе удастся с первого раза, то мы втащим туда не только тебя, но и твою десятку, верно, пятая? — Ему ответил хор сдержанных согласий. — Но если тебе не удастся, вы станете бросать, пока не получится, — и поднимаете нас.

Лица стражников из десятки Нура прорезали злобные ухмылки. Велергорф глянул на их командира, потом на Кеннета.

— Мы можем, господин лейтенант? Очень соблазнительные условия.

— Я знаю это выражение лица. Это не «побиться о заклад», это экзекуция.

— Ну, не я тянул его за язык. — Взгляд татуированного сержанта выражал чистейшую невинность. — Да, всегда есть шанс, что такой старик, как я, просто на один раз больше, чем нужно, получил в своей жизни по голове и теперь ведет свою десятку к проблемам.

Вся рота поедала их глазами, а несколько солдат даже ногами переступали от нетерпенья. У Кеннета мелькнула кислая мысль: вот что бы сейчас подумал о них Борехед? Стоят на палубе самого большого чуда со времен Войн Богов, а в голове у них — одни дурацкие шуточки. Но на самом деле на мнение шамана ему было наплевать.

— Ладно. Принимаю заклад. Если удастся, пятая втягивает вверх вторую, если нет, то вторая — пятую. Один бросок, никаких попыток, поправок или стонов, что, мол, веревка запуталась.

Десятники отсалютовали.

— Слушаемся.

— Сколько времени тебе нужно, чтобы приготовиться?

— Несколько минут.

— Четверть часа, чтобы потом не было разговоров, что тебе не хватило времени.

Ну и следовало дать людям время на то, чтобы сделать ставки.

— Как только зацепим веревку — поднимаемся. — Кеннет указал рукой на верх стены. — Съешьте что-нибудь, выпейте. Берф, приготовь псов к подъему. Всех. Ахерских тоже. Андан, сооруди упряжь для шамана. Цервес, если ты уже поставил свою часть жалования, займись охраной. Не хочу никаких неожиданностей.

Цервес Фенл поправил кожаный шлем.

— А вы, господин лейтенант, на кого ставите?

Кеннет послал десятнику легкую ухмылку.

— Я знаю Велергорфа долгие годы. Я видел, как он выигрывал и проигрывал ставки, но сегодня я — воздержусь. Может, потому, что знаю, что он — выиграет, а потому — тут не будет никакого развлечения, а может, потому, что знаю, что — проиграет, а потому мне жаль денег. Догадайся сам.

Пошли к саням, на которых лежал Борехед. Шаман все еще оставался без сознания, грудь его поднималась в быстром, рваном дыхании, мокрые волосы липли к черепу. Татуировки казались бледнее и словно несколько размытыми.

Кеннету не было нужды звать Нура, чтобы убедиться, что дух, вытянутый либо вырванный из тела ахера, не вернулся. Теперь лейтенанта ждал другой разговор, который он и так слишком долго откладывал.

Он отыскал взглядом группку Крыс. Онелия Умбра все еще стояла между ними, словно и сама была на содержании Норы. Как и командир Крыс, не избегала взгляда лейтенанта.

Кеннет махнул им, остановив жестом другой руки остальных шпионов. Хотел поговорить только с этой парочкой.

Они поколебались, но подошли.

— И зачем ты морочишь мне голову?

Олаг-хес-Бренд решил сразу перехватить инициативу в разговоре. Лейтенант смерил его сверху вниз долгим взглядом. Чернобородый Крыса выглядел заметно худее и бледнее, чем когда они встретились: казалось, это произошло месяцы назад. А еще у него стало куда более угрюмое и сосредоточенное выражение глаз. Это уже не был тот уверенный в себе, нагловатый посланник, убежденный, что рота Горной Стражи будет прыгать по его приказу так долго и высоко, как он прикажет, потому что мрачная тень Норы за спиной давала ему такую уверенность.

Он подвел, не выполнил приказы, а люди, которых он должен был забрать с перевала, и ценнейший из пленников Империи оказались теперь одни боги знают где. А все из-за того, что ему захотелось подшутить над Горной Стражей — и он опоздал с приказами. Все отговорки, которыми он мог оправдаться, не уберегли бы его от наказания, даже если каким-то чудом им удалось бы целыми и невредимыми вернуться домой.

Но несмотря ни на что в нем оставалась некая задиристость. Его карьера разрушена, но он не намеревался бурчать и лаять на весь мир.

Кеннет усмехнулся и понимающе кивнул.

— Из тебя вышел бы хороший стражник, Крыса. Если Нора не захочет платить тебе больше, загляни в Беленден. У нас служат бывшие разбойники, так что для тебя тоже найдется местечко.

Перевел взгляд на женщину. Было видно, что она устала, но, несмотря на круги под глазами и спекшиеся от соли и холода губы, оставалась красивой. Притягивала взгляд.

— Знаете, что я думаю? Думаю, что мы здесь все боимся. Может, мои солдаты слишком быстро привыкли к этому месту. Вероятно, потому, что оно настолько велико, что почти не чувствуем, что плывем по морю. Но они все равно напряжены. Чувствуют беспокойство, даже если не выказывают его. Борехед… — Лейтенант глянул на бесчувственного шамана. — Борехед чуть не обделывался от страха все это время. Твои люди и ты — напуганы, нет… не возражай, хес-Бренд. Ты наверняка понятия не имеешь, что это такое, откуда взялось и что, собственно, значит появление этого корабля, но ты ведь достаточно умен, чтобы понимать: это нечто, что превосходит тебя так же, как горы превосходят простого человека. Мы можем все здесь погибнуть, и никто в Империи не узнает, что с нами случилось. А даже если мы отсюда выберемся, руководство Норы закроет нас в темном месте, откуда мы не выйдем до конца света.

Он замолчал, всматриваясь в лицо женщины. Та даже не моргнула.

— Слишком длинная речь, но дело в том, что единственная, кто сохраняет странное спокойствие, — это ты, моя дорогая «графиня». — Она вздрогнула при звучании титула и, как ни странно, чуть зарумянилась. — Я приказал незаметно понаблюдать за тобой, Онелия Умбра. Все эти последние дни. Ты тоже боишься, но… не смотришь по сторонам, не удивляешься тому странному, что мы вокруг видим, ты просто-напросто не поражена всем этим. У твоего страха есть имя, то есть ты знаешь или догадываешься, куда мы попали. — На миг он замолчал, не сводя взгляда с женщины. — Борехед утверждает, что это корабль Бессмертного Флота. Якобы некогда, во времена Войн Богов, сей Флот плавал по нашим морям. Ты когда-то слышала это название? Знаешь, что оно означает?

— Только в сказках. В легендах, которые рассказывают по ночам. О кораблях, огромных, словно города, которые могли плыть, куда захотят. О свободе… — Жестом она обвела палубу, а на ее лице появилось болезненное разочарование. — Но если свобода должна выглядеть вот так… лучше не знать истины.

Командир Крыс чуть не задохнулся. Кеннет готов был поставить свое годичное жалование, что Олаг-хес-Бренд ранее расспрашивал блондинку, знает ли она об этом корабле, но ответа не получил. До настоящего момента.

— В курсе ли ты, что мы найдем на корме?

Она отрицательно покачала головой:

— Не знаю. Но в легендах, которые повторяли в ночи, это место было не только для богов, но и для прочих сил. — Она указала на корму корабля. — Если вы туда доберетесь, то наверняка встретите одну из них.

Взгляд ее стал диким, и Кеннет понял, что она балансирует над пропастью. Однажды он уже это видел. Когда они шли сквозь Мрак, она сбежала в глубины своего сознания, танцуя на грани безумия. Сейчас она снова приближалась к этому состоянию.

Он решил не пережимать. Ложная графиня наверняка не знала ничего больше.

— Следи за ней, Крыса. Через четверть часа мы поднимаемся наверх.

Велергорф стоял в десятке шагов от укрепления в окружении стражников. Разве только часовые держались поодаль.

Татуированный десятник успел опорожнить свою суму и как раз раскладывал на досках палубы ее содержимое.

— Вся проблема состоит в том, — говорил он, не прерывая осмотра кучки вещей, среди которых было огниво, два ножа, клубок рыболовной нити и запасные портянки, — что кошка слишком легкая, чтобы протянуть так высоко столь длинный кусок веревки. Я смотрел на это сзади: только два раза вам удалось, парни, достать до верха. Обычно не хватало нескольких футов.

Он наконец отыскал грязноватый мешочек и высыпал из него горсть серых цилиндров размером с палец.

— Когда ловишь сома, нужно хорошее грузило. Иначе приманка не окажется на дне.

Он умело прикрепил к кошке три свинцовых грузила. Замахнулся для пробы и добавил еще одно.

— Естественно, если добавишь веса, то рискуешь, что кошка полетит слишком далеко и конец веревки повиснет футах в пятнадцати над головой. А потому ты должен как-то подстраховаться. — Велергорф размотал клубок рыболовной снасти и привязал ее к главной веревке. — Таким образом можно стянуть веревку вниз, даже если метнешь чересчур сильно.

Кеннет старался улыбаться не слишком широко, хотя большая часть солдат, стоящих вокруг Велергорфа, скалились уже открыто. Сукин сын знал, что людям нужно время от времени поразвлечься, — и умел это им обеспечить.

— А я вот не ношу при себе рыболовные снасти… — Сомнель из пятой, похоже, не мог примириться с близящимся поражением.

— Тогда следовало использовать нож как грузило и распустить подштанники, чтобы получить дополнительную веревку. — Велергорф ласково ухмыльнулся. — Думалка у тебя — чтобы думать, а не чтобы птицы свили гнездо между ушами. Готовы?

Нур мрачно кивнул.

— У тебя один бросок.

— Естественно.

Старый десятник подошел к стене, смерил ее взглядом, отступил на несколько шагов. Кошка в его руке запела, крутясь с бешеной скоростью, а потом полетела вверх.

Через миг пятая застонала от разочарования, а несколько монет сменили владельцев.

— Ладно, парни! Готовимся к подъему! — Нур не намеревался тратить времени на то, чтобы обижаться, подошел к свисающей веревке, дернул на пробу. — Я иду первым и втяну веревку потолще.

— А мы? — Невинностью в голосе Велергорфа можно было бы оделить дюжину сладких детишек из храмового хора.

— Вы в конце, Вархенн. — Кеннет не намеревался слишком долго давать ему упиваться триумфом. — Сперва пятая, потом Андан, Корель из восьмой и Цервес. Нур — командует. Не расслабляйтесь, страхуйте сверху. Затем втягиваем псов и Борехеда, потом входят остальные. Вторая воспользуется честью прикрывать нас снизу, прежде чем мы ее поднимем.

— А они, господин лейтенант? — Андан указал на группку Крыс.

— После собак и шамана, но перед остальной ротой. Не оставлю их на конец, а то еще что вылезет из-под палубы и сожрет их.

Сделал вид, что не слышит шепотки насчет того, что это могло бы оказаться совсем неплохим выходом.

— За дело!

* * *

Все шло хорошо до того момента, как внизу остались две последние десятки: вторая и седьмая. Остальная рота уже поднялась по ременным канатам, а тех, кто не мог залезть сам, — псов, шамана и Онелию Умбру — втянули наверх.

Вершина укреплений оказалась плоской, только на расстоянии в пару десятков шагов от ее края, на самой корме, поднималась невысокая ротонда непонятного предназначения. Кеннет оставил проверку ее до того момента, когда все его люди будут рядом, потому что псы при виде этого странного строения порыкивали и скулили, пряча под себя хвосты.

Дурной знак.

Сверху открывался прекрасный вид на частокол, разрушенное пространство за ним и на далекий нос, поднимающийся и опадающий в медленном ритме.

Они продолжали плыть на восток.

Кеннет глянул вниз, чтобы подогнать людей Версена-хон-Лавонса, когда его внимание привлекло движение. И снова. И опять. Палуба за спиной стоящих внизу принялась выплевывать десятки… Его взгляд регистрировал формы, но разум отказывался приписывать им конкретные названия… Десятки созданий. Некоторые были размером с пастушеских собак, другие — с человека, третьи — с горных медведей. Серокожие, жилистые, исхудавшие. Их тела двигались странно, будто суставы выгибались в неестественную сторону, а морды-лица блестели большими глазами и зубищами, которых не постыдился бы и волк.

Лейтенант набрал воздух в грудь и заорал:

— Тревога!!!

Люди внизу уже понимали, что им светит. Мгновенно сбились в кучку, блеснуло оружие, щиты развернулись в сторону врага. Казалось, полтора десятка людей против нескольких десятков тварей — это нулевые шансы, но ведь наверху укреплений оставалась остальная рота. Первая из тварей — напоминавшая горного льва со странно короткой мордой — прыгнула в сторону солдат и погибла, приняв в полете стрелу из арбалета.

— Вперед! — Нур одной рукой наложил рычаг и натянул арбалет, второй же махал своим людям. — Пятая — по местам!

Стена зароилась от стрелков, но, поскольку у них была только пара дюжин арбалетов, Кеннет мог лишь смотреть, как волна серых тварей накрывает вторую и седьмую и как клубится вокруг, рубленая и колотая. Прежде чем твари успели проломить стену щитов, на них пал залп стрел, а потому стая откатилась назад, оставляя нескольких подрагивающих и брызгающих кровью тел на палубе. Но через миг — лейтенант был уверен, что никогда не забудет этого вида, — развернулась на месте, словно косяк рыб или туча летящих скворцов, и ударила снова, а линия солдат качнулась и почти сломалась.

На миг казалось, что масса атакующих просто погребет под собой солдат, но Велергорф вырвался из рядов обороняющихся, его тяжелый топор описал полукруг, свалив как минимум трех тварей и закончив движение в черепе четвертой. Десятник сразу же отступил с оружием, покрытым кроваво-серой дрянью, а остальные горцы дико рявкнули и кинулись в контратаку. И снова твари отскочили, оставляя несколько тел своих сородичей, а десяток стражников отступил под стену и опять сомкнул ощетинившийся сталью полукруг.

— Господин лейтенант, спускаемся?

Корель-дус-Одерах как раз выстрелил в ближайшую тварь и сражался теперь с тетивой арбалета, напряженно глядя на командира. Внизу стражники снова сшиблись с тварями: рубили, кололи и лупили обухами в некоей странной пародии на битву. Потому что дрались они с животными, с противником, вооруженным клыками и когтями, но звери не атакуют людей так люто и так скоординированно.

Но, прежде чем Кеннет успел принять решение, три самые крупные твари, каждая размером с медведя, оторвались от главной группы и, описав круг, начали разгоняться. Понимание, к чему они готовятся, пришло к лейтенанту в тот миг, когда они развернулись и, ускоряясь, кинулись на солдат.

— Убить их!

Он отдал приказ слишком поздно, да и казалось, что несколько арбалетных стрел — маловато, чтобы свалить этих тварей. Три живых снаряда в несколько сотен фунтов весом просто ударили в стену щитов и пробили ее своей массой.

А за ними в пролом бросились остальные. Мгновенно под стеной возникло месиво окровавленных тел.

Нур был первым. Отбросил арбалет, схватился за канат и съехал вниз. С вынутым из ножен кордом упал на спину одной из тварей и сильным ударом отрубил ей башку.

Остальные ринулись следом: съезжали и с раненными от канатов руками с ходу врывались в водоворот резни. Кеннет сам не понимал, как он там оказался: вдруг вокруг заклубились серые тела, клыки, когти, брызгала кровь. Щитом он оттолкнул ближайшую тварь, добавил мечом, коготь зацепил его кольчугу и попытался бросить лейтенанта на колени, но он услышал за спиной свист, и мощный топор отрубил лапу нападавшего.

Кеннет принял в щит удар когтистой лапы, едва не повалившей его, ответил ударом сверху. Покрытая серой кожей башка отдернулась, обрызгав рыжую бороду лейтенанта студенистой массой.

И вдруг нападение завершилось. Твари, которые еще стояли на ногах, развернулись и дали деру. Щели и трещины палубы проглотили их одну за другой.

Велергорф отклеился от спины командира и мощным ударом топора двумя руками отрубил башку одной из медведеподобных тварей, которая, истыканная мечами и копьями, все еще продолжала двигаться.

Сплюнул на труп, отер окровавленное лицо.

— Забрали четверых наших, господин лейтенант. Аленфа, Когтя, Офа и Аэса. Уволокли их вниз, и те еще были живы.

Глава 26

Уста Земли провела их узким коридором вглубь горы. Глубоко в брюхо земли. Они шли гуськом, сперва вайхирская женщина, потом Кей’ла, в конце — Пледик. Коридор был настолько узок, что их проводница порой протискивалась боком, но для девочки и мальчишки места хватало.

Зашли они так глубоко, что в какой-то момент Кей’ла поняла, что окружающие их серые скалы уже не черная обсидиановая масса — те были выше; сделались обычными, серыми и бурыми, пронизанными жилками, растрескавшиеся, привычные.

Она прикоснулась к стене пальцами, принюхалась. Камень. Обычный камень.

— Изменения не достигли этой глубины. — Похоже, у проводницы образовались глаза на затылке. — Когда-то такая скала была везде, наверху тоже. Камни разных оттенков, разной твердости, руды металлов… Знаешь, как мы сделали наши террасы? Те, на которых растут трава и деревья? Мы копали вглубь, очень долго, до таких вот скал, как здесь, потом поднимали куски камня, разбивали, смешивали с навозом и этой как-бы-землей заполняли ямы на склонах. Именно потому у нас есть и разноцветные плиты для дорожек.

— Это наверняка был нелегкий труд.

Лампа, которую держала Уста Земли, заколыхалась, когда женщина пожала плечами.

— У нас был бог и сила. И нас было больше. Добрые Господа не мешали. Даже порой помогали. Тогда мы все боялись того, что может прийти изнутри, из того места, где Разрушительница разбила одну из Асфхро Доэйнн. Книгу Мира. И выпустила из нее больных, искалеченных, неполных или переполненных существ.

— Переполненных?

— Таких, у которых чего-то больше, чем должно быть: собаки с чешуей, птицы с человеческими лицами на змеиных шеях, змеи с ногами, шипотвари, перотвари и прочие. Смешенье тела и духа. Ошалевшие от страха, чувствующие, что с ними что-то не в порядке, что они не то, чем должны быть. Их воспоминания не согласуются с остальным. Дикая Сила оказалась освобождена в таком количестве, что превратилась в хаотичный кулак, который вспахивал мир когтями невозможного. На все это напали, контратаковали. Те, кто обладал собственной Силой, кинули ее против той, другой. Наш бог и прочие. Пылали тогда даже вода и воздух. Исчезли города, села, дороги. Все. На земле осталось большое, круглое пятно черноты. Никто не знает, насколько оно велико. Может, занимает сотни миль? Другие Книги резонировали… понимаешь, что это значит?

— Нет.

— Если воткнешь в дыру в земле два одинаковых меча и ударишь по клинку одного, второй тоже начнет дрожать. Запоет общую песню. Магия тоже резонирует, Сила уступает общей мелодии. Неважно. Важно то, что самые большие разрушения, самое большое пятно на лице света находится тут. А вайхиры… мы и наш бог, принесли клятву, что станем стеречь ее границу.

Укол любопытства был как воткнутая шпилька.

— А за ее границами? Что там?

Еще одно пожатие плечами заставило плясать тени на стенах. Уста Земли остановилась, развернулась к ним. Лицо ее, обметанное неспокойным светом лампы, казалось менее человеческим, более звериным и диким, чем ранее.

— Там продолжали… продолжают жить другие, такие как мы… Потерпевшие, у которых не оказалось выбора и даже кусочка собственного мира. Главным образом, словно в насмешку, люди. Жили они тут вместе с нами, порой мы сражались, порой — пили вино. Не нашлось для них места вне Мрака, а потому приказано им было существовать здесь. Часть их вымерла, амулен’ дрех, ка’ суи, плохх… Этот мир… Есть в нем нечто, что стряхивает с себя некоторых. Там дальше находились также и другие Книги Света. И они отвечали на уничтожение их сестры, какие-то растрескались, другие вынырнули на поверхность, засеивая ее памятью несозданных миров. Их удержали, едва-едва, хотя они продолжают изменять все вокруг. Теперь мы не знаем, что находится дальше. Не знаем, сколько наших соседей выжило, не ходим туда. Это много, много циклов странствий, а нас слишком мало, чтобы сражаться со всем остальным миром. Всю свою энергию мы сосредотачиваем на войне тут, на битвах с тем, что выходит из Фавенн’ облерис. Хм, пожалуй, если перевести, на твоем языке это будет Долина Печали. Я была там однажды, молодой воительницей. — Уста Земли коснулась шара в своей глазнице. — Я тогда обменялась с миром, око за око. Долина настолько велика, что и у горизонта не видно ее границ. Посредине стоит столп высотой в сотни шагов, и на том столпе боги якобы пленили Разрушительницу. На целую вечность. Она сидит в комнате из хрусталя и смотрит на то, что наделала. Все время. Не спит, не ест, даже на миг не может сомкнуть глаза. Я видела этот столп издали. А за столпом, на границе Фавенн’ облерис, стоит наш бог, пойманный в ловушку.

— Ты видела его?

— Когда камень выбил мне глаз, когда красный вопль, блеск, плач, стон… когда все это вместе воткнулось мне в голову, за туманом, как раз этим новым глазом, глазом из камня, я его и увидела. Он стоял по ту сторону долины в боевой позе, с оружием в трех руках, четвертую же сжал в кулак. Призывал меня. Другие тоже его видели и слышали… тяжелораненые или умирающие…

Великанша содрогнулась, заморгала здоровым глазом.

— Мы многие годы высылали туда отряды. Наш зашел дальше остальных. Нас тогда оттеснили: за века жители равнины сильно изменились. Они стали более… плотными… нет, твой язык не применить… они стали более истинными, искалеченные души начали подходить к искалеченным телам — и вдруг стало невозможно говорить об ущербности, потому что если все подходит… понимаешь?

— Наверное.

— Они яростно атаковали нас, волнами, с земли и неба. Мы не могли пробиться. С того времени мы лишь стараемся удерживать границу вокруг долины, сражаясь с тварями, выходящими оттуда, и с посланцами Добрых Господ, которые втыкают нам ножи в спину.

— Но сейчас вы сумеете пробиться?

— Нет. Сейчас мы попытаемся обойти долину. И нам или удастся — или же мы вымрем. Быть может, не сразу, медленно — но вымрем. Без помощи Товета мы больше не можем существовать.

Кей’ла нахмурилась. Этот Товет — всего лишь бог. Она помнила, как воспринимали богов на пограничье, где стрела бандита или кочевника могла прилететь не пойми откуда и в любой момент. Люди быстро учились, что для защиты крепкий доспех лучше, чем самая горячая молитва. И собственный лук в кулаке, чтобы ответить напавшим. Когда же и это не помогало, говорили: «Такая судьба», — и жили дальше.

Конечно, в фургонах был небольшой алтарь Лааль, девочка сама клала на него букетики из собственноручно сорванных цветов, порой — возжигала благовония, порой — молилась, детской молитвой, нескладной и искренней, но в остальном… Верданно помнили, что Владычица Лошадей со времен Кровавого Марша сохраняла молчание.

Бог — это бог. Нужно выказывать ему уважение, потому что он может сломать тебе жизнь, но лучше бы держаться от него подальше.

Уста Земли посматривала на нее с высоты. Странным взглядом. Печальным и хищным одновременно.

— Я тебе покажу.

Она развернулась и повела их дальше под землю. Они шли так еще несколько сотен шагов, в тишине, которая нарушалась только бряканьем цепи, соединявшей Кей’лу и мальчика, пока наконец туннель не выплюнул их в огромную пещеру. Эта дыра в земле была велика настолько, что Кей’ле показалось, словно они вышли куда-то на поверхность посреди темной безлунной ночи. Она не видела ни противоположной стены, ни потолка. Уста Земли не дала ей времени на удивление: подняла лампу повыше и сделала несколько шагов вперед.

Свет озарил все золотом, вырывая из теней на полу некие кустики, поросшие засохшими листьями, ветки, камни… Великанша встала, обвела окрестности светом лампы, глаза ее были прикрыты.

— Смотри, — прошептала она. — Попытайся понять.

Кей’ла смотрела. Кусты, ветки, камни… кусты, ветки… лежащий на границе света камень взглянул на нее глазницами, наполненными темнотой, улыбнулся мелкими зубами. Насмехался. Кусты… кучки костей, мелких, белых, тонких, словно ее пальцы. Грудные клетки с кусками кожи тут и там, кучки костей, черепа…

Все мелкие, небольшие, не крупнее, чем ее. Когда бы она умерла здесь и сейчас, пала трупом, превратилась в скелет, то идеально подошла бы этому кладбищу.

Вот только зубы ее имели менее острые клыки, а ребер было бы меньше.

И только две руки.

— Кто…

— Наши дети. Без разумной души. Маленькие животные, которые никогда не стали бы взрослыми вайхирами. В момент бунта наши создатели были еще настолько сильны, чтобы наложить на нас чары, отбирающие у большинства наших новорожденных детей душу. Потому что только мыслящие обладают душой, а те, кто ее не имеет, никогда не взойдут до уровня разумных. Таковы уж законы Всевещности. А мы… что ж, мы были… остаемся существами созданными, а не взошедшими к разумности, а потому нашим хозяевам оказалось легко столкнуть нас до уровня животных. Но у нас уже был собственный бог, он прикладывал палец к сердцу новорожденного, отдавал ему кусочек, искорку собственного духа и заменял отсутствие истинной души частичкой собственной. Но сейчас Товета уже нет с нами, и проклятие набрало силу. Оно нас убивает: наши мысли и наши сердца.

Кей’ла не понимала. И собственно, не хотела потянуться к пониманию, хотя оно мерцало рядом с ней.

Истина. Эта старая сволочь скалилась на нее, поднимая окровавленные когти и шепча: «А ты видела меж ними каких-то детей?»

Пледик замер за ее спиной, словно и до него дошел весь ужас каменного пола, усеянного мелкими костями. Уста Земли все еще стояла с закрытыми глазами. Продолжила говорить — нет, выстреливать короткими фразами, словно плевалась кровью:

— Становишься беременной, чувствуешь, как растет в тебе жизнь. Рожаешь в крике. Порой завидуешь вам, что у ваших детей только две руки. Обнимаешь и молишься, чтобы оно было одним из четырех или пяти… Потому что проклятие действует не полностью и один из четырех, порой — из пяти рождается с собственной душой. А остальные… Первые дни: плачет, ест, спит, марается, ищешь на лице, во взгляде… признаки разума. Порой это длится долго, на твою меру времени будет полгода, порой — год, никогда не больше двух. А потом ты уже знаешь… чаще всего знаешь, что родила звереныша.

Кей’ла вздрогнула.

— Не говори так, — попросила она тихо.

— Мы не похожи на вас. — В голосе Уст Земли боль смешивалась с гордостью. — Мы не дорастали до разума, хотя были очень близки к нему. Нас им одарили. Мы другие. Рожаешь ребенка в надежде, что тот получит душу, а когда видишь, что ее у него нет, что он не говорит, не смеется, что он мудр, но не разумен, камдери-суве, обязанность матери… даешь травки… он засыпает, берешь на руки и спускаешься под землю. Он легкий и теплый, спит все более глубоким сном, дышит спокойно…

Великанша наконец открыла глаза и повернулась к ним. Глаза ее, черный и зеленый, выглядели одинаково, скрытые в тенях от лампы.

— Обычно он перестает дышать раньше, чем ты сюда добираешься. Находишь кусочек свободного пространства, кладешь его. Уходишь.

— Вы не можете…

— Нет! нет… взрослые вайхиры — это машины для убийства. Мы умеем только это, поскольку для этого нас и создали. Без души мы знаем только гнев, ярость, убийство. Нас невозможно приручить. Выдрессировать… Мы пытались.

Сколько же бессилия могло прозвучать в одном слове.

Пытались.

— Многие погибли, потому что послушались шепота сердца. А наша разумность… помнишь Кусок Железа?

Помнила ли она? Кей’ла давно уже не видела его, но конечно же — помнила.

— Мы тихие. Спокойные. Не орем во время боя, не распаляем свой гнев. Нам нет в том нужды. Но порой гнев взрывается. И мы утрачиваем контроль, враг тогда — везде, неважно, сколько у него рук, ног, голов… Мы тогда теряем себя. Кусок Железа и Черный Белый — братья; их мать сделала свое сердце настолько каменным, что оно просто треснуло, понимаешь? Родила восьмерых детей и умерла, возвращаясь отсюда наверх в шестой раз. Неважно… Они — братья, и однажды во время боя Кусок Железа потерял себя. Его охватила боевая ярость, красная и густая, словно подсыхающая кровь. Черный Белый сражался с ним много часов. Изранил его, порезал чуть ли не на куски, а когда его брат пал наконец на землю, тварь его отпустила. Он вернулся в страну разумных. Не всем это удается. Порой нам приходится убивать тех, кто выбирает звериный путь. Смотри.

Уста Земли поставила лампу на пол, упала на колени и, опираясь нижними руками в дно пещеры, верхние вытянула так, словно собиралась схватить воздух. Пледик вдруг подрастерял все свое спокойствие, выскочил перед Кей’лой, а его нож и когти блеснули в свете лампы.

Вайхарская женщина дико усмехнулась.

— Ну вот, пожалуйста, даже когда я пытаюсь позабыть, что он выращен Добрыми Господами, ничего не получается. Твой каналоо наверняка научен узнавать эту позу. Это похе: гнев, безумие и амок в одном. Такую позу вайхир принимает, когда теряет себя. Когда отбрасывает разум и превращается в зверя. Если когда-нибудь увидишь одного из нас в такой позе — беги. Бросай все и беги. Ты маленькая, спрячься в дыру, куда он не сумеет за тобой пролезть, и жди, пока он уйдет. Терпение — не главная черта похе.

Она выпрямилась, поднимая лампу. Кости и черепа снова засияли белизной в кругу света. Одна из рук великанши указывала на выход из пещеры.

— В моем племени много лет ни одна женщина не спускалась этой дорогой. В других такое еще случается, но все реже. И мне кажется, что именно из-за этого к нам и наведывается похе. Наше отчаянье тихое, оно не кричит и не плачет громко. Только тут, — она коснулась груди, — сидит чудовище, которое становится все голоднее и все нетерпеливей. У каждого свой способ усыпить его. Медитации, молитвы, музыка. Я играю на холи. Это моя колыбельная для чудовища.

Кей’ла кивнула, быстро моргнув и отведя взгляд. Это стыдно — плакать при чужаках. Уста Земли, однако, была мудрой. Она опустила лампу, уменьшив круг света до нескольких футов.

— Мы отправимся на войну против тварей из Долины Печали. Именно на войну, поскольку единственная наша надежда — что нам удастся освободить, разбудить нашего бога и навсегда закрыть этот туннель, эту пещеру. Потому что у нас нет выхода. Мы вымираем. Понимаешь?

Девочка вздохнула. Шмыгнула носом.

— Да.

— Хорошо. Пойдем.

Они возвращались молча, словно ужас пещеры сжил им горла и не отпускал. Примерно на половине дороги Уста Земли остановилась, подняла лампу и, не оглядываясь, сказала:

— Спасибо.

— За что?

— Что ты не спросила. Даже один раз — это много. Слишком много.

Через несколько ударов сердца они двинулись дальше.

Глава 27

Видя мужчину, идущего в его сторону, Эвикиат из Смесха, Великий Кохир Двора, огладил короткую черную бородку и вежливо улыбнулся. Это была улыбка, которая могла бы вызвать доверие как у взрослого, так и у ребенка, искренняя и теплая. Тому, кто одаривает такой улыбкой, верят на слово, без сомнений одалживают кошель, полный золота, или выдают семейные тайны.

Хозяин тоже улыбнулся в ответ. А потом пожал протянутую ему ладонь и энергично ее тряхнул.

— Честь для меня. Огромная честь. Сам Великий Кохир, первый среди слуг князя, в моем доме… Но и стыд для меня, огромный стыд принимать такого гостя несчастнейшим образом! Когда бы я знал заранее, когда б мог приготовиться, ох, я б приказал накрыть столы для пира и вести невольниц, умелых в искусстве скрашивать время мужчины! Я, несчастный, чувствую одновременно радость и стыд: что за тяжесть для души и сердца…

Мужчина не столько говорил, сколько выстреливал словами, словно сотня лучников била во врага так быстро, как только могла. Эвикиат слушал его тирады, оглаживал бороду и молчал, присматриваясь.

Бамор Ванмур, магистр Горнодобывающей Компании Южных Магархов, был низок, щупл и среднего возраста. В зависимости от того, что он надевал и как завивал волосы, мог выглядеть как на тридцать пять, так и на пятьдесят лет. Брился гладко, темные волосы его сейчас были зачесаны наверх, а одежда — белые полотняные штаны и свободная желтая рубаха из вышитого шелка — приводила к тому, что любой не из этого города мог принять его за одного из сотен чиновников Компании.

— Честь, честь. — Хозяин повторял это и продолжал трясти ладонь Эвикиата, словно надеясь, что в любой момент из рукава Великого Кохира начнут сыпаться звонкие монеты. — Нужно было предупредить, предупредить меня, нас предупредить, нашу скромную Компанию… Мы бы приготовились как следует! А где, если позволительно мне будет узнать, остальная часть свиты?

— Бамор, дорогой мой, — Эвикиат высвободил руку и едва удержался, чтобы не вытереть ее об одежду, — нет свиты. Я прибыл лишь с несколькими слугами. Это дружественный визит, а не официальное вторжение из дворца. Я пришел просить о помощи, поскольку княжеству она требуется больше, чем когда-либо ранее. И я полагаю, что нынче я — в верном месте.

Он демонстративно осмотрелся.

Комната, где они встретились, могла бы оказаться в княжеском дворце — и тогда остальные его помещения захлопнули бы от стыда окна и двери. Пол в этом огромном, словно вольер для слонов, зале был выложен плитами ляпис-лазури, чью синеву пронизывали полосы туманной белизны, отполированными так, что казалось, будто идешь по замерзшему горному озеру. Розовый мрамор на стенах сверкал, отражая свет, падающий из дюжины высоких, до потолка, окон, а сам потолок, покрытый мозаикой из перламутровой массы и золочеными рельефами, находился футах в пятнадцати над головой.

Богатство. Но — приметное только тем, кто умел его оценить. Простак из села заметил бы только прекрасно отполированный синий пол, розовые стены и блестящий в солнечных лучах потолок — и был бы разочарован отсутствием светильников, усаженных бриллиантами, гобеленов, вышитых золотой нитью, хрустальных канделябров и отряда стражников в начищенных до блеска доспехах. А ведь именно такого можно было ожидать в сердце Горнодобывающей Компании Южных Магархов.

Но некто похожий на Эвикиата умел оценить и мрамор на стенах — мрамор, добываемый на Дальнем Юге, — и стоимость перламутровой массы над головой и стекол, оправленных в окна шириной в двадцать и высотой в шестьдесят дюймов. Стекла доставляли из Империи, поскольку только тамошние мастера умели изготавливать стеклянные плиты такого размера. Насколько знал Эвикиат, пока что все попытки выкрасть их секрет результатов не принесли.

Уже за одно это он мог бы выставить, вооружить и удерживать как минимум год десяток Котлов Буйволов. И все оно было лишь жалкими медяками по сравнению со стоимостью пола, по которому они шли.

Плиты ляпис-лазури такого размера добывали только в одном месте в мире. Далеко на западе, в землях черных племен. Доставить их сюда, разрезать и выложить так, как они лежали на полу, стоило столько, что дешевле было бы использовать для этого золотые самородки.

Банкиры, магистры купеческих цехов, торговцы рабами — люди, которые понимают стоимость денег, — приходя сюда решать дела, смотрели на эти стены, большие окна и потолок — и замирали под впечатлением. А потом глядели под ноги и понимали, что такое настоящие богатство и власть.

Бамор сделался серьезен.

— Конечно, конечно. Знаю, все знаю. Прошу за мной, Кохир, прошу. Пойдемте туда, где можно сесть, выпить вина, спокойно поговорить. Туда, туда.

Хозяин провел Эвикиата в комнату, а скорее — в покои, уже более соответствующие торговой компании. Помещение было размером с сельский дом, лишенное окон, с одним входом и обстановкой, говорящей, что все здесь подчинено делу. Только освещение представляло очередной пример роскоши: две люстры под потолком давали магический свет, хотя для этого могла иметься и практическая причина, поскольку использование масляных ламп в комнате, полной ценных документов, было бы как минимум беспечностью.

Бюро из темного дерева, стоявшее посредине помещения, размерами соответствовало двери в конюшню и, что Эвикиат понял, обходя его вокруг, содержало в себе сотню ящиков и ящичков. За этим предметом мебели стояли полки с книгами, брошюрами и лежащими в аккуратных кучках документами. Все было обозначено буквами и цифрами кода, который оставался понятен только посвященным. Великий Кохир провел пальцами по хребтам оправленных в кожу томов и развернулся к хозяину.

Магистр компании смотрел за его прогулкой с улыбкой на узких губах. На этот раз улыбка была жесткой и твердой, словно кинжал убийцы.

— Хорошее место, не так ли? Тихое и спокойное. И, кстати, совершенно защищенное от подслушивания. В том числе и от магического. — Исчез жовиальный тон и привычка повторять каждое второе слово.

— Знаю. Люди рассказывали мне об этой комнате. И о переговорах, которые тут случаются. Якобы лучше сразу идти к мяснику и приказывать сдирать с себя кожу.

— Преувеличение. Как всегда. Я могу задать вопрос?

— Конечно.

— Каковы успехи нашей армии? Сплетни гласят, что войска скоро сойдут на берег в Новом Нуроте и отправятся на врага. Мужественно и с песней.

— Это верно. Не знаю, с песней ли, но идут вперед. Скоро встретятся с армией рабов.

Бамор кивнул, но Эвикиат не мог противиться впечатлению, что он и сам прекрасно знает обо всем этом.

— Хорошо. Грядет великая победа. День триумфа для Пламени Агара.

Если бы сарказм был кислотой, то эти слова прожгли бы дыру в полу.

— И к чему столько неприязни?

— Неприязни, Кохир? Уверяю, ты неверно меня понял. Как всякий лояльный коноверинец, я каждый день молюсь о победе наших войск и о конце этого проклятого восстания. Я бы охотно увидел десять тысяч костров, разожженных вокруг города, во славу Агара и как предупреждение для следующих поколений рабов.

Эвикиат отодвинул тяжелое кресло от стола и уселся.

— Охотно? Даже если бы это означало пустить по ветру столько богатства? В дровах и… в живых инструментах?

— Стоимость одного и второго — это условности, Кохир. Условности, регулируемые вековечными законами желания заполучить нечто у одних и жаждой наживы у других.

— Я что-то о таком слышал.

— Не сомневаюсь. Но могу ли я узнать о цели твоего визита, поскольку, наполняя сердце мое радостью, он, одновременно, замораживает мне кровь в жилах — при мысли, что я отвлекаю тебя от обязанностей.

Эвикиат взглянул Бамору Ванмуру в глаза: в два шарика, словно выточенных из слоновой кости с нарисованными радужками и зрачками. Радость в сердце или лед в венах? Этот человек столь же способен ощущать радость или печаль, как мраморные статуи, украшающие дворец.

— Я слышал, что твоя компания не заинтересована принимать участие в торговле за право разработки серебряных руд у границы с Вахези.

Магистр Горнодобывающей Компании Южных Магархов развел руками в жесте полной беспомощности и печально улыбнулся:

— У нас есть собственные рудники. В Магархах и в других местах. У нас не хватит средств инвестировать еще куда-то, особенно в нынешней ситуации.

— Нынешней — это какой? Неужели ты сомневаешься в победе наших войск, во главе которых стоит Пламя Агара?

— Сомневаюсь? Я? Ни за что. Все же я из собственного кармана добровольно пожертвовал на проведение войны десять малых мин серебра. Я даже и на миг бы не усомнился, что наша армия одержит победу.

— Но?

— Нет никаких «но». Армия рабов многочисленна, но слабо вооружена, а Коноверин уже много лет не выставлял таких сил, как нынче. Буйволы, Соловьи, наемные отряды, которые ласковая, но решительная длань Госпожи Ока поведет путем дисциплины и мужества. Сто пятьдесят боевых слонов. Да мы сотрем бунтовщиков в прах!

— Но… — терпеливо повторил Эвикиат.

Этот наглый, нахальный типчик насмехался над ним. Горнодобывающая Компания Южных Магархов проигнорировала торги за права на добычу серебра подле Вахези. А когда они объявили, что не заинтересованы, то другие игроки — горные объединения, банки, купеческие и ремесленные гильдии — тоже не выказали особого энтузиазма выкладывать деньги. Весть, что наиболее опытная горнодобывающая компания в княжестве не заинтересовалась месторождениями, подсказывала сохранять осторожность, несмотря на сплетни о богатстве тамошних рудных жил.

Потому торги не состоялись.

И именно поэтому Эвикиат решился нынче на этот визит, без свиты и армии чиновников. Просто разговор лицом к лицу.

— …но даже если бы мы выкупили права на добычу руд, кто бы стал на нас работать? Так уж сложилось, к сожалению, что взбунтовавшиеся рабы совершили немало своих бандитских рейдов на нашу собственность, опустошая рудники и плавильни. У нас нет инструмента — и я имею в виду говорящие инструменты, а после того как восстание будет подавлено, цены на рабов, даже неквалифицированных, взлетят до небес.

— К чему ты ведешь?

Магистр Компании вдруг сделал смущенное лицо.

— Прости меня, Великий Кохир, но я соврал, говоря, что мечтаю о десяти тысячах костров, что горели бы вокруг города. Это было лишь живописное преувеличение. На самом деле, я мечтаю лишь о мире, о конце боев с мятежниками, о солдатах, которые возвращаются в ахиры, о наших рудниках, плавильнях, цехах и плантациях, работающих без перерыва, во имя богатства и славы Белого Коноверина. Но, чтобы они заработали, нам понадобятся руки. Мы все знаем, что это не обычное восстание, после которого схваченных рабов можно будет продать или снова загнать на поля. Они убивали своих хозяев, убивали наших солдат, убивали каждого, кто не носил ошейника. Они пролили море крови. А привычная и веками применяемая кара для рабов, у которых на руках столько крови, — это костер. Порой, в случаях исключительного милосердия, с казнью до этого.

— Так и есть.

Великому Кохиру пришло в голову, что Деана д’Кллеан может и не знать об этой традиции. Что обычай этот был настолько для всех очевидным, что никто так и не сообщил о нем Госпоже Ока. И что она может оказаться слишком потрясена, когда после выигранной битвы Буйволы и Соловьи примутся рубить деревья и складывать их в костры. Как месть за убитых братьев-солдат.

— Так и есть, — повторил он. — Но скажи, к чему же ты ведешь.

— К милосердию. К акту милосердия и прощения для бунтовщиков, Кохир. Вместо того чтобы их убивать, разреши им искупить вину работой, позволь нам их выкупить… прости. — Ванмур улыбнулся, извиняясь. — Я чуть было не скаламбурил — и довольно неудачно. Но именно об этом я и говорю: чтобы мы могли выкупить их за справедливую цену. Мы платим наперед, уже сейчас. Чистым золотом. Скажем, сто малых мин серебра за каждые две тысячи схваченных. Предполагая, что наша армия возьмет… скажем, двадцать тысяч пленных, мы платим наперед тысячу мин серебра.

Эвикиат быстро посчитал и скривился с неудовольствием.

— Меньше унции серебра за раба?

Магистр Горнодобывающей Компании развел руки в таком жесте, словно его обвиняли в обвесе.

— Зато мы возьмем любого: мужчину, женщину и ребенка. Невзирая на возраст и пол. А если нашей армии не удастся схватить столько бунтовщиков… что ж, мы потеряем в деньгах. Важнее же всего, что больше тысячи фунтов чистейшего серебра уже завтра… да что там, уже сегодня могут попасть в казну.

— И откуда такая щедрость и склонность к риску?

Ухмылка изогнула тонкие губы купца.

— Это не щедрость, Кохир, а рассудительность. После этого восстания не только Белый Коноверин, но и другие княжества останутся без рабочих рук. И не похоже, что придет новая волна дешевых рабов из Империи. Выиграет тот, кто получит говорящие инструменты, сумеет запустить свои рудники, плавильни и мастерские раньше других. Залить рынок более дешевыми рудами, сталью или инструментами. Вытолкнуть оттуда конкурентов. А я говорю тебе, что после восстания нашей компании понадобятся мудрые люди с опытом и умением управлять, и…

Эвикиат позволил, чтобы на лицо его выполз румянец… Это была обязательная часть в переговорах с людьми, для которых золото стало богом. Подкуп. Он принимал эти правила и в совершенстве научился изображать возмущение, хотя такие предложения и не порождали в нем гнев. Можно ли винить свинью, что она ходит и срет?

— Не заканчивай, — проговорил он быстро. — Лучше не заканчивай. А как, уяс прости мое любопытство, вы намерены снова согнуть рабов? Сломить? Это опасная игра. Я напомню тебе, что обычай убийства бунтовщиков после особенно кровавых восстаний возник не на пустом месте. Рабы помнят вкус свободы и станут рассказывать о ней, подбивать остальных, могут превратиться в угли грядущих бунтов…

Глаза Бамора Ванмура сделались матовыми, на миг показались еще более мертвыми и пустыми, хотя на губах его все так же играла ласковая улыбка.

— Я уже продумал это, Великий Кохир. В подробностях. Нашей ошибкой было то, что мы оставляли инструментам слишком много свободы. Разве рабу, который ходит с коловоротом подъемника на руднике или трудится с мехами у печей, нужно видеть свое место работы? А в самих рудниках? Маленькие горняки разве не учатся распознавать ценность породы на вкус? В туннелях и так царит мрак. А нужен ли инструменту язык, чтобы слушать приказы? И сумеет ли он без языка рассказывать о свободе? И разве не становятся волы после кастрации более спокойными?

Эвикиат из Смесха, Великий Кохир Двора, задрожал. Ему пришлось прикрыть глаза, чтобы стоящий перед ним мужчина не прочел в них безграничного ужаса. Это было нечто новое. Его не раз пытались подкупать, запугивать, шантажировать, но еще никогда за всю жизнь он не сталкивался с такой бездушностью. И хотя она не была направлена против него, пробуждала страх. Рабы считались инструментами, наделенными языком, но такое… Подумать только, до сей поры он убежденнее сомневался, что дворцовые интриги обдирают с людей всяческое сочувствие, учтивость и человеколюбие.

«Агар, Владыка Огня, дай мне сил. Нам нужны эти деньги, чтобы защитить Твои земли и Твой народ».

От открыл глаза и встретил взгляд Ванмура. Словно вглядывался в зенки крокодилу.

— Хорошо, — сказал Эвикиат неторопливо. — Но вы возьмете еще и участие в торгах по месторождениям на южной границе. Не для того, чтобы выиграть, — вам просто нужно будет сунуть палку в осиное гнездо. Пусть другие думают, что ваше молчание было коварством, обманом. Только тогда я от имени дворца соглашусь на наш договор. Двадцать тысяч пленников взамен на тысячу малых мин серебра.

Магистр компании ласково улыбнулся.

— Хорошо. Так и сделаем, Кохир. Именно так мы и сделаем. Для блага и славы Белого Коноверина.

Глава 28

Приближался рассвет, и лагерь просыпался от гудения горнов, криков офицеров, ржания коней и рева слонов. Но Деана уже всегда была к этому моменту на ногах — как минимум за полчаса перед всем балаганом.

Ей требовалась утренняя тишина и одиночество, в которых молитвы, пусть бы и прошептанные, звучали громче всего.

А потому еще перед тем, как перед ее шатром появились первые гонцы, она успела встать, помолиться, одеться, расчесаться и съесть завтрак. С некоторым любопытством каждое утро она ощупывала живот — кажется, он уже успел немного округлиться. Не было сомнения, что через месяц-другой придется расширять пояса для талъхеров.

Гонцы появлялись сразу после побудки, докладывая обо всем, что ее интересовало. Поймала ли стража каких-то дезертиров? Наткнулись ли ночные разъезды на разведчиков Кровавого Кахелле? Пришли ли новости из столицы?

Доклады были почти одинаковы.

Очень немногие наемники передумали и пытались дезертировать, их отряды шли на войну довольно охотно, да и были они людьми, что живут с боя. Белый Коноверин же платил сейчас очень щедро.

До сих пор рассылаемые разъезды не натыкались ни на какие организованные силы бунтовщиков. Но схватили несколько десятков беглых рабов, которые направлялись к Кровавому Кахелле. А это значило, что те, кого не нашли Соловьи, уже понесли на запад весточку о марше ее армии.

Это было очевидным. И этого никак не вышло бы избежать, а потому Деана и не переживала ни минуты.

Порой читала письма из дворца: те приходили в среднем раз в два-три дня. Правда, посланники между Белым Коноверином и ее армией двигались группками по несколько десятков вооруженных людей, потому что одинокий всадник растворялся в воздухе, но по крайней мере Деана получала актуальную информацию о том, что происходит в столице.

Она поправила экхаар и вошла в главный зал шатра.

— Госпожа Ока, Пламя Агара. — Служанка низко склонилась и указала на стол, где лежало несколько документов, перо и чернильница. — Пришли письма из города.

Деана не могла отучить выделенных ей Варалой женщин, чтобы они перестали так ее воспринимать. Они словно ждали, что Деана вот-вот вспыхнет и испепелит их одним взглядом. Правда, она была беременна и порой действительно хотела так поступить, но все же, все же…

— Хорошо, Миррия, можешь меня оставить. И скажи стражникам, чтобы четверть часа мне никто не мешал.

Она взялась за письма, машинально проверяя сохранность печатей. Те выглядели целыми. Тяжело вздохнула, когда поняла, что делает; похоже, паранойя, которая царила в этом княжестве, начала передаваться даже ей.

Первое письмо на бледно-лиловой бумаге было покрыто аккуратным, мелким почерком главы Дома Женщин и не содержало никаких неожиданностей. Состояние Лавенереса не изменилось, князь продолжал пребывать в своем полусне. Девушки из женского крыла — Деана уже привыкла к тому, что Варала называет «девушками» всех служанок, кухарок и горничных дворца, даже тех, кто значительно старше ее, — все еще не оставляли тренировок с оружием.

Вот только конец был поинтересней: нанятые Деаной иссарские охранницы немало развлекались, пугая ни в чем не повинных посланников или других мужчин, которые, на свое несчастье, оказывались в женских комнатах. Особенно те двое, что сражались саблями. «Знаешь ли ты, госпожа, — доносила Варала, — что они почти наверняка спят друг с другом? В одной постели? Дом Женщин гудит от сплетен. Что с этим делать? Как твой народ решает такого рода вопросы?»

Деана вздохнула, потянулась за пером и приписала под последним предложением: «Не вмешивайтесь. Разве что кому-то надоела голова на плечах. А если кто-то из девушек желает присоединиться — пусть сперва спросит. У меня все в порядке, я много сплю и хорошо ем, учитывая войну. Следи за Лавенересом».

Второе письмо было от Сухи. Снова ничего интересного. Отравитель прислал немного советов на тему того, что Деана должна есть и чего избегать. А также подробное описание последствий поноса. И рецепт лекарства от него. Негодник.

Деана отложила бумагу в сторону: даже нет смысла отвечать.

На последнем письме стояла печать Великого Кохира. О да, новостей от него она ждала уже несколько дней.

Развернула листок. Эвикиат писал на меекхе, старательно выводя большие буквы, как человек, который пользуется чужим языком. И у него были чрезвычайно интересные новости.

«Деане д’Кллеан, Госпоже Ока, Пламени Агара.

Торги по правам добычи серебра на юге княжества прошли великолепно, Моя Госпожа. Выиграла их созданная днем раньше Горнодобывающая Компания Четырех Княжеств, состоящая из купеческих и ремесленных гильдий, которая решилась бросить вызов Горнодобывающей Компании Южных Магархов. Схватка была отчаянная, поскольку Бамор Ванмур торговался, хотя я должен признаться, что в этом могла быть заслуга и рассеянных нами сплетен о богатстве тамошних руд.

В конце концов Ванмур проиграл, не в силах перебить сумму в шесть тысяч малых мин серебра.

Да, Госпожа, это не ошибка: шесть тысяч мин. Увы, все это лишь частично решает нашу проблему, потому что едва ли десятая часть попала в казну в живых деньгах или в самородках, основная сумма выплачена в закладных векселях. Немало ценных домов, складов и мастерских будут принадлежать дворцу, если векселя не выкупят. Но, как ты наверняка понимаешь, Госпожа, векселями и прочими закладными бумагами войны не выигрываются, особенно в ситуации, подобной нашей. Потому я решился принять предложение магистра Горнодобывающей Компании Южных Магархов и пишу теперь, объясняясь, отчего я пошел на этот шаг.

Традиция такова, что после крупного и кровавого восстания большинство взятых в плен рабов убивают. Порой — даже и всех, и я подозреваю, что наши аф’гемиды изрядно этого хотят. Особенно Вуар Сампоре. Я не думаю, Госпожа Ока, чтобы такое решение радовало твое сердце. Потому-то еще я и заключил с Ванмуром договор, за который принимаю на себя полную ответственность — сейчас и в будущем, Моя Повелительница, поскольку благо Белого Коноверина я всегда ценил больше собственной жизни.

Уговор же звучит следующим образом.

Как минимум двадцать тысяч пленных рабов, схваченных нашей армией после подавления восстания, попадет на рудники и плавильни Бамора Ванмура. Рабы получат оговоренный присмотр и опеку, хотя, конечно, будут подвержены дополнительным средствам, обеспечивающим покой от бунтов в будущем. Если рабов окажется больше, Компания Южных Магархов имеет преимущественное право покупки. Если окажется их меньше — согласится с потерей.

Нам нужны деньги, а потому я, рассчитывая на Твое понимание, принял уже их серебро, часть которого получена в форме аванса, и охотно высылаю его в известное Тебе место. Из остального я приказал бить монеты.

Нынче пришел ответ. Позитивный. Они выдвинулись и готовы сделать все, чего мы желаем. Прости, что пишу не напрямую, но мы оба знаем, о ком речь, а письмо может попасть в чужие руки.

Пусть Агар-с-Огнем опекает Тебя, Госпожа, и пусть Его Свет осветит Тебе путь в эти мрачные времена.

Твой слуга, Великий Кохир Двора,

Эвикиат из Смесха».

На полях было дописано поспешно:

«Прости, Госпожа, я вспомнил еще одно. Командир известных Тебе людей вышлет сигнал о своем прибытии. Вот такой…»

Деана прочла и широко улыбнулась. Птицы? Ну-ну, у кого-то изрядно фантазии…

Она раздумывала минутку, а потом сунула письмо Эвикиата в пламя свечи. Оно не должно попасть в руки в чужие руки. Подождала, пока бумага разгорится, и выбросила остатки в серебряную миску.

Они быстро превратились в пепел.

Ей следовало отдать приказы обоим аф’гемидам относительно пленения рабов и отношения к ним. И еще хорошенько прикинуть время прибытия под Помве. С точностью до половины дня.

Потому что от этого могла зависеть судьба всей войны.

* * *

Вечер был наполнен военными повседневными делами, но вместе с опускающейся ночью утихли и звуки, сопровождавшие разбитие лагеря. Лес, стоявший в нескольких сотнях шагов, еще шумел дикими воплями обезьян, недовольных, что кто-то вторгся на их территорию, но и вопли эти постепенно стихали. Только время от времени от близкого лагеря слонов раздавался рев, которому отвечало ржание лошадей и ритмичное покрикивание стражников.

Эти обычные, нормальные отзвуки отдыхающей армии наполняли сердце Деаны печалью. Каждая ночь означала пятнадцать, а порой и двадцать миль пути, что неуклонно приближало их к битве.

Она уже перестала молиться Великой Матери о чуде. Вести, что Кровавый Кахелле отступил со своей армией и сбежал на запад, на равнины черных племен, так и не пришли и наверняка уже не придут. Донесения из Помве были ясными: армия рабов все еще осаждала город, хотя командир ее наверняка знал, что войска Коноверина приближаются на помощь осажденным.

Более того, характер фортификаций, что возвели бунтовщики, свидетельствовал, что они настроены не на долгую осаду, а на быстрый штурм. Точно так, как это предвидел Эвикиат. А Помве не был крепостью — всего лишь торговым городом, окруженным стеной настолько высокой и рвом настолько глубоким, чтобы остановить банды грабителей. Эвикиат был прав, предполагая, что многочисленная армия, даже если она вооружена скорее отчаянием и ненавистью, чем сталью, может захватить город быстрее, чем предполагали аф’гемиды Родов Войны.

А потому скоро дойдет до битвы, после которой у Деаны руки окажутся в крови тысяч рабов. Нападение на Помве уничтожало все возможности переговоров с бунтовщиками. Но если Госпожа Ока их не остановит, кровавая волна ненависти и жажды мести прокатится по целому княжеству, а то и всему Дальнему Югу.

Для Деаны д’Кллеан, Пламени Агара, Госпожи Ока, не осталось хорошего пути.

В последнее время вечером и утром она проговаривала лишь адр’суффи — молитву послушания, молитву согласия, словно мантру повторяя слова: «Владычица, воля Твоя — как вода, а я плыву». Иссарам произносили ее, лишь когда судьба ставила их в ситуации, в которых невозможно было выбрать путь, ведущий к спокойной совести. Потому что, коль скоро дорога жизни ведет нас к боли и греху, нужно доверять Матери, нужно верить, что Ее планы — нечто большее и мудрейшее, чем мы в силах понять.

«Я — листок, несомый рекою, Владычица, воля Твоя как вода, а я плыву».

Но порой не помогало и это.

Деана приоткрыла завесу шатра и осмотрелась. Факелы давали достаточно света, чтобы она могла дивиться совершенству ровных линий палаток и поставленного рядами оружия. Более шести тысяч Буйволов, в любой момент готовых к бою, окружали ее со всех сторон. Лагерь Соловьев находился рядом, там, где держали табуны лошадей, а в нескольких сотнях шагов дальше отдыхали под опекой отрядов легковооруженных нуавахи почти сто пятьдесят боевых слонов.

Конные и пешие наемники разбили свой лагерь немного дальше — и он был, пожалуй, самый тихий и спокойный из всех. Офицеры Буйволов и Соловьев слишком всерьез восприняли ее разрешение вешать недисциплинированных солдат, что вместе с утроенным жалованием и обещанием обильных добавок после выигранной битвы в несколько дней превратило эту банду во вполне нормальные отряды. К тому же армия ее, маршируя на запад, то и дело вбирала в себя пополнения. Остатки Буйволов и Соловьев, которые до сих пор не отправились в столицу, — а еще добровольческие отряды, готовые служить за щедрое вознаграждение. Один только Новый Нурот дал отряд наемников в почти триста щитоносцев, две сотни лучников и сотню всадников. И нынче Деана стояла во главе уже тридцати пяти тысяч солдат.

Да. В ее руках сила, с которой она и правда могла планировать подавление бунта.

Вот только ее сердце не слишком желало такого.

Она вздохнула, притянув к себе быстрые взгляды Соловьев, несших стражу при ее шатре. Взглянула на ближайшего.

— Если думаешь, что я вздыхаю из-за тоски по князю или других бабских глупостей, то выбей это себе из головы, Нивель. — Она уже узнавала их в лицо, помнила имена большинства из пятидесяти своих личных охранников. — Мне войну нужно выиграть.

— С помощью Агара мы их победим, госпожа.

— Да. Знаю. Вопрос только в том, что будет, если Агар решит, что мы должны управиться сами.

— Если Владыка Огня пожелает подвергнуть нас испытанию, мы его не подведем. — Охранник вытянулся и отсалютовал копьем. — Только бы эти упитанные телята сделали все, что должно.

— Сделают, уверяю тебя. Но погоди, как ты их назвал? Упитанные телята? Нужно запомнить.

Солдат ни на миг не смутился: напротив, широко улыбнулся. Буйволы и Соловьи не слишком-то пылали взаимной любовью, но, к счастью, относились друг к другу с должным уважением. А ей приходилось следить, чтобы это равновесие между неприязнью и уважением не оказалось поколеблено. Вот и местом, где поставили ее шатер, она выбрала лагерь тяжелой пехоты. Во-первых, чтобы выказать доверие Роду Буйвола, а во-вторых, чтобы не пришлось постоянно видеть то и дело мелькающего перед ее глазами Вуара Сампора, чья нагловатая любезность становилась все более раздражающей. Но ее личную гвардию составляли Соловьи. Таким образом она не обидела ни одного из аф’гемидов, избежав впечатления, что она — пленник или заложник кого-то из них.

Кажется, она становилась все опытнее в такого рода играх. И также начинала лучше понимать ментальность, формируемую Родами Войны.

Когда маленького мальчика выкупали у хозяина и передавали в ахиры, его определяли в небольшой отряд, в котором он проводил ближайшие годы. Совместные тренировки, молитвы, приемы пищи, молитвы, сон в одной комнате, молитвы и постоянное соревнование с другими группами мальчишек — один из краеугольных камней школы будущего ахира — приводили к тому, что, когда отпадали самые слабые, дружина такая сживалась, будто родные братья. Этому помогал и доходящий до фанатизма культ Владыки Огня, и многочасовые медитации со всматриванием в пламя, молитвы, посты, произнесение мантр. Перековывание — как говорилось — сердец в клинки.

Потом их передавали большим отрядам, у Буйволов — в бритахи, у Соловьев — в пердии, то есть в отряды кавалерии из двухсот голов, и схема повторялась. Тренировки, молитвы, совместная еда и беспрестанная конкуренция с другими «котлами» и хоругвями… Пока наконец не приносилась присяга верности Роду Войны и они не начинали воспринимать чужим все, что находилось вне этого последнего.

Этих мужчин и правду выковывали, словно стальные клинки, чтобы сделать совершенным оружием. И они становились оружием удивительной результативности. Для них оставался лишь Агар — бог истинных воинов, они считались лишь с собственным Родом, только с братьями-солдатами, с которыми провели несколько лет, и исключительно эти последние оставались достойны доверия. Прочие, даже родители и родственники, которых порой приводили в ахир, были ничем.

И, да славится Праматерь, пока что их верность распространялась и на нее саму.

Деана хмыкнула, чтобы привлечь внимание стражника.

— Я жду Коссе Олювера, Уве, Умнереса и твоего командира. Как появятся, не впускай их сразу, сообщи сперва мне.

— Слушаюсь, госпожа!

Некоторое время назад пришли новые вести, на этот раз не из столицы, но из Помве, и потому Деана созвала вечерний совет, хотя охотней всего упала бы на постель и заснула.

Она вернулась в шатер, который размером был не меньше домов в ее родной афраагре и, как и они, круглым. Разделялся на десяток помещений: большой зал совещаний, столовую, спальню Пламени Агара и спальни для ее служанок — и даже отдельную кухню и гардероб. За обеспечение достойных ее положения условий отвечала Варала, но только на первой ночевке Деана поняла, что бывшая наложница понимает под словом «достойные». Но, как ни посмотри, этот шатер прекрасно подходил для места встреч всех командиров коноверинской армии, к которым — кроме аф’гемидов пехоты и кавалерии — относились также Бримгорн Уве, командир боевых слонов, и Умнерес из Лувы, якобы самый сильный — или, по крайней мере, самый авторитетный — маг огня в Коноверине.

Первый был молчуном, и это, пожалуй, вытекало из того, что он предпочитал компанию своих серых гигантов людям, но он вот уже тридцать лет принимал участие в войнах и стычках, глядя на них со спины слона, и потому его опыт был бесценен. Второй тоже говорил немного, хотя скорее по причине высокомерия и гордыни, чем из-за робости. Но, как успела убедиться Деана, если кто-то из них открывал рот, то говорил исключительно осмысленно, а на их советы всегда стоило обращать внимание.

Помещение, где обычно происходили совещания, имело почти восемь ярдов в диаметре. Обычно там стоял легкий стол, заваленный картами и рапортами, но сегодняшние новости пришли так неожиданно и были настолько важны, что Деана созвала собрание поспешно и безо всяких приготовлений, просто чтобы обсудить дальнейшие действия. А скорее — чтобы поставить остальных в известность о своих решениях, которые могли отразиться на политическом и военном будущем этой части княжества.

— Госпожа, пришли Бримгорн Уве и мастер Умнерес.

— Пусть войдут.

Полдюжины масляных ламп давали достаточно света, чтобы она смогла сразу заметить: Бримгорн, бледнокожий и невысокий, наверняка получил ее приказания во время вечернего бритья головы, потому что за ушами его все еще виднелась мыльная пена. Зато череп блестел — кроме невыбритого фрагмента надо лбом.

— Ваша милость, — низко склонился он.

Он никогда не звал ее Пламенем Агара или каким-либо другим из напыщенных титулов, за что она была ему благодарна. Он и сам, занимая место Первого Махаута Великого и Непобедимого Белого Коноверина, четко дал ей понять, что если она попытается обратиться к нему, используя этот титул, то он никогда более не появится ни на одном совете.

— Приветствую, Бримгорн. Прости, что я прервала твой заслуженный отдых.

Он отмахнулся: мол, не стоит извинений, если уж вызвала, то значит, что для такого у нее есть достаточно важная причина.

— Мастер Умнерес, как я полагаю, тебе уже известны новости из Помве.

Чародей кивнул. Это один из его ассистентов занимался расшифровкой новостей, которые приходили из осажденного города. Деана не протестовала, поскольку не желала устраивать войну по такому незначительному поводу с главным магом своей армии. Кроме того, этот высокий, ухоженный мужчина с безукоризненной седой бородой, к тому же так явственно распространяющий вокруг себя ауру уверенности, что ее можно было резать, словно ножом, раздражал ее все сильнее, а потому она пыталась избегать ситуаций, способных превратить раздражение в открытую неприязнь. Ей был необходим Умнерес из Лувы, его опыт и сила, которой он обладал.

— У нас мало времени, и нам еще нужно принять сегодня важное решение, — сказала она. — А я хотела бы получить ваши советы.

Увы, Помве не представляло достаточную важность, чтобы тамошний филиал Библиотеки обладал магической связью с Белым Коноверином. Не было там и чародея, владеющего аспектами, что позволили бы установить связь на большие расстояния. Столетия главенства чар из аспектов Тропы Огня сыграли с коноверинскими магами дурную шутку.

Насколько знала Деана, Помве отсылал рапорты в Новый Нурот почтовыми голубями. К счастью, в армии Кровавого Кахелле не было достаточного числа лучников, сокольничих или чародеев, а потому они не могли перехватить всех птиц. Новый Нурот передавал вести в их войска привычным образом, конными гонцами, а расшифровывали их на месте. Приказы в Помве отсылали непосредственно из лагеря. У них еще было больше пятидесяти голубей, которые могли добраться до осажденного города.

Чародей кашлянул.

— Кого мы ждем, госпожа?

Она почти возмутилась, услышав его тон. В нем, правда, не было ничего, кроме абсолютной вежливости, но… Таким тоном выдрессированные в вежливости аристократы обращались к слугам. И неважно, хвалили их или приказывали отхлестать до смерти. Из всех возможных способов выказывания людям своего превосходства этот, кажется, был наиболее раздражающим. Потому что — вот как тут дать в морду тому, кто задает настолько вежливые вопросы?

— Наших аф’гемидов, — ответила она.

— Коссе Олювер и Вуар Сампоре, госпожа, — доложил стражник.

— Однако, как вовремя. Пригласи их.

Оба командира пришли в стеганых кафтанах, надеваемых под панцири, но кроме кинжалов при них не было оружия. Похоже, она оторвала их от подготовки ко сну.

— Госпожа.

— Госпожа.

Два идентичных поклона, два идентичных приветствия. Взгляд командира Соловьев остановился на ее фигуре чуть дольше, чем следовало, но кроме этого — ничего. Знали, что если она вызвала их на совет так неожиданно, то у нее были для такого причины.

— Пришли новые вести из Помве, — начала она. — Новые — значит, от сегодняшнего полудня. В связи с этим у меня к вам несколько вопросов. И мне нужен совет.

Четверо мужчин стояли и молча смотрели. Деана немного жалела, что не приказала принести стулья, потому что сейчас оба воина и маг явно возвышались над нею. Но она также чувствовала необходимость двигаться, она не высидела бы и минуты. И к тому же ей хотелось чего-то кислого. Лучше всего — с медом.

Беременность. Чудненько.

— Начну по очереди, — сказала она, двигаясь вдоль стен шатра. — Амвулер Кот прислал рапорт, в котором оценивает силы Кровавого Кахелле примерно в сто двадцать — сто пятьдесят тысяч человек. Сказал, что ручается за это число головой, потому что считал ведра. Что это значит — и насколько мы можем доверять его оценке? Коссе?

Командир Буйволов легонько ухмыльнулся. Но без сарказма.

— Люди должны пить, моя госпожа. Можно легко обмануть врага относительно численности армии, укрывая войско в лесу или разжигая в ночи дополнительные огни. Но под Помве только Тос — источник воды, а со стен просматриваются ее берега выше и ниже города. А когда ты видишь единственный источник воды окрест, то легко можешь сосчитать, насколько его используют. Ведро на пятерых людей утром и вечером. Или бочка на пятьдесят — на целый день.

Деана на минуту умолкла, пораженная простотой способа.

— Написал ли Кот что-то о животных? — спросил еще Буйвол.

— Да. «Тысяча лошадей дважды в день ходит к водопою».

— То есть воду черпают только для людей. Амвулер имел достаточно времени, чтобы посчитать, сколько их приходит по воду. Впрочем, он даже мог и не считать, он опытный солдат, на первый же взгляд отличит сотню людей от пяти сотен или тысячи.

Ходя вдоль стен, Госпожа Ока заставляла мужчин непрестанно поворачиваться вокруг оси, потому что встать спиной к Пламени Агара — невероятная бестактность. Она поймала себя на том, что ее это развлекает.

— Значит, примерно сто тридцать тысяч?

Коссе кивнул, разворачиваясь на пятке.

— Как минимум, госпожа.

Это было умопомрачительное число, но тот же самый офицер рапортовал, что третья часть из них — это женщины, не принимающие участия в битве, дети и старики. Город уже отбил несколько атак, а потому — офицер уже примерно понимал, чего стоят боевые качества бунтовщиков. «Яростные и отважные, но по преимуществу слабо обученные и плохо вооруженные».

Она поделилась этим знанием с остальными.

— Это понятно, светлейшая госпожа. — Вуар Сампоре поклонился, а его светлые глаза блеснули. — Если бы они не были дики и яростны, не одержали бы столько побед. Но они не захватили достаточно вооружения и брони, чтобы обеспечить всю армию, если можно так сказать о банде, в большинстве состоящей из женщин и стариков.

Деана коротко фыркнула.

— Ты стоишь перед девушкой, вооруженной саблей, которая победила в поединке Сапфировый Меч Тростников, и говоришь такие вещи. Я видела приготовления рабов к восстанию, видела следы от веревок пращей на руках мужчин и женщин. И уверяю, что камень, выпущенный из такой пращи, разобьет тебе голову, даже если кинет его какая-то баба. Я надеюсь, что такая смерть не станет для тебя бесчестной?

Соловей вдруг порозовел.

— Пламя Агара должна знать, что никакая смерть на службе у Владыки Огня не может оказаться бесчестной.

— Я рада, что ты так думаешь. — Она сделала еще круг по шатру. — Амвулер Кот написал лишь, что в лагере есть женщины, которые не принимают участия в битве. Но это не значит, что они не примут в ней участия, если придется. Но даже без этого Кровавый Кахелле может выставить против нас как минимум семьдесят тысяч человек. Однако даже это — не самая важная новость, которую мы получили. — Деана сделала драматическую паузу. — Его княжеское высочество Хантар Сехравин выслал гонцов в Помве. С просьбой, чтобы мы впустили его войска в город.

Они отреагировали именно так, как она ожидала. Оба офицера сжали кулаки и сцепили зубы, Бримгорн Уве пожал плечами, одновременно качая головой, а Умнерес скривился в презрительной ухмылке. Ну конечно. Эти проклятые гегхийцы осмелились войти с армией в нашу страну, а когда проиграли битву, просят о спасении. Пусть ждут; когда мы покончим с бунтовщиками — то займемся ими.

— Я понимаю ваше молчание. — Она встала посредине комнаты. — И уверяю, что сама не знаю, смеяться мне или злиться. Их князик наверняка рассчитывал, что, когда победит Кахеля-сав-Кирху и появится под Белым Коноверином с недобитками взбунтовавшихся рабов, которых приведет в цепях, это поможет ему получить то, что не удалось добыть Обрару из Камбехии.

На миг на лице Умнереса из Лувы проступило презрение, блеснуло в глазах.

— Родовая линия Северной Гегхии вот уже сотню лет не обладает достаточно чистой кровью, чтобы войти в Око, — сказал он.

— Но он не входил бы в Око. Его целью наверняка был соответствующий брак и создание новой династии.

— Брак? С кем… О-о-ох… — Маг скривился, словно Деана приказала ему съесть лимон. — Никто бы на такое не согласился, госпожа.

— Правда, мастер Умнерес? Ты уверен? Князь на белом коне прибывает к городу, держа в руке копье с надетой на нем головой Кровавого Кахелле. А союз с гегхийцами позволяет Белому Коноверину окружить Камбехию с севера и с юга и поглотить за несколько месяцев. Кто бы пытался встать против нас, соединенных армий двух княжеств? Поверь, меня стали бы убеждать в выгоде такого брака всеми возможными способами. Особенно учитывая, что Лавенерес — не мой муж;.

Она ввела их в смущение, как обычно, когда подчеркнула свой статус избранницы Агара на четвертом месяце беременности. Ее это продолжало развлекать.

— Коссе, насколько хорошим офицером был Амвулер Кот?

— Кот? Лучшим из тех, кто служил на западе. Сражался под моим командованием с гегхийцами под Крепостью Четырех Княжеств, утирал нос Вахези, когда те пытались передвинуть пограничные столбы, держал в узде банды на пограничье. Навел порядок вокруг Помве железной рукой.

— Он труслив или глуп?

— Я ведь уже ответил на твой вопрос, госпожа. — Буйвол смешно сморщил нос, словно почуяв вонь. — Нет. Он не такой.

— Понимаю. Я спрашиваю, потому что Амвулер Кот склоняется к тому, чтобы удовлетворить просьбу Сехравина, утверждая, что с силами, которые у него есть, он не сумеет удержать город. Что Помве может пасть в несколько ближайших дней.

Кажется, командир Соловьев хотел что-то сказать, причем такое, что они с Буйволом сразу же схлестнулись бы и Деане тогда пришлось бы лично разоружать аф’гемидов и искать заместителей на их место, но вдруг вмешался Умнерес. Чародей коротко хрипло рассмеялся — прозвучало так, словно квакнула исключительно крупная жаба.

— Впервые в жизни слышу, чтобы высший офицер Буйволов вел себя рассудительно, — сказал он, обрывая смех на половине звука. — Обычно вы мыслите и действуете с такой же деликатностью, на которую указывает имя вашего Рода Войны. Нет-нет. Я не оскорбляю тебя, Коссе. Только утверждаю факт.

— Город должен держаться как минимум месяц.

— Да. Но, когда вы готовились к обороне, еще не знали, против кого вам придется встать. А я видел имперскую армию в деле.

— Ты?

Магу удалось привлечь внимание всех, даже Госпожи Ока.

— Я сражался в войне с кочевниками как наемный чародей. Перед последней схваткой Меекхан разослал призывы по всему цивилизованному миру, предлагая очень неплохие деньги. Естественно, в моем случае речь шла не о золоте — лишь о возможности познакомиться с искусством магии Империи. Оно… интересно. В любом случае я поплыл на север, нанялся на полгода и видел, как сражается меекханская пехота.

— И что же такого ты увидал? — Коссе поднял голову и раздул ноздри, совершенно как раздразненный бык.

— Больше, чем мне хотелось бы… Но я о другом. Их войско подвижное и быстро учится. Оно умеет импровизировать и обманывать. А когда доходит до боя лицом к лицу, бьется яростно и без пощады. И нет, они не лучше в этой игре, чем твои Буйволы. Наверняка вы могли бы встать как равный с равным, возможно, вы даже победили бы их раз-другой. Но они учатся. Все время. Это фундамент их стратегии. В меекханской армии я видел, как обычный солдат приходит со своим лейтенантом к командиру полка, потому что у него появилась идея, как склонить чашу весов будущей битвы в свою сторону. И если это хорошая идея, после такой битвы солдат становится офицером. А потому после трех-четырех стычек они узнали бы ваши слабые точки и ударили бы в них так, как не ударял еще никто. А какую слабую точку они нашли в Помве, госпожа?

Деана вздрогнула, пойманная врасплох. Чародей был хорош: сосредоточил внимание на себе, не позволил разгореться ненужной ссоре, а теперь передавал голос ей.

Но ей он все равно не нравился.

— Стена между Черными и Синими вратами, — начала она, возобновив прогулку. — В ней полмили длины, и она ровная, как тетива лука. И достаточно низкая, хотя над ней трудились некоторое время. Кот утверждает, что вот уже три дня рабы готовятся к атаке на этом отрезке. Подтянули шанцы на триста локтей ко рву и непрерывно атакуют, засыпая ров землей, фашинами и собственными телами. Впрочем, атакуют они по всей длине стен, у них для этого достаточно людей, а потому Амлуверу приходится распылять силы. Через три-четыре дня они окажутся готовы к решительному штурму.

— Без машин? — Командир Соловьев легкомысленно отмахнулся.

— В последнем сообщении были такие слова, как «тараны», «лестницы» и «возможно, осадные башни», Сампоре. — Умнерес опередил Деану. — Лестницу сколотит любой мужик с топором, простой таран и невысокую башню сделает солдат после обучения или сельский плотник. А плотников и прочих ремесленников среди рабов хватает. Когда вы говорили о месячной обороне, то надеялись на дикую орду, которая бессмысленно разбивает головы о каменные стены. Ну, может, несколько лестниц или пара веревок с крючьями. Перестаньте, во имя Огненного Дыхания Нашего Владыки, относиться к ним легкомысленно. Я готов поспорить, что они прекрасно знают даже наши передвижения…

Вуар Сампоре поджал губы.

— Откуда эта уверенность, чародей?

— Оттуда, что туранх Амвулер Кот, офицер опытный и, полагаю, не глупый, как это утверждает присутствующий тут Коссе Олювер, написал, что ждет основного штурма через три, самое большее — четыре дня. Мы, маршируя с нынешней скоростью, будем под городом за пять или шесть дней. Поэтому рабы должны знать, когда мы прибудем, оттого-то они так спешат. Если захватят город, нашей армии придется отступить.

Да. Им уже приходилось разговаривать об этом как о наихудшем развитии событий, хотя тогда речь шла о том, что Помве падет из-за хитрости или предательства. Силы Коноверина не могли бы осаждать город, имея за спиной орду рабов, — и не могли бы отправиться в погоню за остальными, поскольку не знали бы, насколько велики отряды Кровавого Кахелле в Помве. Разделение же с таким трудом собранной коноверинской армии стало бы самоубийством. К тому же ее войска были настроены на быструю кампанию: например, как сообщил ей пару дней назад Бримгорн Уве, их слоны поглощали двести возов корма ежедневно, и его не удалось бы заменить той редкой травкой, что росла на здешних равнинах. Через восемь, максимум десять дней повозки с пищей опустеют, а нет ничего глупее, чем посылать в бой животных, страдающих от голода.

Их планы, проговоренные во время долгих военных советов, исходили из двух возможных вариантов. Первый включал в себя разгром бунтовщиков в решающей битве, второй — хотя все считали его маловероятным — предполагал возможное отступление рабов на взгорья, поросшие лесом. Тогда полные склады Помве должны были обеспечить армию Госпожи Ока провиантом на следующие три месяца, даже если бы горожанам пришлось затянуть пояса, — одновременно стотысячную орду Кровавого Кахелле запирали бы в лесах до сезона дождей, прореживая голодом и болезнями, а каждый раз, когда они пытались бы выйти на равнины княжества, коноверинские войска заступали бы им дорогу.

Похоже, бунтовщики тоже это понимали и потому яростно штурмовали Помве. Неожиданно этот город дураков и убийц сделался самой важной точкой на карте Белого Коноверина.

— Армия Коноверина никогда не отступает перед врагом! — грозно заворчал командир Соловьев в ответ на последние слова мага.

— Конечно, аф’гемид. А Роды Войны никогда не предают властвующую династию, — ответил Умнерес этим своим наполовину вежливым, а наполовину легкомысленным тоном. — Но помни, что Великая Библиотека пишет историю нашей страны, и я не хотел бы оказаться в ее книгах как глупец, который стал причиной поражения в столь важной войне.

Деана вдруг поняла, что, собственно, делает Умнерес. Маг не выказывал неуважения к ней, перехватывая инициативу в разговоре, и вовсе не поддразнивал и не насмешничал над аф’гемидами. Вернее, делал это, но ради четко поставленной цели. Зная содержание рапорта, чародей вел разговор таким образом, чтобы встреча пошла так, как задумывала Деана. Отчего же этот задирающий нос аристократический нахал вдруг принялся поддерживать ее — да еще и таким способом? Что он старался заполучить?

Потом она решила, что ей совершенно не хочется угадывать его мотивы. Скорее всего, он чего-то хотел, как и большинство окружавших ее людей, но в таком случае, пусть сам раскроет, в чем тут дело.

— Собственно, для того-то я вас сюда и вызвала, — отозвалась Деана, притягивая их внимание. — Должна ли я согласиться на усиление обороны отрядами Хантара Сехравина? Он прекрасно понимает, что, если город падет, восставшие раздавят его на раз-два. Утверждает, что сумеет перебросить большую часть своих солдат в Помве, лишь бы со стен спустили веревки. И — у него как минимум пять тысяч человек. Это удвоит число обороняющихся и утроит их боевые возможности, поскольку городская милиция — это все же не профессиональная армия.

Коссе снова раздул ноздри, но Вуар его опередил:

— И потому, моя госпожа, если Сехравин захочет нас предать и занять город, его непросто будет от такого удержать.

— Не рискнет. Потому как — что бы это ему дало? Он знает, что мы близко. Помни также, что это не мы просим его о помощи, а он молит нас о спасении. Это Белый Коноверин оказывает милость глупому гегхийскому князику, позволяя тому укрыться за стенами своего города.

Видя лица обоих аф’гемидов, Деана уже знала, что нашла верный тон. Более, чем опасения утратить Помве из-за Гегхии, их пугала возможность потерять лицо. Новоназначенные командиры Родов Войны не хотели попасть в историю как те, кому пришлось просить армию, как на это ни взгляни, чужаков о помощи в борьбе против рабов.

Однако милосердие к побежденным они вполне могли проглотить. Правда, даже если бы они сопротивлялись изо всех сил, Госпожа Ока все равно настояла бы на своем, но лучше, если бы их совет закончился согласием.

Итак, что думаете? Если решите отказать ему, я соглашусь с вашим мнением.

Деана рисковала, но не слишком сильно. Уже видела по их лицам, какое решение они приняли. Экхаар бывал весьма полезен, поскольку ей не приходилось даже прятать торжествующую улыбку.

Коссе взял слово первым:

— Кот — хороший офицер, и я доверяю его решениям. Если он утверждает, что помощь гегхийцев пригодится, пусть он их впустит.

— Я поддерживаю, моя госпожа. — Вуар Сампоре низко поклонился. — Благодаря этому город защитится, а бунтовщики не получат новой партии трофейных панцирей и мечей. Хотя я советовал бы, чтобы князь Сехравин оставил часть своих людей в лагере, чтобы рабы продолжали думать, что он там сидит.

— Я понимаю. Бримгорн?

— Госпожа, — махаут блеснул недобритой лысиной, — я советую склониться к просьбе наших гостей.

— Я вижу, что тебе все бы шутить. — Она глянула на чародея. — Мастер Умнерес?

— Даже пожелай я выставить себя дураком, протестуя против того, что подсказывает мне разум, я бы все равно остался в меньшинстве. Пусть их впустят. Но нам в любом случае следует ускориться. Выходить раньше и маршировать дольше, чтобы сократить наш путь как минимум на день. Иначе даже гегхийской помощи может не хватить.

Все взглянули на командира тяжелой пехоты, которая оставалась самой медленной частью армии.

Коссе Олювер чуть поклонился.

— Мои Буйволы справятся.

Деана заколебалась. «Таким образом, я на день раньше обагрю свою душу в крови рабов», — подумала она. И даже произнесение тысячи адр’суффи ежедневно может тогда не хватить, чтобы позже ее не согнула такая тяжесть. А кроме того, план, который она составила с Великим Кохиром, предусматривал, что ее армия станет двигаться с постоянной скоростью. А потому нужно выбить из их голов эту идею.

Сумей присутствующие сильные мужчины увидеть ее улыбку, наверняка бы испугались.

— Нет. Мы не станем ускоряться. С помощью гигхийцев Помве наверняка устоит, а я не хочу прийти к бою с измученными солдатами. Коссе, молчи, я знаю, что ты гордишься своими людьми, и знаю, что они справились бы, но под городом они должны оказаться полными сил.

Оба солдата выпрямились, Бримгорн и чародей только кивнули. Важнейшее дело сегодняшнего дня было решено, но Деана еще не закончила.

— И еще одно. Сампоре, как далеко ты высылаешь разъезды?

— Полдня дороги, госпожа. Примерно десять, порой двенадцать миль.

— Проблемы случаются?

— Ничего серьезного. Несколько раз мы наткнулись на группки бандитов, дважды мои птенчики окружили и вырезали банды беглых рабов. Их все еще довольно много направляется к Кровавому Кахелле.

— Пленники?

Он посмотрел на нее с вызовом.

— Ни одного.

— Понимаю. Но с рапортом от Кота пришли вести из Коноверина. Меекханское посольство продолжает молить, чтобы мы поглядывали по сторонам насчет Генно Ласкольника и его людей. Прикажи Соловьям сохранять осторожность. Я бы не хотела отсылать на север новости о смерти столь важной персоны.

— Генерал Ласкольник мог пасть жертвой собственной наглости и неких бандитов, — проворчал светлоглазый Соловей, позволяя себе мерзкую ухмылочку.

— Естественно. И Империя наверняка примет такое известие с полным пониманием. Но с сегодняшнего дня, если Соловьи повстречают какую банду, сперва пусть проверят, с кем имеют дело. И возьмут языка. Отряд, в котором есть три женщины и пять мужчин, к тому же выглядящих не местными, наверняка будет бросаться в глаза. А если у генерала случайно хоть волос упадет с головы, ты ответишь лично.

— Будет исполнено, госпожа. — Сампоре встал по стойке смирно, не пытаясь спорить. Поступил мудро, поскольку ее раздражение вдруг возросло.

— Это хорошо, — сказала она тихо. — Это очень хорошо. Мне не нравится, что Империя вмешивается в наши дела, а потому я с удовольствием угощу генерала, после чего скоренько отошлю его в столицу. А через несколько дней, если на то будет воля Владычицы и Агара, мы встанем к бою с Кровавым Кахелле.

Трое мужчин низко поклонились.

— Ступайте. А ты, мастер Умнерес, останься ненадолго. Я надиктую тебе известие для Помве. Зашифруешь и на рассвете отошлешь дюжину голубей. Я должна быть уверена, что приказы дойдут.

— Естественно, моя госпожа.

Она молчала, пока аф’геммды и командир слонов покидали шатер, а потом повернулась к магу.

— Спасибо.

Он приподнял брови.

— Не понимаю, госпожа.

— Если ты так говоришь, я тебе поверю. — Она улыбнулась под экхааром. — Но все равно — спасибо. У тебя есть бумага и стило или сообщение для Амлувера Кота ты запомнишь?

Маг потянулся к поясу и вытянул прибор для письма.

— Слушаю, госпожа.

Она продиктовала несколько фраз, указав даже приблизительное время прихода подмоги. Такие известия должны были поднять дух обороняющихся.

— Зашифруй и приготовь к отсылке. А потом поспи хотя бы несколько часов.

— Ты тоже, госпожа. Нам понадобятся твои мудрость и сила.

Он застал ее врасплох и удивил. Мудрость? Сила?

— Вижу, тебе и правда стоит поспать, чародей. Я тоже пойду в постель.

Вот только, прежде чем она смежит веки, придется десять раз прочитать адр’суффи, поскольку она все еще чувствует себя листком, несомым рекою, и ей отчаянно нужна надежда, что вода эта течет согласно замыслу Великой Матери.

Глава 29

— Вверх! Выше! Разом!!!

Стоящий рядом с Люкой-вер-Клутисом мужчина мерзко кашлянул, подавился кровью, брызнувшей изо рта, и упал на землю. Лестница опасно накренилась, а потому Люка попытался подпереть ее раненым плечом. Боль прокатилась по его телу, словно он оказался под потоком расплавленного масла, которым их обильно потчевали со стен.

У него потемнело в глазах, а лестница рухнула на землю. Он крикнул, пытаясь повыше поднять трофейный щит. В воздухе фыркнуло. Две стрелы пролетели так близко, что он почти почувствовал на лице их оперение. Проклятие! Он присел, а вдоль стены вдруг прокатились крики:

— Отступаем! Приказ! Назад! Отступаем! Ближайшим из тех, кто орал, оказался один из новых десятников, с именем, которое невозможно выговорить, а потому все называли его Пон.

— «Черепаха»! Сформировать «черепаху»!

На глазах у Люки тридцать человек с тяжелыми ростовыми щитами сомкнули ряды, создав стену и крышу защитного строя.

— Что?! — заорал он в их сторону. — Еще немного — и мы были бы на стене!

— Приказ! Назад! Все!

Вер-Клутис наконец поднял щит над головой и полуползком оказался за солдатами. Его баклер не годился для строя из-за малого размера, да и, сказать честно, Люка не слишком-то такое любил. В медленную «черепаху» слишком легко было попасть. Как раз, когда он об этом подумал, в деревянную крышу над головами солдат ударило бревно, утыканное железом. Щиты прогнулись, но выдержали. Пока что. Несколько человек внутри «черепахи» мерзко ругались.

«Сейчас они метнут мельничный жернов — и останется от нас только мокрое место!» — мелькнуло у Люки в голове.

— Отступать! Строем! Строем! Ровно! — орал он теперь вместе с Поном, приседая за последним рядом щитоносцев.

Стрелы били в щиты регулярно, словно лучники выпускали их согласно некому ритму. К счастью, все лучники пытались попасть в «черепаху» и никто не обращал внимания на одинокого солдата вне строя.

По крайней мере пока что.

— Ровно! Держать щиты! Левой! Правой! Левой! Правой!

Отряд из тридцати человек медленно отходил от стен города под градом стрел и камней. Еще несколько групп отступали в таком же строю, остальные просто убегали со щитами, поднятыми вверх, только бы подальше, только бы побыстрее, только бы спрятаться за шанцами, обеспечив себе хоть какое-то укрытие.

Эти детишки сражаются мужественно, но мужественности не хватит, подумал Люка в очередной раз. Большая часть отряда, который построится в «черепаху», чтобы отступить к своим, безопасно доберется до места. Из тридцати тех, кто бросится наутек, словно зайцы, половина умрет, потому что обороняющиеся и правда хорошо бьют из луков, а еще не родился тот, кто сумел бы обогнать стрелу. Сказка о зайце и черепахе, которую Люка помнил с детства, была, правда, о другом, но в ней речь шла также, что порой медленно лучше, чем быстро.

Пон чуть приподнял свой щит, взглянул на два удара сердца на стены города.

— Внимание! Приготовиться! Держим!

Одна из баллист на ближайшей башне была направлена точно на них. Знали об этом, потому что она с утра портила им жизнь. И теперь в стену щитов словно ударил кузнечный молот. Свинцовый снаряд размером с кулак воткнулся в дерево, опрокинув щитоносца — а скорее, втолкнув его внутрь строя. Мужчина вскрикнул и упустил щит. Его втянули внутрь, кто-то другой моментально закрыл дыру.

— Ровно! Левой! Правой! Левой! Правой!

Люка ощущал себя безоружным. Его круглый баклер, хороший для кавалеристов, при таком ударе разлетелся бы на куски. Он почти жалел, что присоединился к атаке на Помве, но Колесо тоже сражалась, крича, ругаясь и посылая пращой в сторону стен камень за камнем, а потому он просто не мог сидеть в лагере. Стянул бинты, взял шлем и самый легкий щит, который нашел, и пошел ее охранять. Естественно, потерял Колесо в вихре битвы, но с ней наверняка ничего не случилось. Он верил, что почувствовал бы, будь иначе.

«Черепаха» отступала небольшими шаясками, а он — следом, еще двадцать, еще десять ярдов — и будут в безопасности.

Миновали край ближайших шанцев, и только тогда Пон отдал приказ:

— Свободный строй!

Построение распалось, превратившись в группку измученных мужчин.

— Кто получил?

— Я. — Высокий щитоносец стоял на корточках, морочась с завязками щита. — Сраная баллиста. Когда я доберусь-таки до этих сукиных детей, то заряжу ее камнем, а к камню привяжу их яйца и лично…

Моргнул, завел глаза и упал.

К нему кинулись, осторожно положили на спину и просто перерезали ремни, которыми щит был прикреплен к его руке. Свинцовый снаряд расколол тот чуть ли не напополам, точно на высоте предплечья мужчины. Его рука выглядела теперь так, словно в ней появился дополнительный сустав, и она выгибалась в странную сторону.

Люка покивал: был слишком уставшим и измученным, чтобы чувствовать злость. Плечо его рвало от тупой боли. Ему бы носить руку на перевязи еще несколько дней, но он не мог идти в атаку, как последний калека. Даже если Кахель-сав-Кирху не вернул ему его солдат, он был нужен Колесу.

Впрочем, Пон оказался совсем неплохим десятником.

— Отнесите его в тыл. А это, — командир указал на треснувший щит, — в мастерскую к Фургонщику. И поблагодарите Ольхевара за работу. Будь щит похуже, оторвало бы руку.

Кор’бен Ольхевар, бывший фелано лагеря Кай’ве, обладал огромным и бесценным опытом в ремеслен ных работах. Не принимал прямого участия в сражении, потому что Кахель-сав-Кирху лично запретил ему. Вместо этого он с двумя сотнями людей днем и ночью делал щиты, ремонтировал панцири, шлемы и оружие. И потому стоил своего веса в золоте. Это он предложил, вместо того чтобы копать укрепления под обстрелом со стен, наполнять корзины землей и быстро выстраивать из них шанцы под носом у пораженного противника. Именно такая стена, длиной в сто и высотой в пять ярдов, ограждала их теперь от лучников и снарядов катапульт. Отсюда выходили на атаку и сюда же возвращались. Нынче — уже в третий раз.

Триста шагов отделяло их от стен, триста шагов ничейной земли, покрытой стрелами, камнями из катапульт и трупами. Триста шагов, которые независимо от того, атаковали они или отступали, растягивались на целые мили.

Люка со стоном уселся на землю рядом с валом, стянул шлем и ощупал голову. Опухоль, чтоб ей, не сходила. Башка его кружилась, и он снова чувствовал тошноту, лишь усилившуюся от запаха гнили. Они не успевали стаскивать трупы с поля, а потому тела лежали там и разлагались. От вони схватывало, словно железными обручами, брюхо. К тому же, в чем Люка никому не признавался, у него были проблемы с памятью. Не помнил, например, где спал прошлой ночью и что ел на завтрак. И ел ли вообще. А может, оно и к лучшему. Иначе бы выблевал все, что было у него в желудке. Если он выглядел так же, как себя чувствовал, то не странно, что Оверерс не собирался возвращать ему командование.

За шанцами уже скопилось с триста человек. Сержант смотрел, как перевязывают раненых, вырывают стрелы из щитов, как шутят и ругаются, снова формируя десятки и роты. Люка был страшно горд за них.

Колесо появилась перед ним внезапно, уселась рядом.

— Эй, Люка.

Выглядела она лучше. Ее обожженная кожа обрела более живые цвета, волосы на голове словно бы чуть отросли, а раны успели затянуться. А еще она говорила с куда большим смыслом. Только ее затянутый бельмом глаз выглядел устрашающе.

Он вздохнул.

— Тебе надо бы надеть повязку на глаз, чтобы не пугать людей.

Она ухмыльнулась. Он любил ее улыбку, потому что тогда она выглядела совершенно нормальной, счастливой девушкой.

— Но я хочу пугать людей. Их, — махнула она рукой на город. — Люблю, когда они боятся.

— Я тоже. — Он глянул на пращу, которую она держала в руке. — Попала в кого-то?

— В трех. Одного — бам! — Она хлопнула ладонью по лбу. — В самый центр. Даже шлем ему не помог. Умер. Люблю, когда умирают.

— Для того-то мы тут и находимся, как понимаю. Чтобы они умирали. — Вер-Клитус вдруг почувствовал сильное головокружение, все затуманилось перед его глазами. Когда он снова пришел в себя, Колесо склонялась над ним с заботой на лице.

— Ты болен, Люка. Я тоже была больной, когда ты вытянул меня из дыры, помнишь? Ты опекал меня. Теперь я буду опекать тебя. И других тоже. Всех, кто плачет.

У него не было сил ссориться. Естественно, после каждой атаки прибывало раненых, но эту девушку в лазарет не впустили бы, даже если бы она осталась последней парой рук, способных помочь. Неважно. Колесо и так скоро забудет о своих словах.

Вокруг началось внезапное движение, солдаты поднимались с земли, выпрямлялись и отдавали салют. Кахель-сав-Кирху появился между ними внезапно, без помпы, как простой пехотинец, но все равно притягивал к себе всеобщее внимание. Люка откуда-то помнил, что Кровавый Кахелле сейчас генерал; он долго сопротивлялся, но потом, когда они взяли Помве в осаду, его заставили надеть синий карваш. Война, по меекханской военной мысли, требовала четкой иерархии командования. Какой-то лейтенант не мог отдавать приказы капитанам и полковникам.

Проклятие, Люка попытался встать и отсалютовать, но тело не слишком-то хотело слушаться. Может, наконец кто-то из этих дурней заметит старого солдата и поможет ему добраться до ближайшего фельдшера? Или хотя бы куда-то в тень. Похоже, он-таки рановато полез в бой.

— Я… уже иду, Люка. — Колесо прикоснулась к его распаленной голове ледяными пальцами. — Отдохни. Тогда станешь чувствовать себя получше.

Исчезла, как и появилась, беззвучно. Вер-Клитус знал, что девушка не любит их предводителя, потому что тот при каждой встрече пытался отослать ее в тыл. Военная натура Кахеля-сав-Кирху страдала при виде ободранной малолетки, которая носится в первой линии атакующих. А может, он просто хотел ее сберечь?

За шанцами появилась очередная группа солдат, теперь под предводительством Оверерса-кан-Сумора. Были это те, кто не умел отступать в строю, и после каждой атаки их требовалось собирать в кучу. Люке неохотно пришлось признать, что сав-Кирху обладал нюхом на командиров. Капитан Третьей не сидел в тылах, смело вел атаки и не оставлял людей на смерть, а потом быстро и умело организовывал их возвращение в настоящую роту. За три минувших дня он уже успел заслужить немалое уважение.

— Большие потери?

Кан-Сумор пружинисто отсалютовал.

— Еще подсчитываем, генерал. Парни атакуют отважно, но когда приходится отступать — теряют голову.

— Потому что, как говаривал мой капитан во время каждой муштры, чтобы сделать «черепаху» под обстрелом, нужно иметь яйца размером с бычьи, а мозг — не больше мышиного. Хорошая работа. Мы уже на позициях завтрашнего штурма. Поставили шанцы под Черными и Синими вратами. Всего в ста шагах. Завтра входим в город.

Между Черной и Синей башнями в Помве был длиннейший участок стены, прямой, как по линейке. Почти полмили. И всего-то шесть башен на всей протяженности. Оборона до сих пор опиралась здесь на широкий ров, но за четыре дня атак ров уже успели засыпать так хорошо, что будь у восставших осадные башни, они могли бы подъехать под самые стены.

А стены там порой были всего-то восемнадцати футов высотой.

Именно поэтому их полк нынче атаковал уже трижды. Как и остальные подразделения повстанческой армии. Чтобы растянуть силы Помве вдоль всей линии обороны, чтобы измотать их непрестанными боями и не дать ни минуты отдыха. Чтобы специально подготовленные отряды саперов могли засыпать ров и поставить шанцы, из-за которых завтра начнется решающий штурм. Кор’бен Ольхевар смастерил для этого два тарана: гигантские стволы, закрепленные на подвижных рамах, покрытых мокрыми шкурами, должны были выломать ворота или разрушить фортификацию и открыть восставшим дорогу к центру города.

Естественно, обороняющиеся не могли не видеть эти приготовления. Наверняка они забили ворота землей и камнями и готовили лучшие свои отряды к отражению атаки. Буйволы. До сих пор армия рабов не сходилась с ними на длину меча. Стены обороняла городская милиция и наемные отряды, а значит, элитная пехота Белого Коноверина будет отдохнувшей.

И отчаянной.

Такие мысли, должно быть, пришли в голову и капитану Третьей роты.

— Кто пойдет в атаку, генерал?

— Мы просим об этой чести, — отозвалась мелодичным голосом Деменайя.

Вот ведь. Люка тряхнул головой. Не заметил эту женщину, пока она не открыла рот. Каким чудом он мог не увидеть ее прибытия? Более семи футов роста, привлекательная задница и фантастическая грудь? Пожалуй, он и правда болен.

Одетая в свободные шелка цвета бледной зелени, побрякивая золотыми браслетами на запястьях и щиколотках, Деменайя выглядела ослепительно. Словно оживший памятник племенной богини. Привлекала внимание тем гипнотическим, пронизанным эротизмом образом, заставлявшим многих мужчин сделаться ее личными стражниками, о которых сплетничали, что те служат ей как днем, так и ночью.

Она и сейчас появилась между солдатами Полка Волка, окруженная дюжиной чернокожих воинов. Не гигантов из Уавари Нахс, а потому она была выше любого из них почти на фут. Люка ухмыльнулся украдкой: она слишком любила выделяться. Он уже встречал ее несколько раз, всегда в окружении вооруженного эскорта и горсти прислужников. Статус ее оставался неясным. Она уже не использовала титул Королевы Невольников, потому что среди восставших не было больше рабов, но некоторые до сих пор воспринимали ее с набожным уважением, как высшую жрицу Служанки. Зато большинство меекханцев относились к ней со смесью снисходительной насмешки и легкомыслия. Служанка не была их богиней, их госпожой оставалась Баэльта’Матран — праматерь, сильнейшая из богинь Всевещности, а не покорная богинька, выдуманная хозяевами.

И все же к Деменайе прислушивались, особенно те невольники, что происходили из местных народов и из черных племен. Даже Уваре Лев и элита его воинов считались с ее мнением. Что, как видно, позволяло ей говорить от их имени.

— Уавари Нахс ударят в город, едва утром встанет солнце, — добавила она, ослепительно улыбаясь.

— Я согласился. — Кахель-сав-Кирху спокойно кивнул женщине. Один из немногих, он был стоек к чарам чернокожей красавицы. — Уваре Лев настаивал, а я не вижу причин, чтобы ему отказывать.

Особенно учитывая, что до этого времени люди Льва не слишком-то лезли на штурм, мелькнуло в голове Люки. Другие отряды с Черных равнин сражались мужественно, но гиганты Уавари Нахс сидели в лагере. В принципе, Люка не видел причины отказывать им в чести помериться с Буйволами.

— Мы тоже пойдем утром на штурм, — продолжил генерал. — Всюду, где удастся. Ударим и по лагерю гегхийцев, чтобы тем не пришло в голову прийти на помощь городу. Завтра Помве должен быть нашим.

Гегхийцы. Вер-Клитус почти позабыл о них, поскольку несколько последних дней их солдаты сидели на жопах ровно и делали вид, что их тут нет. Возводили свои шанцы, выстраивая внутри первого кольца второе, еще более мощное, но кроме этого — ничего.

Ждали.

Что ж. Порой недеяние — лучший способ накинуть себе петлю на шею.

И только сейчас до него дошел смысл последних слов командира.

Они должны взять город завтра. Должны.

Вождь повстанческой армии вскочил на корзину, наполненную землей. Поднял руки.

— Коноверинцы близко. Они почти поймали нас врасплох, поскольку похоже, что их армия движется быстрее, чем наши посланцы. Я ждал их только через шесть дней, а вчера разъезд Поре Лун Дхаро сошелся с конницей Соловьев всего в сорока милях отсюда. Это значит, что главные силы не далее чем в пятидесяти милях от нас. Если они удержат темп марша, будут тут через три дня, может — через четыре. Примерно тридцать тысяч человек.

Установилась тишина. Восставшие стояли спокойно, никто не казался потрясенным или испуганным. Люка наблюдал их чуть со стороны. Несколько глуповатых ухмылок, ладони, сжатые на рукоятях оружия, мрачные взгляды.

Мы ведь ждали их, говорили эти взгляды. Мы знали, что они придут. То, что они пришли пораньше, ничего не изменит. Просто раздавим их быстрее, чем планировали.

Да. К демонам. Пусть приходят. Завтра Помве заплатит за свое преступление, а через три дня Госпожа Пламени восплачет над судьбой своего проклятого княжества.

Но сейчас он должен был отдохнуть. Десятник встал и поковылял в тыл в поисках охапки сена.

Интерлюдия

Рывок за плечо был не слишком деликатным: такой… в стиле — открывай глаза, а то дам в морду. Альтсин вскочил, потянувшись за ножом. Лодка опасно заколыхалась.

— Спокойно. — Стоящий перед ним мужчина в умиротворяющем жесте поднял руку. — Я хотел только проверить, жив ли ты. Человече, выглядишь словно труп.

Альтсин заморгал, прогоняя из головы остатки сна. Перед ним был этот… Гессен. Следовало сразу спросить его об имени, чтобы не выдать себя, что слышал его молитву. Мужчина уже оделся и всматривался в вора внимательным и умным взглядом.

Тот тряхнул головой, пытаясь прогнать шум из ушей и сдержать растущую тошноту. Странно, что он ее чувствует, если не ел уже три… нет, четыре дня. Было холодно, он весь одеревенел, а на губах ощущался привкус гнили. Чары, проклятые чары, так много обещающие — и так много забирающие взамен.

Он осмотрелся, принимая к сведению, что, похоже, он уже не сидит на корме, а спит на шкурах.

— Кто… — он сплюнул. — Кто был у руля?

— Когда я очнулся — никого, но лодка плыла на восток. Я оделся, отволок тебя с кормы и положил рядом с Ёлкой. Но ты должен меня извинить, что я лишь снял с тебя куртку, а не стал раздевать догола: Ёлка привередлив в определенных вопросах.

Чтобы уловить шутку, Альтсину понадобилось некоторое время. Но ироничного ответа он придумать не смог.

— Уже вечер?

Небо над ними заслоняли тучи, но все еще не было слишком темно. Спасенный мужчина широко улыбнулся.

— Скорее, приближается утро. Ты проспал всю ночь, чародей. Целую ночку. И знаешь что? Храпишь, словно дюжина вепрей, обожравшихся желудями.

До Альтсина все доходило медленно, будто он с трудом читал слова, записанные на только что изученном языке. Всю ночь? Проспал всю длинную северную ночь? Так сколько же прошло часов?

— Утро? Ночь? Где… как…

— Мы плывем на восток, чародей, потому что туда нас толкает течение. Даже если бы я хотел, я не сумел бы изменить курс. Проснулся около полуночи, ты лежал у руля, лодка плыла. Я положил тебя подле Ёлки и ждал.

— Чародей?

Мужчина отмахнулся.

— Не притворяйся. Я из Горной Стражи и видывал уже магов, которые слишком мощно использовали Силу. Ты выглядишь точно так же, как и они. Тебе нужно побольше спать и есть.

Альтсин уселся, оперся о мачту. Значит, вот как это выглядит? Использование Силы — словно прием наркотика. Сладкое и коварное. Пока он не сел в лодку, делал это редко, умеренно и осторожно. Зато на море перестал обращать внимание на риск… Все — без усилия, с наполняющим голову чувством всесильной легкости.

Ты должен был меня предупредить, сукин ты сын.

На этот раз вторая половина его существа, саркастическая и ядовитая, молчала.

Н о, конечно, если что-то идет плохо, то виноватых тут нет.

Однако, по крайней мере, подозрения этого мужчины идеально подходили к истории, которую Альтсин выдумал.

— Да. Я перебрал, — кивнул он. — Кто ты?

— А ты?

— Это моя лодка. И это я стащил тебя со льдины.

— Ты прав. — Мужчина присел у руля. — Я Гессен Панцв из Горной Стражи. Шестая рота Шестого полка из Белендена. А мой товарищ — это Рубне Кловр, но все зовут его Ёлкой.

Горная Стража… Раз-другой Альтсину приходилось слышать это название. Он вспомнил рассказы несбордских пиратов, которые, произнеся это название, обычно добавляли пестрых ругательств, за которыми чувствовалось определенное признание.

— Солдаты Империи?

— Порой нас называют и так. — Гессен кивнул. — А ты? Как твое имя и кто ты такой?

«Ну, начнем плести собственные сказочки», — подумал Альтсин и почти ухмыльнулся. По сути, эта игра — обмани, обдури, натяни кому-то нос — всегда ему нравилась. Ему стоило стать актером в какой-нибудь странствующей труппе, а может, даже в одном из театров, которые предоставляли публике развлечения в больших городах. Каждый выход на сцену становился бы для него ролью всей жизни.

Потому он легко вошел и в роль чародея, измученного чрезмерным использованием Силы. Короткие фразы, отрывистое дыхание, трясущиеся руки…

— Я происхожу из Ар-Миттар, слышал о нем? Это большой город на западном побережье… Там есть гильдия Гамлесх… Это что-то говорит тебе? А меня зовут Желудь…

Хорошая ложь состоит как минимум из половины правды. Идеальная — из правды, лишь приправленной капелькой выдумки и намеков. Ар-Миттар был большим городом, почти таким же, как Понкее-Лаа, и там действительно существовала гильдия Гамлесх. Альтсин слышал о ней, ее чародеи специализировались на чарах, используемых на море. Правда, только истинная правда, приправленная выдумкой. Почти идеальная ложь.

Солдат кивнул.

— Это довольно далеко от наших гор. Откуда ты здесь взялся?

Альтсин покачал головой, входя в роль. В конце концов, как повсеместно известно, чародеи — горделивая и вредная банда.

— Нет, дружище, это не ты допрашиваешь меня, а я — тебя. А скорее, если мы желаем назвать это деликатней, я буду безмерно благодарен, если ты успокоишь мое любопытство. А если тебе это не нравится, то вали на хрен из лодки.

Гессен ухмыльнулся широко. Но без злости.

— Слаб, как ребенок, но рычит и лает. По этому всегда узнаешь чародея, пусть бы тот даже притворился деревом и всякий год родил яблоки. Хочешь рассказа? Ну так слушай.

Альтсин слушал внимательно, не отводя взгляда от лица солдата. У того вроде бы не было ни единой причины обманывать, но… Абсолютная искренность у людей встречается так же часто, как и третья рука.

Но рассказ поднятого со льдины был прост и, сказать честно, удивительно убедителен. Их отряд получил приказ сторожить перевал, дальше прочих выдвинутый на север. Они обнаружили лагерь ахеров, которые, похоже, готовились нанести визит в Империю, — это объясняло, отчего на перевале стояли сотни людей, — а потом были поставлены сильным ахерским шаманом в безвыходную ситуацию. Имя шамана тоже прозвучало: Борехед, и было оно тем же, которое Альтсин услышал в лагере. И вор мог даже понять, отчего командир Горной Стражи решился на безумную миссию, вместо того чтобы рискнуть повоевать; с пятьюдесятью людьми у него была слабая позиция для переговоров. Зато история, которую Гессен принялся рассказывать после, становилась хаотичной и странной. То есть была бы такой, когда бы не подтверждала подозрения Альтсина касательно природы силы, которая так разъярила Владычицу Льда.

Когда он вернется, придется серьезно поговорить с Оумом.

Но пока что, чтобы не выпасть из роли, ему приходилось притворяться удивленным и настроенным скептично.

— Плавающая гора? Ты уверен?

Солдат кивнул:

— Ага. Черная, словно ночь, огромная, как город. Длиной в полмили, а может, и больше. Вынырнула из тумана, кроша лед и несясь прямо на нас. Наши собаки не были достаточно быстры, чтобы сбежать, а потому мы атаковали.

— Что вы сделали?

— Атаковали эту гору. Ее хребет был наклонным, — Гессен ладонью показал, насколько сильно, — а потому… ну, знаешь… на него можно было въехать. Ну мы и попытались, как и остальные. Нам не удалось.

Только и всего, несколько слов, чтобы рассказать наиболее странную историю, о которой Альтсин слышал. Чтоб богов корчи взяли за их старые грехи и тайны. Эти солдаты бросились на штурм горы, что плавала среди льда.

Безумцы. Прекрасные безумцы.

— И что потом?

— Наши собаки и сани упали в воду, а мы оказались на льдине. Дрейфовали. Дни и ночи. Лед таял слишком быстро, прогалины между льдинами росли на глазах, однажды нам удалось перескочить на больший кусок, но вода подхватила его и вынесла в открытое море. Потому мы и ждали…

— Смерти?

— Хотя бы чего-то.

Гессен глянул на вора с выражением лица, которое могло значить что угодно. Гнев, гордость, веселье.

— Утонуть — дурная смерть для горца. А потому мы держались льдины, даже когда от нее осталось всего ничего, а вода начала мочить нам задницы. Но, как видно, стоило ждать.

Солдат замолчал, внимательно глянул на Альтсина, а гримаса его превратилась в вежливую улыбку.

— Извини за интерес, но что чародей из далекого города делает здесь, на севере?

Вежливость вежливостью, но сейчас, когда стражник отдохнул и набрался сил, он задавал себе, должно быть, ужасно много вопросов.

Вор послал ему измученный и раздраженный взгляд. Как и должно высокомерному магу.

— А тебе недостаточно того, что я вынул вас из воды?

— Пожалуй, и достаточно. Но мой отец говорил ровнехонько то самое каждому пойманному лососю. А потому — пойми мое любопытство…

Улыбка Гессена оставалась вежливой, но в глазах его светилась осторожность.

Альтсин вздохнул.

— Пытаюсь узнать, с насколько серьезными проблемами столкнутся наши корабли в ближайшие годы. Сколько пиратских кораблей отправится на юг и насколько большой флот придется выставить городу, чтобы их сдержать. И самое важное: что тут, проклятие, случилось, и не начнут ли из-за этого несбордийцы доставлять нынче проблем больше, чем обычно.

— Не понимаю.

— Чего именно? — Пришло время для очередного фрагмента его сказочки, хотя на этот раз она полностью состояла из истины. — Гильдия Гамлесх занимается делами моря, потому что Ар-Миттар с моря живет. Уже много лет мы наблюдаем за несбордийским продвижением на юг. Они выплывают от островов и фьордов в Авийском море, порой торгуют, а порой — грабят до чего достанут, а порой даже создают новые поселения и подчиняют новые земли. Если лето слишком длинно, а Владычица Льда не чересчур безумствует, несбордийцы охотятся на лис, тюленей и китов, а потом плывут на юг с мехами, шкурами и бочками ворвани. По дороге торгуют с кем смогут. Но если зима слишком длинна, а охота дурна… Единственное, что они тогда везут, — это сталь и веревки, чтобы вязать пленников.

Альтсин сплюнул в ладонь и вытер ее о мачту. На удивленный взгляд солдата ответил кислой ухмылкой.

— В море не плюют, чтобы не оскорбить Близнецов, — пояснил вор.

Боги, эта роль — чародей из портового города с матросскими навыками и матросским взглядом на мир, — втягивала его с каждой фразой и жестом. Он мысленно ухмыльнулся. Ты и правда не нашел вовремя свое призвание, сукин ты сын.

— То, что тут происходило, — вор повел рукой, — привлекло внимание не только нашей гильдии. Купцы, торгующие с северными княжествами, давно сообщали, что на море не видно несбордийских кораблей с мехами и ворванью. А значит — приближаются проблемы. Нас троих послали, чтобы мы проверили, что происходит на Севере, и мы быстро поняли, что тут дело не в обычной затянувшейся зиме. Владычица Льда сражалась с кем-то… с чем-то — и сражалась яростно. Мои товарищи… — Альтсин закатил глаза и махнул рукой, — посчитали, что нужно как можно быстрее доставить эти вести в Ар-Миттар. А я решил проверить, что, собственно, происходит.

— Любопытство — скверное качество.

— Может, и так. Я об этом не задумывался особо. Кроме того, солдат, ты и сам должен понимать, как порой обстоят дела. Трое идут на разведку, двое возвращаются ни с чем, а третий приводит пленника и немного писем, найденных на враге. Кого ждет награда?

— Это зависит от того, насколько хреновая армия, в которой он служит.

— Верно. Но в гильдии магов… порой как в армии, приходится себя показывать. Если нет связей…

«Осторожно, — с весельем говорил он сам себе. — Тут не нужна история бунтующего одиночки, которого никто не воспринимает всерьез. Хорошая ложь — самая простая».

Но Гессен выглядел вполне убежденным его сказочкой.

— И как ты добрался на север?

— Сперва через Авийское море, слушая, как несбордийцы куют новое оружие и готовятся к походам на юг. Потом путем охотников за шкурами перешел Лохарры, повернул на восток, вдоль границы гор и льда. За немалые деньги нанял запряжку собак и двух охотников… Тогда мы впервые увидели этих… — Он двумя пальцами показал клыки, выступающие из нижней челюсти. — Ахеров. На юге мы слышали о них одни легенды.

— На севере мы втыкаем друг другу железо в потроха. Хотя больше проблем с обычными бандитами. Сколько времени ты ехал?

Это был вопрос с подвохом. Какое, собственно, расстояние отделяло западный край гор от лагеря, в котором Альтсин получил лодку?

— Достаточно, чтобы отморозить яйца, — ответил он обтекаемо. — Причем несколько раз. Как вы это выдерживаете?

— Носим теплые подштаники.

— У меня тоже такие были, пока мы не попали в тот лагерь. Тот самый, который видели и вы.

Стражник вскинул брови.

— На вас напали?

Что-то в его голосе заставило напрячься. Альтсин помнил лагерь и окружающую его атмосферу отчаянья и смерти. Но там не было ненависти и насилия. История о банде дикарей, напавших на странников, требовала уточнений.

— Да… вернее — нет. Приняли нас хорошо… ты же видел тот лагерь, верно? Наши собаки… было утро, один из проводников думал дать им поесть, а несколько ахеров кинулись на кусочки рыбы, собачий корм. Не знаю, что произошло, но тот идиот вдруг оказался с ножом в руке, а несколько дикарей лежало у его ног. А потом в нашу сторону бросились и остальные. И на наших собак. Повалили проводника на снег и в несколько мгновений разорвали его зубами и ногтями, словно звери… а я… Ну, что говорить? — Альтсин махнул рукой, словно отгоняя надоедливую муху. — Что я бился до конца и героически погиб? Ты, пожалуй, не поверишь. Я выскочил из шатра как был и побежал куда глаза глядят. Наложил заклинание, ветер повалил все на моем пути, а я помчался туда, где видел лодки. На льду меня поймали бы достаточно быстро, а на воде был шанс.

Вор постучал по ребрам кораблика, выполненным из кости.

— Это продуманная конструкция. И достаточно быстрая, если помочь ей магическим ветром. Но я остался только с тем, что было у меня на хребте; запасная одежда, еда, котел… все пропало. Потом я поплыл на восток…

— Отчего на восток? — прервал его Гессен.

Альтсин пожал плечами: для такого у него уже был готов ответ.

— Сначала я, естественно, пытался поплыть на запад. Но против ветра и течения, в лодке без киля и с настолько примитивным рулем я делал, может, узел в час — причем непрерывно используя магию. У меня чуть голова не лопнула. Я ведь, чтоб ему, не бог! А потому я повернул на восток и поплыл за течением, пока не услышал твое бормотание. Тебе повезло, что над водой голос разносится далеко.

Гессен послал ему странный взгляд, словно бы эта тема его раздражала.

— Я молился. Не впервые, но никогда раньше — так… — Он не закончил. — А когда заметил твою лодку, в первый момент подумал, что за мной приплыл сам Реагвир.

Ну вот тебе… Вор едва не оскалился от уха до уха. Вместо этого спросил:

— Ты верный Владыки Битв?

— Верный? — Солдат нахмурился. — Нет. Скорее — нет. Я не слишком религиозен, не татуировал себе Дурвон, ничего такого. В горах лучше рассчитывать на хороший топор, крепкую веревку и сухую одежду. И на товарищей по отряду. Нет, я не почитаю Владыку Битв, я… просто принял его в качестве патрона.

— Патрона?

— Патрона. Преклоняешь колени перед Матерью, однако можешь кланяться и другим богам. Так работает мир.

— Я предпочитаю кланяться Близнецам Моря. — Еще одна ложь проскользнула сквозь его уста без малейшего усилия. — Но я слышал, что горцы чаще выбирают себе богом воинов Сетрена.

Гессен кивнул и улыбнулся, словно Альтсин только что произнес нечто мудрое.

— Именно. Почти все в Страже предпочитают Быка. А потому, когда доходит до боя, целая куча людей молится ему в один и тот же миг. А когда столько сразу морочит Рогатому башку, нет даже шанса, что он выслушает всех. Потому лучше просить о помощи Владыку Битв.

Что ж, сложно отказать в логике.

— Ловко.

— Я тоже так думаю. — Солдат подмигнул насмешливо, и Альтсину пришлось признать, что ему нравится такой рассудочный, лишенный фанатизма подход к религии. — Но если ты служишь Близнецам, то, может, мне стоит принести им жертву в благодарность за спасение?

Беспокойство резко кольнуло вора, словно кто-то ткнул в него шилом. Нет. Не может быть и речи. Ни один верный Реагвиру не станет приносить благодарности этим изнеженным, немощным…

Похоже, его ухмылка выглядела по-настоящему жутковато, поскольку Гессен склонился вперед и с явной заботой спросил:

— Все нормально?

— Да. Полный порядок…

Значит, так выглядит ревность бога. Словно малому ребенку приходится отдавать чужому человеку любимую игрушку. Даже после стольких тысячелетий, после безумия и утраты права называться богом людей — поскольку боги обязаны оставаться сущностями хотя бы слегка праведными, а не скотами, окунающими в кровь половину мира, — Кулак Битвы все еще чувствовал обычную, паршивую ревность при одной мысли о том, что «его» почитатель мог бы выказывать благодарность другому Бессмертному.

Нет, не Кулак Битвы. Эти эмоции были настолько живыми и яростными, словно касались Альтсина непосредственно. Объятие души бога приносило куда больше, чем просто дары и мощь.

«Ну, сукин ты сын, — едва не выругался Альтсин сквозь стиснутые зубы, — в этом случае твои чувства в расчет не идут. Покажу тебе, что такое щедрость и прекраснодушие».

— Фиал, наполненный ворванью и благовониями, вполне доставил бы им радость, — сказал он, хотя казалось, что слова эти — раскаленные добела шары железа, которые приходится выплевывать. — Собственно, даже пара, один для Ганра, второй — для его сестры. Ганр предпочитает сандал, а Аэлурди довольствуется щепоткой молотого янтаря. Вместо этого, конечно, можешь просто подарить им какую-нибудь мелочовку из янтаря: колечко, сережку, браслет. Хватит просто повесить его в часовенке Близнецов или бросить в море. Хотя, уверяю, жрецам пришелся бы по душе именно первый вариант.

На короткий момент он чувствовал себя величайшим скупцом мира, которому приходится отдавать в чужие руки кошель, полный золота. А потом пришло облегчение, словно кто-то снял с его спины тысячефунтовый камень. Чтобы скрыть то, что с ним происходит, вор наклонился и чуть прикоснулся к лежащему без сознания мужчине. Еще вечером жар, казалось, выжигал его изнутри и делал мокрым от пота, но сейчас лоб солдата был едва-едва теплым и сухим.

— Твоему товарищу явно получше.

— Ёлка всегда был крутым. Знал бы ты, что он творил, когда мы попали в… Нет, неважно, это долгая история. Если уж он не умер до сих пор, то будет жить. Хотя наверняка очнется голодным.

Альтсин оглянулся через плечо туда, где как раз начало розоветь небо.

— Полагаешь, остальная часть твоего отряда плывет на этом… на черном острове?

— Полагаю, это был корабль. — Гессен выказал проницательность, которую Альтсин и не заподозрил бы в простом солдате. — Большой корабль.

— Откуда такая мысль?

— Потому что горы — каменные, а камень тонет, чародей. А когда мы дрейфовали на льдине, несколько первых часов вокруг нас плавали разные штуки. Я выловил из воды вот такое. — Солдат сунул руку в карман и бросил Альтсину черную штуковину размером с половину ладони. — Это дерево того корабля.

Вор перехватил обломок и почувствовал себя так, словно в руки его попала зачарованная в черный кусок молния. С головы до ног пробежали мурашки, на миг он не мог перевести дыхание.

Его догадки насчет того, что за сила сражалась с Владычицей Льда, до сего момента были только догадками. Ох, Оум бросал множество намеков и чуть ли не дрожал, пытаясь сдержать эмоции, но, даже когда Альтсин покидал Амонерию, деревянный божок не сказал, каких новостей ждет. Но теперь вор держал в руках настоящее доказательство.

Это был тот самый вид дерева, из которого построено все «тело» божка сеехийцев. Та самая мелкая, почти незаметная игра слоев, та же необычная твердость. Только цвет был другим: вместо засохшей крови — матовая чернота.

— Ты улыбаешься, словно выбросил все шестерки в костях, чародей.

В голосе Гессена не было ничего, кроме искреннего интереса, но Альтсин не дал себя обмануть. Этот солдат сражался и служил слишком долго, чтобы доверять каждому, кого встретит, пусть даже этот кто-то спас ему жизнь. Возможно, он и купился на историю о странствии магов с юга, но все еще непроизвольно искал в ней слабые места. А с этой точки зрения, они были очень похожи друг на друга.

Альтсин ухмыльнулся еще шире. Так, как сделал бы это маг, который заметил великолепный шанс.

— Кое-где на западном побережье еще рассказывают легенды о кораблях, огромных, как города: мол, некогда отплыли к закатному солнцу, — начал он. — Или сказки о парне, который полюбил девушку с такого корабля, а едва та исчезла, окаменел от отчаяния и теперь стоит на приморской скале, обросший плющом, ожидая ее возвращения. Говорят и о том, что однажды эти корабли вернутся с трюмами, наполненными золотом, украденным у солнца, — и настанут времена, полные счастья и благости.

Рассказ об окаменевшем парне, ждущем свою любовь, и вправду был популярен у приморских народов, но легенда эта не относилась к Бессмертному Флоту. И почти в каждом городе и селении имелся такой вот «влюбленный» — напоминающий человеческую фигуру камень, торчащий в воде. Но вор не боялся, что солдат обвинит его во лжи. Кто мог бы знать все легенды и сказки на много тысяч миль побережья?

— Наша гильдия интересуется такими историями, — добавил он. — Потому что если один из этих кораблей… если он — настоящий… ну…

— Что? Ты станешь архимастером?

— Да насрать на гильдию. Я должен его увидеть. Его — или что оно там есть.

Они обменялись искренними улыбками, а после этого Альтсин застонал и поднялся.

— Пусти меня к рулю. Посмотрим, смогу ли я выбить из этой лодочки еще что-нибудь.

Глава 30

Маахир поднял голову, махнул ушами и издал протяжный, вызывающий трубный звук. Самий похлопал его ласково по голове и сказал:

— Он все еще сердится, потому что не может идти с остальными слонами.

Деана устроилась на лежанке поудобней, потянулась так, что в спине хрустнуло.

— Так он не знает, какая это честь — носить на спине Пламя Агара?

Мальчишка развернулся и подмигнул ей.

— Слоны на такую честь ссать хотели. Честно говоря, они настолько велики, что могут ссать на все. Но то, что он не идет с остальными, — это хорошо, поскольку там есть несколько молодых самцов, которые охотно бросили бы ему вызов — и тогда у нас были бы проблемы. Самки лучше контролируют стадо.

— Ты мне это говоришь?

Махаут быстро улыбнулся, но сразу же сделался серьезен.

— Многие из них не вернутся домой.

— Мы идем на войну, Самий. Я не хотела ее, но выбора у меня нет. И я хорошо знаю, как много слонов могут быть ранены или убиты. Как знаю и то, что еще больше людей ждет та же судьба. Как справляется Бримгорн? — Было странно просить десятилетнего мальчишку оценивать мужчину, который мог бы оказаться его дедом, но Деана доверяла мнению махаута.

Самий пожал плечами. За такие жесты она его и любила: махаут был единственным во всем лагере, кто осмеливался вести себя подобным образом в ее присутствии. Словно перед ней сидела молодая версия отравителя со всей его иронией и нахальством.

— Он умный. Разбирается в слонах как мало кто. И знает, как использовать их во время боя, а нуавахи ему доверяют.

— Это хорошо. — Деана приподнялась из позы полулежа и осмотрелась.

Маахир шагал посреди колонны Буйволов. Отряды тяжелой пехоты, насчитывающие по сто двадцать человек, стройными рядами маршировали перед ним, позади и вокруг. Вчера решили, что армия на один день оставит дорогу, которая, хотя и удобная, была узкой настолько, что войска Коноверина растягивались на ней змеей в десяток миль. Идеальная ситуация для засады. Вместо этого они вышли на широкую равнину, сухую и твердую, на которой повозки могли двигаться лишь немногим медленнее, чем по дороге, зато тридцать пять тысяч людей могли встать в строй, куда более подходящий для атаки или защиты. Буйволы посредине, Соловьи на флангах и в далеком авангарде, слоны и отряды наемников — позади. Мощное, сомкнутое построение, которое позволяло быстро расставлять и собирать лагерь и благодаря которому они могли быстро приготовиться к бою.

А битва неминуемо приближалась. К вечеру они должны были добраться до места, где Тос начинала петлять, создавая два больших изгиба, которые тут называли «задницей». Там они напоят животных и людей, отдохнут и, если им удастся удержать скорость, через три дня окажутся под Помве.

Деана взмахом руки поприветствовала нескольких Соловьев, что их сопровождали. Кони солдат все еще фыркали и шли боком, недовольные обществом слона, но всадники их контролировали. Остальные стражники ехали в десятке шагов позади Маахира, время от времени перекрикиваясь и переругиваясь с пешими. Деана внимательно прислушивалась к таким «дискуссиям»: слова и жесты летали туда-обратно, время от времени прерываемые вспышками смеха. Воинский дух армии находился на высоте, а традиционное соревнование между Родами Войны потихоньку уступало место почти братскому чувству. И Буйволы, и Соловьи происходили из солдат-рабов, а враг их был теперь вполне определен.

И — прекрасно.

Вот уже два дня во время их совещаний они пытались разработать какую-то стратегию в близящейся битве, но проблема состояла в том, что кроме примерного числа бунтовщиков коноверинцы почти ничего не знали об армии восставших. Сколько и какой пехотой располагал Кровавый Кахелле? Сколько было у него стрелков и кавалерии? Подтянул ли он лагерь под город, как сделал это во время прошлой битвы, или же поступил иначе?

Последние рапорты из Помве говорили, что отряды Уавари Нахс, которые принимали участие в резне гегхийской армии, все еще не появились под городом. Где же они сейчас? Что делают? Сколько их? Может, они бросили меекханских союзников и отправились на родные равнины — или же, напротив, собирают силы для близящейся битвы? Деана хорошо помнила Деменайю — Королеву Невольников, и если мужчины ее народа и правда настолько же велики, как она, следовало считаться с их силой.

Ссоры и дискуссии продолжались все время. Деана удивлялась упорству, с которым оба аф’гемида и часть высших офицеров, принимающих участие в советах, бросались военной терминологией, свободой, с которой они чертили на картах смелые маневры и неожиданные контратаки. Она быстро заметила, что во время их бумажных стычек армия бунтовщиков всегда вела себя так, как желали того коноверинские командиры, отряды рабов уничтожались или бросались наутек в панике, именно когда офицерам это было на руку, и никогда не пытались контратаковать или ставить ловушки.

Война на карте всегда полна легких побед.

Она не вмешивалась в споры. Чувствовала, что присутствующим тут мужчинам те необходимы, что в какой-то мере это помогает им сбросить напряжение. Во время настоящей битвы не будет времени на пустые развлечения, останутся только боль и кровь.

От авангарда растянувшейся на милю армии шел галопом всадник, размахивая красной тряпкой. Посланник с важными вестями.

— Госпожа!

Всадник остановил коня в нескольких шагах от Маахира так резко, что скакун недовольно заржал и почти присел на задние ноги. А потом — развернулся и поравнялся со слоном.

— Госпожа. Мы их нашли.

— Кого? — Картинка армии рабов, которая вышла из лесу, чтобы дать им битву, заморозила ей кровь в жилах.

— Меекханцев. Генерала Ласкольника и остальных. То есть, — гонец казался смущенным, — они…

— Ждали вас?

— Да, госпожа. Ждали. И просят аудиенции.

Она задумалась. До того как они разобьют вечерний лагерь, оставалось еще как минимум два часа. Письмо из меекханского посольства, которое она должна была вручить прославленному командиру, ехало где-то в повозках вместе с шатром и остальными ее вещами. Она не станет останавливать марш всей армии, чтобы его найти.

— Сообщи, что мы встретимся с ними вечером, когда поставим лагерь. С ним и с его людьми. Я приглашаю их на ужин. Могут не наряжаться.

* * *

— Ты готова? Все ждут.

Дагена сунула голову в палатку и смерила ее критичным взглядом. Кайлеан посмотрела на нее враждебно. Эта негодница уже успела принарядиться?

— Одно слово, Даг, — процедила Кайлеан сквозь зубы. — Одно только слово, и, клянусь, я тебе врежу, и пойдешь на пир с подбитым глазом. И не устраивай мне тут сквозняка, потому что сейчас станут таращиться все.

Кайлеан как раз пыталась надеть самую чистую сорочку, которая у нее нашлась, когда в палатку всунулась и голова Леи. Девушка уже успела умыться, вплести в волосы горсть разноцветных бусин и мазнуть глаза тушью. Тушью! Боги, она и правда возит в своих сумах все.

— У тебя или сиськи сделались меньше, или ты молодеешь, — серьезно проговорила Лея. — Полагаю, тебе стоит побольше есть.

— Заткнись, а не то я за себя не ручаюсь. — Кайлеан наконец выиграла бой с сопротивляющимися пуговицами, потянулась за корсетом и вступила в новую схватку, со шнурком, который никак не хотел пролезать в проушины. — Остальные уже готовы?

— Естественно. Знаешь, как оно бывает с парнями: возьмут чистые онучи, вычистят остатки последнего обеда из усов — и уже готовы. — Дагена ослепительно улыбнулась. — А если мы уж вспомнили о чесании, то — одолжить тебе скребок?

Кайлеан завязала под грудью симпатичный бант, с некоторым беспокойством констатируя, что Лея, кажется, права: за последний месяц она и вправду словно сделалась моложе.

— Нет, не нужно. Я готова.

— Пойдешь с этой косой?

— Да. И заткнитесь обе. Выходим.

Чаардан уже собрался снаружи. Все выбрали наименее поношенные одежды, а Кошкодур, кажется, и правда подрезал и причесал усы. Кроме того, все выглядели несколько странновато без панцирей и шлемов. Ласкольник только кивнул ей и указал на нескольких солдат в желтых якках:

— Наш эскорт. И оставь сабли, дочка, мы идем безоружными.

Она отстегнула пояс и бросила его в палатку. Без оружия. Чтоб ему.

Двинулись ввосьмером, сопровождаемые вооруженными солдатами. Лагерь был большим, а место на ночлег им выделили с самого краю. Похоже, имя Генно Ласкольника значило тут поменьше, чем в Империи.

Лея ткнула Кайлеан в бок.

— Сейчас убедимся.

— В чем?

— Правда ли ими правит иссарская дикарка. Мать мне рассказывала о них. Закрытые лица, чтобы не видеть, насколько велики их зубы, а питаются они телами мертвых врагов.

— Лея, — буркнул Ласкольник себе под нос, даже не оборачиваясь.

— Да, кха-дар?

— Без необходимости — молчишь, а если тебя о чем-то спросят, отвечаешь просто и вежливо. Я знаю, какие предрассудки у племен Малых Степей, — и мне не хочется, чтобы ты что-то такое ляпнула.

— Это не предрассудки. Мать говорила мне…

— Это приказ.

— Слушаюсь, кха-дар.

Они миновали очередные ряды палаток, большие котлы, висящие над кострами, щиты и длинное оружие в стойках. Множество солдат, что ждали ужина, все еще были в чешуйчатой броне, в наголенниках и высоких шлемах. В пляшущем свете огня и факелов коноверинская тяжелая пехота казалась ожившими гранитными статуями, которые только и ждут, чтобы двинуться и раздавить врага.

— Выглядят крутыми сукиными детьми, а, кха-дар?

— А они такие и есть, Сарден. Я читал рапорты Пальца.

— Будет непросто, да? В смысле… нашим под городом.

— Поглядим. А теперь — тишина. Приближаемся.

Они и правда почти пришли. Кайлеан глянула из-за спины Йанне и признала, что властительница Коноверина знала свое дело. Ее шатер был размером с большую корчму и наверняка с таким же числом «комнат» внутри. Окружало его кольцо факелов и кордон солдат, похожих на тех, которые сопровождали чаардан.

А один из них без церемоний откинул клапан и обратился к пришедшим на хорошем меекхе:

— Деана д’Кллеан, Госпожа Ока, Пламя Агара ждет. Входите.

Внутри горели масляные лампы, прикрытые стеклянными колпаками; пахло специями. Молодая служанка молча поклонилась и повела его в главное помещение, где ждал стол, уставленный серебром и окруженный дюжиной стульев.

Когда они вошли, высокая женщина, одетая в свободное платье бледно-розового оттенка, встала и приглашающе кивнула им. Нет, поправила себя Кайлеан, не им, а Ласкольнику, хотя сложно было понять, куда она смотрит, поскольку лицо ее скрывалось за матовой завесой, из-за которой лишь едва-едва поблескивали глаза. В том, как эта женщина стояла — с двумя короткими саблями, пояса которых охватывали талию, в том, как она держалась, — было что-то дикое и опасное. Сплетни о том, что она умеет владеть оружием и не избегает пользоваться железом, наверняка содержали зерно истины.

— Это честь — принимать у себя прославленного генерала Генно Ласкольника, победителя восточных варваров, — сказала хозяйка шатра.

Кайлеан вздрогнула, застигнутая врасплох. Не тем, что властительница Коноверина пользуется языком Империи, но тем, что говорит на нем настолько совершенно. Ведь даже Кайлеан, окажись она в центральных провинциях, сразу выделилась бы акцентом как дикарка с Востока. Речь этой женщины звучала безошибочно. Словно у рожденной в сердце Меекхана аристократки.

Кха-дар вежливо поклонился и коротко представил ей чаардан. Закрытое тканью лицо Госпожи Ока поворачивалось к каждому, и иссарка одаривала следующего легким поклоном.

— Я рада, — произнесла она в конце. — Прошу, садитесь.

Они заняли места и некоторое время смотрели только в пустые тарелки и бокалы. На Востоке гостей приглашали к столу, который уже гнулся от яств. Деана д’Кллеан, как видно, хорошо читала по их лицам, поскольку отозвалась с явным беспокойством:

— Вы устали и голодны. А тут ужин начинается с того, что гостям подают воду и вино… — Она хлопнула в ладони, и вокруг стола закружили служанки с графинами и кувшинами.

Три бокала перед Кайлеан были наполнены с ловкостью, которая свидетельствовала о прекрасной тренированности слуг. Вода, вино, светлое, словно мед, и темное, словно кровь. На выбор, по цвету.

— Простите, что я не составлю вам компании за едой, — сказала хозяйка. — Обычаи моего народа запрещают мне открывать лицо.

При этих словах Ласкольник встал и низко поклонился, приложив руку к сердцу.

— Обычаи иссарам мне не чужды, госпожа. Оттого ты не должна извиняться перед нами. Однако я позволю себе поднять первый тост. За Госпожу Ока, которая была избрана Агаром-в-Огне, владычицу бриллианта Дальнего Юга, Белого Коноверина.

Он поднял бокал, наполненный золотым напитком. Кайлеан встала, как и остальные, и отпила из хрустального бокала. Легкий, чуть кисловатый цветочный и фруктовый вкус поддразнивал язык. Вино было легким, как облачко. Нужно бы с ним поосторожней.

— Благодарю. — Деана д’Кллеан легким взмахом руки ответила на тост. — Я должна признать, что меня совершенно справедливо предупреждали насчет тебя, генерал.

— Предупреждали?

— Да. Мол, под маской крутого солдата скрывается ловкий дворянин и политик.

Владычица Коноверина снова хлопнула в ладони, и на стол принялись выставлять исходящие паром миски. Главное место занял запеченный ягненок, однако вокруг него громоздились посудины с птицей, свининой, рыбой и паштетами. А еще каша, рис, чечевица, приготовленная как минимум пятью способами, к тому же дюжина соусов. Кайлеан вздохнула и поняла, что взять с собой Бердефа было ошибкой; сейчас ей казалось, что каждое блюдо разрывает ее обоняние божественным ароматом, — и едва успевала сглатывать слюну.

Она сжала зубы и загнала пса поглубже. Что лс, сегодня развлечений у него не будет.

— Я должен признать, что ты оказываешь мне излишнюю честь, госпожа. — Кха-дар красноречиво глянул на служанку, которая, похоже, хотела наполнить его тарелку, и сам положил порцию каши и печеного голубя, после чего обильно полил все соусом. — Я немного крутился подле императора, а потому чуть пообтесался, но мне далеко до настоящего дворянина. Моим людям тоже. Позволишь ли нам самим воспользоваться всей этой красотой? Мы не привыкли, чтобы нам кто-то прислуживал.

Хозяйка кивнула, сделала короткий жест, и служанки быстро покинули зал. И тотчас зазвенела посуда, когда все накинулись на еду. Кайлеан положила себе кусок свинины, ягнятины и шмат жирного каплуна. Уловив взгляд Леи, только пожала плечами. Ну, та же сама говорила, что Кайлеан худеет.

— Интересный способ попросить, чтобы мы остались наедине. — В голосе Деаны звучало легкое веселье. — Однако я все еще остаюсь при своем мнении. Ты носишь маску, за которой скрывается ум быстрый, будто горный ручей, и острый, словно ифир. Нычего странного, что Империя так сильно выражает обеспокоенность твоей судьбой.

Кха-дар глотнул, прополоскал рот вином, а лицо его обрело выражение вежливого интереса.

— Обеспокоенность? Это странно.

— Странно? — Деана д’Кллеан идеально скопировала тон Ласкольника. — Ох, нет, это совершенно понятно. Если бы я была меекханской императрицей и если бы мой лучший командир конницы странствовал в тысячах милях от дома, в самом сердце военной метели, поверь, я бы тоже громко и отчетливо выражала свою обеспокоенность. И, несомненно, приказала бы тебе немедленно возвращаться.

— Это может быть непросто, учитывая, что мы-то как раз и находимся в центре военной метели. Кроме того, ты наверняка слышала, госпожа, что я не слишком покорный человек. На меня не так легко набросить узду.

— Да, я слышала. Но полагаю, что для любого коня найдется лонжа достаточно длинная, чтобы его контролировать. Однако пока что — пейте и ешьте. И рассказывайте. Как там Кровавый Кахелле?

Кайлеан едва не поперхнулась. Откуда она знала? Кха-дар, однако, отреагировал так, словно ожидал этого вопроса.

— Неплохо, госпожа. И еще он зол на родину. За то, что та не делала ничего, чтобы облегчить судьбу рабов в твоей прекрасной стране. Рабов, умирающих от непосильной работы, от кнута, голода и болезней. — Ласкольник встал и положил себе еще одного голубя. — Рабов, выплевывающих легкие на рудниках, умирающих от укусов насекомых при корчевании леса и осушении болот, годами гнущих спины на плантациях и бросаемых в реку с камнем на ногах, когда они уже слишком стары, чтобы работать. Рабов, которых заставляют сражаться до смерти ради развлечения зевак, которых насилуют, пытают и убивают. Уверяю тебя, Госпожа Огня, владычица Белого Коноверина, что Кахель-сав-Кирху был зол на Меекхан за то, что тот не сделал ничего, чтобы исправить их судьбу. И бросил все эти обвинения мне в лицо — а я не знал, куда прятать глаза.

— Верно. — Пальцы иссарской воительницы затанцевали по поручню стула. — Вина Империи кажется бесспорной. Я подумывала, как вы чувствуете себя там, на севере, зная, что каждый локоть шелка, каждое зернышко перца и каясдая унция шафрана, которые вы привозите от нас, омыты слезами и кровью ваших родичей? И как вы чувствуете себя сейчас, во время восстания, когда имперское посольство молчит целыми месяцами, а когда наконец отзывается, то речь идет только о спасении одного генерала? Даже не о его людях… Словно бросать собственных граждан, солдат, которые проливали кровь за Империю, стало в последнее время сутью меекханской политики.

Они обменялись короткими взглядами: Файлен, Нийар, Кошкодур, Дагена, Лея, Йанне Неварив и Кайлеан. Это правда? Кха-дару придется их оставить?

Но Ласкольник взглянул на них с таким выражением лица, словно услышал дурную шутку и не знал теперь, кривиться ему или улыбаться через силу. Она сразу успокоилась. Кха-дар никогда бы не бросил чаардан.

И речи быть не могло.

Их командир взглянул на сидящую во главе стола женщину и задумчиво кивнул.

— Чудесная речь, Госпожа Ока. Почти совершенная. Я думал, что встречу тут забитую девушку из варварского племени, которую вынес к власти каприз огненного божка и которая и платья не сменит, если кто-то из тянущих за веревочки кукловодов ей этого не прикажет. Сказать честно, я думал увидеть за твоим столом еще нескольких человек. Может, Варалу, прежнюю наложницу князя, теперь управляющую дворцом, может — его отравителя или Великого Кохира, который чудесным образом узнал, когда стоит продемонстрировать миру нерушимую преданность — как раз перед тем, как ты выпустила кишки Обрару из Камбехии. И я теряюсь в домыслах, настолько ли несущественен твой разговор со мной — или, напротив, не чрезвычайно ли он важен.

— Речь прежде всего о твоей безопасности, генерал.

Казалось, что Ласкольник на этот раз удивился по-настоящему.

— О безопасности?

— Уверяю, что именно так. Когда бы ты назвал Агара «огненным божком» при одном из солдат Родов Войны, то мог бы потерять голову прежде, чем я успела бы его удержать. И возвращаясь к теме, генерал: если вы находились в лагере рабов, то, возможно, вы принимали участие и в бою с гегхийцами?

Кайлеан оторвала ножку каплуна и всадила в нее зубы, следя при этом за словесным поединком — грязной схваткой, поскольку собеседница Ласкольника прятала лицо, а язык ее тела был скромен и скуп, словно у монашки. Голос тоже выдавал весьма мало. Непросто вести спор, когда не ясно, доходят ли твои аргументы до собеседника и ранят ли его твои оскорбления. Но кха-дар, казалось, был совершенно удовлетворен и спокоен.

— И откуда такие мысли? — спросил он, поднимая бокал к губам.

— Твои люди носят следы недавнего боя; он, — тонкий палец указал на Кошкодура, — весь поцарапан, тот мощный юноша припадает на ногу, а эта небольшая девушка из племени харундов кривится, когда протягивает к чему-либо левую руку. Я готова поспорить, что досталось ее ребрам. Если вам необходима помощь — у нас в лагере есть неплохие врачи.

На миг вокруг стола установилась такая тишина, что было слышно, как потрескивают фитили в лампадах.

— Как видите, в ношении экхаара есть свои плюсы. Никто не замечает, что я смотрю как раз на него.

Кусок мяса встал у Кайлеан поперек глотки. Она быстро потянулась за вином.

Лея с вызовом глянула на их хозяйку.

— Откуда ты знаешь, что я из харундов?

— Узнаю племенные бусины. Хотя и не все. Но только твои одноплеменники используют эти цвета и носят их таким вот способом. Я — из д’яхирров, чьи земли граничат с Малыми степями. Мое племя высоко ценит ваших воинов, это прекрасные лучники и совершенные конники. Скрестить с ними оружие — честь.

Кажется, впервые в жизни Лея не нашла слов.

— Спасибо, — выдавила она наконец.

— Не за что. Так что, генерал, столкнись вы с некими бандитами, несомненно, проинформировали бы меня об этом? Хотя бы затем, чтобы возбудить во мне сочувствие или озабоченность. Я ведь права?

Ласкольник отставил хрусталь, откинулся на спинку стула и усмехнулся с вызовом.

— А если бы нам и правда удалось укусить гегхийцев?

Деана д’Кллеан пожала плечами.

— Это чужая армия на территории Белого Коноверина, а намерения ее командующего вовсе не были чисты. Случись такое, я бы поблагодарила вас за отвагу и боевые умения, поскольку, вижу, при тебе ровно столько же людей, со сколькими ты выехал из столицы. Какую ошибку совершил Сехравин? Ну, кроме того, что недооценил врага.

Ласкольник послал ей одну из тех улыбок, благодаря которым он и получил от кочевников прозвище Серого Волка. В этот момент его улыбка значила «ничего тебе не скажу, и не воспринимай меня как глупца, а не то я начну кусаться».

— Ты сама мне советовала, чтобы я был осторожен в словах. А потому — официально признать, что я, как представитель Меекхана, сражался на стороне взбунтовавшихся рабов? Я, Генно Ласкольник? Правая рука императора? Ох, после чего-то такого я просто чувствую, как Креган приказывает драть шкуру даже с меня… Впрочем, полагаю, что у тебя уже есть доклады об этом сражении. Что говорят твои стратеги, госпожа? Какие выводы они извлекли из рассказов недобитых?

Хозяйка наклонилась вперед и сложила ладони в пирамидку. Кайлеан поставила бы любую сумму на то, что женщина сейчас улыбается.

— Хантар Сехравин отнесся к врагу свысока. Дал битву между горами, поросшими лесом, и оперся в атаке исключительно на магов. А когда дошло непосредственно до битвы, а колдуны перестали быть полезны, оказалось, что он слишком растянул силы и не сумеет ни отступить разрозненными отрядами, ни перегруппировать их. Можно сказать, что, как и в случае с большинством такого рода поражений, причиной его проигрыша было высокомерие. Но зато в своем княжестве он почти полностью подавил восстание, а потому наверняка полагал, что и тут дело пойдет гладко.

Ласкольник перестал улыбаться.

— А высокомерие — не твоя слабая сторона, верно, госпожа?

Женщина, сидящая во главе стола, громко рассмеялась. А потом — Кайлеан даже рот приоткрыла от удивления — неожиданно встала, подошла к столу и лично наполнила бокал их командира.

— Высокомерие? Наверное, немного есть. Я, например, верю, что умею настолько хорошо сражаться тальхерами, чтобы без проблем победить любого из твоих людей. Даже в сражении против двух или трех одновременно, хотя я и не видела, как они владеют оружием. Это высокомерие, верно?

Она пошла вокруг стола, наливая вино остальному чаардану.

— Вы мои гости, ешьте и пейте. И не обращайте внимание на мое бахвальство. Беременность порой приводит к тому, что я веду себя странно.

Беременность? Кажется, кха-дар об этом вспоминал. Но пока что по Госпоже Ока ничего не было видно. Когда Деана д’Кллеан наклонилась, чтобы наполнить бокал, стоящий перед Кайлеан, девушке показалось, что к ней она приглядывается несколько дольше, чем к остальным. Потом иссарка вернулась на свое место.

— Но я также верю, — продолжила она, — что Кровавый Кахелле — хороший командир и уже сумел создать из этой орды взбунтовавшихся рабов настоящую армию. С офицерами во главе сомкнутых рот и со всем, что требуется армии: с мастерскими, госпиталями и ремесленниками, которые производят оружие и броню. Еще никогда в истории Дальнего Юга ни одно восстание рабов так не выглядело. Я ошибаюсь? Нет, не отвечай. Двадцать тысяч гегхийских трупов в лесу — лучшее тому доказательство.

Ласкольник потянулся за бокалом, но не поднял его к губам.

— К чему ты ведешь, госпожа? Потому что я могу только уверить, что даже если ты победишь Кахела-сав-Кирху, то сто или двести тысяч меекханских трупов не улучшат твои переговоры с Империей.

— Пока что Империя молчит, генерал. И больше смотрит на восток, чем на юг. Потому им так важно твое возвращение. Кажется, ты слишком рано покинул Великие степи, а там вдруг сделалось горячо. А истина в том, что, кроме умения биться саблями, больших талантов у меня нет, а потому и червь высокомерия не точит меня. Потому-то я и не отношусь к рабам легкомысленно и не дам втянуть себя в сражение на их условиях. — Она вдруг подалась вперед и быстро проговорила: — И клянусь слезами Великой Матери, если бы они не осадили Помве, я бы не двинула на них свою армию. Они не дали мне выбора! Но если ты едешь из лагеря Кахелле, то наверняка везешь для меня вести от него. Ну так что? Просил тебя, чтобы ты говорил от его имени? Что у тебя есть для меня?

Ласкольник вздохнул, взболтал вино в хрустале и поднял тот к губам, но на половине движения передумал. Взгляд его остановился на закрытом завесой лице Деаны д’Кллеан.

— Естественно, госпожа. Кахель-сав-Кирху не желает войны. Жаждет только свободы для себя и для каждого раба, кто захочет снять ошейник.

— А полагаешь, что найдутся и те, что не захотят?

Кайлеан много бы дала, чтобы сейчас увидеть лицо их хозяйки. Потому что тон, которым она задала этот вопрос, был… пугающе равнодушным. Кха-дар, однако, спокойно продолжал:

— Люди бывают странными, госпожа. И все же до этого момента большую часть бунтовщиков составляли так называемые грязные. Немалое число домашних и пепельных не пытаются бежать и не присоединяются к восстанию. Кахель-сав-Кирху не желает освобождать тех, кому не нужна свобода. Но остальные… Кровавый Кахелле просит, чтобы ты освободила и согласилась на возвращение домой тех рабов, кто этого пожелает. И чтобы позволила ему закончить дело с Хантаром Сехравином. Он жаждет мести за нападение на свой лагерь и за огонь, который поглотил сотни жизней. Покончив с гегхийцами, он хочет вести переговоры с тобой.

Владычица Белого Коноверина неожиданно откинулась и расхохоталась. В зале воцарилось замешательство. Не такой реакции они ждали после сообщения генерала.

А когда она закончила смеяться, ее очередные слова были словно отравленные стрелы, втыкающиеся в сердце:

— Генерал… ох, генерал. Наверняка с того времени, как ты покинул лагерь рабов, ты двигался проселками и не получал никаких известий, верно? Подумать только, я всерьез полагала, что ты принесешь хотя бы шанс на мир, что Кахель-сав-Кирху отослал тебя с предложением мира или хотя бы с просьбой, чтобы мы начали такие переговоры. Но он уже много дней осаждает Помве. Да, я знаю, что у него для этого серьезная причина, но уверяю тебя, что его интересует только город с его запасами продовольствия и оружия. Он и не думал ударить по лагерю гегхийцев. Выставил тебя дураком, дорогой генерал, отправив с посольством, которое совершенно бессмысленно. Может, он надеялся, что, когда ты представишь мне его, — Деана легкомысленно махнула рукой, — «предложение», я не стану так спешить и у него окажется время, чтобы захватить Помве? А может, рассчитывал на то, что если захватит город, а ты изложишь мне это дурацкое требование, то я от злости прикажу тебя убить? В конце концов, я же просто варварская дикарка. А? Не имел смелости сделать этого сам, но, если бы Белый Коноверин измазал руки кровью Генно Ласкольника, Империя бы никогда нам этого не простила.

Госпожа Ока резко встала и оперла ладони в стол.

— Полагаешь, генерал, что мне не открыта душа Кровавого Кахелле? Он знает, что, когда победит мою армию, ничто и никто на юге не сумеет ему противостоять. Гегхийцы разбиты, Камбехия — в хаосе, а три оставшихся княжества падут перед ним на колени, едва он топнет ногой.

Она отошла от стола и двинулась вокруг него, выстреливая из себя слова так быстро, что порой ее едва удавалось понять:

— Его амбиции росли с каждой победой. И если он знаком с историей Дальнего Юга, то знает, что однажды уже случилось, что взбунтовавшиеся рабы смели старый порядок и установили новый. Я говорю о Родах Войны. О солдатах-рабах, которые тысячу лет назад вместе с жрецами Агара посадили на трон властелина-марионетку и начали всю эту истерию насчет чистоты крови и вхождения в Око. А раньше тут почитали Баэльта’Матран. Так отчего бы не вернуться к корням? Не уничтожить старое и не отстроить еще более древнее? Покорить весь Юг, перенести его столицу подальше от Ока, а Агара, согласно меекханской традиции, снова запихнуть в божественную Семью. А потом короновать себя императором новой империи. Или хотя бы королем, чтобы не раздражать амбиции своей прежней родины. Разве Меекхан воспротивится такому? Или, возможно, решится поддержать нового властелина — деньгами, магией и советчиками? А может, даже и войсками. Как полагаешь, генерал?

Она закончила, а Кайлеан вспоминала последний совет в штабе повстанцев, их планы убить Хантара Сехравина, снова перенести восстание в Северную Гегхию, а потом занять Южную Гегхию. Скрывали ли эти слова в себе более глубокий смысл? Кахель-сав-Кирху знал, что если он выступит на Белый Коноверин, где находится Око Агара, то ему придется сражаться со всем Дальним Югом. Но если он втянул бы коноверинские войска в битву подальше от столицы, а потом — еще и разбил, то сумел бы после покорить все княжества одно за другим. А дальше? Верно ли угадала молодая владычица насчет того, какие амбиции рождаются в сердце вождя повстанческой армии?

Но в следующий момент Кайлеан легкомысленно скривилась, решив, что ей-то до того вовсе нет дела. Эти сукины дети, годами заковывающие других людей в цепи, тяжело трудились, чтобы собрать именно такой урожай.

Деана д’Кллеан, Госпожа Ока, пожалуй, поняла, какими тропами блуждают ее мысли.

— На совести Дальнего Юга достаточно грехов. Гордыня, жестокость, жадность и безумная убежденность в собственной исключительности. Но он не заслуживает, чтобы его утопили в крови и превратили в меекханский протекторат, к чему, похоже, ты, генерал Ласкольник, пытаешься приложить руку! — почти крикнула в конце иссарка.

Последняя фраза была пропитана таким злым презрением, что, казалось, слова провисели в воздухе еще некоторое время после того, как она их произнесла, — шипя и рассеивая мерзкий запах. Сделалось и правда скверно.

Ласкольник вскочил на ноги, а лицо его скривилось в неприятной гримасе.

— Тут, девочка, играют другие силы, а не амбиции одного солдата и ненависть тысяч рабов. Ты этого не видишь? Твое вхождение в Око, то, что происходит в различных местах по всему миру, религиозные бунты, боги, что суют пальцы, куда только могут, толпясь в дверях нашего мира. А может — там стоят не только они. Не будь дурой, тут дело не в каком-то там восстании и не в смене власти среди смертных. Кто-то играет тобой, мной, Империей, Дальним Югом, Отцом Войны в степях, и даже, чтоб его, иногда мне кажется, что некто играет фальшивыми костьми с самими богами. Твоя победа либо поражение может иметь значение для судьбы мира, но, ради Милосердия Великой Матери и Гривы Лааль, не дай вести себя, словно ребенка с завязанными глазами!

Все застыли в неподвижности. Предыдущая тишина показалась теперь ором рядом с той, что воцарилась нынче.

И вдруг ее сломал смех. Звучный и искренний. И, по крайней мере, не злой. Деана д’Кллеан смеялась не слишком громко, но так, что Кайлеан невольно почувствовала к ней искреннюю симпатию.

Эта женщина — нет, эта девушка, должно быть, танцует на краю пропасти и справляется с такими вещами, о которых наверняка даже не думала несколько месяцев назад. А теперь она еще и сделала нечто, чего никому из чаардана ни разу не удалось совершить, — потянуть Генно Ласкольника за язык.

— Моя тетка была права. Дай мужчине выпить несколько бокалов вина, а потом выведи его из себя и одновременно оскорби. И он выкрикнет тебе в лицо больше, чем сказал бы в постели.

Госпожа Ока демонстративно обмахнулась руками, словно дама, чувствующая чрезмерный прилив чувств.

— Спасибо, генерал. За честность и подтверждение, что все, даже сильный Меекхан со своей армией шпионов, чувствуют себя настолько же растерянными, как я. Еще вина?

Некоторое время они молча смотрели, как она наполняет бокалы.

— Простите за такую непосредственность, — сказала она, садясь на свое место. — Среди иссарам хозяин заботится, чтобы посуда гостей всегда оставалась полна. Я просто хотела хотя бы на миг почувствовать себя… обычно. Но можешь мне поверить, генерал Ласкольник, я не только подозреваю — я знаю, что игра идет на многих досках. Несколько месяцев тому мой мертвый брат, которого никогда не было, — извините, это сложная история — спас жизнь мне и князю Лавенересу. А когда я вошла в Око… я почувствовала печаль и беспокойство Владыки Огня. Сильнейший из местных богов чего-то боялся. И он все еще боится, изо дня на день — все сильнее. Я знаю это, поскольку Око говорит со мной странным образом. Хм… полагаю, эти тайны будут достаточной платой за секреты, которые я похитила? Твой император должен быть доволен, когда ты ему их расскажешь.

Кайлан глянула на улыбку Ласкольника. Ярость заметно смешивалась в нем с мрачным весельем.

— Ты поддела меня, госпожа. Я сделал именно то, что Хантар Сехравин: отнесся к противнику легкомысленно. Но императору придется подождать моего рапорта.

— Мы не противники, генерал, — сказала Деана решительно. — И я бы не осмелилась приказывать твоему господину ждать. Никогда.

Она быстро хлопнула в ладоши, и молодая служанка появилась у входа, держа серебряный поднос с письмом.

— От Крегана-бер-Арленса, императора Меекханской империи. Адресовано лично тебе, генерал.

Девушка подала письмо Ласкольнику и бесшумно исчезла. Кха-дар некоторое время подозрительно крутил письмо в руках.

— Тут нет печати, — заметил он.

— Письмо не было запечатано, но меня уверили, что ты опознаешь его аутентичность. Меня также уполномочили ознакомиться с его содержанием, а потому я его прочла. Если вкратце, император приказывает тебе немедленно вернуться в Белый Коноверин, откуда ты будешь перемещен на родину. Твои люди поплывут на север кораблем.

Ласкольник без дальнейших церемоний развернул письмо и принялся читать. С каждым мгновением его лицо делалось все багровей. Он закончил, потянулся за бокалом и опорожнил его тремя глотками.

Кошкодур осмелился отозваться первым:

— Это правда, кха-дар? Мы возвращаемся домой?

— Да. Нас отзывают — причем немедленно. Отправляемся завтра на рассвете.

— Или через несколько дней, когда мы уже решим дела с армией рабов, — уточнила Деана д’Кллеан предельно вежливым голосом. — Тогда я отошлю тебя в столицу, генерал, вместе с надлежащим эскортом — или же, если судьба окажется к нам неблагосклонна, тебе придется убегать в направлении Белого Коноверина с остатками этой армии.

Кайлеан смотрела, как их кха-дар встает и как Кошкодур и Йанне одновременно напрягаются, чтобы не позволить ему сделать никакой глупости. Но, чудо, Ласкольник казался не злым, а развеселившимся.

— Император, госпожа, приказывает мне немедленно возвращаться домой. А его «немедленно» означает «с того места, где ты стоишь, сидишь или срешь».

Их хозяйка не слишком, казалось, оторопела от грубого языка.

— Проще говоря, император приказывает тебе вернуться так быстро, как только возможно. Но я пока что не дам тебе Соловьев для охраны, потому что каждый из них нужен будет мне здесь. А потому, если вы отправитесь в путь завтра поутру, то вас ждет длинная дорога по стране, охваченной хаосом, без проводников и знания местности. Будете блуждать в поисках дорог, а может, и сражаться за жизнь с разбойниками. Но если подождете, то после битвы я пошлю сотню солдат, прикажу приготовить сменных коней, а когда доберетесь до Нового Нурота, то сможете сесть на корабль и за день попасть в столицу. Именно так будет быстрее всего. И я бы предпочла, чтобы ты выбрал умно. Не стану задерживать тебя силой, но надеюсь, что мне удастся убедить тебя.

Генерал прищурился, закусил губу.

— Зачем ты это делаешь, госпожа?

Деана д’Кллеан изобразила сложный жест руками, а в голосе ее снова прорезалась веселость:

— Признаюсь, сперва я хотела отослать тебя сразу же после нашей встречи. Но когда обдумала все, то изменила мнение. Может быть, я хочу присматривать за тобой, хотя бы на время. Ты — Генно Ласкольник, говорят, лучший из командиров кавалерии на свете, а потому я предпочла бы знать, где ты находишься и что делаешь. А еще не исключено, что благодаря этому мне удастся натянуть нос твоему императору и показать ему, что посылать сюда шпионов, которые без моего ведома контактируют с бунтовщиками, — не лучшая идея. А может, я хочу, чтобы ты остался, — прошептала она театрально, — потому что мне кажется, что ты и сам этого хочешь. Потому что желаешь увидеть, что случится. Естественно, я не рассчитываю на счастье, что ты соберешься сражаться на нашей стороне, но это неважно. Для меня будет честь, если ты примешь предложение остаться моим гостем.

Глава 31

Пир продолжался еще примерно час, хотя атмосфера сделалась густой, как соусы, которыми тут поливали мясо. Деана сидела за столом, все сильнее чувствуя голод — и все сильнее раздражаясь. Говорила немного, а то, что экхаар не позволял понять, на кого она смотрит, приводило к тому, что все таращились в тарелки и избегали на нее поднимать глаза.

Эта… банда, с которой волочился Генно Ласкольник… Она не могла их раскусить. Важный меекханский генерал странствовал в сопровождении трех женщин и четырех мужчин. Причем — не вооруженных до зубов великанов, поскольку, если не считать одного плечистого крепыша, все остальные были вполне обычными с виду. Седоватый, усатый ветеран — представили его как заместителя Ласкольника; кривоногий кавалерист в рубахе, плохо подобранной к штанам; молодой мужчина с волосами, перехваченными плетеным ремешком. И женщины…

Высокая, черноволосая красавица — если бы ее должным образом приодеть и накрасить, даже на Дальнем Юге бросалась бы в глаза. Малышка-кочевница из харундов, которая время от времени только и зыркала на Деану довольно гневно. И худенькая блондинка — худенькая настолько, что, вздумай она переодеться мальчиком, ей бы даже не пришлось бинтовать грудь. Но именно на нее остальные указали как на лучшего фехтовальщика в отряде… Несомненно, у них было немало секретов, причем — опасных.

Умнерес утверждал, что он них смердит чарами, странной магией, которую он не мог распознать. И потому сейчас он проводил вечер в соседнем шатре вместе с несколькими другими магами. Ну что ж, у каждого свои обязанности.

Что такого было в этой группке, что генерал доверил ей свою жизнь? Или они — обученные агенты имперской разведки? Деана начинала жалеть, что не приказала разобраться в этом подробней.

Проклятие, ей еще нужно поговорить с этими девицами. И в идеале — наедине.

Деана раздумывала, какое решение примет Ласкольник. Письмо от императора содержало четкие приказы, но она и правда хотела приглядывать за генералом. Он был словно стрела в полете, и она предпочитала знать, куда та в конце концов ударит.

Потому старательно обдумала свои аргументы — чтобы те казались логичными и бесспорными. Почти как нож, приложенный к глотке.

С другой стороны, никто в этом отряде, кажется, не желал стоять на ее стороне баррикады и смотреть, как бунтовщики, с которыми они несколько дней назад познакомились, сходятся в смертельной схватке с ее армией. Она не сомневалась, на чьей стороне окажутся их сердца, когда начнется битва.

Стоило пристально следить за этой восьмеркой.

Скорость, с которой пустели тарелки и бокалы, явно снизилась, и ничего не обещало, что сейчас за столом разгорятся дружеские споры, а потому Деана встала и звякнула своим хрустальным бокалом.

— Мы выступаем завтра на рассвете. Если вы устали, то стражники проводят вас к палаткам. Генерал, вы приняли решение?

— Я приму его завтра. Если увидишь меня рядом со своим слоном, то поймешь, что оно значит.

Она кивнула. Что ж, если он отказывался отвечать, потому что его гордость требовала малой победы, то она могла подождать.

— Могу ли я высказать еще одну просьбу, генерал?

— Слушаю, госпожа.

— Я бы хотела поговорить с твоими спутницами.

За столом обменялись удивленными взглядами.

— Могу ли я спросить — зачем?

— Моим недостатком, кроме некоторой гордыни, остается любопытство. Я редко вижу женщин-воинов.

Генерал состроил удивленное лицо.

— Я слышал, что среди твоего народа это распространенное дело.

— Да. И нет. Мы учимся владеть оружием, но в большинстве своем не считаемся воительницами — просто женщинами-иссарам. Это тонкая грань, которая незаметна чужакам. Немногие из моих соплеменниц выбирают судьбу солдата или наемника. Я и сама стала такой под давлением обстоятельств. И мне интересно, что склонило сидящих тут девушек к воинской стезе. Кроме того, выделенные мне служанки относятся ко мне с таким почтением, что мне и поговорить-то не с кем.

Седоватый заместитель кха-дара ухмыльнулся в усы.

— Бабская болтовня, госпожа?

— Можно и так сказать, но — болтовня женщин-воительниц. Об украшении сабель, красоте наконечников копья и о том, какой узор на кольчуге моднее прочих в этом году. Ничего, что могло бы заинтересовать настоящего солдата.

Мужчина чуть покраснел, а Ласкольник лишь рассмеялся и махнул рукой.

— Ты ведь дашь им сопровождение, госпожа, чтобы они не потерялись в лагере?

— Конечно, генерал.

Командир чаардана встал, обронил несколько слов маленькой кочевнице, которые та приняла с лицом довольно хмурым, а потом низко поклонился Деане.

— Спасибо за ужин, Госпожа Ока. Отправляясь на Дальний Юг, я и на миг не думал, что мне будет оказана такая честь.

— Я тоже, генерал. Твоя слава расходится далеко. Желаю тебе спокойной ночи и надеюсь, что ты примешь разумное решение.

— Меня обвиняли во многих вещах, но никогда — в разумности. Тогда — до завтра, Госпожа Ока.

Он низко поклонился, другие мужчины тоже, более или менее сдержанно, — и вышли.

Деана немного подождала, понимая, что три пары глаз — две черные и одна зеленая — пытаются прожечь дыру в ее экхааре, встала, заняла место за столом напротив женщин.

— Прошу вас отвернуться и закрыть глаза. Если увидите мое лицо, мне придется вас убить. Я не шучу.

Они молча повиновались, сев верхом на стулья. Деана некоторое время колебалась, а потом потянулась к хрустальному бокалу, наполненному водой с медом. Ей ужасно хотелось выпить вина, но тогда угрызения совести не дали бы ей спать всю ночь. Немного поразмыслив, она отвернулась от женщин, поскольку осторожность никогда не помешает, и приподняла экхаар. Вода была теплой, от нее оставался тошнотворно сладкий привкус. Деана допила ее немного через силу, поправила завесу на лице и села нормально.

— Я закончила, можете повернуться. Извините, я поела перед вашим приходом, и теперь мне страшно хотелось пить. И теперь почти наверняка захочется в туалет.

— Какой месяц? — спросила самая высокая из женщин, Дагена Оанитер, если Деана верно запомнила ее имя.

— Четвертый.

— Хочется кисленького? У нас в племени говорят, что если хочется уксуса, то будет мальчик, а если меда — то девочка.

— И оно правда сбывается?

— Ничуть. — Дагена улыбнулась — широко и красиво. — Но это хорошее начало для разговора с любой беременной, даже с той, что грозится тебя убить.

Лея, сидящая рядом, прошептала несколько слов. Довольно знакомых. Деана погрозила ей пальцем.

— Я немного знаю язык харундинов, девушка. К счастью, я не обижаюсь без причин.

Третья, светловолосая Кайлеан, уперлась локтями в стол, положив на ладони голову.

— Ты знаешь много языков… госпожа, — проговорила она невинным тоном.

Деана улыбнулась, увидев столь свободное поведение. Именно этого ей и не хватало. Разговора с людьми, которые не смотрят на нее как на божественное воплощение. Женщины из чаардана понимали свою силу, а если вели себя осторожно, то была это не осторожность, основанная на страхе.

— Сейчас — четыре. Работаю над суанари и Языком Огня. Я… хм… я была певицей памяти д’яхирров. Полагаю, что это понятие ближе всего к библиотекарю, которая вместо книг использует вот это. — Она постучала себе по виску. — Впрочем, наверное, именно потому я так хорошо умею говорить с Авелонеей. Но это другая история. Расскажите, прошу, откуда вы и что тут делаете.

Они обменялись удивленными взглядами и почти одновременно пожали плечами. Их истории были простыми: сирота, не желающая оставаться бременем в приемной семье, внучка племенной ведьмы, совершающая нечто вроде духовного странствия, дочка кочевницы из Малых степей, которая решила сама плести свою судьбу. Все эти рассказы сплетал воедино узел чаардана — не то братства, не то военного рода, которым предводительствовал Генно Ласкольник. Вот так, просто.

Деана глянула на блондинку.

— Отчего все считают тебя лучшей фехтовальщицей в группе?

Девушка заморгала, словно пойманная врасплох, тряхнула головой.

— Я? Нет-нет… ты ошибаешься, госпожа.

— Не думаю. Когда я упомянула, что я — мастер тальхеров, — Деана хлопнула по рукоятям сабель, — и могла бы победить в бою даже двух или трех из вас одновременно, большинство посмотрели в твою сторону. Ты настолько хороша?

Кайлеан слегка зарумянилась, но потом глянула гордо.

— Справляюсь.

— Ну, я догадываюсь, что Генно Ласкольник не стал бы ездить с кем попало. Из лука стреляешь хорошо?

— Неплохо. Из мужчин получше меня Ландех, но его с нами нет. А из девушек в последнее время много тренировалась Лея — и почти до меня дотягивает.

— Почти?!

— Ну а что? Я говорю правду. За сто шагов попадешь в сарай. Причем даже в ту часть, что поуже. Каждой третьей стрелой.

Глядя, как эти двое начинают переругиваться, Деана уловила взгляд Дагены, блуждающий по закрытому лицу хозяйки.

— Это, полагаю, непросто, — отозвалась воительница из чаардана, а голос у нее был странным: словно матовым и неглубоким. — Не мочь показать лица, глаз, рта. Даже любимому. Все время носить маску. Видеть, как люди смотрят на тебя искоса, как делают знаки, отгоняющие зло. Жить, словно зверь в клетке.

Деана вдруг почувствовала нечто наподобие рывка, будто сани внутри нее готовился ввергнуть ее в боевой транс. Она резко встала, склонилась над столом и схватила девушку за руку. Та дернулась, пытаясь освободить запястье, а две другие вскочили со стульев, явно удивленные.

— Что у тебя в руке? Амулет? Племенной талисман? — Левая рука выдернула талъхер из ножен и уперла его в шею Дагены. — Лучше бы тебе это выпустить. Сейчас же.

Маленький узелок упал на стол.

— Что это?

— Памятка.

Деана не потянулась к узелку, только легонько тронула его клинком.

— Ценная? Если прикажу ее сжечь, тебе будет жаль? Внучка племенной шаманки, да? Знаешь ли ты, — выдохнула она, чувствуя, как растет ее гнев, — знаешь ли ты, что в паре шагов отсюда полдюжины магов следят, чтобы никто не пытался накладывать чар в этой палатке? Они еще не здесь, и полагаю, лишь в результате того, что на самом деле ты не использовала магию. По крайней мере, не такую, при которой сплетаешь чары. Что это?

Дагена глянула на нее, щурясь, остальные две девушки придвинулись поближе к подруге. Лица их были словно каменные маски, а кулаки — сжаты. Сейчас Деана могла вволю насмотреться на лояльность военного братства.

— Не пытайтесь сделать ничего неразумного, девушки. Один крик, один лязг железа — и полсотни вооруженных людей будут здесь. А тебя, — Пламя Агара взглянула на Дагену, надеясь, что та хотя бы заметит блеск ее глаз, — я спрошу последний раз. Что это? Говори, а не то я отдам это моим магам.

— Бабка, — быстро сказала Кайлеан. — Это ее бабка. Дух. Она не опасна, просто сидит там и порой дает советы. Или смотрит на мир ее глазами и говорит ее ртом. Как миг назад.

Деана почувствовала, как уходят ее злость и напряжение. Дух предка. Простая племенная магия. Д’яхирры и другие племена не применяли такой, поскольку Законы Харуди говорили ясно, что место человеческих душ — в Доме Сна. Ведающие иссарам пользовались лишь аспектированными Источниками и Потоками, которые можно было взнуздать человеческим разумом, не подвергаясь одновременно риску одержимости. Но иссарам не вели и религиозных войн с народами, которые заклинали души предков в предметах. Желаете не дать им встать перед Матерью — ваше дело. Это был не грех, а обычная глупость.

— Подумать только, что я пригласила к столу трех женщин, а пришли четыре, — проворчала она, пряча саблю. — Не пытайся больше провернуть шаманских фокусов в этом лагере. На Юге жгут на костре и за меньшее.

Она уселась и указала на мешочек.

— Прошу, возьми ее и скажи, что я прошу прощения. Она меня испугала. А в последнее время я сделалась довольно нервной.

Мешочек исчез, будто ветром сдуло, а его хозяйка внимательно глядела на Деану.

— Ты не кажешься той, кого легко испугать.

— Это потому, что я ношу экхаар. И еще потому, что даже тут иссарам окружает нимб… безжалостных убийц, а я делаю все, чтобы не развеивать его.

Деана некоторое время раздумывала, не взять ли себе вина. Но все же тяжело вздохнула и поборола искушение. Глянула на своих гостей.

— Империя так интересуется здешним восстанием? Потому что это единственная причина, по которой сюда послали бы Генно Ласкольника. Чтобы проверить, чего стоят люди Кровавого Кахелле.

— Империя не посылала его, — быстро брякнула Лея. — Он сам полез.

— Откуда знаешь?

— Говорил пару раз. Мы должны были сидеть в Белом Коноверине и собирать сведения, а его — понесло. Ну, он взял нас, и мы отправились в ваши леса.

Это была важная информация. Может, наиважнейшая, какую Деана услышала нынче вечером за столом. «Сам полез». Это могло бы значить, что Меекхан не планировал настолько сильно вмешиваться в дела Дальнего Юга. Что предпочитал ждать развития событий, а путешествие Ласкольника — самоуправство. Это объясняло бы нервный тон императорского письма.

— А вы были в лагере, когда атаковали гегхийцы? — попыталась она снова вытянуть из них хоть какие-то подробности.

Но девушки хорошо помнили, как отвечал их командир.

— Не помню.

— Я тоже.

— А я, кажется, проспала атаку. Если она вообще была.

Деана слегка улыбнулась. Похоже, в отряде Ласкольника глупость не приветствовалась. Но все же с какой-то наивной надеждой иссарка продолжала:

— Понимаю. Но тогда скажите мне еще, только честно… потому что ваш генерал слишком серьезный политик и дипломат, чтобы задавать ему такой вопрос. А существует ли шанс, что Кахель-сав-Кирху прервет осаду и попытается договориться? Но — по-настоящему. Вы видели его людей, беседовали с ним самим. Нам осталось лишь холодное железо?

Они не сказали ничего, но правда читалась в их глазах.

Огонь, кровь и сталь. Только это ждало ее под Помве.

— Спасибо. За искренность в молчании, — сказала Деана тихо. — Когда выйдете из шатра, стражники проводят вас. Я надеюсь… что завтра вы поедете со мной. Доброй вам ночи.

Они молча поклонились и вышли, а она осталась за столом, глядя на пустую посуду и изо всех сил стараясь не плакать. Наконец сдалась, потянулась за бокалом с вином и тремя глотками опорожнила его, чувствуя, как по щекам текут слезы.

Глава 32

Они отправились на войну, к Фавенн облерис — Долине Печали, а если Кей’ла полагала, что знает, что такое враждебные пустоши этого мира, то очередные условные «дни» и «ночи» странствия в сторону мрачнейшей его части избавили ее от этих иллюзий.

Целый «день» они маршировали землями, которые выглядели так, словно болезнью тут поразило саму землю. Черные обсидиановые скалы утратили свою гладкость, а поверхность их покрывали трещины, лишаи и странные потеки, словно камень здесь таял от сильного жара. От прикосновения он крошился и распадался в матовую пыль.

Они шагали в пыли часами, заслоняя рты кусками ткани, но это мало помогало. Кашель сопровождал все племя. Воду, на которую они натыкались в скальных расщелинах и неглубоких пещерах, нельзя было пить, вездесущая пыль превращала ее в воняющую гнилью грязь. Кей’ла не сомневалась, что если бы она, убегая из горящего фургона, попала с Пледиком сюда, то не прожила бы и нескольких дней.

Уста Земли рассказывала ей, что Долина Печали разрастается, захватывая все большие пространства, а вместе с ней приходят кошмары, хаос и смерть. И что граница Долины выглядит именно так: словно даже скалы пытались там превратиться во что-то другое, мерзкое и отвратительное. Впрочем, настоящая мерзость все еще ждала их впереди, утверждала одноглазая женщина, и уже через три цикла странствия они отыскали первые следы, подтверждавшие ее слова.

В небольшой долинке со склонами, покрытыми обломками скал, лежала тварь, которая не могла существовать. Бестия была мертва — к счастью, поскольку Кей’ла совершенно не хотела бы увидеть ее живой, — и состояла из мешка размером с конское туловище и трех кожистых крыльев: большее вырастало с правой стороны, два меньших — с левой. Сам корпус не имел ни головы, ни чего-то другого, что ее бы напоминало, не было на нем и глаз, хотя несколько полукруглых выпуклостей, несимметрично размещенных на теле, могли бы выполнять эти функции. Также не удалось рассмотреть никакой пасти. Зато из задней части торчали две короткие мускулистые лапы, одна поросшая шерстью, а вторая — чешуей. На обеих были длинные когти и присоски в средней части.

Вайхиры собрались вокруг трупа, отрезали ему крылья и ноги и отправились дальше.

Два Пальца подошел к девочке и подхватил ее под мышки.

— Ну, залезай, вижу, что ты устала.

Кей’ла засмеялась, но не стала протестовать, когда он посадил ее себе на шею. Пледик улыбнулся одними глазами и отправился трусцой, легко придерживаясь шага гиганта. Цепь, соединяющая каналоо с Кей’лой, тихо позвякивала.

— Это фугер, — объяснил вайхир, показывая на остатки мертвой твари. — Так мы называем летающих созданий из Долины, которые настолько странны, что их невозможно сравнить ни с чем другим и… Ну, держи коххе как следует, а то глаз мне выбьешь.

— Прости. — Она изменила хватку на оружие.

— Так лучше. Фугеры обладают разными телами: худыми, толстыми, длинными или короткими, с мордами и хвостами или без них. Один раз я видел лишь имевшего пару крыльев, сросшихся с двумя лапами и хвостом, и больше ничего.

— Неполное существо, — произнесла она с умным видом.

— Вижу, что ты говорила с Устами Земли. Она много лет исследует этих тварей, поскольку те расползаются во все стороны и каждый раз становятся все опасней. Да, — Два Пальца кивнул, — тот был неполным и не прожил достаточно долго. Не мог есть. В Долине Печали такие твари появляются довольно часто: словно пьяный божок играет со своими кошмарами. Тебе удобно?

— Да. Эта тоже не была полной. У нее не хватало пасти.

— И потому она умерла. Скорее всего, от голода. Но, будь живой, напала бы на нас. Я такое уже видал. Атакуют, убивают, а потом стоят над телом и трогают его одним из своих концов, словно пытаются пожрать. Или в немой ярости рвут на части.

— А зачем вы забрали крылья и лапы?

— А что ты станешь есть перед сном?

Кей’ла почувствовала, как к горлу подкатывает горечь.

— Сейчас этот ужин окажется у тебя на голове.

Два Пальца засмеялся басовито и тепло и пояснил:

— Кожа с крыльев тверда, из нее можно пошить одежду, а если отрезали ему лапы, значит, у когтей нашли мешочки с ядом. Используем их, чтобы отравить стрелы.

Это было настолько по-вайхирски практично. Использовать яд на наконечниках стрел или копий. Отчего нет? Если уж ты занят убийством, то делай это лучшим образом, каким только удастся.

Кей’ла глянула на вайхира по имени Темный Кулак, который двигался в паре десятков шагов от нее. Он пользовался луком, хотя называть так его оружие было все равно, что говорить о фургонщицком тяжеловозе «пони». Оружие чуть выше его владельца, а стрелы, целый колчан которых колыхался за спиной четверорукого бойца, длиннее ее боевой палицы. Кей’ла уже видела в селении, как Темный Кулак и другие лучники тренируются: их две левых руки обнимали лук, одна над, другая под стрелой, а правые сплетали в сложном хвате на тетиве. И — раз! Стрела летела к цели, удаленной на сто, двести или все триста шагов. Кей’ла могла оценить силу стрел по дуге их полета и глубине, на которую они втыкались в учебные щиты.

Разве только баллисты и «скорпионы», натягиваемые коловоротом, могли сравниться с вайхирским лучником. Хотя и уступали в скорострельности.

— Далеко еще? — спросила Кей’ла, как каждый день с той поры, как они вышли.

Два Пальца засмеялся вполголоса, а потом сказал ужасно серьезным тоном:

— Ты теперь на две головы выше меня, потому — осмотрись. Не пропустишь настоящую Долину.

Так они и маршировали. Миля за милей.

* * *

К этому времени к ним начали присоединяться другие племена четвероруких. Длинные Столпы, Восемь Ножей, Пучки Снов, Плоские Лица, Сломанные Копья… Все вооружены и смертельно серьезны.

Между массивными воинами шли женщины, чуть меньше и худощавее, но окруженные такой аурой мрачной решимости, что Кей’ла не сомневалась, кто главная сила, ведущая эту армию вперед, и ее становой хребет. У них были мотивация, энергия и достаточно ума, чтобы заставить действовать неповоротливых мужчин. А когда она заметила некоторое число подростков и детей — и даже младенцев в свертках на спинах матерей, — поняла, что вайхиры действительно идут на решающую битву, что определит их судьбу. Или выиграют и освободят своего бога — или погибнут.

Уста Земли решительно и жестко запретила ей приближаться к другим племенам, и уж тем более к их детям. Союзникам передали вести о Кей’ле и пояснили ее необычный статус, но, как утверждала вайхирская женщина, для большинства из них каналоо — смертельный враг. Его госпожа — тоже, даже если она просто ребенок. Кей’ла быстро поняла, что Два Пальца, Кубок Воды и Черный Белый совсем не случайно непрерывно крутятся неподалеку и следят, чтобы она не оказалась на краю колонны Тридцати Рук.

Вайхирские лучники стреляли и правда хорошо.

Кей’ла жалела, что в «ее» племени нет детей, потому что ей было очень интересно, какие они и можно ли с ними поиграть в «цапки» или в олоола.

По мере того как группы четвероруких соединялись в большую армию, становилось ясно, что они малочисленный народ. Когда шагали по широкой, покрытой обсидиановой крошкой равнине, Тридцать Рук шли в арьергарде, и Кей’ла могла примерно посчитать их. Где-то на середине начала сбиваться, но получилось у нее примерно десять тысяч вайхиров. Столько насчитывали шестнадцать племен, идущих на войну в Долину Печали.

Она перестала удивляться, что Уста Земли, глядя на своих родичей, качает головой и что-то ворчит себе под нос. Однажды, когда одноглазая поймала ее взгляд, улыбнулась девочке гримасой боли и проворчала на меекхе:

— Боюсь, что мы слишком долго откладывали, Одна Слабая. Боюсь, что слабые — мы.

— Тогда поверните назад.

Вайхирская женщина покачала головой.

— Мы — пыль, несомая ветром. Если попытаемся возвратиться, то падем на землю — и исчезнем. А говоря прямо — никогда уже не соберем такой силы, стольких воинов, так что это и правда наш последний шанс. Если уж мы так долго набирались смелости, то теперь нам придется заплатить цену за собственную трусость и глупость.

— Это не трусость — сражаться с чудовищами.

— Но трусость — наблюдать, как Товет сидит в ловушке, смотреть, как у нас рождаются бездушные дети, и оттягивать попытку. Триста лет, дитя, триста лет мы кружили вокруг долины, не желая уходить, и предпринимали жалкие попытки добраться до нашего бога. В походы в долину каждое племя посылало горстку воинов, трусливо оставляя большую их часть по селениям. Вместо того чтобы набрать для Товета кубок крови, мы впускали туда всего-то несколько капель, но все равно оказались на грани гибели. Триста лет назад с нами отправилось бы, может, восемьдесят, а может, и сто тысяч вайхиров. И не шестнадцать, но пятьдесят племен, а наши боевые кличи и песни пугали бы небеса.

— Столько ваших племен вымерло?

— Некоторые — да. Другие даже нынче предпочитают прятаться в скальных убежищах. Сломанные Кости, Белые Камни и Печальные Воды отступили в последний момент. Обманывали нас до самого конца, а в день испытаний послали гонцов, которые сообщили лишь, что их воины не пойдут. Даже теперь, во время последней битвы, мы не можем объединиться.

Кей’ла не знала, что сказать, не знала даже, хочет ли Уста Земли услышать от нее что-нибудь или же говорит все для самой себя.

— Когда мы дойдем до настоящей Долины? — спросила она в итоге.

— А ты спешишь, девочка? Три цикла сна назад Фавенн’ облерис была перед нами, теперь она — там. — Вайхирская женщина указала налево. — Я говорила уже, что мы не станем пытаться штурмовать, мы хотим приблизиться к месту, где пленен наш бог, — и попытаться его пробудить. Товет — на самом краю Долины, в половине дня дороги от ее границ, пойманный цепями из дыма и темного света в ловушку, что поставили Добрые Господа. Через несколько циклов мы обойдем Долину и приблизимся к тому месту.

— И как вы его разбудите?

Уста Земли загадочно улыбнулась.

— Богам нужны кровь и души, чтобы обрести силы и взяться за мощь. Потому мы подарим им и то и другое. Возможно, это даст ему достаточно сил, чтобы освободиться.

Мгновение Кей’ла сражалась с тяжестью услышанного. Кровь и души. Мрачное видение жертв, приносимых хмурому божеству, пронеслось в ее голове, а потому она спросила, чтобы отогнать образ:

— А как его пленили?

— Мы не знаем. Это случилось триста лет тому, а потому мы слышали лишь рассказы о том, что однажды появился некий человек…

— Человек?

— Человек. Мужчина. Но — больше, чем мужчина, потому что он с легкостью одолел десять наших лучших воинов, которые встали против него, когда он пожелал встретиться с Товетом. Наш бог обитал тогда на вершине высокой горы, далеко отсюда. Проведывал нас, даруя детям благословение души, порой в образе вайхира, а иной раз как сон, плач, услышанный ночью, или заноза, воткнутая в палец. Так рассказывают. Этот человек встретился с ним в его святилище, сперва победив десятерых стражников, а потом они оба ушли. Уходя, Товет явился во сне шаманам и видящим всех племен и сказал: «Я иду оплатить старый долг, стерегите моих детей до дня, когда я вернусь». И это, видимо, была ошибка, потому что с той поры мы стережем и стережем, а вайхиров становится все меньше, пока…

Уста Земли оборвала себя на полуслове, и через некоторое время стало ясно, что она не собирается продолжать.

— Не подведи меня, дитя, — сказала она наконец серьезным тоном. — Будь мужественна и мудра и не дай себя убить.

Глава 33

Анде Салурин стоял на сторожевой вышке и осматривал окрестности. Перед ним лежала равнина, наполненная туманом — или же испарениями, что лишь походили на туман и пахли, словно вскрытая могила. Пятьдесят Второй проделал прекрасную работу, окружив Вендерладское Болото валом высотой в двенадцать футов и отрезав Урочище от остальной страны. Глубокий ров перед шанцами щетинился сотнями заостренных кольев, а каждые сто ярдов из него вырастали вышки для стрелков, точно такие же, как та, на которой вот уже какое-то время торчал Вторая Крыса Норы.

В стене было более восемнадцати миль длины, и охватывала она не только пространство Урочища, но и немалый кусок земли вне его. Когда Урочище активизировалось, это выглядело так, словно некий мстительный бог начал выжимать из земли вонючие соки — серая грязь, смердящая разлагающимися телами, потекла до самой линии старых укреплений, поставленных сотни лет назад Сестрами Войны. Когда бы не эти старые стены, Урочище разлилось бы вдвое нынешнего его размера.

В нескольких местах они использовали остатки тех валов, чтобы поставить новую линию обороны, но, глянув на карты, Салурин решил, что стоить возвести и новые стены в нескольких сотнях футов дальше, там, где поверхность становилась чуть выше.

По крайней мере, тут не приходилось дышать этими вонючими испарениями.

Вторая Крыса не знал, случалось ли нечто подобное на Вендерладском Болоте раньше, даже выслал рапорт в Нору с просьбой поискать в архивах информацию на эту тему, но пока что у него имелись другие проблемы.

И меньшей из них было то, как удержать происходящее в тайне. Солдаты не дураки и уже давно не воспринимали строительство этих укреплений как простые учения. Многих мучили кошмары, а военные фельдшеры докладывали, что те, кому выпало наблюдать за Урочищем и не повезло надышаться этим странным туманом, все чаще жаловались на тошноту, головокружение и проблемы с дыханием. Из трех полковых магов тут остался только один, а остальные вытребовали согласие ночевать в пяти милях от лагеря, жалуясь на бессонницу и невозможность дотянуться до собственных аспектов.

Даже если Урочище скоро успокоится само, слухи разойдутся.

Анде оторвал взгляд от долины и обратил его на двух часовых.

— Что-то новое?

— Ничего, господин. Только туманится да смердит, когда ветер подует в нашу сторону. В остальном — все спокойно.

Большая часть солдат Пятьдесят Второго происходили из центральных провинций и, подобно этой парочке, выглядели типичными меекханцами: светловолосыми, светлоглазыми, не слишком высокими, зато широкими в плечах и мускулистыми. Он со своими больше чем шестью футами и шестью дюймами роста, с волосами черными как сажа и оливковой кожей рядом с ними выглядел пришельцем с другого конца света. Анде пришло в голову, что если бы он хотел спрятаться, то сумел бы сделать это отнюдь не среди своих солдат.

— Я сказал что-то смешное, господин? — Часовой внимательно глянул на него.

— Нет. Я подумал кое о чем другом. Как близко подходит туман?

На предполье на одинаковых расстояниях были воткнуты разноцветные жерди, которые помогали оценивать расстояния, поскольку туман скрадывал видимость. Сейчас его край приходился на зеленый шест. То есть двести ярдов.

— До желтых, господин.

Сто ярдов до вала. Ничего необычного, туман пульсировал все время, медленно, словно дышащее чудовище, — и, словно спящее чудовище, пробуждал страх. Вторая Крыса знал, что у него достаточно солдат, чтобы следить за земляными фортификациями, но слишком мало, чтобы их защитить. Пятьдесят Второй насчитывал стандартные две с половиной тысячи людей. Роты и полуроты равномерно размещались вдоль вала, а наблюдатели на башнях в случае проблем должны были звать на помощь, бить в гонги, но на самом деле, если бы и правда кто-то или что-то напало на них, начались бы проблемы.

Кто-то или что-то.

В этом заключалась его следующая проблема. У Салурина складывалось впечатление, что за приказами, повелевавшими контролировать эту территорию, стояло нечто серьезнее, чем обычная осторожность, что император и Первая Крыса знали больше насчет возможной опасности, чем говорили ему. Он что, утратил их доверие? Или его каким-то образом проверяли? Отголоски происходящего в столице, казалось, подтверждали его подозрения.

С десяток дней назад Вторая Крыса отослал в столицу просьбу, чтобы Тридцатая пехотная дивизия — три полных полка пехоты — отправилась к Болоту. Но ответа не дождался до сих пор. В обычное время такое промедление было бы вполне понятным: армейские бюрократы перебрасывались бумагами, чтобы ответственность за то, что несколько тысяч солдат покинут казармы, пала на кого-то другого. Ведь речь шла о немалых деньгах: средства на перемещение небольшой армии даже на несколько десятков миль велики, если даже считать только питание и расквартирование войска, а еще были траты, связанные с блокировкой дорог и жалобами владельцев земель за стоптанные поля или вычерпанные колодцы, а также требования компенсации, которые наверняка посыплются. Во время мира торговля и сельское хозяйство — важнее армии.

Но вести, которые дошли из Меекхана, привели к тому, что Салурин перестал верить в такое простое объяснение промедления. Это была не обычная попытка прикрыть собственные задницы, но явное, слишком близкое к саботажу отсутствие субординации, потому что говорили, будто Нора выпала из милости, что Первая Крыса сидит под домашним арестом, Третья превратился в марионетку, а Псарня все выше поднимает голову и все громче взлаивает.

Это было запланировано? Или его послали сюда с миссией, которую на самом деле мог выполнить любой офицер, лишь затем, чтобы убрать подальше от главных событий? Неужели Нора проигрывает схватку с Сукой и ее людьми? И не доберутся ли сюда в любой момент приказы, которые лишат его всего: власти, привилегий и свободы? А может, даже жизни. Ведь во внутренней разведке именно он контролировал большую часть операций, направленных против Гончих, а Эвсевения Вамлесх всеми считалась живым воплощением мстительности.

Такие мысли приводили к тому, что Анде не мог спать, есть и отдыхать. И не помогали ни вино, ни женщины.

Порой ему хотелось бросить все, приказать открыть телепорт в столицу и встать перед императором, пусть решает, и все станет понятно: чет или нечет, веревка или императорская милость.

Вот только… это Урочище. Это проклятущее Урочище. Если бы Салурин и правда просто должен был бы присматривать за обычными учениями пехотного полка, то давно уже стоял бы коленопреклоненно перед троном. Но Вендерладское Болото и правда сделалось активным, и вокруг него и правда происходили вещи, которых не бывало уже сотни лет. Этот серый туман, казалось, скрывал больше тайн, чем кто-либо мог предполагать. И разве в такой ситуации оставить пост и направиться в столицу не будет воспринято как дезертирство? Анде почти представлял себе улыбку Суки, появись он в Меште, и почти чувствовал холод оков, которые обхватывают его запястья.

Из-за чувства бессилия ему захотелось орать и ругаться. Нынче возьмет в постель двух девок. Или трех. И много вина. Может, благодаря этому наконец-то уснет.

Звук, который вонзился ему в уши, был резким и металлическим, а Крыса только через миг его узнал. Гонг. Военный гонг с соседней вышки. Он глянул в ту сторону: один из стражников молотил в бронзовую плоскость, второй — натягивал арбалет. Солдаты, сопровождавшие командира, бросились к оружию, рычаги их арбалетов тоже защелкали шестернями.

— Гонг. Ударь в гонг, господин!

Он проигнорировал просьбу, глядя на Урочище. Туман ожил, заклубился и выплюнул из себя чудовище.

В твари было где-то тридцать футов длины и три — высоты, сегментированный панцирь ее вздымался на подобии хитиновых ног. Паук, подумалось Салурину, Великая Матерь, он же размером с трех лошадей. Обед подкатил к горлу, когда существо подняло передние сегменты, из которых один в нескольких местах разошелся, раскладываясь частями, ощетинившимися шипами.

— Гонг! Проклятие, гонг! — Один из солдат бросил натягивать арбалет, схватил деревянную палку и принялся бить в бронзовую плиту. — Трево-о-ога! Трево-о-ога!

Соседняя башня тоже зазвенела металлом, потом следующая и следующая. Через минуту как минимум дюжина стражников лупили в гонги, а сзади, из-за валов им ответили горны и барабаны. Пятьдесят Второй вставал на бой.

Анде Салурин смотрел, как гигантское создание ползет к стенам, а передняя часть его тела вздымается на добрых десять футов над землей, смотрел, как оно поворачивает, извивается по-змеиному, как вдруг застывает в неподвижности и словно принюхивается: «лепестки» спереди у него развернулись и свернулись несколько раз, пробуя воздух. Вторая Крыса чувствовал комок желчи, который подкатил ему под горло, а лоб покрылся холодным потом. Насекомое… огромное, мерзкое, липкое насекомое.

Он ненавидел насекомых больше всего на свете.

В этот самый момент чудовище получило в середину хребта — точно в соединение сегментов — копьем, вылетевшим из тумана. Паук пискнул, закрутился и бросился назад, вглубь Урочища. И только тогда на самом краю испарений появилось еще одно чудовище.

Высотой в восемь или девять футов, четверорукая двуногая бестия заступила дорогу первому уроду, с размаху рубя гигантскими саблями блестящую спину. Паукообразное существо скрутилось, обернулось вокруг противника, подбивая ему ноги и валя на землю. Рык, крик и писк ввинчивались в уши, словно звук ножа, царапающего стекло, куски панциря, летящие от сегментированного тела, смешивающаяся желтая и красная кровь — все это доходило до Салурина с опозданием, словно сквозь винное отупение.

Он содрогнулся, когда один из солдат тронул его за плечо.

— Огонь! — Вторая Крыса имперской внутренней разведки пришел в себя от шока и разорался во всю глотку: — Стрелять всем, что у нас есть!

Сражающиеся твари уже успели выкатиться из тумана на предполье, когда в них ударили первые стрелы тяжелых арбалетов. Одновременно вершина вала загудела под тяжелыми сапогами бегущих на помощь солдат. А Анде Салурин стоял на башне, размахивал руками и кричал:

— Убить их! Убить!!!

Одновременно какой-то частью сознания он холодно анализировал происходящее. «Император, — говорил себе Салурин. — Нужно вызвать сюда императора. Бер-Арленс должен увидеть это собственными глазами, потому что не поверит никаким рапортам».

Глава 34

— Люка. Эй, Люка. Проснись. Ну, давай. Проснись.

Он очнулся от глубокого сна без сновидений, чувствуя себя так, словно всплывал к свету из глубины бездонного, отвесного колодца. Колесо сидела подле него на корточках и тыкала в него пальцем. А потом попыталась сунуть этот палец ему в глаз.

Он отмахнулся, словно от надоедливой мухи.

— Что тебе?

— Ты должен пойти к Кахелу, Люка. В шатер. Они будут совещаться.

— О чем? А-а…

Нахлынули воспоминания. Вчерашний штурм прошел плохо. Очень плохо, причем несмотря на Уавари Нахс. Чернокожие воины приняли участие в последней — как всем казалось — атаке на Помве и вместе с остальной повстанческой армией были отбиты. Потому что на стенах города появились гегхийцы, в том числе и Рыжие Псы Хантара Сехравина. Несколько тысяч профессиональных солдат.

Люка видел это, стоя в тылу и проклиная собственную слабость. После последней вылазки он едва мог шевелить плечом, голова кружилась так, словно там гудел смерч, а потому он даже не пытался прибиться к штурмующим. Нужно знать, когда следует передохнуть, потому как иначе от человека будет больше вреда, чем пользы. Потому он только смотрел, как повстанцы идут в атаку и как их сталкивают с лестниц, обливают кипящим маслом, ломают камнями и бревнами.

Защитники чувствовали, что это решающий штурм, что если стены падут, то город ждет расплата за тысячи убитых рабов, а потому сражались с молчаливой, мрачной решимостью. И на место каждого солдата, который падал со стены, вставал следующий и следующий.

Люка помнил миг, когда понял, что им не удастся. Это было, когда вспыхнул второй таран. Первый догорал под воротами, а второй встал в огне, даже не уткнувшись в стену усиленной своей башкой. Помвейцы использовали насос, который выстрелил струей масла на расстояние в сто футов, а потом подожгли машину пылающими стрелами.

После Люка больше не смотрел на город, а занялся помощью тяжелораненым, доставляя их в лазарет. А тех были сотни. Отбегали, отходили, отползали из-под стен, окровавленные и обожженные, порой молча, порой — пошатываясь и вопя. Помнил молодого мужчину, которому удар дубиной или обухом топора раздробил челюсть: окровавленная масса мяса и костей свисала на грудь. Помнил солдата своего полка, Аэрина, с половиной лица, обожженной до кости, и молодую лучницу из роты разведки с ногами, раздавленными брошенным камнем. Она молча ползла, не крича и не плача, а глаза ее были настолько равнодушными и спокойными, словно весь ад вокруг нее остался где-то далеко.

Люка видел такие глаза слишком часто для одной траханой жизни, а потому подскочил к ней, поднял с земли и, держа на руках, словно малого ребенка, побежал в тыл. Почти не чувствовал тогда боли в плече или головокружения.

Штурм прекратили через пару часов, и хотя Помве одержало победу, с его стен не слышались крики триумфа. Словно все без исключения были в ужасе от количества пролитой крови.

Люка долгие часы продолжал помогать раненым добираться до безопасного места. В тылу располагалось несколько лазаретов, а тот, куда он их отводил, находился, кажется, под личной опекой Колеса. Она успевала всюду: поила и кормила раненых, помогала им ложиться на постели и даже сопровождала в кусты по нужде. Женщины, которые тут управлялись, не обращали на нее внимания, у них и самих было полно работы в других палатках, и оттого любую помощь они принимали с благодарностью.

Люка смутно помнил, как в какой-то момент силы его покинули, и он оказался на плаще, разложенном на земле. Лег и заснул.

А теперь его разбудила Колесо, пытаясь воткнуть палец ему в глаз.

— Ладно. Я уже проснулся. — Он сел, почесал голову, глянул на тучи, затянувшие небо. — Уже вечер?

— Да. Кахелле созвал совещание командиров. Ступай туда. Узнай, что он готовит.

Тон, в каком прозвучала эта просьба — или, скорее, приказ, — сразу привел Люку в сознание. Колесо обычно не была столь жесткой и безапелляционной. Они обменялись взглядами. Девушка смотрела на него, словно птица, крутя головой и глядя то здоровым, то обожженным глазом, а язык ее высовывался и прятался, будто у нервного зверька.

Проклятие, ее снова навестили Они.

Но стоило ли удивляться? После всего, что она видела в последнее время?

— Колесо, деточка, они не подпустят меня даже на сотню ярдов к совещанию. Не хватало еще, чтобы каждый десятник без приглашения перся к генеральскому столу.

Она пожала плечами.

— Ступай. Заслони руку плащом, и никто не увидит, что у тебя нет цвета на рукаве. А это, — она коснулась пальцами его повязки, — теперь значит немало. Увидь, что они готовят. Увидь, что они хотят. Вернись и скажи мне.

Она качнула головой, словно пытаясь что-то из нее вытряхнуть.

— Многовато голосов, многовато плача. Везде… Я… должна знать.

Потом она посмотрела на него нормальным взглядом.

— Прошу, Люка. Ступай туда. Хотя бы попытайся.

А потому он вздохнул, встал и пошел.

* * *

Совет проходил перед шатром, потому что внутри не нашлось бы места для стольких людей. На него прибыли не только командиры крупных отрядов, но и некоторые свежеизбранные капитаны и лейтенанты. Люка воспользовался советом Колеса, спрятал левую руку под плащ и присоединился к нескольких офицерам, что шагали на совет.

Охрана пропустила их без единого слова. По дороге десятник чуть не столкнулся с капитаном кан-Сумором, но Оверерс не обратил на него внимания, занятый поисками места получше.

Люка почувствовал легкую досаду. Вот это — совет перед битвой? Сотня людей, спорящая об очередном ходе их армии, в то время как просто нужно принять решение и действовать?

Вокруг вынесенного перед палаткой стола стояли Кахель-сав-Кирху, Кор’бен Ольхевар, тот дикий кривоногий кочевник, Поре-как-то-там, и Уваре Лев с Деменайей, казавшиеся парой статуй из красного дерева. Все они молчали, ожидая остальных опаздывающих. Люка использовал момент, чтобы придвинуться поближе к столу.

— Все пришли? — Сав-Кирху откашлялся и продолжил, хмуря лоб: — А Кассе Узда дошел? Не вижу его.

— Узда мертв. — Худой мужчина в большом стеганом кафтане поднял руку. — Не смогли его спасти.

Морщины на лице командира повстанческой армии сделались глубже.

— Но… Проклятие, говорили же, что это просто стрела в ноге.

— В бедре. Когда попытались ее вытянуть, брызнуло из него на милю. Я до ста не успел посчитать — а он был уже мертв.

— А ты кто?

— Его заместитель, лах-Друм, Рамбе-лах-Друм. — Худой подернул рукав, показывая желтый карваш. — Выходит, что нынче я старший по званию среди Росомах.

— Командовал раньше?

— Дома был младшим лейтенантом.

«Дома». Так большинство старых солдат говорили о Меекхане.

— Подходишь. Когда закончим тут, смени браслет на зеленый, полковник.

Мужчина скривился и сплюнул.

— Узде зелень счастья не принесла.

— Так не дай подстрелить себя в ногу — да и куда-то еще тоже не дай. — Кровавый Кахелле послал ему дикую ухмылку. — Хватит о глупостях. Начинаем.

Оперся кулаками в столешницу так, что дерево затрещало.

— Я не стану попусту болтать. Нас отбили. Я не ожидал, что Помве впустит за стены гегхийцев, а должен был хотя бы просчитать такой вариант. Вина — моя. Если кто-то желает потребовать смены командования, то пусть не молчит. Мне нечем оправдаться.

Установилась тишина. Сотня мужчин стояли как окаменевшие, часть переглядывались, часть смотрели в землю.

Кахель-сав-Кирху повел по ним уставшим взглядом.

— Никто? Я не просил о синеве, а потому не стану о ней тосковать.

Один из офицеров — Люка знал его лицо, но не мог вспомнить имени — сделал шаг вперед, уперся кулаками в бок и процедил:

— Вот это ты удумал, генерал. Нам, типа, что делать? Суд над тобой устраивать? Это война. Бой. Никогда не знаешь, что ждет за углом. Помве мы не захватили, что ж. Теперь нас ждет битва с армией этой… этой Госпожи Пламени. Когда уничтожим ее, город сам откроет ворота.

— Или нет.

— Или нет, генерал. Тогда мы постучим в них еще раз. Сильнее. А сейчас нужно думать, что делать с коноверинской армией.

Командир повстанцев подождал еще минуту, осматриваясь, потом мрачно кивнул:

— Ладно. Совещаемся. У Поре важные новости.

Худой кочевник вскочил на стол. Вот так просто.

— Сейчас меня все увидят, а мне не придется повторять, — рявкнул он. — Коноверинская армия находится в тридцати милях отсюда. Примерно. По какой-то причине они идут медленнее, наверняка ждут засаду. Знают о гегхийских псах за стеной, а потому решили, что могут не спешить.

— Откуда такая уверенность? — спросил кто-то сзади.

— Несколько часов назад мои парни столкнулись с разведкой Соловьев и взяли языка. Вся их армия знает, что гегхийцам позволили спастись за стенами при условии, что они станут оборонять город. Увы, мы узнали об этом несколько поздно.

— Что ему еще известно?

— Немного. — Молния растянул губы в холодной жестокой ухмылке. — Говорил так быстро, что подавился воздухом и помер. Но мы знаем, что эта их дикарка, которая изображает королеву, хочет добраться до города самое позднее через два дня. И она уверена в победе. Каждый день ездит по лагерю на спине слона и всем об этом сообщает.

Тихое ворчание, словно шелест камешков, осыпающихся перед землетрясением по склону. Поре Лун Дхаро кивнул, а глаза его дико блеснули.

— Слышу, что вас обрадовали эти вести. У меня есть еще несколько. Плохих, но и хороших. Коноверинцы идут в боевом построении, а потому шансы, что влезут в ловушку, — минимальны. И их больше, чем тридцать тысяч. Только кавалерии у них — десять. Пехоты как минимум пятнадцать, из которой половина Буйволов. Не считая слонов и наувахи. Что, трясетесь уже?

Насмешка в голосе кочевника возымела действие, поскольку стоящий в первых рядах мужчина с капитанским браслетом на руке фыркнул и сказал:

— Ты пехотой нас не пугай, лошадник. Кавалерией — тоже не стоит, поскольку ты — лучшее доказательство тому, что с проклятущими трахателями кобыл маленько умеем драться. А еще я люблю конину. А потому лучше говори-ка, какие там плохие новости.

Несколько ухмылок появилось на уставших лицах, а самая искренняя — на лице Лун Дхаро.

— Мы знаем одно место, где их можно остановить, по крайней мере теоретически. Кавалерия не сумеет там зайти к нам с флангов, и врагу придется атаковать в лоб. Если перепугаем их слонов, те повернут и растопчут собственную армию. Это примерно на половине дороги между нами и ими, в пятнадцати милях отсюда. Почти. Лес, который у нас позади, там почти достигает реки. Потом снова отходит, и начинается открытое поле, но в этом месте — сужение типа перемычки. Мы можем заткнуть ее пробкой, а им придется нас оттуда выталкивать.

— А с флангов не обойдут?

— Я послал разведку в тот лес, и мы потеряли нескольких коней: провалились по шею в трясину. Потом я порасспрашивал людей с окрестных плантаций насчет того места. Некогда его пытались осушить, чтобы добраться до древесины, но лес растет в котловине, которую Тос ежегодно заливает во время дождей, а потом вода так и стоит. Там не пройдет ни пехота, ни конница, ни слоны. Коноверинцам придется двинуться этой узкой перемычкой между деревьями и рекой, а потому их кавалерии придется наступать прямо на ваши пики. А слоны… что ж, говорят, они вкуснее конины.

Люка почувствовал, как ему передается вдохновение собравшихся тут мужчин. Неудачная атака на Помве уже не шла в расчет в сравнении с близящейся решающей битвой. Когда они ее выиграют, все закончится. На юге им никто не сумеет противостоять.

— Хорошо, Поре, слезай. Теперь я. — Кахель-сав-Кирху вскочил на стол, осмотрелся. — Слышно? Мы собирались захватить Помве и только потом расправляться с Госпожой Ока, но планы можно и поменять. Сперва коноверинская армия, потом город. А если уж я все еще командую, то приказы будут такими: полки Лиса, Волка, Выдры и Росомахи отправляются через час вместе с кавалерией Поре. Заберете также третью часть легковооруженных и пешую разведку. Идете как авангард. Разведка Соловьев заходит довольно далеко перед главной армией, отодвинете их назад.

— Они узнают, что мы идем, — отозвался Рамбе-лах-Друм, новый полковник Росомах.

— В любом случае узнают. Но я не хочу, чтобы сразу поняли, сколько нас. Я наблюдал, как действует их Госпожа Ока. Она осторожна. И, по крайней мере, не глупа. Через несколько часов наступит темнота, а она не рискнет пойти в ночную битву против неизвестной силы, значит, подождет до утра, чтобы нас сосчитать. А до утра мы уже будем на позициях, окопаемся и заставим ее принять бой на наших условиях. Полки Орла, Ястреба, Енота, Шакала, Рыси и Льва отправляются через три часа, так, чтобы ночь прикрыла наш марш. Вместе с ними пойдет остальная легкая пехота и лагерь. — Он обратился к Ольхевару: — Сколько можешь выделить фургонов?

— Боевых? Триста. И еще двести укрепленных настолько, чтобы встали во второй линии. Коней у нас маловато.

— Берем сколько есть. Полки Кабана, Зубра, Лося и Тура пойдут в арьергарде. Поре выделит им сотню конных гонцов. Не хочу никаких неожиданностей.

Люка считал, нахмурившись. Четыре полка впереди, шесть в середине и четыре позади. Четырнадцать из шестнадцати, которые они с таким трудов выставили, причем — наименее пострадавшие при атаках, насколько он понимал. К тому же вся кавалерия, весь лагерь и почти все легковооруженные.

— А кто остается под городом?

Он задал этот вопрос одновременно с несколькими прочими солдатами. Кахель-сав-Кирху кивнул:

— Ласки и Куницы. Раненые. Женщины и дети. И почти все отряды с черных равнин. Они не пойдут с нами.

Сотня пар глаз воткнулась в неподвижно стоящих Уваре Льва и Деменайю. Люка видел, как мерзкое, паршивое слово «предательство» пытается сорваться с языков.

— Прежде чем кто-то сморозит глупость, — командир восставших послал собравшимся холодную улыбку, — скажу я. Мы все знали, что рабы с черных равнин не пойдут с нами на восток. Они сражались мужественно, отважно как демоны, но теперь им к дому ближе, чем нам. А в последней атаке на стены Помве Уавари Нахс потеряли пятую часть своих воинов. Убитыми и ранеными. Кто-то желает, чтобы они заплатили большую дань крови? Кто-то назовет их трусами?

Ответом была тишина.

— Я так и думал. Они останутся под городом, чтобы за ним присмотреть, прежде чем мы вернемся. Чтобы войско из Помве не ударило нам в спину. Это даже больше, чем я мог бы их просить. Понятно?

Конечно, это Люка мог понять. Другие тоже. Вместе с полком Ласки и Куницы под городом останется полтора десятка тысяч восставших, способных сражаться. Достаточно, чтобы удержать осаду.

Костистый офицер, полковник, если судить по браслету, поднял руку:

— Ты сказал «почти» или мне послышалось?

Уваре Лев послал ему ослепительную улыбку.

— Я возьму пять сотен бойцов и пойду с вами. Жаль пропускать такое развлечение.

Несколько из собравшихся тихо присвистнули, некоторые из крикунов опустили глаза. Тема была закрыта.

— Хорошо. — Кахель-сав-Кирху соскочил со стола. — Подходите за приказами. Сперва офицеры головного охранения. Потом остальные. За дело!

* * *

Люка не стал ожидать подробностей, да и одно дело — стоять в такой толпе, совсем другое — оказаться подле стола с несколькими офицерами. Он незаметно прошел мимо часовых и вернулся в лазарет.

Его интересовало, сколько Колесо поймет из всего рассказа.

Она поняла одно. Пожалуй, самое важное.

— Снова будет кровь. И слезы. Все будут плакать, Люка. Все.

Одинокая слезинка скатилась по ее левой щеке.

Интерлюдия

Они приближались к этому странному кораблю. Альтсин его чувствовал. Черный корабль находился примерно в десяти милях впереди, и если бы не туман, что снова опустился на волны, они наверняка бы уже его заметили. Вроде бы такой же туман окружал корабль, и когда к нему подходила Горная Стража, но Альтсин предпочитал думать, что эти белые клубы — естественное явление, а не обещание новой схватки с Владычицей Льда, потому что в их кожаной скорлупке у них не было бы и шанса выжить. Просто, утешал он себя, масса теплой воды, впадающая в северный океан, порождает туман при контакте с холодным воздухом.

Но пока что он не чувствовал никаких возмущений в окружающей Силе, что, принимая во внимание тот факт, что он, скорее всего, приближался к одному из сильнейших существ, какие когда-либо плавали по морям мира, заставляло беспокоиться.

Но вор не выдавал своих подозрений солдатам. Ёлка очнулся сразу после восхода солнца, как и предвидел его товарищ: голодный и с пересохшей глоткой. К счастью, он оказался человеком тихим и неразговорчивым. Оделся, спокойно принял сокращенный пересказ сказочки Альтсина и в нескольких словах поблагодарил за спасение.

И прекрасно, поскольку голод и усталость ввергли Альтсина в отвратительное настроение. Воду они могли получить, растапливая куски льда, а вот с едой было похуже; вор уже несколько раз ловил себя на мысли, что задумывается, каков на вкус ремень.

А сам он становился все более раздраженным.

Оба солдата пригодились ему совершенно непредвиденным способом. Когда Альтсин чувствовал, что у него снова начинается головокружение, а концентрация на том, чтобы усиливать ветер, вот-вот лишит его чувств, Гессен приказывал ему сесть и передохнуть, а сам с Ёлкой брался за весла. И они гребли, боги ведают откуда черпая силы. Благодаря этому за несколько часов до заката они вплыли в туман, а еще через часок впервые увидели выплывающий из молочной серости абрис гигантского корпуса.

О Владычица… Вор сидел и смотрел на медленно приближающуюся громаду. «Он в два раза больше, чем я ожидал».

До сих пор он думал, что Гессен, говоря о корабле длиной в полмили, преувеличивает. Но корма, чей абрис маячил в тумане, и правда была в сто пятьдесят, а то и в двести ярдов шириной! Если бы Оум появился тут в своем первоначальном виде, выглядел бы карликом.

«Ты, одеревеневший сукин сын! Ты должен был меня предупредить. И что мне теперь делать?»

Раньше Альтсин предполагал, что корабль окажется размером с Оума и потому каким-то образом удастся взобраться на борт. Но вот это? Черный, гладкий, к тому же покрытый слоем мерзлого льда борт казался препятствием, которое было не преодолеть. Даже воспоминания Боевого Кулака не подсказывали вору, как, чтоб ему, влезть наверх.

На их глазах корабль совершил легкий поворот, показывая борт, край которого исчезал где-то в тумане, и начал удаляться. Делает три узла, подумал Альтсин, не больше четырех. Но почему? Устал? Ждет чего-то?

Оба солдата села на весла, а Гессен глянул на вора с дикой ухмылкой на губах.

— Сосредоточься, Желудь. Мы станем грести, но ты должен контролировать, чтобы нас не раздавило на повороте. Подплывем поближе и поглядим, что можно будет сделать.

Что можно будет сделать? Эти борта выше стены замка! Гессен рассказывал, что корабль плыл накренившись, а тут — неожиданность: понадобятся крылья, чтобы добраться до палубы.

Они поравнялись с черным колоссом и даже начали его потихоньку обгонять. Плыли всего в нескольких десятках ярдов от борта, а потому Альтсин сосредоточил все внимание на том, чтобы рассмотреть корабль. Если тот повернет в их сторону, ему придется использовать Силу, чтобы их не затопила волна, вызванная таким маневром.

Вдруг Ёлка на миг прекратил грести и сунул в рот металлический свисток. Пронзительный, ранящий уши звук разодрал воздух.

Так они и плыли, гребя и свистя, пока борт огромного корабля не украсился удивленными лицами.

Глава 35

Их вытянули наверх одного за другим, подняв в конце из моря даже ахерскую лодку и подвесив ее за бортом на кожаных ремнях. Альтсин встал на палубе последним и осмотрелся, воспользовавшись моментом, пока на него не глядели, — стражники были заняты тем, что похлопывали по спине да дружелюбно толкали спасенных приятелей.

На корме находилось несколько десятков людей. Большая часть — мужчины, но он заметил и двух женщин; одну — стриженную под мужчину — окружали легкие ленты Силы. Он не узнавал аспекта, но тот не казался ему опасным. Вторая, длинноволосая блондинка, сидела чуть в стороне, обнимая руками колени и раскачиваясь, словно кататоник.

Вор не мог понять, отчего именно эта женщина сильнее привлекла его внимание. Колдунья, даже если и слабая, представляла собой потенциальную угрозу, но эта вторая? В ее фигуре, в том как она сидела, не было ничего, кроме безумного страха.

Но что, собственно, ее так напугало?

Альтсин осматривался дальше. Стая примерно в тридцать псов нервно клубилась у ног светловолосого стражника. Животные нервничали, поджимали хвосты, скулили. Солдат успокаивал их короткими командами. Собачья голова была вышита и на плащах, что носили некоторые из стражников, что немного объясняло присутствие животных в отряде. А две красные шестерки наверняка указывали на номеро роты, хотя в роте уж точно должно быть побольше людей.

Что-то слева привлекло его внимание. Словно дрожание Силы в месте, где двое солдат стояли над кем-то, кто лежал на носилках. Стояли на посту с оружием в руках.

Охраняли лежащего? От чего?

Альтсин сосредоточился… Это был… проклятие, тело лежавшего без сознания окружал доспех, сплетенный из клубящихся духов. Словно он натянул на себя кусок кошмара. К тому же что-то похожее на длинную толстую струну соединяло эти души с отдаленным на сто шагов домом, который выглядел как приземистая ротонда.

Что тут происходит?

Каждая подробность, которую примечал вор, рождала новые и новые вопросы.

Внимание Альтсина отвлекло новое движение. Гессен стоял в трех шагах от вооруженного до зубов мужчины с короткой рыжей бородой и докладывал, отдавая салют кулаком к груди. Ну да, сперва устав.

— Господин лейтенант, стражники Гессен и Ёлка готовы к службе.

Командир отдал честь и встал «вольно», склонив набок голову. Вор присмотрелся к нему внимательней: молодой, среднего роста, с волосами цвета светлой бронзы. Или темной меди. В туманном свете трудно было понять точно. Это не обрадовало вора, поскольку Альтсин помнил поучения Цетрона, всегда повторявшего: никогда не верь рыжим, это подлые разбойники.

Его первый вопрос был неожиданным:

— Где ты потерял сани, солдат?

— Утонули.

— Псы?

— Тоже.

— Оружие и припасы?

— Пошли под воду, господин лейтенант.

— Плати вам жалование я, вычел бы из него стоимость потерянных вещей, Гессен.

— Понимаю, господин лейтенант.

— На твое счастье, платит император. Потому давай договоримся, что если вы ему ничего не скажете, то не скажу и я. Согласен?

— Так точно, господин лейтенант!

— Вольно. Ёлка, ты тоже.

Вдруг рыжий офицер улыбнулся. Искренне, широко и радостно.

— Велергорф!

Из группы солдат выступил высокий мощный мужчина с лицом, покрытым таким количеством татуировок, что оно казалось избитым. Тяжелый топор он заткнул за пояс, а короткая кольчуга тихо побрякивала при каждом шаге.

— Я тут, господин лейтенант.

— Накорми их. Пока будут есть — расскажи им что и как. Потом пусть найдут себе оружие. Когда пойдем вниз, останутся тут на страже.

— Слушаюсь, господин лейтенант.

И только теперь Альтсин понял, что все на палубе вооружены. А также тихи, спокойны и собраны, как перед битвой. Перед ним были солдаты, а потому не должно бы удивлять, что они носят шлемы, чешуйчатый доспех, кольчуги, стеганки, сабли, мечи и топоры… Но то, как они двигались, как обменивались взглядами или то и дело поправляли оружие и доспехи… К тому же на нескольких щитах виднелись следы недавнего боя, шрамы и прогибы были свежими, как и сбитое дерево. И как минимум четверо стражников ранило: кровь на повязках еще не успела засохнуть.

Проклятие… Альтсин снова смотрел на мир, словно родился в военном лагере, а вместо пеленок использовал старую кольчугу.

Несомненно, отряд недавно сражался. И опять готовился к бою. «Пойдем вниз», — сказал офицер. То есть — куда? Они находились на кормовой надстройке, что, несомненно, была высшей точкой на корабле… Собирались сойти ниже на палубу? Зачем?

— Обычно, когда люди видят нас впервые, говорят, что мы выглядим как банда разбойников.

Он вздрогнул, пойманный врасплох. Не заметил, когда рыжий лейтенант подошел к нему. А следовало, поскольку на меекханце было столько железа, что хватило бы на балласт для небольшого корабля. Кольчуга, шлем, щит, пояс с мечом, кинжал… Обещание насилия, перекованное в холодный металл, поддерживалось еще и той странной сосредоточенностью, которую вор заметил в глазах остальных солдат.

— На второй и третий взгляд не становится лучше. — Альтсин демонстративно смерил офицера взглядом. — Готовитесь к войне?

— Может быть. Но я хотел поговорить вовсе не об этом. Прошу прощения, что не подошел сразу, и благодарю за спасение моих людей.

— Не за что. Я…

— Я слышал, — рыжий вскинул ладонь. — Прежде чем мы подняли тебя наверх, Гессен успел сказать несколько слов о вашей встрече. И о тебе. Ты — чародей из города на западном побережье.

— Да. А ты — командир этой банды разбойников. — Альтсин махнул рукой на крутящихся вокруг солдат.

— Точно. — Офицер протянул руку. — Кеннет-лив-Даравит. Лейтенант Шестой роты Шестого полка Горной Стражи из Белендена.

Они пожали друг другу руки.

— Желудь.

— Знаю. Гессен сказал, что ты велел называть себя так.

— Такой обычай. В моих краях если ты маг, то не выдаешь настоящего имени.

— Странно. Но не страннее всего, о чем мне доводилось слышать. Какие аспекты используешь?

Альтсин мог бы назвать первые попавшиеся. Мягкий Песок, Черная Пыль или Пердеж Мула. Аспектов были сотни, кое-кто говорил даже, что тысячи, и порой они назывались по-разному в разных частях света. А потому никто — кроме, может, нескольких ученых, всю жизнь проводящих среди книг, — не сумел бы понять, врет ли вор.

Но вместо этого он пожал плечами. Он слишком устал, чтобы снова выдумывать нечто, а потом пытаться не забыть, что сказал.

— Те и эти. Моя гильдия не выдает своих тайн абы кому. — Он отступил на шаг и сплел руки на груди.

«Проклятие, отчего я снова это делаю?» Пока он просто носил душу Кулака Битвы, к нему приходили чужие эмоции и воспоминания, а иной раз он понимал, что смотрит на мир не так, как обычный вор, — но мог отличить это от собственного, портово-воровского «я». Но теперь? Когда он объял душу бога? Ну ладно, только ее фрагмент, но зато такой вредный. Подобное уже не могло бы произойти. Говорил или делал определенные вещи так, словно те всегда были частью его личности.

Чего, собственно, он хотел достичь, провоцируя этого офицера?

Ответ пришел сам собой. Он мог… нет, должен был убедиться, с кем имеет дело. Как лейтенант реагирует на уколы, какие у него слабости, умеет ли владеть собой…

Зачем ему было это знать?

Потому что часть его новой, разделяемой с Кулаком Битвы души рефлекторно воспринимала любого, кто носит оружие, как потенциального союзника или врага. А одних и других следовало знать.

Легкая ухмылка была единственным, чего он добился.

— Я не стану с тобой ссориться, чародей. У меня нет на это ни времени, ни желания. Ты спас моих людей, а значит, я твой должник, но не пытайся проверить, насколько большой. Начнем с простого. Ты голоден?

Проклятие, голоден ли он? Да он съел бы жареного вола, закусив того мешком вареного гороха.

— Немного.

* * *

Альтсин получил сушеного мяса и — что за неожиданность! — горсть сушеных фруктов. Проклятие, это была вкуснейшая еда, которую он пробовал когда-либо в жизни. Когда один из солдат еще и толкнул его в плечо фляжкой, до половины наполненной водкой, Альтсин был готов умереть от счастья.

— Пей. Но умеренно. После такого поста водка быстро ударит в голову. — Стражник скривил татуированное лицо в ухмылке. — Вархенн Велергорф. Десятник. Могу присесть?

Вор махнул рукой, пытаясь перевести дыхание. Ну и крепкая, зараза. Вот и славно. Когда исчезло впечатление, что кто-то ткнул ему в глотку факелом, появилось легкое послевкусие дыма и фруктов. И желание еще одной порции. Отчего бы и нет?

— Говорю же, осторожно. Если ты не ел несколько дней, то упадешь и захрапишь. — Десятник отобрал у него флягу, тряхнул и с явным одобрением кивнул. — Ну-ну. А ты неплох. Мои поздравления. Но даже меня эта водочка посылает в сон на всю ночь, а ты, уж прости, не кажешься крепким на голову.

Вокруг них кипело более-менее организованное движение, солдаты перестали нервно пересматриваться, собрались в группки по четыре-пять человек. Те, у кого были небольшие щиты, надевали их на руки, тяжелые закидывали за спину, часть арбалетчиков натягивали оружие. Альтсин не слышал передаваемых вполголоса приказов, но одно было понятно: вот-вот начнет что-то происходить.

— Идете вниз? — спросил он, рассчитывая, что сержант проговорится.

— Через несколько минут. — Горец почесал седой чуб, демонстрируя покрытые сложным рисунком ладони. — Есть несколько дел.

Двое стражников прошли между остальными, раздавая факелы и веревки. Альтсину понадобилось немного времени, чтобы сложить два и два.

— Факелы… проклятие, вы собираетесь спускаться под палубу? Внутрь корабля?

— Верно.

— Зачем?

Десятник кивнул и причмокнул с демонстративной издевкой.

— У нас есть там дело. Знаешь, обычные такие солдатские проблемы.

Вор взглянул на широкую ухмылку стражника: та затрагивала только его губы. Глаза мужчины были темными и холодными, словно воды горного озера.

— Боишься?

Улыбка исчезла, холод во взгляде остался.

— Да. Если человек в такой ситуации не говорит правды, то может умереть лжецом. Я боюсь.

Альтсин понял, что десятник искренен. Но все равно, несмотря ни на что, спустится вниз, под палубу, с остальными солдатами. А он, похоже, подбирался к решению одной из здешних загадок.

— Что тут внизу? — спросил вор.

— Встань. Покажу тебе.

Из надстройки открывался вид на весь корабль. Альтсин охватил взглядом сперва свободное пространство между кормой и средней палубой, потом — постройки, которые стояли поперек корабля, обломки мачт, нос — почти исчезающий в тумане. Боги, ну и огромная это хрень! Сколько уровней внизу? Тут могли жить двадцать или тридцать тысяч человек… Или и все пятьдесят… пятьдесят тысяч верных, плавающих на телах своих богов, день за днем питающих его молитвами и верою. Этот корабль был религиозным сообществом и одновременно живым храмом. Ничего странного, что в старые времена так трудно было одолеть Бессмертный Флот.

— Внизу, чародей. — Голос Велергорфа вырвал его из задумчивости. — Внизу.

Вор перегнулся и глянул на палубу ниже.

Сперва не мог понять, что именно он видит. Потом догадался. И вдруг внутри, в голове, не было уже Альтсина, вора, беглеца, дурака… Вдруг за глазами его словно нечто взорвалось — вулкан чистой ярости, горячий, словно внутренности солнца.

«Ты не имеешь права тут быть! Это не твой мир! Кто тебе позволил?! Как ты смеешь, мерзавец! Как смеешь!»

У него закружилась голова, и на миг казалось, что из ушей и носа польется кровь.

Хватит. Он сжал руки на деревянном частоколе так, что почувствовал, как хрустят суставы. Хватит! Заткнись!

Нашел в себе ту ледяную ярость, которая была его подругой, сколько он себя помнил, потянулся за ней и толкнул против гнева, который вырвался наружу при виде лежащих на палубе тел. Хватит!!! Спокойно! Спокойно!

И что же там, внизу?

Ответ пришел так, как порой возвращается сознание у человека, что просыпается от глубокого сна: медленной, но неумолимой силой ползущего ледника. «Я знаю, что означают эти трупы. И знаю, что их не должно тут быть».

Он оторвал ладони от дерева, с некоторой веселостью заметив, что ему удалось оставить на нем явный отпечаток. Внезапно сломанные мачты и следы боя, видимые внизу, сделались понятны и ясны. «Я знаю этот корабль, — подумал он. — Оум не дал мне его имени, но один из авендери Владыки Битв некогда вел переговоры на его палубе про условия мира с Бессмертным Флотом. Со Странниками, как их тогда называли», — поправил он себя.

После первоначальных побед считалось, что Странники уплыли за грань мира и времени, но, когда оказалось, что часть их осталась, решили, что с ними лучше договориться, чем сражаться. Переговоры происходили на его… ее палубе. «Ночная Жемчужина». Так звался этот корабль. Владыка Морей… прежде чем его авендери отказались соединяться и после братоубийственной войны возродились как Близнецы, пригласил Сосуды нескольких своих братьев и сестер на эти переговоры. «Ночная Жемчужина» была самым большим кораблем, какой остался тут, и неформально командовала остальным Флотом… Переговоры были жесткими, но честными и искренними…

Альтсин решил, что станет относиться к этим воспоминаниям со скепсисом.

Не то чтобы он не верил в картинку о произошедшем века назад, но честность и искренность были последними вещами, с которыми тогда приступали к любым переговорам. Он помнил угощение из рыб и даров моря и вино с привкусом смолы и водорослей. В прежние времена, до того как они отдалились от себя настолько, что создали отдельные сущности, авендери Владыки Битв обменивались воспоминаниями, потому что так было быстрее и легче. Вор почувствовал веселье от того, что Боевой Кулак лучше запомнил вкус морского вина, чем само течение переговоров.

Но те закончились успехом, потому что больше с Бессмертным не сражались, Флоту позволили плавать по океанам, пользоваться дарами моря, порой же — его нанимали для переброски отрядов.

«Ночная Жемчужина»…

Тебя бросили на смерть, верно?

Искалечили и оставили. Как больную скотину.

— Я бы хотел поглядеть на них вблизи, — пробормотал он.

— В принципе, никаких проблем. — Сержант махнул рукой, и бухта веревки полетела вниз. — Умеешь спускаться?

Альтсин остановил взгляд на татуированном лице, внезапно ощутив холод в венах.

— Ну да, сперва угощение, потом крепкая водка, не столько, чтобы напиться, но хватит, чтобы позабыть о здравом рассудке, а потом показываешь мне нечто, что должно меня заинтересовать. И даже веревка под рукой.

На этот раз улыбка десятника выглядела искренней.

— Вот видишь. Теперь понятно, отчего именно ты, а не я — чародей. Такое ты разумное чудище, что аж страшно.

Чудище? Ха-ха… если бы ты только знал, солдат.

— Можешь не спускаться, если не хочешь. А водка была только угощением. — Рыжий лейтенант подошел к ним, позвякивая кольчугой. — А нам нужен маг, потому что единственный, который у нас есть, — ни на что не годен.

Похоже, у стоящей в десятке шагов блондинки был идеальный слух, поскольку она зашипела и показала офицеру оскорбительный жест.

— Откуда ты знаешь, что я тебе пригожусь?

— Ты прошел кусок севера, проплыл немало миль на краденой ахерской лодке, спас моих людей. И ты не убедишь меня, что твоя гильдия отослала в столь опасное странствие того, кто не умеет использовать защитную магию. Неважно, аспектированную или нет.

Ну, тут он его подловил. Если вор не желал платить слишком дорого за собственную сказочку, то мог только согласиться.

— Я умею о себе позаботиться.

— Вот и славно. — Офицер махнул рукой, и дюжина стрелков заняли место на верхушке надстройки. — Ты все еще желаешь спуститься? Мы тебя прикроем.

Альтсин покачал головой. Уже миновал шок, пережитый при виде этих тварей; из головы его испарились гнев и ледяная ярость, которой он этот гнев пригасил. И вдруг идея спуститься на нижнюю палубу не показалась ему слишком уж привлекательной. По крайней мере, не с бухты-барахты.

— Погоди-погоди. Если подумать, то у меня еще есть несколько вопросов, лейтенант. Расскажи мне о них. — Он указал на трупы тварей.

История офицера была короткой, да и сам Альтсин мог восстановить случившееся по следам боя. На них напали, когда большая часть отряда уже находилась наверху: где-то сорок, может, пятьдесят тварей. Не дрались как обычные животные, в их атаках была некая дикая обдуманность и неживотный ум, но их все равно отбили. Но те смогли похитить четырех солдат. Забрали их под палубу. Шестая рота как раз собиралась отправиться за своими.

Проклятие, этот офицер не сделал бы карьеру как странствующий бард. Или даже как помощник барда. Вроде тех, кто ходит за мастером и подает тому лютню. Фразы ронял короткие, угловатые, по-солдатски простые. Ничего странного, что он выбрал карьеру в армии.

Но вор выслушал его рассказ до конца, ни разу не прервав.

— Ты ведь понимаешь, что спускаться под палубу — это безумие? — спросил он, когда услышал все.

Воображение подсказывало ему, что под палубой окажется настоящий лабиринт. Темно, тесно, а еще полуразумные чудища, знающие там каждый закуток… Это не воображение, понял он вдруг. Это воспоминания. Было понятно, что Кулак Битвы некогда встречал тут тварей и сражался с ними.

Лейтенант пожал плечами:

— Такая возможность существует.

— А устав имперской армии не запрещает офицерам высылать людей на самоубийственные миссии?

Стоящий рядом татуированный десятник с размаху хлопнул себя по лбу.

— Я ведь знал, что когда-то нечто подобное читал. Кажется, это параграф седьмой, пункт сорок второй. Сразу после инструкции, как срать и подтираться.

Несколько стоящих поближе солдат коротко рассмеялись, но ни один не отвел взгляд от палубы ниже. Их арбалеты описывали ленивые дуги, следя за пространством.

Офицер кивнул, а на губах его появилась тень улыбки.

— Верно, Вархенн, но ниже там написано: «не касается Горной Стражи», а потому — не отвертишься. Спускаемся под палубу, потому что время подгоняет. А ты, чародей, делай, что пожелаешь. У меня нет времени убеждать тебя, а молить я не стану. Внимание! Первая и третья — вперед! Страховать территорию и ждать остальных.

Вниз полетели еще веревки, и буквально в несколько ударов сердца десять солдат оказались на покрытых кровью черных досках. Молниеносно зарядили арбалеты и встали полукругом.

— Готово!

Альтсину пришлось признаться, что, хотя они и выглядели бандитами, вооружившимися путем мародерства на поле боя, действовали стражники удивительно четко.

К командиру подбежал Ёлка, уже в кольчуге и с мечом в руке.

— Прошу разрешения присоединиться к отряду. Гессен тоже хочет идти.

— Я бы предпочел, чтобы вы остались.

— Со всем уважением, господин лейтенант. Я бы предпочел сидеть под Беленденом под теплым одеялом. Уж такова жизнь, всем не угодишь.

— Ёлка…

— Прошу прощения, господин лейтенант, но я говорю, как есть. Тут с Крысами останутся Жердь и пара других парней, а потому нам нет нужды. Ну и к тому же Алент и Оза должны мне деньги, и я не позволю этим дуракам дать себя сожрать там, внизу, прежде чем получу два своих орга.

— По два с каждого?

— Так точно!

Офицер почесал бороду, пряча ухмылку в ладони.

— Ну, это меняет дело. За четыре орга я бы пошел и сам. Хорошо, присоединяйтесь к седьмой. Она спускается последней, вместе с собаками. Скажи Гессену, чтобы поспешил. Мы не станем ждать.

— Слушаюсь! — Стражник отдал салют и побежал назад.

Это был тот момент, из-за которого Альтсин изменил свое мнение.

На миг, буквально на мгновение ока на лице офицера, смотрящего на бегущего трусцой Ёлку, не было ничего, кроме чистейшей, полнейшей гордости. Сраной, глупой, будто только-только проклюнувшиеся птенцы, кретинской гордости. А ее отражение появилось и на лицах стоящих неподалеку солдат, делая их даже красивыми. Альтсин понимал это, как же хорошо он это понимал… Воспоминания авендери Реагвира с тысячи полей битв звучали с этой гордостью в одном тоне.

Проклятие. Насколько же чудесно идиотским это было.

Но все же должен был спросить.

— Ты знаешь, что скорее всего вы идете за трупами?

— Велергорф клянется, что твари забрали их с собой живыми. Я ему верю. Не знаю, зачем они так сделали, но если есть шанс, что мои люди живы, мы пойдем за ними.

— Потому что они должны четыре орга?

— Ага. — Ухмылка лейтенанта сделалась почти насмешливой. — И поэтому тоже. А если нет — то трупы тоже важны. Ну, и я не думаю, чтобы этих тварей было слишком много. Они напали на нас, лишь когда большая часть роты уже оказалась наверху. Прятались, ждали соответствующего момента и ударили, только когда решили, что у них появился шанс. Не раньше. А значит, их не может быть много. К тому же третью часть мы положили трупами, а остальных неплохо порезали. Потому пойдем по следам крови и убьем тех, кто остался. Нужно только найти их нору.

Альтсин указал на носилки, которые охраняли двое солдат.

— Может, если разбудишь своего шамана, то он расскажет тебе, где искать?

— Без шансов. Он без сознания, потому что нечто схватило одного из его духов — и не отпускает. Когда бы не история с этими тварями, я рубил бы сейчас стену того строения, — он указал на деревянную ротонду за спиной, — чтобы проверить, кто это сделал и кто, чтоб ему, управляет этим кораблем. Но теперь я должен вернуть своих людей. Живыми или мертвыми. А твое прибытие, Желудь, заставило нас опоздать на полчаса.

Последнее замечание немного задело вора.

— Прости, если бы я знал, то поспешил бы с этим.

— Неважно. Гессен и Ёлка живы, а мы уже с ними попрощались. Теперь, однако, мы должны нагнать утраченное время. Остаешься?

Альтсин покачал головой.

— Я спущусь вниз, — сказал он.

— Надумал? — Лейтенант приподнял брови.

— Я не говорю, что пойду с вами под палубу. Но я погляжу на эти трупы внизу. Некогда я читал о таких тварях, пойманных в Урочище… Это… — он заколебался, не зная куда потянуть свою ложь, — это шанс проверить, о таких ли тварях идет речь. В гильдии будут о них расспрашивать. А кроме того, теперь там еще и твои люди, а это несколько меняет дело.

Ну и Оум станет расспрашивать, отчего вор не проверил всего. Он не затем волокся через полмира, чтобы оставлять позади нерешенные загадки. Потому что дело было вовсе не в том странном, подозрительно разоружающим чувстве, когда он смотрел, как стражники готовятся к бою.

Чтоб их всех. Похоже, глупость заразительна.

Не ожидая, пока лейтенант начнет его благодарить — поскольку этого-то он точно бы не проглотил, — Альтсин ухватился за веревку, слегка обдирая ладони, съехал на палубу внизу.

Глава 36

Атмосфера была тяжелой и липкой, но Гентрелл сразу понял, что все решения уже приняты. То есть что император уже их принял, а их вызвал, только чтобы объявить. Шпион мог бы притворяться, что видит это по мрачному взгляду Крегана-бер-Арленса, но на самом деле видел это по всей его фигуре. На императоре была дорожная одежда, дополненная стальным нагрудником и перчатками. Ну и меч на боку.

Анде Салурин шутливо называл такие встречи не совещаниями, но ознакомлениями, поскольку они не советовались с императором, а знакомились с его решениями.

Гентрелл решил, что этот сукин сын, любящий вино и девок, был бы горд, знай он, что на сей раз Креган-бер-Арленс принял решение именно после рапорта Второй Крысы.

Они стояли вокруг стола вчетвером: император, Люво, Сука и Гентрелл — и смотрели на куски бумаги, покрытые угольными рисунками. Гигант со звериным лицом сжимал в трех руках странное оружие, а несколько похожих на него существ, только поменьше, сражались с какими-то кошмарными существами, щетинящимися клыками и когтями, а две четверорукие твари дрались друг с другом.

Люво-асв-Нодарес кашлянул и быстро заговорил:

— Это рисунки Неаллы, девочки, спасенной в Глеввен-Он. Она была единственной ниточкой, соединяющей нас с персоной, называющей себя Канайонесс Даэра.

Третий напрягся.

— А это, — шеф Норы раздал им листки, — фрагмент отчета отряда Горной Стражи, известной как Красные Шестерки.

Гентреллу не было нужды это читать, поскольку он знал отчет почти наизусть. Мертвое создание, на которое стражники наткнулись во время странствия через Мрак, было ровно таким же, как и на рисунках.

— Переверните листки, — велел император. — Там часть рапорта Второй Крысы из Вендерладского Болота.

Гентрелл пробежал взглядом ровные ряды букв: «Восемь футов роста, четыре руки, большие клыки…» Описание подходило к рисункам даже лучше, чем то, что они выжали из Горной Стражи.

— Именно такие создания, а с ними и еще одно, похожее на огромного паука, появились вчера на Болоте. Повторю, чтобы вы поняли хорошо: это не обычная тварь из Урочища, а, похоже, разумное существо, носящее одежду и сражающееся оружием. Кто из вас когда-либо слышал о чем-то подобном?

Это был риторический вопрос.

— Вот и я не слышал. Может, какие-то легенды времен Войн Богов?

Люво кашлянул.

— Один довольно короткий рассказ об Овертеке, четвероруком чудовище Нежеланных, с которым схватился — и которое, естественно, победил Владыка Гроз.

Они переглянулись. Рассказы и легенды времен Войн Богов в последнее время становились удивительно актуальными.

— Я отправляюсь к Болоту. Чародеи с телепортом уже ожидают под городом. Перебросят меня через горы к крепости Увир, возьму оттуда целый сраный полк и отправлюсь на помощь Второму. Через три дня будем на месте.

Третий, видя как император берется за рукоять меча, тихонько вздохнул.

Ох, чтоб ему, тут дело вовсе не в том, что Салурину требуется помощь. Хватило бы одного императорского приказа — и двадцать тысяч солдат помаршировали бы в сторону Урочища, причем так быстро, как только возможно. Креган-бер-Арленсу просто надоело переставлять оловянных солдатиков на каменной карте. Он хотел действовать. И, пожалуй, лучше всего будет, если они и правда позволят ему такую эскападу. Восемь, может, десять дней — и снова появится в замке.

Что плохого может случиться в самом сердце Империи?

* * *

— Госпожа.

— Госпожа.

Два идентичных приветствия, два идентичных поклона. Командир корпуса слонов Бригморн Уве и главный маг армии Умнерес из Лувы прибыли на совет точно вовремя. Это хорошо. Нынче опаздывать — непростительно.

Уже наступили сумерки, и внутренности шатра освещали дюжина ламп и фонарь, стоящий посредине стола. За шатром войска вставали, словно на битву, поскольку впереди было неизвестно сколько сил врага. Казалось, что нынче ночью немногие заснут. Играли трубы, гремели барабаны, фырканье лошадей кавалерии перекрывал рев слонов.

Музыка, обещающая резню.

Коссе Олювер и Вуар Сампоре ждали у стола. Оба — в полном доспехе, который, похоже, снимут не скоро. Оба — напряженные и готовые, словно две жаждущие крови сабли, ждущие под рукой.

Ее сабли. Ее оружие.

Генно Ласкольника не пригласили даже как гостя и наблюдателя от Империи. Как минимум одна из его женщин была чародейкой, а никогда не известно, что такая может учудить. И возможно, она была не одна. Если бы Деана хотела, чтобы Кровавый Кахелле узнал о ее планах, то сама бы послала ему рапорт об этом совете. Пока что «гости» из Меекхана отдыхали в главном лагере под охраной. Для своей безопасности и ради ее спокойствия.

Деана внимательно взглянула на аф’гемидов. Поскольку она до сих пор не выбрала ни одного из них главнокомандующим, всем было ясно, что именно она, Пламя Агара, Госпожа Ока, стоит во главе армии. По крайней мере формально, как представительница князя. Впрочем, это было хорошо для боевого духа войска. И даже если бы Лавенерес не лежал без сознания во дворце, а лично стоял за этим столом, какая была бы разница? Он тоже никогда не командовал в битве, и ему тоже пришлось бы полагаться на советы своих аф’гемидов. По крайней мере, в ее присутствии они не осмеливались делать неприличные замечания.

Чародей подошел к столу.

— Сколько? — спросил он сразу.

Командир Соловьев покачал головой, и Деана, кажется, впервые увидела на его лице неуверенность.

— В передовой разведке у меня было пять пердий, на меекхе это будет «хоругви». Почти тысяча всадников, а они легко отогнали нас назад. Как минимум двадцать тысяч, из них половина — щитоносцы, тяжелая пехота. Вторая половина — босота, вооруженная дротиками и пращами. И с четыре сотни конных. — Его взгляд затвердел, сделался жестоким — таким, какой она ненавидела. — Если бы у меня были там все мои парни… и остальная кавалерия, то мы выбили бы их стрелами до единого.

— Хрен бы ты там выбил. — Коссе Олювер дал выход волнению, произнеся такие слова при Деане. — Это передовые силы, едва ли треть от всего, что на нас идет. Наткнулся бы на остальных, взяли бы тебя в клещи между щитами и пиками — и половина твоих птенчиков не прилетела бы домой.

— О чем ты…

— Замолчите. Сейчас же.

Деана даже не повышала голоса. Честно говоря, почти прошептала эти два слова. Но разговоры смолкли. Словно ножом отрезанные.

— Мастер Умнерес, когда мы получим вести из Помве?

Чародей насупился, на его благородном профиле заиграли тени.

— Если бунтовщики атаковали город утром, то подробности дойдут самое скорое завтра, госпожа. Голуби полетели в Новый Нурот, а гонцам оттуда — путь неблизкий.

— Понимаю. Коссе, ты и правда считаешь, что там третья часть их армии?

— Как минимум, Госпожа Ока.

Хм. Должно быть, он и правда раздосадован. Сперва проклятие, а теперь начал называть ее согласно официальному титулу. Каждый по-своему справлялся с напряжением перед грядущей битвой.

— А остальные?

— Главные силы наверняка на марше в нескольких милях за арьергардом. Не знаю, какие отряды идут в конце, но полагаю, что Кровавый Кахелле оставил под Помве лишь столько войск, чтобы удержать осаду, а с остальными отправился на нас. Утром у него будет здесь шестьдесят, а может, и семьдесят тысяч человек. В этом проклятущем узком проходе.

Он немного преувеличивал. Лес, который много дней лишь маячил где-то на горизонте, в этом месте подступал к реке широким и глубоким языком темной зелени, но между ним и Тос была почти миля, пусть и зауженная с одной стороны болотистым берегом, а с другой — форпостом чащобы в виде низких деревец и кустов. Места для того, чтобы дать битву, оставалось более чем достаточно, но все же Кровавый Кахелле выбивал у них из рук весомое преимущество. Во время предыдущих совещаний они весьма надеялись на кавалерийское искусство Соловьев; из того, что Деана слышала, оно было сопоставимо с умениями кочевников севера, а то и превышало их мастерство. Но теперь кавалерии придется ждать, учитывая, что до утра противник наверняка окопается, а она не пошлет своих солдат в самоубийственную атаку.

Деана впервые подумала таким вот образом. «Ее солдаты», «ее армия». Пожалуй, ни одна из молитв в кендет’х не могла сейчас облегчить ту тяжесть, которую эта простая мысль возлагала на ее сердце. Потому что враг был — из верных Великой Матери.

Она не просила об этой войне.

— Слоны? — обратилась Деана к Бримгорну.

Некоторое время он колебался.

— Не советую, госпожа.

— Отчего?

— Слоны не используются для атаки на войско, у которого было время на то, чтобы против них приготовиться. Достаточно рассыпать перед линией обороны колючки или куски досок с набитыми гвоздями. Кроме того, тут узковато, госпожа. Если слоны впадут в панику, то не сбегут ни в лес, ни в реку — выберут самый легкий для себя путь. Назад. А там будем стоять мы. Если бы мы только ускорились, как советовали…

Он единственный произнес то, что большинство из них думали и что ставили ей в вину. Когда бы они поторопились, уже бы миновали сужение и вышли на равнины вокруг Помве.

Деана вздохнула, а потом тихо фыркнула. В принципе, это даже ее развлекало.

— А хорошо этот Кровавый Кахелле придумал. Отобрал у нас все преимущества. Как выглядит местность позади них?

Они склонились над картой, вручную и быстро нарисованной кем-то из солдат поумелей. Карта изображала несколько квадратных миль территории с берегом реки и этим проклятущим лесом, который их блокировал.

— Перешеек… — Командир Соловьев почесал щеку. — В нем миля ширины, госпожа, и примерно четверть мили глубины. Потом лес отступает к югу и делается все шире. В миле дальше свободное пространство уже достигает двух с половиной миль. Потом еще миля — и леса почти не видно.

— То есть, отодвинув их примерно на милю, ты сумеешь втиснуться туда с кавалерией и заняться ими справа? А может, даже окружить?

— Да, моя госпожа.

Ну пожалуйста. Теперь она — его госпожа. Должно быть, картинка ключевого участия в битве затронула некую тонкую струну в его душе.

— Если мы столкнем их с укрепленных позиций, Бримгорн сумеет ударить слонами?

— Если кавалерия проверит территорию — то да.

— Если и если. Слишком много этих «если», мои дорогие военачальники. Я не знала, что битва настолько напоминает… — она сделала театральную паузу, — гадание на костях. Или, скорее, на внутренностях. Причем — наших солдат.

Только Умнерес из Луви позволил себе улыбку.

— Когда я приняла стражницей во дворец Расху и’Ванну, я провела с ней учебный бой, который должен был помочь понять, кто из нас лучше. — Деана помахала пальцем аф’гемиду Соловьев. — Не прерывай меня, Сампор, я беременна, а беременные женщины бывают импульсивны. Я выиграла, если вас это интересует. Она сражалась копьем, я — саблями. Разные стили. То же самое я сейчас вижу и на карте. Разные стили ведения войны. Кровавый Кахелле наверняка прекрасно знает и численность, и состав нашей армии, а потому сделает все, чтобы отобрать у нас преимущество конницы и слонов. Окопается, укрепится и втянет нас в битву на истощение, заставив атаковать его позиции, возможно — много часов подряд. Я знаю способ боя меекханцев, а этот — их любимый. Ни в чем другом они не хороши так, как в обороне. Верно, мастер Умнерес?

— Несомненно, госпожа. Ударить в устроенную меекханской пехотой оборону — будто пытаться воткнуть нож в штуку мокрого полотна. В лучшем случае клинок увязнет.

— Именно. И я полагаю, что таков план врага. Окопаются глубоко в три-четыре линии и позволят нам атаковать. Олювер, не делай такого лица, ты снова относишься к ним как к обычным бунтовщикам. Твои почти семь тысяч Буйволов, даже поддержанные всей наемничьей пехотой, которая у нас есть, не пробьются сквозь шестьдесят тысяч подготовившихся к обороне меекханцев. Вы увязнете.

На миг она раздумывала, не поделиться ли с ними вестями от Эвикиата. О птицах в полете. Но решила, что не станет этого делать. Если новость разойдется, может достичь и врага. Кровавый Кахелле и так слишком много знает о ее армии.

— Тогда что мы сделаем, госпожа?

Аф’гемид Буйволов склонил бычью голову и задал вопрос низким, раздраженным голосом. Выглядел он как настоящий буйвол, которому силой навязывают послушание.

— Мастер Умнерес, что меекханская пехота делает, чтобы заставить врага атаковать?

— Хм… обычно использует боевые машины и засыпает противника градом стрел. Тогда у него нет выхода, он может лишь ударить или сбежать. Порой меекханцы применяют чары, только бы заставить врага действовать.

— Или?

— Или ударяет и отступает, провоцируя на контратаку.

Деана кивнула. Она и сама прекрасно об этом знала, поскольку выучила историю успеха меекханских битв, но лучше было, чтобы таким знанием с аф’гемидами поделился другой мужчина. Особенно тот, кто видел тактику имперской пехоты своими глазами.

— Машин у них нет. По крайней мере, они не использовали ни одной во время атаки на Помве. Магов у них тоже нет: насколько я помню, рабов очень жестко контролировали с точки зрения их магических способностей, а любого, в ком находили Талант, убивали. Что же им останется? Атаковать и отскакивать, рассчитывая, что мы пойдем за ними. А мы будем стоять.

Командир кавалерии кашлянул и переступил с ноги на ногу.

— Как долго?

— Сколько потребуется, Вуар Сампоре. Но не переживай. Придет время выпустить твоих Соловьев из клетки.

— А если они не атакуют?

— Тогда мы подойдем с баллистами и магами на двести ярдов к их окопам и обрушим им небо на голову и подожжем землю под ногами. Они об этом знают. А потому — будут вынуждены атаковать. И сделают это. Потому что меекханцы обороняются, атакуя, и атакуют, обороняясь. А теперь приготовьте мне здесь, на карте, наилучшую тактику для грядущей битвы.

* * *

Люво-асв-Нодарес, Первая Крыса Норы, пробирался в свои комнаты тихонько, на цыпочках, лишь бы не наткнуться ни на кого из слуг и не пребывать снаружи дольше, чем это совершенно необходимо. Даже глупые вопросы в стиле «Чем я вам могу помочь?» заставили бы его останавливаться, улыбаться и давать вежливый ответ. А мир вокруг сжимался, словно петля висельника.

Император покинул замок несколько часов назад и теперь наверняка скакал по ту сторону гор, поднимая на ноги целые полки. А Первую Крысу Норы ждала его собственная работа, и к ней было необходимо должным образом приготовиться.

Люво добрался до места, прикрыл дверь, оперся на нее и некоторое время просто стоял недвижимо, позволяя успокоиться колотящемуся сердцу. Спокойствие. Порядок. Тишина.

Он открыл глаза, позволяя, чтобы три столпа его второй жизни пришли к нему и убаюкали. В этой комнате, одной из четырех Его-и-Только-Его, он сам спланировал каждую деталь обстановки. Все тут было прямым, никаких арок, драпировки или мягких узоров, столь популярных в последнее время во всей Империи. Мода не имела доступа в частные владения Первой Крысы. Доски на полу, каменные плитки на стенах, кессоны на потолке — каждый из этих элементов был ровно восемь дюймов шириной и шестнадцать длиной и соединялся с соседним под идеальным прямым углом. Люво сам за этим следил, приказывая даже уменьшить ширину и высоту комнаты, чтобы не возникло необходимости обрезать ни одну плитку. Чтобы получился совершенный узор.

Он мгновение насыщался этим совершенством, а потом отклеился от двери и двинулся в следующую комнату. В библиотеку. Тут стены были белыми, как и пол, а единственный свет исходил из ряда больших ламп на белом потолке с матовым стеклом — таким, чтобы давать рассеянное, легкое освещение.

Библиотеку заполняли шестнадцать покрашенных в черный цвет стеллажей, на каждом — по восемь полок, набитых книжками. Естественно, что и книжки переписчики делали согласно его указаниям: оправленными в белую кожу так, чтобы ширина и высота каждого тома были идентичны. До доли дюйма.

На каждой полке находилось шестьдесят четыре тома, расставленные так, чтобы между их обложками нельзя было всунуть и страницу.

Порядок ненадолго успокоил душу Первой Крысы. Зная наизусть расстановку книг в этой библиотеке, он мог посреди ночи с завязанными глазами войти сюда и, не натолкнувшись ни на одну полку, найти любой из пяти томов «Гор крови и слез, или Истории покорения манелавов и довсов» авторства графа гле-Омниона — или «Колесо Ванхериса и Монзельский Дуб — введение в проблему аспектов» Мавиуса Карла.

Ох, если бы старый чародей знал, что на самом деле означают «проблемы с аспектами». Счастливчик.

В углу библиотеки стояло кресло, тоже обшитое белой кожей. Люво подошел к нему и с тихим вздохом провалился в безопасную мягкость. Медленно успокаивал мысли и тело, формировал их, уплотнял. Потянулся к тайнику, встроенному в левый бок кресла, и вынул фарфоровую бутылочку. Увы, медику-алхимику, который делал для него лекарство, не удалось придать тому белоснежный цвет, а потому посудина, которой Первая Крыса пользовался, была непрозрачной. Жидкость внутри имела зловещий красный оттенок, а потому, если бы он ее видел, то никогда не сумел бы сделать и глотка.

Он отпил. Вкус ванили и ореха был бы приятен, когда бы не напоминал большую часть жизни о тюрьме, в которой находился его разум. И снова, чувствуя, как лекарство начинает действовать, Люво испытал желание расплакаться. Свернуться в клубок и захныкать.

В таком состоянии годы назад его отыскал Эаргон-лот-Менхе, Четвертая Крыса Норы, во времена Великой Войны с се-кохландийцами. Вернее, в таком состоянии ему представили Люво. Худого мальчишку — невозможно было угадать его точный возраст, — плакавшего и скулившего, едва ему сняли повязку с глаз. Но сумевшего слово в слово повторить содержание разговора, который он слышал, когда ему было пять лет, перемножить в уме восьмизначные цифры и разложить триста предметов в правильной последовательности, даже когда он успел всего лишь один раз взглянуть на них.

Задания. Они стали единственным, что в те времена удерживало его разум и не давало распасться на куски. Он должен был получить задание и выполнить его. Иначе окружающая реальность побеждала, а цвета, запахи, звуки и формы начинали атаковать его со всех сторон, придавливали, пытались затолкать в маленькую, тесную комнатку его головы и затворить в ней навсегда. Это лот-Менхе приказал самым умелым алхимикам и медикам Империи составить для него лекарство, микстуру, которая позволяла миру становиться серым, стерильным и тихим, но одновременно не сдерживала важнейшие умения разума Люво-асв-Нодареса: умения справляться с заданиями. Но он не мог пить его постоянно, поскольку побочные эффекты, такие как бессонница и понос, могли его убить. Так что он принимал лекарство, только когда его ожидала напряженная работа или когда он готовился выходить в люди.

Среди ближайших к нему персон только Второй и император знали об этой тайне. Псарню удалось убедить, что Люво употребляет легкие наркотики, чтобы подстегивать разум, благодаря чему Эвсевения относилась к нему несколько легкомысленно. Зато императору Первая Крыса мог доверять, пока оставался для него полезным — по крайней мере, так следовало из холодной аналитики Люво. Сейчас его отстранили от важных дел — но даже это было заданием, требующим от Люво использовать свой интеллект в полной мере. Салурин же проявлял слишком сильную подозрительность ко всему миру, чтобы выдать кому-то его секрет, предпочитая придерживать оный про запас, «на всякий случай».

Люво потянулся в кресле и раскрыл глаза. Чернота полок уже сделалась серостью темной, белизна книг — серостью светлой. Свет, вытекавший сквозь матовые стекла ламп, был нейтрален и равнодушен — ни теплый, ни холодный. Луво встал, принюхался: никаких запахов; причмокнул: вкус ванили и орехов исчез. В эту минуту он мог бы выпить кубок меда и кубок сока квашенной капусты — и не сумел бы сказать, что из них что. Ну, может, разве что мед все равно был бы гуще.

Его сознание даже подпрыгивало от нетерпения.

Еще минута, сперва требовалось закончить несколько дел.

Он потянулся к тайнику под креслом и вынул большую бутылку с лекарством. Наполнил и старательно закрыл фарфоровую фляжечку, после чего поставил оба сосуда на место. Это была порция, соответствующая его возрасту и весу, он уже много лет самостоятельно рассчитывал ее. В своих комнатах у него имелось несколько тайников с микстурой, а еще он всегда носил две бутылочки с собой. Каждая обеспечивала его пятью-шестью часами спокойствия, каждая была на весь золота.

Он потянулся и прошел в третью комнату своего царства, где чаще всего работал, читая рапорты и анализируя новости, собранные Норой. Это было его место и его жизнь. Эаргон-лот-Менхе стал его избавителем и наставником, мастером и богом, предложив ему работу во внутренней разведке. Благодаря этому мозг Люво регулярно получал задания, а задания для него были всем.

Чтобы войти в эту комнату, Первая Крыса всегда принимал лекарство, поскольку это помещение представляло собой царство хаоса. С порога открывался вид на огромный стол, заваленный документами, и на стены, к которым прикреплены сотни бумажек, рисунков, рукописных примечаний, портретов людей, богов или просто черных пятен, обозначающих неизвестных. Между всеми этими листками бежали линии, созданные из разноцветных веревочек или начертанные поспешными движениями трясущихся рук. Его разум порой требовал молниеносно принимаемых решений.

Люво встал под стеной, центр которой занимало красное пятно, абы как поставленное на листке бумаги. Ана’бог, существо, рожденное из тысяч людей, связанных одной целью, для которых осью и сутью становилась душа несчастного. Крысы все еще немного знали о таком, чтобы делать какие-то конкретные выводы. Казалось, что сведения создателей Великого Кодекса, который описывал большую часть правил о религии и магии в Империи, были глубже и шире, но во время первых ста лет войн с религиозными фанатиками, владевшими континентом, когда Меекхан выковывал свою силу, множество оригинальных документов пропали или оказались уничтожены. Их же копии часто содержали противоречивую информацию.

В любом случае, это было одно из его заданий. Раскусить, какая сила стояла за событиями на Литеранской возвышенности и в Понкее-Лаа и что связывает их с восстанием рабов на Дальнем Юге. Тут и там присутствовали схожие черты, которые он не мог проигнорировать. Везде царило насилие, опирающееся на религиозные мотивы. На востоке верные Лааль Фургонщики сшиблись с почитающими Галлега се-кохландийцами, в приморской метрополии матриархисты встали против реагвиристов, причем — из самого фанатичного их крыла, а на юге кто-то попытался втянуть Владыку Огня в войну с Великой Матерью.

Хотя в упомянутых событиях дважды проявлялись почитатели Баэльта’Матран, Люво уже отказался от мысли, что это специальная атака против них — направленная на Империю. Но пока что он не делился этим выводом с императором, ведь тот наверняка захотел бы получить четкие доказательства, а их Первая Крыса не имел. Но знал, что матриархисты слишком многочисленны и разбросаны по всему миру, а потому, если бы некто искал религиозного конфликта, то попадал бы на них чаще, чем на остальных. Нет, тут дело в чем-то другом. А ему не хватало знания, не хватало информации.

На столе лежало несколько свежих рапортов с востока, в том числе и от шпионов, находящихся в самом Золотом Шатре, но Люво решил, что заглянет в них через некоторое время. Глядя на пятно красноты на стене и окружавшие его бумаги, он чувствовал, что нечто все еще ускользает от его внимания. Какая-то важная подробность, что соединяет все в логичное целое. Религия и война, кровь, смерть и неизбежное страдание, чтобы умирающее тело открылось для окружающих душ и начался процесс возникновения ана’бога… Но зачем? Для пантеона, да даже и для большинства местных племенных божков такое существо представляло бы если не угрозу, то по крайней мере серьезные проблемы.

Из того, что знал Люво — а у него имелся доступ к по-настоящему запретному знанию, — в большинстве случаев ана’бог был сущностью, лишь наполовину сознающей себя, обычно неспособной к логическим поступкам. Он странствовал, а скорее — буйствовал по миру как разрушительная сила и часто распадался на отдельные сущности, когда составляющий его конгломерат духов оказывался не в силах сохранять единство. Зачем бы тогда кому-то пытаться его создать? На востоке это почти удалось, если бы ту малышку не сняли с крюков — были бы проблемы.

А в Понкее-Лаа? Люво взглянул на листок, на котором с десяток дней назад он сам написал дрожащей рукою слово «стержень». На Литеранской возвышенности стержнем для молодого ана’бога стала Кей’ла Калевенх, верданнская девочка, а в портовом городе? Тут события обладали несколько иной — но одновременно очень схожей структурой. Схватки в городе достигли кульминационной точки, когда обе стороны уже готовились вцепиться друг другу в глотку и отослать тысячи душ… а собственно, куда?

Кем был тамошний стержень, готовый их поглотить? И не смерть ли (а может, конец страданий) этой персоны сделала невозможным возникновение полубога и прекратила религиозные стычки? Не потому ли те закончились так быстро? И кто же — согласно этой логике — станет стержнем на Дальнем Юге? И, прежде всего, зачем этот кто-то хочет призвать к жизни ана’бога?

Люво уже некоторое время перестал задавать себе вопрос «кто?». Для него было пока что рановато, слишком много потенциальных игроков за столом, слишком много интересов переплелось. Это задание придется выполнять последовательно; только когда он найдет ответ на вопрос «зачем», можно будет спрашивать «кто». А потом…

Он найдет способ, чтобы этот «кто-то» заплатил.

Люво отвернулся от стены и сел за стол. Новости с востока… Эккенхард Плаверс, Свободная Крыса, который должен был присматривать за Фургонщиками, рапортовал короткими, экономными фразами насчет ситуации на Литеранской возвышенности. Союз между сахрендеями и верданно пока что казался неразрушимым, даже были заключены первые браки между Найденными Детьми и Фургонщиками, прибывшими из Империи, еще сильнее стягивая узлы между народами. Их соединенные силы, комбинированная армия, опирающаяся на лагеря, пехоту и кавалерию, уже оттолкнула орды Отца Войны далеко на юго-восток за Амерту.

Культ Кей’лы Избранной делался все сильнее, а путь, который он указывал, то есть возвращение воинов Фургонщиков на конские спины, все охотней избирался молодым поколением. Группа чародеев изо всех фургонщицких лагерей нынче переместилась на восточный край земель верданно, чтобы проверить слухи о странных происшествиях подле Урочища, которое называлось Падением Оверта. Пока что от них не было вестей.

Люво потянулся за оловянным стило и под рапортом Эккенхарта написал:

«Во-первых, контролировать связи Фургонщиков и сахрендеев, не допуская возникновения коалиции между ними и другими племенами Великих степей. Не дать возникнуть новой кочевой империи на этой территории. Предположительное время планирования: от пятнадцати до двадцати пяти лет. Важно.

Во-вторых, поддержать фургонщицких жрецов Лааль, культ Избранной не может превратиться в отдельную религию — не пока девочка жива. Попытаться решить вопрос о признании ее авендери Владычицы Степей. Предположительное время планирования: от пяти до десяти лет. Важно.

В-третьих, осторожно предложить помощь с исследованием Урочища. Поддержать магов и ученых. Проверить временную корреляцию с событиями на Вендерладском Болоте и на Багровых взгорьях. Предположительное время планирования: от года до трех лет. Оч. важно».

Эти заметки не были ему нужны, но следовало считаться с возможностью того, что император выполнит свою угрозу и прикажет его казнить. Перспектива смерти Люво не пугала, но он хотел быть уверенным, что его преемник, читая эти бумаги, будет знать, что именно Люво-асв-Нодарес считал важным и какие действия надлежало продолжать ради блага Империи.

Он отложил рапорт на специальную полку с письмами, которые сам считал важными или очень важными. Пора браться за остальное.

Ромбрертен Умверлихт, купец, происходящий из одного из союзнических племен востока, уже месяц находился в большом городе шатров, передвижной столице се-кохландийского царства. Вернее, в самом Золотом Шатре. Это была весьма сложная и опасная операция, в которой Меекхан требовал головы Умверлихта, обвиняя его в предательстве и заговоре с целью бунта против Империи. Одновременно тот же Меекхан отрицал все обвинения в поддержке агрессии верданно и восстания сахрендеев.

Имей Люво чувство юмора, он мог бы посчитать такую ситуацию забавной. В любом случае, их шпион сидел в ближайшем окружении самого Отца Войны, ближе, чем любой из Гончих, и время от времени присылал донесения. Главным образом о том, сколько раз в день Йавениру нужно менять пеленки. Этот старый сукин сын и правда умирал.

Порой он дни напролет бормотал колыбельные, а иной раз снова звал приятелей и друзей, что мертвы вот уже много лет. Иногда расспрашивал о той прекрасной рабыне, которая была его радостью последние полгода. Не помнил, правда, ее имени, но, похоже, прекрасно понимал, кого он должен благодарить за свою вторую молодость, из-за которой он смог командовать в битве с Фургонщиками.

Люво добрался до последних абзацев рапорта и замер. На миг даже перестал дышать. Шпион писал:

«Й. вспоминал нынче о своих прошлых военных триумфах и проклинал имя Киху Дану Кредо. Говорил, что когда бы тот не атаковал верданно под Олекадами и не дал им себя победить, то ему, Отцу Войны, не пришлось бы отправляться на помощь. И тогда он провел бы главную битву в ста милях дальше на восток, поймав Фургонщиков в ловушку между Амертой и местом, которое он называл Леннетр Оверт или Леверт Оверт. У Й. проблемы с дикцией, а потому я не услышал четко. Таков был первоначальный план, но его пришлось изменить, поскольку Й. не мог позволить уничтожить силы Дану Кредо. Обязанности Отца Войны по отношению к сыновьям, как он говорил. Потом Й. провалился в сон и не проснулся, даже когда его переодевали и мыли. Мне думается, он не доживет и до конца года».

Урочище… Луво пошел к стене, перед которой ранее стоял, и быстро дописал на трех карточках:

«Верданно — се-кохландийцы, битва, намеченная подле Урочища, незапланированная стычка раньше. Поражение?

Понкее-Лаа, Багровые взгорья вблизи от города, религиозная резня рядом с Урочищем, вмешательство некоего божества, бунты прекращаются. Поражение.

Дальний Юг, Урочище? Око Агара? Нет. Где еще большое Урочище? Проверить!!!»

Он вернулся к столу и на рапорте из Золотого Шатра добавил:

«Проверить, кто советовал Й. провести битву подле Урочища. Кто-то из Сынов Войны? Таинственная рабыня? Оч. важно. Средства неограниченные. Время — немедленно!

Белый Коноверин — легенды и мифы о проклятой, запретной земле, белые пятна на картах. Возле города Помве. Проверить потенциальные Урочища. Время — немедленно.

Вытянуть оттуда Ласкольника. Невзирая на средства!»

Этот листок он не откладывал в сторону, просто спрятал в рукав. Еще сегодня придется отдать приказания.

Глянул на стену с красным пятном посредине. Наконец-то он нашел общий элемент. Урочища и ана’бог. Что-то их соединяло. Только что?

Вдруг до него дошло еще кое-что. Император. Вторая Крыса своим отчаянным рапортом вызвал Крегана к каким-то феноменам на Вендерладском Болоте. Туда же стянули как минимум четыре пехотных полка, на помощь которым маршировали и другие отряды.

Отступить. Они должны отступить от Урочища, причем — немедленно.

Немедленно.

Люво бросился к дверям.

Глава 37

— Велергорф. Что о нем думаешь?

Десятник почесал щеку и скривился.

— Не знаю, господин лейтенант. Он странный.

— Странный? Гляди-ка, Нур говорит то же самое. Странный. Утверждает, что, когда пытается смотреть на чародея, у него начинает болеть голова. Но это может значить только то, что у Желудя есть талисман или что он использует охранные заклинания. Не больше.

— Может, и так.

Кеннет приказал Велергорфу угостить чародея водкой и присмотреться, потому что с момента их встречи никак не мог избавиться от беспокойства, которое ощущал в его присутствии. Не любил магов, как и большинство солдат Стражи, воспринимая их как необходимое зло, но тут дело было не только в этом. Инстинкт подсказывал лейтенанту, что с Желудем что-то не так, а инстинкту Кеннет привык доверять безгранично. Но, с другой стороны, помощь этого чародея им бы сейчас очень пригодилась.

Он гневно скривился: в последнее время он многовато комбинировал.

— Готовиться, — бросил Кеннет коротко в сторону очередной группки солдат. — Спускаетесь первыми. А ты, Вархенн, говори, что с ним не так. По очереди.

Сержант выставил перед собой растопыренную ладонь.

— Ну, тогда по очереди, господин лейтенант. Во-первых, — он загнул один палец, — он молод. Слишком молод для мага. Несмотря на бороду, дал бы ему не больше двадцати пяти. Просто-напросто щенок.

Кеннету пришлось признать, что Желудь и ему показался слишком молодым, но ведь он и не представлялся как магистр или великий мастер: говорил, что он просто чародей. А с такими бывало по-всякому.

— Спасибо, десятник. Но ведь и твой командир не слишком-то старше его. И тебе не пришло в голову, что ни один уважаемый, седобородый мастер из этой его гильдии не захотел бы морозить свою задницу на севере? А потому послали дурачка-челядника.

— Для дурачка-челядника он слишком ловок, господин лейтенант. Никто не сказал ему, что там лежит ахерский шаман, а он сразу о том прознал. Кроме того, он якобы странствовал по северу, используя местных проводников.

— Ну, это умно и логично.

— Именно. — Десятник согнул второй палец. — Логично. Дни странствий санями по северу, а на нем все еще шерстяная ряса и кожаные сапоги. Первая вещь, которую я бы приказал ему сделать, это выбросить его тряпки и надеть нормальные меховые штаны, кофту и меховые сапоги. А эти его шмотки уместны за много миль отсюда, за горами.

— Хорошо сказал. Но что, если он ответит тебе, что согревается магией, потому что некие южные предрассудки запрещают ему носить тюлений мех?

Велергорф скривился, что придало его лицу чуть демонический вид.

— Вы его защищаете, господин лейтенант?

— Нет, но могу представить, что он ответит на твои сомнения, Мне тоже кажется, что от него смердит, его история слишком гладкая и красивая, и вообще… — Кеннет тяжело вздохнул. — Но помни, он спас Гессена и Ёлку, хотя и не должен был. Мог их там и оставить.

— Знаю, тут у меня загвоздка. Зачем он это сделал? Может, он и не до конца такой сукин сын, как остальные маги, но, — десятник загнул третий палец, — вы видели, как он движется? Если бы мне кто сказал, что это убийца из Норы, я бы не стал с ним спорить. Человек, который проводит время, изучая книги и заклинания, привыкает к другим движениям, чем тот, кто тренируется в бою мечом и кинжалом.

— Вархенн, — лейтенант покачал головой, — ты перегибаешь. Скажи просто, что при взгляде на него чувствуешь, что нечто не стыкуется.

— Ага. Не стыкуется. Словно кто-то мне в спину из арбалета целится. К тому же, — Велергорф согнул четвертый палец, — я смотрел на его лицо, когда он впервые взглянул на тех тварей, которых мы убили. Я бы не хотел в тот момент встать у него на пути. Он тогда быстро успокоился, натянул маску, но какой-то миг был похож на безумца. Он знает больше, чем нам говорит.

Кеннет широко улыбнулся.

— Ты посмотри. Что за мир, в котором у каждого есть какие-то секреты. Это все?

Десятник опустил руку.

— Да. А разве этого мало, господин лейтенант?

Лейтенант вздохнул.

— Многовато, чтобы доверять, маловато, чтобы убить, Вархенн.

Велергорф кивнул в сторону нижней палубы.

— Ну так что с ним сделаем?

— Ничего. Попробую немного его разозлить, может, он что сболтнет, но давить не стану. А если мне удастся его уговорить спуститься с нами под палубу и мы вытащим оттуда наших, то расцелую его в бородатую морду и потребую для него дворянский титул. Подгони людей.

Велергорф отсалютовал.

— Слушаюсь. Внимание! Спускаемся! — рявкнул он во весь голос, а потом перегнулся вниз и крикнул: — А ты, чародей, хватит тормозить! Работа ждет!

Лейтенант вздохнул. Похоже, командир второй решил, что и он может позлить мага.

* * *

Палуба была липкой от крови, которая на черных досках оставалась почти не видна. Ее следы указывали, что мертвых бестий стянули в одно место и уложили уже после боя. Альтсин подошел к куче тел.

На глазок их было две дюжины. Вблизи они производили впечатление еще более отвратительное и чуждое, чем сверху. Некоторые выглядели как гончие, иные — как волки либо большие овчарки, третьи напоминали смесь больших котов и собак. Трое отличались массой — должно быть, весили несколько сотен футов, — а также когтями и клыками. Сущие медведи, как если бы некий бог медведей в миг творения страдал одновременно от похмелья и головной боли.

«Это он. Они…» Альтсин пытался понять туманные воспоминания Кулака Битвы. Но ему было непросто пробиться сквозь гнев, который заслонял все.

«Под конец Войн Богов тебя ведь изгнали из этого мира, верно? Даже верные обратились против тебя, а остальное Семейство, не желая рисковать в бою — а может, руководствуясь милосердием, — вытолкнуло тебя за Мрак… Что ты там делал? Кого встретил? Отчего эти чудища пробуждают в тебе, нет… в нас… не в нас, а, чтоб его, во мне такую ярость?»

О Владычица! Как же это разочаровывало! Вору хотелось подойти к ближайшей стене и треснуться об нее лбом. Он объял душу бога, а получилось, что изменилось совсем немного. У него были умения, но, как оказалось, ограниченные возможностями человеческого тела. Он обрел горсть воспоминаний, но у воспоминаний этих не больше общего с истиной, чем у дневника портовой шлюхи, который та ведет для потомков.

Глядя на мертвых чудищ, Альтсин чувствовал гнев, знал, что они чужды, что их не должно существовать, что их нужно стереть с лица мира… Урочища… Он упоминал офицеру что-то о чудищах из Урочищ, но не в них было дело. По сравнению с этими тварями создания из Урочищ казались ему почти домашними. Но если не считать невнятного омерзения, он не чувствовал ничего. Может, когда Кулак Битвы их встретил, он уже был погружен в безумие? Не потому ли его воспоминания полны эмоций, а не информации?

— Внимание! Спускаемся! — Над головой Альтсина появилось татуированное лицо десятника. — А ты, чародей, хватит тормозить! Работа ждет!

Новые и новые солдаты соскальзывали на нижнюю палубу и занимали свое место, приготовив оружие. Альтсин заскрежетал зубами и подошел к куче трупов. Велергорф был прав, он не затем сюда шел, чтобы задумываться.

Вблизи вор почувствовал запах этих животных. Неприятный, тяжелый, оставляющий в носу и во рту металлический привкус. И вновь воспоминания, унаследованные от Кулака Битвы, раздули его гнев. Он удержал этот гнев, взял в узду. Спокойствие — вот что ему сейчас понадобится.

Он оттянул ближайший труп чуть в сторону. Создание размером с крупную собаку весило наверняка фунтов сто; шкура его была серой, словно у мертвой акулы, тонкой и совершенно безволосой. Узлы мышц отчетливо выпирали под ней, будто, несмотря на смерть, животное готовилось к прыжку.

На короткой морде, похожей на морды бойцовых собак, выступали крепкие зубы, верхние клыки были явно длиннее нижних и торчали из-под верхней губы. Нос… носа не оказалось… зато где-то посредине между челюстью и глазами находилось отверстие, тоже наполненное зубами, мелкими и острыми, как иглы. Альтсин осторожно приподнял круглую голову твари и ощупал ее. Тварь обладала словно четырьмя челюстями, двумя комплектами зубов — меньших и больших, — череп должен быть удивительно сложным, верхние зубы двигались независимо от нижних… И как же она дышала?

Почти на макушке, за короткими ушами, располагались два отверстия, окруженные мясистой кожей. Здесь? Как у дельфинов и китов?

По палубе вокруг Альтсина снова застучали военные сапоги, когда последняя группа солдат съехала вниз. Рыжий лейтенант бросил несколько приказов и подошел к вору.

— Все выглядят точно так же. Две челюсти, нос за ушами. — Офицер присел рядом с тварью и приподнял одну из ее лап. — Смотри, сустав выгибается и в одну, и в другую сторону, а его таз… — Он ткнул в заднюю часть твари. — Видишь? Он словно бы из хряща. Оно наверняка могло проходить сквозь отверстия размером с его голову.

— Ты уже их осмотрел?

Стражник встал, вытер руки о штаны.

— Да. Я должен был понять, что похитило моих людей. Все эти твари имеют схожее строение. Я слышал, что некоторые существа из Урочищ чужды настолько, словно происходят не из нашего мира.

— Все, что происходит из Урочищ, по определению не из этого мира, лейтенант. — Вор гордился этой фразой: она прозвучала именно так, как сказал бы ее чванливый маг. В этом не было слишком много смысла, но, произнесенная соответствующе авторитарным тоном, она приводила к тому, что казалось величайшей истиной.

На лив-Даравита, впрочем, особого впечатления эти слова не произвели.

— Именно. А потому, если уж мы о насущном, Желудь, не можем ли мы наткнуться на Урочище внутри корабля?

Хороший вопрос. По-военному короткий и конкретный.

— Нет, не думаю. Я никогда не слышал об Урочище, что не было жестко привязано к одному месту. Это как если бы тебе захотелось иметь подвижный вулкан.

— И? Что оно тогда?

Вопрос завис на миг в воздухе. Альтсин встал и пнул мертвую тварь.

— Ты об этом? Я вижу такое впервые в жизни. Никогда не слышал ни о чем подобном. Но я не дурак, который думает, что он умнее прочих, потому что нюхнул знания со страниц нескольких книг и научился пользоваться Силой. Не знаю, что находится под палубой, но, думаю, это не Урочище. Впрочем, твои люди ведь ничего не почувствовали? У них не было кошмаров? А этот шаман? Он бы знал, что находится недалеко от Урочища.

— А тебе многое известно о шаманах. Слышал о них в гильдии? Ты человек, полный неожиданностей, Желудь.

— Я? А ты? Откуда ты знал, что нечто поймало один из его духов? Твоя чародейка ни хрена не стоит, она не сумела бы такого почувствовать, а тогда — кто это сделал? А вот вторая девушка кажется слишком испуганной для нападения просто неких животных. Может, она знает о них нечто конкретное? Откуда она? Отчего твои люди не любят того чернобородого разбойника, который подле нее крутится? Ёлка вспоминал о Крысах… Отчего вы странствуете в сопровождении имперских шпионов и убийц? А?

Лейтенант смотрел спокойно, без выражения — словно сидел на самом неинтересном приеме на свете, слушая панегирики в честь нелюбимого хозяина. Был хорош.

— Не люблю людей, которые задают столько вопросов.

Ого, похоже, тут заканчивался долг Стражи перед ним за то, что он спас двух ее солдат. Но ведь речь и была как раз о том, чтобы установить эту границу.

— Да ты что? Ровно как и я, но мне кажется, что пока именно у тебя больше секретов. Повторю еще раз: не знаю, что это за твари и откуда взялись. Не знаю, отчего они на вас напали и почему похитили твоих людей.

Его удивила улыбка офицера. Дикая, с вызовом.

— А хочешь узнать?

* * *

Они нашли целых шесть спусков вниз, в темную, будто могила, пропасть под палубой. Три были замаскированы, причем довольно умело, но следы крови сбегающих тварей выдавали их положение. Три остались открыты, словно твари не сумели их затворить. Стражники же выбрали те, на которые им указали собаки, понюхавшие вещи исчезнувших. Казалось, что пойманных солдат затянули именно сюда.

Внизу находился большой зал добрых сорок футов в длину и ширину с дверьми в обеих концах. Твари выбрались наверх по чему-то вроде крутой винтовой лестницы, выстроенной посредине помещения. Это уж точно не было результатом работы клыков и когтей.

Вниз ушли сперва половина солдат и две собаки, которые сразу же принялись обнюхивать каждую дверь, а в это время Альтсин внимательно осматривал люк. Тот открывался наружу, а чтобы его затворить, хватало дернуть веревку, привязанную снизу. Таким фокусам можно обучить любую собаку — пусть даже средне сообразительную. Но ни одна собака не привязала бы веревку к люку. Даже чрезвычайно умелая.

— Чисто! — проорал снизу один из стражников. — Лосе взял след, господин лейтенант.

Офицер, наблюдавший за действиями Альтсина, склонился над дырой и крикнул:

— Показал только на одни двери?

— Так точно!

— Хорошо, Берф, заблокируй остальные — и идем дальше.

Ну, Горная Стража подходила к делам весьма методично. Никаких штурмов вслепую в глубину корабля, никакого бессмысленного геройства. Будь благословенна Мать, вся эта экспедиция не выглядела как удар безумцев, руководимых благородным идиотом.

Лейтенант, похоже, заметил выражение его лица.

— Что значит эта улыбка, Желудь? Нет, не говори. Ты нашел что-то интересное?

— Это, — Альтсин дернул веревку, привязанную к люку. — Видишь? Выглядит как морской узел, которые используются на побережье, но человеку не нужна веревка, чтобы затворить люк. Значит, кто-то привязал его специально для этих тварей.

— Давно?

— Ну, я не ясновидец. — Вор старался, чтобы голос его не прозвучал саркастически, но, похоже, у него не слишком-то получилось. — Веревка погрызена и измочалена, то есть ею пользовались часто. А завязали ли ее полгода назад или десять лет — этого уже, господин лейтенант, я не скажу.

— Понял. — Офицер наклонился над дырой. — Берф! Внизу могут оказаться люди. Враждебно настроенные.

— Понял. Двери заблокированы.

— Хорошо, спускаемся. Вторая и третья остаются прикрывать.

Татуированный десятник и еще один офицер, коренастый и заросший почти по брови, запротестовали.

— Это приказ. Контролируйте остальные дыры, заклиньте люки, чтобы оттуда ничего не вылезло и не отрезало нам путь. Оставляю с вами двух псов, может, теперь, когда они уже знают запах этих тварей, укажут на другие входы. Тогда знаете, что делать.

— Но…

— Андан, не сейчас. Присматривайте и за Крысами с Борехедом. Это приказ!

Не дожидаясь ответа, лейтенант скользнул в дыру. Альтсин вздохнул и отправился следом.

Спускались вглубь корабля вместе с парой десятков людей. Если лейтенант был прав и тварей осталось всего три-четыре десятка, то такого количества умелых в бою и готовых к стычке солдат должно бы хватить.

«Их и одного знающего магию придурка, который объял душу вреднейшего авендери за историю мира, — уколола его саркастическая мысль. — Не забывай об этом».

Вор спустился по винтовой лестнице, чуть касаясь ладонью поручней. Хотя прошло много лет, выглаженная прикосновением тысяч ладоней, украшенная узорами волн и рыб конструкция все еще поднималась закрученной спиралью. В свои лучшие времена, когда корабль вспарывал волны под полными парусами, это место выглядело прекрасным. Несмотря на нынешнюю черноту.

Этой черноты не было — подсказывали ему воспоминания Кулака Битв. В давние времена стены залов и коридоров выглядели разноцветными, яркими. Их не красили, поскольку основа корабля, черное дерево, было живым и краски причиняли ему боль, но украшали светлыми тканями и планками из мертвого дерева: сосны, бука, клена, дуба и многих других. А сейчас? Ткани исчезли — не то распавшись от старости, не то сгорев, а деревянные оклады содрали и, возможно, использовали как растопку — а может, сколотили из них плоты, когда остатки экипажа убегали с корабля.

А может, их растащили, когда корабль обрекли на изгнание.

Альтсин тряхнул головой, отгоняя как воспоминания, так и глупые догадки. Проклятие, надо бы сосредоточиться на том, что происходит здесь и сейчас.

Зал был велик, а его черные стены, казалось, поглощали свет. И все же взгляд выискивал все новые и новые подробности. Внутри вор не замечал никакой мебели, три из четырех дверей были подперты кольями и клиньями, блокируя возможность их открыть, а за последними присматривали двое солдат с арбалетами в руках.

— За этой дверью — коридор, господин лейтенант. Я вижу только сорок локтей, потом поворот, — спокойно, не отводя взгляда от темного проема, отрапортовал один из наблюдавших. — Ничто не движется. Псы спокойны.

Зверь, сторожащий у ног стражника, только застриг ушами и махнул хвостом. Похоже, оба они были прекрасно вышколены. Офицер кивнул, поправил пояс.

— Хорошо. Входим. Четверо щитоносцев и два пса — вперед. Нур, возьмешь пару человек с арбалетами, будете их прикрывать. Берф, двух псов — в тыл. Обращайте внимание на стены, потолок и пол, не хочу неожиданности в виде замаскированной ловушки или тайных переходов.

— Так точно!

Солдаты коротко отсалютовали, все, за исключением тех, кто контролировал дверь. Лейтенант посмотрел на стоящих вокруг мужчин. Сжал губы.

— У нас сорок факелов. Если не найдем наших, прежде чем сожжем половину, — возвращаемся. Понятно?

— Так точно!

Альтсина немного удивило, что никто не протестовал.

— Хорошо! Четвертая и пятая — вперед! Не разделяться! Следить за собаками! А ты, чародей, — лив-Даравит обратился непосредственно к нему, — идешь со мной. И если время от времени станешь использовать магию — буду тебе благодарен. За любую помощь.

— Хорошо.

Вор занял место в строю сразу за группкой арбалетчиков, и они нырнули во тьму. Каждый четвертый солдат держал факел, но и так свет лишь едва разгонял мрак. К тому же коридор имел ширину в восемь футов, а потому четыре стражника со щитами перекрывали его полностью, и он не слишком-то видел, что происходит впереди.

— Это разумно?

— Что?

— Стрелки. Тут настолько тесно, что они станут бить в спины собственных людей.

Офицер вложил в рот свисток. Три резких звука разорвали воздух, и почти одновременно солдаты, идущие впереди, присели, сжавшись за щитами, а шестеро арбалетчиков за ними подняли оружие к щеке, ища цели.

— Чисто!

Рыжий лейтенант кивнул.

— Хорошо, идем дальше! Мы умеем сражаться в тесных местах. — Он послал Альтсину короткую улыбку. — Нам случалось и штурмовать пещеры разбойничьих банд, и захватывать трактиры, занятые пьяными наемниками. Как-то да справимся.

Они добрались до поворота, за которым находились массивные двери. Те отворились без сопротивления, от легчайшего нажима.

Выглядело это как приглашающая улыбка акулы.

— Вперед, — скомандовал офицер. — Держать строй.

Глава 38

Кахель-сав-Кирху вышел на предполье и осмотрел пространство, на котором должна была разыграться битва. Солнце поднялось уже час назад. Не лучшее время для их армии, поскольку коноверинцы, занявшие небольшой холм на восточном конце равнины, имели светило за спиной, а восставшим оно било прямо в глаза.

Но, чтоб ему, нельзя же получить все.

Хватит и того, что они успели перерезать врагу путь, стянули сюда все силы, поставили повозки на правом фланге, под самым лесом, и окопались в строю глубиной на четверть мили. Как и планировали. Четыре линии валов. Даже армия демонов сломала бы об них свои зубы.

И ждали почти все утро, глядя на широкие и глубокие колонны коноверинской тяжелой пехоты, которая занимала центр построений неприятеля. Перед восставшими они поставили два крупных отряда, разделенные несколькими хоругвями кавалерии, будто ожидая атаки бронированных копейщиков или других каких тяжелых кавалеристов — и готовились к контратаке.

За сомкнутыми шеренгами на склоне холма виднелись артиллеристы, крутящиеся вокруг машин. У реки расположился лагерь, несколько рядов фургонов с войском между ними, но было непросто понять, Буйволы ли это, Соловьи или наемный сброд. По другую сторону, на коноверинском левом крыле, стояло примерно три тысячи кавалерии. Блестели шлемы, бились на ветру флажки. И это все. Перед Кахелле было лишь тринадцать-пятнадцать тысяч человек. А где остальные? Где слоны? Где пехота и кавалерия? Наемники? Наверняка они стояли за сраным холмом.

Он выругался от чувства бессилия. Настоящий вопрос звучал так: куда, на милосердие Баэльта’Матран, подевалась прославленная южная гордыня? Та самая, благодаря которой взбунтовавшиеся рабы выиграли столько стычек, получили множество конины под Помве и даже разбили гегхийскую армию?

Отчего они не атакуют? Разве не верят, что перед ними — банда селян, напуганных до усрачки перспективой сражения с непобедимыми Буйволами и Соловьями?

Похоже, что нет. Похоже, что даже они сумели научиться нескольким вещам.

Он кивнул гонцам.

Одно из главных правил имперской армии гласило: никогда не отдавай инициативу в руки врага. А значит — время для их хода. Они станут дергать и рвать вражескую пехоту, чтобы заставить ее контратаковать, отделить от слонов и кавалерии — и потом вырезать.

Кровавый Кахелле наконец криво ухмыльнулся. Казалось, проблем быть не должно.

* * *

Люка-вер-Клитус помнил подробности совета у сав-Кирху. Легковооруженные бьют первыми, дразнят, оттягивают на себя внимание, принимают залп машин и заставляют чародеев отступить за пределы досягаемости пращ и дротиков. А потом главный удар. Десятник не мог принимать участия в сражении — не мог встать против врага вместе с приятелями из повстанческой тяжелой пехоты, поскольку рука все еще отказывалась нормально служить. Он едва был в силах поднять плетеный каркас, а потому, не спрашивая ни у кого разрешения, занял место в строю легковооруженной пехоты.

Два коротких звука и два длинных. Два коротких и два длинных.

«Веет ветер». «Веет ветер».

В меекханской армии этот сигнал подавали медные горны, тут их заменили свистками, но значили сигналы то же самое.

Легкая пехота — вперед!

Добрая тысяча пращников и дротикометателей, мужчин и женщин — проклятие, мальчишек и девчонок! — бегом направились через поле смерти, чтобы как можно быстрее преодолеть четыреста ярдов, разделяющих обе армии, и оказаться на расстоянии действия собственного оружия, кинуть дротик, раскрутить пращу и послать камень вместе с криком, воплем и проклятием.

Если бы слова могли ранить и убивать, армия Госпожи Ока уже лежала бы мертвой на этой равнине.

Мчась навстречу стене крепких щитов, над которыми медными зубами поблескивали высокие шлемы, они миновали две линии смерти. Первая находилась примерно в трехстах ярдах от Буйволов, где их приветствовал залп сотни баллист и «скорпионов»: от их снарядов щиты легкой пехоты спасти не могли. Плетенные из тростника, лесных лиан, обтянутые кожей или льном, они неплохо показали бы себя со стрелами, выпущенными с расстояния, или с камнем из пращи. Но тяжелые, длинной в три фута стрелы баллист прошивали их навылет и входили в тела, защищенные лишь куртками; камни же, падая почти вертикально, вышибали щиты из рук, разбивали головы, давили кости.

Люка оглянулся через плечо. Полк повстанческой пехоты двинулся вперед и шел трусцой в сотне ярдов за ними, находясь в безопасности по крайней мере до того времени, как боевые машины зарядят снова. Это была одна из целей легкой пехоты: взять на себя один-два залпа, отвлечь от сомкнутого — а потому легкого в попадании — строя тяжеловооруженных. Но — какой ценой!

На глазах у Люки снаряд ударил бегущего рядом парня в шею, прошел насквозь и застрял в животе следующего пращника.

Два трупа, пока бегущие не преодолели и двадцать футов.

— Рассредоточиться! — рявкнул он одновременно с десятниками легкой пехоты. — Не сбиваться в кучу!

У них все еще было маловато опыта в бою, чтобы преодолевать инстинктивную потребность искать защиты от других.

Словно есть какая-то разница: умирать в одиночку или вместе.

Вторая линия смерти, провонявшая дымом и жженным мясом, была приготовлена чародеями. Примерно на середине между армиями.

Коноверинское войско использовало магов экономно, словно опытный мечник — свое оружие. Они не метали зрелищных огненных шаров, не тратили сил на то, чтобы ставить стены пламени — все это было хорошо против кавалерии или сомкнутого строя пехоты. И не метали шары на сотню ярдов, поскольку каждый ярд уменьшал их силу и изматывал чародеев. И зачем тратить силы? Вместо этого жар пожирал землю, камни, кусты и сухую траву на расстоянии в сто пятьдесят ярдов от Буйволов. Таился. А потом внезапно вставал прямо в лица атакующим, лизал голые руки и ноги, опалял волосы и выжигал глаза.

Люка почти остановился, увидев, как раскрывающийся цветочными лепестками огонь поглотил трех девушек впереди. Вспышка, гудение, вонь гари и три человеческие фигуры, выбегающие из дымного облака, вопящие единым голосом. Они бросали щиты и оружие, хватаясь за ослепшее лицо. Выли.

— Вперед! — Ор офицеров не позволял останавливаться. — Быстрее!

Эта схватка была иной, нежели ночной бой с гегхийцами. Там маги ударили сразу и изо всех сил, чтобы поджечь лес и заключить повстанцев в огненные клещи. Коноверинские чародеи не напрягались так заметно, не использовали лишних усилий на отряд метателей дротиков и пращников. Стоя напротив легкой пехоты, они били, чтобы обжечь, ранить, ослепить. Сломить боевой дух и посеять панику. Десятник уже отчетливо видел их: фигуры меньшие, чем бронированная пехота, то и дело мелькали в пространствах между щитами, взмахивая руками и выплетая чары. И земля вокруг атакующих повстанцев взрывалась и горела.

Люка с разгону миновал кричащих девушек, а гнев и ненависть несли его так, как никогда ранее. Даже во время войны с кочевниками.

Сукины дети! Сукины дети!!!

На одном дыхании он проскочил следующие пару десятков шагов, несясь во весь опор и крича вместе с остальными. Когда приблизился к стене Буйволов на сотню ярдов, чародеи отступили, спрятались в задних рядах щитоносцев, чтобы их не достал случайный камень. Были они слишком ценны, чтобы погибнуть настолько глупо.

Когда атакующие приблизились на пятьдесят ярдов, напротив них стояла уже гладкая стена окованного сталью дерева.

Люка-вер-Клитус вдруг понял, что он, словно последний дурак, пошел в атаку с мечом и щитом. У него не было ни дротика, ни пращи. Он даже остановился. Голова снова его подвела. Он опять не помнил, что делал вчера вечером, что ел на ужин и где спал.

Колесо. Люка опекал ее и…

Его миновала группка ребятишек, которые дико кричали и крутили над головами пращи. Было им лет по пятнадцать, не больше… Фру-у-у! Камни полетели в сторону стены щитов, застучали в нее гневным градом.

— Выше! Как вас учили! — орал он гневно.

Они услышали — или сами вспомнили тренировки, второй залп половины пращников ушел в небо, чтобы снаряды падали на Буйволов сверху. Остальные били нормально. Падающие сверху камни должны целиться в шлемы, панцири: может, если повезет, разобьют кому-то неосторожно поднятую вверх морду. Но важнее, что пехоте придется поднять щиты, а значит, она не сможет метать собственные дротики, не встретит главную атаку дождем смерти.

Люка снова оглянулся, мрачно ухмыльнувшись. Те подходили. Целый полк повстанческой тяжелой пехоты. Милостивая Владычица, он отдал бы сейчас все, чтобы идти нога в ногу с собственной десяткой, держа крепкий щит и собирая силы для решительного рывка.

Вдоль всей линии запели свистки, отзывая легкую пехоту. Отступать! Отступать! Последние дротики полетели по высокой дуге в сторону врага, последние камни из пращей застучали в окованные сталью ростовые щиты, и несколько сотен повстанцев отскочили, отступив сквозь широкие проходы, оставленные в линии щитоносцев.

Та же остановилась буквально на три удара сердца, выровняла строй, а офицеры закричали изо всех сил:

— Молот! Молот! Молот!!!

Люка даже остановился сразу за спинами тяжелой пехоты. Молот. Пробивной строй меекханской пехоты. Полк делился на роты: двадцать рядов, по десять человек в каждом — и в определенный момент эти две сотни солдат с ходу обрушивались на ряды неприятеля.

Молот? Неужели Кахель-сав-Кирху рассчитывал, что первым ударом ему удастся…

Они разделились на отряды и пошли ровным шагом, как на учениях. С каждым ярдом ускорялись и смыкали строй.

Левой, правой, левой, правой. Быстрее. Быстрее!

Копья коноверинцев наклонились над верхним краем щитов, тысячи наконечников уткнулись в атакующих.

А те ускорились.

И ударили.

Грохот, с каким сталкиваются две стены пехоты, невозможно спутать ни с чем другим. Словно гневное божество лупит железным прутом в ворота ада. И вдруг ор, который и так уже сопровождал атаку солдат на квадраты Буйволов, ор тысяч глоток, дышащих местью, болью и гневом, ненавистью и страхом одновременно, взметнулся с тысячекратной силой, так что сотряслась земля и задрожали небеса.

Сомкнутые колонны повстанческой пехоты подбили копья Буйволов и ударили в стену защитников, и та поддалась. Владычица на Небе! Поддалась! Линия Буйволов в нескольких местах отступила на шаг, потом на два, а дикий рев, доносившийся из-за ростовых щитов коноверинской пехоты, пересилил даже грохот щитов о щиты.

И Буйволы снова отступили на шаг. Но Люка видел, как в точке прогиба появляется подкрепление, как вырастает там лес острых шлемов. Первая линия защитников глубиной в шесть шеренг моментально уплотнилась до восьми, десяти, а местами и двенадцати. Коноверинцы упирались плечами и щитами в спины собственных товарищей, не позволяя упасть даже смертельно раненным, а ногами в землю и перли вперед, глухо рыча. И после длившегося, казалось, целую вечность усилия остановили атаку.

Некоторое время вдоль всей первой линии четырехугольника яростно толкались, но пехота восставших уже потеряла энергию, и Буйволы наконец сомкнули щиты, выровняли строй и снова наклонили в сторону бывших рабов лес широких наконечников копий.

Меекханцы попытались снова, но на этот раз без разбега и атакуя в местах уже усиленной обороны. Увязли. То, о чем все говорили, оказалось правдой: эти сукины дети из рода Буйволов огромны. Этого невозможно было не заметить, особенно в прямом столкновении, когда всякий из защитников на полголовы — а то и на голову — выше атакующих, а их копья, бьющие над верхним краем щитов, все чаще попадали в щели между щитами повстанцев — и все чаще отдергивались, окровавленные. Трофейное же или импровизированное оружие тщетно искало лакуны в коноверинской стене. Мечи, мачете или просто наконечники копий на коротких рукоятях отскакивали от стены щитов.

— Отводи их! — Люка сам не знал, кому он кричит. — Проклятие, да отводи же их!

Весь опыт, приобретенный в имперской армии, подсказывал ему, что сейчас лучшее время: им не удалось разбить врага, людям в плотном строю переставало хватать дыхания, те, кто стоял в первых рядах, гибли один за другим, и не было смысла им умирать.

Кахель-сав-Кирху не глуп, и Люка почти сразу услышал свист сигнальных свистков.

«Отступаем!»

Атакующие отошли. Половина роты в строю, половина — уже разбежавшись, словно толпа селян. Но свистки сразу же отдали и следующий приказ.

«Дует ветер». «Дует ветер». «Дует ветер».

Матерь Милосердная!

Он бросился вперед, крича и бессмысленно размахивая мечом, а на предполье сделалось черно от легковооруженных. Камни снова застучали о щиты, дротики полетели вверх. Коноверинская пехота ответила оскорбительным смехом, потрясая окровавленными копьями. Эта «атака» уже не могла ничего изменить.

Если бы тут сражался один из имперских полков, разбитые роты использовали бы полученное время, чтобы отскочить, сомкнуть строй, набрать разбега и ударить снова. Но меекханские полки обучались от пяти до семи лет, прежде чем рисковали устроить такие маневры. А пехота восставших и так совершила без малого чудо, когда ей вообще удалось ударить «молотом».

Но атака пращников и метателей дротиков не была просто неразумным маневром. Ей следовало на несколько минут задержать появление магов в первой линии, дать пехоте время на отступление.

Тяжеловооруженные были ценнее.

Брякнули тетивы баллист, плечи механизмов описали полукруг, и сотня снарядов пролетела над их головами, падая на отступающие отряды.

От этого их ничто не сумело бы спасти.

Коноверинский четырехугольник, увидев это, засмеялся, а потом рыкнул. Низко, так, что, казалось, затряслась земля:

— Уру-у-уа-а-а! Уру-у-уа-а-а! Уру-у-уа-а-а!

Наверняка так ревели черные буйволы западных равнин, и при звуке этого рева даже стаи голодных львов покидали логова и убегали.

Но, замолчав, они не пошли в контратаку, не нарушили строй и не покинули позиции. Для такого были слишком умны и дисциплинированы.

Теперь свистки звали отступать легковооруженных. Те отошли, забрав с поля битвы раненых, обожженных и мертвых товарищей, их оружие и щиты — и даже стрелы баллист.

Утро осталось за армией хозяев рабов.

* * *

— Кха-дар, как поступим?

Йанне сжимал кулаки и уже в третий раз за несколько последних минут со значением глянул на снующих вокруг шатра вооруженных людей.

Ох. Сколько же звучало бессильного гнева в этом вопросе. И сколько глупого, злого нетерпения. Впрочем, показательным было уже то, что задавал эти вопросы Йанне-Птичник. Их обычно спокойный, флегматичный и невозмутимый Йанне.

Но ведь именно он, как бы не единственный из чаардана, не только слышал, но и видел, что происходит за холмом.

А если в его голове загуляли такие глупые идеи, дело было и вправду плохо.

Радужки юноши то и дело меняли цвет с серых на желтые и оранжевые. Он пользовался своим талантом Птичника вовсю — чтобы следить сверху глазами множества птиц за событиями внизу. Тех птиц, что уже начали собираться над полем боя.

Стервятники знали, что скоро начнется пир.

Когда же иной раз его глаза становились естественного цвета, карими, он начинал мучить Ласкольника. Но вопросы его выражали чувства всего их отряда.

Кха-дар? Делаем что-нибудь. Действуем. Оглушим стражников, захватим лошадей и уходим отсюда. Наши сражаются. Поможем им, кха-дар.

Словно бы несколько лишних сабель, пусть даже вместе с талантами такого командира, как Генно Ласкольник, да горсть запретных умений могли иметь хоть какое-то значение для этой битвы.

Они сидели в самой большой палатке, готовые к бою. Панцири, шлемы, оружие под рукой. Нияр поигрывал кинжалом, Кошкодур вынул саблю и оглаживал ее оселком. Все смотрели на Птичника, ставшего их глазами.

Кайлеан только раз попыталась отправить туда Бердефа. Это было ошибкой. Поле битвы, видимое с глазами призрака собаки, оказалось хаосом, наполненным смертью, болью, блуждающими потерянными душами и дикими потоками Силы, используемой коноверинскими чародеями. Кайлеан даже не могла понять, кто сражается. Лучше было удерживать Бердефа поближе к себе — на тот случай, если бы пришлось действовать.

Потому что, чтоб их всех демоны взяли, они сделают свой ход. Потому что они — чаардан Ласкольника.

Йанне кашлянул, прикрыл глаза.

— Их отбили, кха-дар, — произнес он то, о чем они и так все догадывались, поскольку шум за холмом стих, сменился ритмичным, победным криком коноверинской пехоты. — Снова.

— И отобьют еще много раз, парень. Они не выманят коноверинцев с их позиции.

Генно Ласкольник стоял — единственный из них, — опираясь на столб шатра. Во всей его фигуре, в том, как он сжимал губы, было заметно, что он напряжен не меньше других. Но сдерживал остальных, поскольку, как говаривал, командиру часто приходится быть уздой для своих людей.

— Но, кха-дар, может…

Йанне не закончил, просто снова мотнул головой в сторону выхода из шатра, где как раз проходили ленивым шагом два стражника. Этот их шаг, эта ленивая уверенность в себе только подтверждали то, что прекрасно знали остальные. Армия Белого Коноверина побеждала в битве.

— Нет, Йанне. Мы отсюда и шагу не ступим. Ждем, понятно?

Лея внезапно шевельнулась.

— Чего именно? Пока их поубивают?

Ласкольник с явственной злостью глянул на нее.

— Что, девушка, ты тоже? Сегодня, похоже, все хотят командовать. Мы сидим в центре коноверинского лагеря, не знаем, где проходит вторая и третья линия стражи, не знаем местности вокруг. Чего вы ожидаете? Что я пошлю вас на героическую смерть?

— Но…

— Никаких «но». Думайте. Проклятие, мне казалось, что я не брал в чаардан дураков. Как это выглядит сверху, Йанне?

— Эти жопы стоят, а наши истекают кровью перед их позицией, кха-дар. Кавалерия на левом фланге, похоже, ждет случая для контратаки.

— Именно. Я был удивлен, что Деана д’Кллеан сразу выставила в бой свои лучшие отряды, вместо того чтобы сперва переполовинить наемников, но она мудра. Умела и осторожна. Знала, что наемные отряды не настолько дисциплинированы и что могут поддаться иллюзии отступления повстанцев, могут кинуться преследовать их — и сломают строй. — Ласкольник перевел взгляд на Птичника. — Потому что наши, Йанне, не разбиты; они отступают по приказу. Одновременно вдоль всей линии противника, на сотнях ярдов. Ты смотришь — и не видишь, птичья твоя башка. Пока что армия Кахеля-сав-Кирху держит дисциплину. И я знаю, он уже понял, что ему не удастся спровоцировать коноверинцев на контратаку. А ты помнишь поле битвы под Помве? И ночную резню гегхийцев? Сав-Кирху — прекрасный командир. Он не станет непрестанно лупить головой в стену. Верьте ему. Наверняка у него есть какой-то план, чтобы переломить ход событий.

Кошкодур кашлянул.

— Ты веришь в это, кха-дар?

— Мне приходится, Сарден. Потому что, если я не прав, это значит, что никогда я еще так сильно не ошибался в человеке.

* * *

— Вы и правда хотите пойти?

Черное лицо Уваре Льва не выражало ничего. Он только некоторое время молча смотрел на работающих мужчин и женщин. С того времени, как армия повстанцев заняла позиции, в ее тылу кипело движение, словно в улье. Корчевали лес, вырезали и обрубали крупные стволы, а кусты и молодые деревца складывали в огромные кучи.

— Хотим, — ответил он наконец.

Кровавый Кахелле избегал взгляда воина Уавари Нахс. Чуть ли не впервые с того времени, как они встретились.

— Это может оказаться самоубийственным делом.

На этот раз на губах великана появилось подобие улыбки.

— Да все это восстание именно таково. Вы должны были отправиться с нами на запад. Мы бы приняли вас как братьев.

— Это слишком долгий путь домой, дружище.

— Ты уже это говорил, Кахелле. Ты же знаешь, откуда взялись те пять сотен, которые пошли с вами? Это те, кто потерял тут самое ценное: жен, детей, друзей. У них не осталось ничего, кроме мести. Не удалось с Помве, так хотя бы здесь отплатим им за все.

— А ты?

Лицо вождя Уавари Нахс окаменело.

— А ты никогда не спрашивал? У меня были жена и сын — но теперь их нет. Вот и все. А я пришел сюда, потому что моим людям нужен вождь. Вот я и буду их вождем.

— Прости.

— Ничего страшного. Когда вы начнете?

— Хочу сперва сдвинуть с места их кавалерию. Пусть подготовят почву.

— А потом начинаем.

— Потом начинаем.

* * *

— Госпожа. Доклад с поля битвы.

Деана глянула на посланника: мальчишку лет четырнадцати, который в ахире Буйволов был одним из Телят. Стоял перед ней возбужденный, разрумянившийся, едва сдерживающий радость. Собственно, мог ничего не говорить.

— Слушаю.

— В центре мы отбили все атаки. Лагерь тоже сумел защититься. Бунтовщики оставили на поле тысячи трупов.

Тысячи трупов. Она прикрыла глаза и глубоко вздохнула. Это была уже третья атака с утра. И ее Буйволы отразили все, не давая выманить себя с позиции. Согласно приказу. Однако она не чувствовала ничего, кроме печали, режущей ее душу.

Пусть бы уже этот день завершился. Пусть бы прилетели птицы.

— Хорошо. Вести от Соловьев?

Радость сошла с лица парнишки. Похоже, он не ожидал такой прохладной реакции.

— Вуар Сампоре еще не прислал гонца, госпожа, однако аф’гемид Олювер передал, что конница уже столкнулась с несколькими сотнями конных бунтовщиков и отогнала их с поля. Ничего больше.

Да. Командир Соловьев должен сердиться, что она не согласилась поменять расстановку сил после того, как утром они выяснили, что напротив их левого фланга Кахель-сав-Кирху поставил свой собственный лагерь. Правда, не слишком широкий, всего на сто пятьдесят ярдов — зато окопанный и окруженный кольями, словно приготовленный к многодневной осаде. Стрелки внутри — причем в немалом количестве — контролировали большой участок поля и были хороши, особенно против конницы. Сампоре утверждал, что сможет захватить лагерь, его всадники умели сражаться в пешем строю, но потери оказались бы серьезными, да и для штурма укреплений в Белом Коноверине имелись Буйволы.

Она не согласилась передвинуть пехоту на левый фланг. Этот лагерь был настолько очевидной целью для нападения, что Кровавый Кахелле с тем же успехом мог бы послать ей пригласительное письмо.

Нет. Она не станет играть в его игру. Пусть он играет в ее, пытаясь стянуть коноверинские войска с холма.

— Благодарю. Можешь возвращаться к своему командиру, — она отослала гонца и вгляделась в карту.

С тем же успехом могла всматриваться в звезды.

Но ведь им не было нужды совершать некие стратегические чудеса. Им просто требовалось продержаться до полудня, в крайнем случае — до вечера и не совершить никаких глупостей; пока что все шло так, как они замышляли.

Она окала кулаки и почувствовала, как ногти втыкаются в кожу. Было больно. «Владычица, Великая Мать, я не сумею. Не сумею сидеть в шатре под охраной и ждать обрадованного гонца с горстью новостей о новых тысячах трупов. Я от этого обезумею».

Деана вышла наружу и махнула рукой ближайшему стражнику.

— Прикажи привести Маахира.

— Госпожа? — заморгал тот удивленно.

В его тоне чувствовалось: он в шаге от непослушания. Она зло хмыкнула, подошла так близко, что ее экхаар почти коснулся лица солдата. Соловей мог бы почувствовать ее дыхание, дыхание Пламени Агара.

— Инсен, дорогой. — Пригодилось, что она выучила все имена личных стражников. — Сампор приказал вам держать меня подальше от поля боя? Ясное дело, ради моей безопасности. Но во имя милосердия Великой Матери и Пламени Владыки Огня, как ты собираешься меня остановить?

Она даже не стала браться за рукояти сабель.

— Ну так что? Мне самой идти за слоном?

Через несколько минут она уже сидела на спине княжеского колосса. На этот раз — в специальной, обитой деревом и шкурами боевой башенке, под острой крышей, с толстыми ставнями, прекрасно подходившей к полной броне, надетой на Маахира. Деана взобралась по лесенке, потом свесилась через борт башенки и глянула на Самия. На парне был стальной шлем, стальная кираса, а обе его руки защищала кольчужная сетка, наброшенная на стеганый кафтан. Он потел и, кажется, тихо ругался.

— Все нормально?

Он окинул ее взглядом, который, похоже, значил, что он не в настроении для дурацких вопросов.

— Ладно, молчу. Кто тебе это сделал?

— Олювер. Приказал приготовить Маахира для битвы, сказав, что ты наверняка не усидишь в шатре. Похоже, он неплохо тебя знает. Куда едем?

— Для начала — просто вперед, пока Сампоре не оказался здесь на взмыленном коне и не стал приказывать, чтобы я спустилась.

Едва лишь они взошли на холм, перед ней открылось все поле боя.

Армия Белого Коноверина, ее армия, стояла, как они и планировали вчера. Две тысячи наемной пехоты — на краю правого фланга, у самой реки, охраняя лагерь. Буйволы занимали центр; два мощных четырехугольника тяжелой пехоты, поставленные широкой стороной к врагу, насчитывали по двадцать бритахов. В свободном пространстве между ними клубились тучи серой наемной конницы, но, как говорили рапорты, ее еще ни разу не использовали. Командир отряда получил четкие приказы. Стоять, создавать угрозу — и не вмешиваться в бой, если только враг не прорвется. Ветеран сотни оплаченных золотом битв принял эти приказы с явным удовольствием.

Ждал своей очереди.

За пехотой стояли боевые машины, а за ними резервные отряды Буйволов. С такого расстояния, глядя на ширину и глубину строя, Деане была вынуждена признать, что вся армия производила впечатление непобедимой.

Как ей и говорили, внутри обоих отрядов Буйволов нашлось место для чародеев, каждый из которых имел охрану в несколько десятков человек, отвечавших за их жизнь. Эти солдаты попали бы на костер, если бы их подопечный погиб. Такова была традиция.

На левом фланге стояли стройные шеренги Соловьев. Половина их. Пока что им почти не представилось случая ввязаться в бой, хотя, похоже, они все этого жаждали.

За ее спиной раздался мрачный рев слонов. Скрытые за холмом животные, похоже, слышали битву, чувствовали кровь и беспокоились.

Им придется подождать. Пусть Кровавый Кахелле покажет наконец какой у него план выиграть битву. Потому что если ему не удалось заставить их пойти в атаку, то наверняка он придумает что-то еще.

Пусть покажет, в какой руке у него спрятан клинок.

Разве что его нужно к этому принудить, решила Деана, глядя на ряды кавалерии.

Ладно, на этот раз она его подтолкнет.

Пора спускать всадников с поводка.

* * *

— Люка, давай, помоги мне.

Колесо бесцеремонно пнула его в щиколотку, заставляя подняться. Проклятие, он же только на минутку прикрыл глаза — чтобы чуть передохнуть.

— Ты заснул. А сейчас не время спать.

Он заснул?

Люка глянул на тень дерева, под которым сидел. Она и правда передвинулась.

Он встал и помог девушке с раненым. Молодой мужчина держался за живот, между пальцами блестели внутренности, а на лице было написано страдание.

Проклятие!

Ведя его под руки, они добрались до госпиталя. Очередного, чтоб ему, госпиталя. Повстанческая армия оставляла их за собой, один за другим. Этот разместился на правом фланге, чуть в глубине леса, чтобы спрятать людей от солнца. Через час-другой будет полдень, и тень деревьев станет благословением для раненых.

И для умирающих. Как для этого пацана, которого они тянули сюда. Люка чувствовал от него не только запах крови и пота, но и вонь дерьма. Распоротое брюхо можно сшить, но взрезанные внутренности — это смерть. Причем — мерзкая.

— Положим его тут, — он указал на ближайшую подстилку. — Пусть отдохнет.

— Хорошо.

Они отошли на несколько шагов, и десятник бесцеремонно схватил Колесо за руку.

— Знаешь, не трать на таких время, не стоит, как я понимаю. Не приводи сюда умирающих, им все равно никто не поможет.

Она глянула на него, чуть приподняв голову и кривя губы. Ее обожженная кожа порозовела, натянувшись.

— Он плакал, Люка. Я не оставлю никого, кто плачет.

— Но…

— Нет. Никаких «но». Нет мудрости поля боя и спасения сперва тех, кто ранен легко.

Она сказала это спокойно, и впервые за долгое время ему почудилось, будто Они ее покинули. Была просто собой. Его Колесо возвратилась.

И вдруг она улыбнулась. Жутко.

— Когда я сидела в руднике, Люка, глубоко под землей, я слышала, как кричат во тьме дети. В заваленных туннелях. Как зовут матерей и отцов. И я не могла ничего сделать. Пыталась петь им, Люка, пыталась рассказывать им о спасении. О том, как вы придете и вытащите нас. Потом дети переставали кричать и только плакали. Пока у них не закончился воздух. А я не могла им помочь и должна была их оставить. А потому сейчас я не оставляю никого, кто плачет.

Люка взглянул ей в глаза: тот, что был закрыт бельмом, казался живее второго, — и понял, что ошибся. Они не покинули Колесо. Держали ее сильнее, чем когда-либо.

— Порой приходится, — попытался он снова.

— Тебя я не оставила.

Он заморгал, пойманный врасплох. Вернулись воспоминания ночного боя, в том числе и те, как он шагал, ошалевший и отупевший от ран и потери крови, опираясь на…

— Да. Это была я. Я не оставила тебя и не оставлю никого другого. И, Люка…

— Что?

— Идет тьма.

Глава 39

Вайхиры атаковали Долину Печали после долгого отдыха, который Кей’ла привычно называла сном — потому это было, пожалуй, утро. Хотя слово «атаковали» не совсем точно, поскольку они вовсе не бросились вперед под рев труб и грохот барабанов, штурмуя готового к битве врага. Они просто перешли границу того места, что называлось Фавенн’ облерис, а Кей’ла поняла, что произошло, лишь по тому, что их армия сомкнула строй, а многие из четвероруких надели панцири и шлемы, которые до сих пор они не использовали.

Уже само слово «долина» было обманчивым, поскольку пространство, что так называлось, имело, как говорила Уста Земли, три дня в поперечнике. То есть примерно пятьдесят миль по человеческим меркам, пояснила одноглазая. И якобы некогда это и правда была долина — возможно, уже тогда огромная, — но со времени, как вайхиры начали слабеть без своего бога, ее кошмарные эманации разлились окрест, поглощая немалый кусок пространства.

Потому первое столкновение Кей’лы с Долиной Печали, переход условной границы, приобрело вид восхождения на довольно высокое взгорье и на дорогу по его хребту.

— Будь внимательна ко всему, — сказал ей Черный Белый, который как раз перенял над ней опеку. — К тому, что в небе, и к тому, что на земле.

Кей’ла серьезно кивнула, сжимая древко коххи вспотевшими ладонями. Пледик вел себя тоже нервно, когти его левой руки неспокойно скрежетали, глаза блуждали по горизонту. С одной стороны от них было несколько холмов пониже, с другой — в паре сотен шагов от места, по которому они шли, — торчал лабиринт острых, отвесных скал, что выглядели коллекцией испорченных, покрытых язвами зубов великана. Вездесущая чернота приводила к тому, что у Кей’лы появлялись странные ассоциации.

И именно оттуда случилось первое нападение.

На глазах у девочки камни вдруг покрылись сотнями созданий. Неполных — без ног, без морд, с единственным крылом, которое никак было не использовать, или с лишней лапой, что вырастала из спины. Или наоборот — переполненных: со множеством лишних конечностей, голов, хвостов, с корпусами, что состояли из нескольких абы как соединенных тел. Но в этой орде появлялись также и твари, странным образом симметричные, совершенных пропорций. Даже если это была, например, покрытая чешуей тварь с головой вола, лапами медведя и змеиным хвостом.

Она пала первой, прошитая тремя стрелами.

Вайхиры на раз-два сформировали строй. Воины с длинным оружием на древках и тяжелыми мечами и топорами выступили вперед, а стоящие чуть выше, на склоне холма, лучники посылали в близящуюся волну безумия стрелу за стрелой.

Кей’ла застыла за лучниками, сжимая в руках боевой посох, который в этот миг показался ей не опасней метлы, и молилась, чтобы им удалось. Чтобы твари оказались перебиты до последней, прежде чем приблизятся к линии пеших.

Впустую.

— Гхорны! — пролетело по рядам четвероруких. — Гхорны!

— Это значит «пастухи», — вполголоса пояснила Уста Земли. — Они самые худшие.

Одноглазая воительница возникла сзади довольно неожиданно, а Кей’ле захотелось броситься и обнять ее. Удержало девочку лишь то, как нынче двигалась четверорукая женщина и как ее нижние ладони сжимали рукояти сабель.

Не лучшее время для объятий.

— Долину Печали создала израненная, а может, даже и уничтоженная Книга Памяти, которую вытолкнули сюда из ее мира. Она содержала все, что ее творцы посчитали важным: животных, растения, рыб, горы и леса. И людей. Не таких как ты, но все же людей. И теперь Фавенн’ облерис использует их тела и воспоминания, радости, мечтания и печали, чтобы создавать новые сущности. А те, в которых достаточно человеческого… «материала», удивительно разумны. Могут управлять остальными. Потому мы зовем их пастухами.

За линией прореженных стрелами тварей появились две высокие худые фигуры. Кей’ла хорошо их видела. Одна, казалось, состояла из четырех невероятно длинных ног, поддерживавших небольшой корпус с парой худых рук, вторая двигалась словно человек, но вместо рук у него вырастали птичьи крылья. У обоих были человеческие головы и бледные лица с большими черными глазами, которые равнодушно всматривались в поле боя. Гривы белоснежных волос почти достигали земли.

Оба пастуха делали размашистые движения, открывая рты в крике, гоня тварей вперед. А направляемые их приказами создания сбивались в стаи и наступали.

И наконец добрались до первой линии обороны.

Через несколько мгновений Кей’ла отвернулась и прикрыла глаза, не желая смотреть на оргию резни, рубки, уколов, рассекания, кусания, разрывания и втыкания когтей. Бой между вайхирами и созданиями из Долины был ужасен, словно столкновение двух ватаг одичавших собак. Звериная ярость, сила и безумие воцарились по обе стороны.

— Мы сражаемся так вот уже тысячу ваших лет, дитя. — В голосе Уст Земли послышалась странная печаль. — Когда Уничтожительница ранила Книгу Памяти, наш бог от имени остальных Изгнанников решил стеречь это место. А они приняли его предложение с воодушевлением, поскольку кто же, как не мы, чудовища, созданные для битв, лучше подходил для того, чтобы стоять на страже против других чудовищ?

Кей’ла вдруг поняла, что именно казалось ей странным в этой битве. Кроме рычания тварей из Долины, до нее не доносились ни крики триумфа, ни вопли ненависти или страха. Четверорукие сражались и гибли молча.

— Некогда, в пору моей молодости, — продолжала воительница, — я ненавидела Товета за ту судьбу, которую он нам уготовил. Вечная война с безумием. Но однажды, стоя перед одним из твоих собратьев, я поняла, что наш бог был умен. В глазах того человека я видела страх и отвращение. Потому что люди любят находить для себя чудовищ, которых смогли бы ненавидеть и обвинять во всем плохом. А значит, пока мы торчали тут, сражаясь с тварями из Долины, мы были нужны.

— Ты говорила, что люди теперь на вас нападают.

— О да. Примерно триста лет как мы вымираем, а Долина Печали разрастается. И выглядит так, что это никому не мешает. А некоторым даже хотелось бы, чтобы она разрасталась побыстрее. Потому-то Добрые Господа высылают эвелунрех, чтобы те на нас охотились. Слышишь? Прислушайся, бой заканчивается.

Она слышала. Рычание, вой и шипение тварей начали затихать, угасать.

— Мы убили пастухов — и большая часть их стада сбежала. Даже у подобных существ есть нечто похожее на разум. Можешь уже открыть глаза.

Кей’ла и так все видела. Внутри себя. Глазами воображения.

— Не хочу. Пойдем уже дальше.

Позже она узнала, что пало тридцать воинов, а вдвое больше оказалось ранено. Так закончилась первая из битв, которую вайхиры дали по дороге к своему богу.

* * *

— Видишь? Он впереди. Видишь?

В голосе Уст Земли звучало такое напряжение, что казалось, будто одноглазая женщина вот-вот взорвется. Кей’ла не удивлялась этому. Они были уже близко, очень близко, хотя и заплатили за это немалую цену.

Позади осталось восемнадцать схваток. Столько насчитала Кей’ла, хотя на самом деле никто не смог бы сказать точно, сколько их случилось, поскольку бывало и так, что прежде, чем заканчивалась одна атака, откуда-то со стороны приходила другая. Хотя Уста Земли уверяла девочку, что их бог находится в половине дня от края Фавенн’ облерис, они шли уже… куда дольше. День? Два?

Раз они разбили лагерь на вершине отвесной скалы, на которой много часов подряд отбивали дикие атаки разнообразных тварей. Кей’ла была уже настолько уставшей, что неспокойно дремала там, с головой на коленях у Пледика, и ей не могло помешать ничего: ни рычание тварей, ни стоны раненых, ни дикие крики тех, кого поглотило похе.

Потому что некоторые из вайхиров, особенно воины, измученные долгим боем, впадали в неистовство. Остальная армия смотрела на таких безумцев довольно напряженно: если они бросались на тварей из Долины, то радовались, что перед смертью заберут с собой в небытие еще нескольких из них, но если нападали на собственных родичей — их убивали быстро и безжалостно.

У Кей’лы даже не оставалось сил плакать над их судьбой.

Но поскольку она была неглупой, то начала задумываться, что она, собственно, тут делает и зачем Тридцать Рук так охраняли и оберегали ее. Когда на серо-стальном небе появились летающие твари, Уста Земли выделила девочке нескольких лучников для охраны, а Два Пальца, Черный Белый и Кубок Воды — и даже Кусок Железа — непрерывно крутились неподалеку. Видя, как вайхиры относятся к смерти и убийствам, те усилия, которые они тратили, чтобы сохранить ей жизнь, казались как минимум необычными.

У Кей’лы даже мелькнуло в голове подозрение, что ее и Пледика вайхиры тянут вперед, чтобы принести в жертву их кровавому богу. Но она отбросила эту мысль, вспомнив, как легко могли убить ее и ее каналоо, когда она отважилась заговорить в кругу. Если бы им назначено было оказаться принесенными в жертву, племя не стало бы играть с ними, а просто связало бы девочку и мальчишку и притащило бы на место.

Впрочем, что это была бы за жертва — двое детей по сравнению с морем крови, которую четверорукие проливали по дороге.

Но Кей’ла все не отваживалась спросить об этом у Уст Земли.

И наконец после долгих часов прорыва сквозь орды монстров, когда их армия истаяла на пару тысяч воинов, а многие были ранены, они вышли на хребет очередного взгорья и увидели его.

Плененного бога.

Вернее, увидела его Кей’ла, а еще наверняка Уста Земли и горсточка тех, кто каким-то образом обладал большей чувствительностью к тайнам мира.

Потому что, когда бы все вайхиры узрели Товета, вся их армия пала бы на колени, объятая ужасом и благоговением.

Кей’ле и самой хотелось так сделать, хотя это был не ее бог. И не бог любого другого из людей. Однако исходящая от красной четверорукой фигуры безличная Сила, казалось, загибала вокруг себя самый свет.

Она видела его со спины. Товет стоял полуголый, с четырьмя воздетыми руками. В трех из них он держал оружие: меч, топор и, кажется, короткое копье; четвертая, левая рука была сжата в кулак. Пожалуй, это походило на позу сражения, позу гнева и порыва, который должен был проломить само небо. Потому что бог вайхиров казался сущим колоссом, гигантом, достающим головой до небосвода. Каким чудом они не заметили его издали? Отчего им нужно было подойти на несколько миль, прежде чем из пространства появился абрис его фигуры?

— Мы должны были увидеть его раньше… — прошептала девушка.

Уста Земли покачала головой.

— Это — настоящий и ложный Товет одновременно. Наш бог, как и твой, вовсе не гигант размером с гору. Это только эманация Силы, которой он обладает. Твои и мои чувства, воспринимающие Силу, пытаются дать тому, что они ощущают, должную пропорцию. Как малое дитя, глядя на отца, видит великана, так и мы, глядя на бога в полноте его величия, видим фигуру, которая нас подавляет.

— Он весь красный…

— Для тебя. Для твоей расы красный — символ насилия и крови. Я его вижу золотым гигантом.

— Золотым?

— Это цвет нашей надежды, девочка. Никто еще из наших не подбирался так близко. Видишь цепи?

Она видела. Звенья, казалось, сделанные из задымленного стекла, сплетались вокруг корпуса Товета, стягивали его шею и — Кей’ла прищурилась — двигались, слегка подрагивая.

Концы цепи уходили в две скальные колонны у ног гиганта.

— Мы должны разорвать хотя бы одну из них, — сказала Уста Земли таким тоном, словно речь шла о переодевании.

Разорвать? Кей’ла не рассмеялась только потому, что была слишком уставшей. Разорвать цепи, связывающие бога?

Глава 40

Неразумные люди говорят, что такие вещи не должны случаться. Не должны, если в мире есть хотя бы нечто похожее на справедливость, порядок и нормальность. Но мудрые говорят, что нечего плакать над пролитым молоком, а справедливость и порядок существуют только там, где люди достаточно рассудительны и сильны, чтобы таковые соблюдать.

Он звался Грест, и, когда его забрали в ахиру, ему было едва лишь пять лет. Офицер Соловьев обратил на него внимание, поскольку мальчик бесстрашно кружил по конюшне между лошадьми хозяина, помогая им, сколько хватало его сил. А лошади, похоже, его любили. Хозяин Греста говорил Соловьям, что у него есть еще один такой пацан, но офицер только отмахнулся. Был уставшим и голодным, не желал терять времени на оценивание еще одного молокососа. Несколько серебряных монет поменяли владельца, был подписан договор — и в тот же день сопливый и испуганный Грест оказался в одной комнате с двадцатью остальными Птенцами.

Там было мало всего. Мало матрасов и одеял на ночь, мало еды, мало одежды. Будь ему что-то известно о «Строфах воспитания» — учебнике Рода Соловья, что насчитывал несколько сотен лет, — то наверняка он опознал бы содержание первого раздела «Отделить воробьев от соколят». Мальчишки должны были сражаться друг с другом за все. За еду, одежду, место для спанья.

Сперва он выучил, что тут нельзя плакать, ведь плач — признак слабости. Потом он навострился пинаться, кусаться и втыкать пальцы в глаза. А затем понял, что одиночество — это голод и холод. В несколько дней возникли группки помогавших друг другу мальцов, а те, кто туда не попал, вылизывали тарелки и спали на голом полу. Хирели, болели и исчезали.

Через месяц их осталось двенадцать. И тогда наконец матрасов, одеял и еды стало хватать на всех.

Началось обучение. Пришел старший — лет десяти — парень и сказал:

— Это ваше норсте, ваше гнездо. Оно называется Эйвире, — указал он на деревянную таблицу над дверью, — и с этого момента так звучит ваша фамилия. Вы — семья.

Не прошло и года, как Грест позабыл слова молитвы Великой Владычице, которая оказалась простой богиней рабов. Теперь он молился Агару, Мудрому и Пламенному Владыке Света. Тому, Кто Уничтожает Тьму. Прежде чем миновали еще два года, он забыл лица отца, матери и братьев. Теперь отцом для него стал надсмотрщик Птенцов ахире, величественный мощный мужчина с большой седой бородой и животом, что трясся от гулкого хохота. А семьей его стали мальчишки из гнезда.

Грест ежедневно тренировался: сперва в бою палкой и палицей, потом — ножом, тесаком и коротким кордом. Учился пользоваться копьем и метать дротики. В возрасте двенадцати лет он получил свою первую саблю, в четырнадцать ему дали шестопер с шестью гранями и топор на длинной рукояти и показали, как пользоваться легким копьем.

Он учился хитростям и бою на кулаках, подсечкам и пинкам, а также сражаться верхом. Умел на всем скаку склониться в седле и подхватить монету, лежащую на земле, мог, летя в галопе, надеть на себя стеганый кафтан и кольчугу. Или снять, если раздавался такой приказ.

И ежедневно, с первого своего дня в ахире, он держал в руках лук.

Долгие часы натягивал его и медленно ослаблял тетиву, не отпуская ее слишком резко, чтобы не повредить оружие, потому что за такое давали двадцать кнутов. Тренировался, чтоб укрепить пальцы и набраться сил. Впервые ему позволили выпустить стрелу после шести месяцев таких тренировок. Потом, до четырнадцати лет жизни, он использовал только тренировочные луки, хотя именно благодаря им он узнал двадцать четыре способа захвата и натяжения тетивы: от простейшего, на два пальца, до таких, для которых использовали кольцо на большой палец.

Когда ему исполнилось двадцать, он умел уже выстрелить дюжину стрел примерно за двадцать ударов сердца, каждый раз попадая в цель размером в три фута с расстояния в сотню ярдов.

После этого экзамена ему предложили выкупить его семью — старую, из рабов, чтобы они могли работать при ахире Рода Соловья. Он отказался. Единственной семьей ему были его товарищи по гнезду и пердии.

Когда ему стукнуло двадцать четыре года, он пережил первый и последний кризис веры. Видел, как Белый Коноверин погружается в хаос, в то время как рабы в разных частях княжества начинают бунтовать. И видел, как Агар-от-Огня позволяет Лавенересу, этому слепому котенку, ничего не делать. Потому Грест Эйвире не имел ничего против того, чтобы Обрар из Камбехии занял его место. Если уж бог, которого он почитал столько лет, считал, что ему все до задницы, то смертные должны сами решать определенные дела.

А потом он стал свидетелем того, как иссарская дикарка поднимается по лестнице Храма Огня, как убивает лучшего фехтовальщика Тростников и как входит в Око.

И впервые с того времени, как его забрали в ахиру, он заплакал.

Это был знак.

Это была Пламя Агара.

Бог их не оставил.

А теперь его пердия стояла под жарким солнцем на равнине в западном Коноверине. Впереди, примерно в пятидесяти ярдах, находился укрепленный лагерь бунтовщиков, в двухстах ярдах правее — сомкнутые ряды Буйволов. Пока что именно они, тяжелые и неподвижные, развлекались вовсю. Отбивали атаку за атакой, тех прошло уже пять или шесть, перед их рядами возникла немаленькая стена трупов. А Соловьям приходилось стоять и смотреть. Нельзя было даже стрелы послать во врага.

Но приказы отдавала Она. Госпожа Ока. Все равно как если бы их отдавал сам Агар.

Вдруг Грест услышал шум сзади, а потом слова, которых ждал с самого утра:

— Наступаем. Внимание, при следующей атаке наступаем во фланг бунтовщиков. Готовиться. Готовиться.

Не было гонцов, размахивающих цветными флагами, не было ненужной суеты. Приказы шли устно, передаваемые от человека к человеку, чтобы враг, наблюдающий за ними, не понял, что готовится. Только в последний момент барабаны и горны объявят об их наступлении.

Грест уселся в седле поудобней. Лук, который он вот уже несколько часов держал в руке, прилипал к коже. Подрагивали полдюжины стрел, придерживаемых пальцами. Его пердия была из лучников, в отрядах копейщиков служили солдаты постарше и поопытней. Но тяжелая кавалерия ожидала за холмом, в тени, чтобы не мучить лошадей и людей. Эту атаку проведут они. Те, кто помоложе и послабее.

Бунтовщики двинулись в очередное наступление. Несколько тысяч медленной пехоты и рой легковооруженных перед ними. На этот раз баллисты не тратили снарядов на метателей дротиков и на пращников, подождали, пока укрытые за рядами тяжелых щитов колонны войдут в поле досягаемости, — и поприветствовали их убийственным залпом.

Грест видел, как стрелы и камни лупят по пехоте рабов, валя людей и прочерчивая кровавые борозды в сомкнутых рядах. Щитоносцы не стали ждать, пока артиллеристы перезарядятся, развалили строй и побежали вперед. Ох, если бы сейчас можно было по ним ударить, напасть со стороны, стреляя по сломанным шеренгам! А потом взяться за сабли и рубить по головам и рукам, колоть, топтать, вбивать копытами в землю…

Еще нет. Пока не время.

Наступающая пехота пробежала с двести ярдов и снова сомкнула строй. Молодой Соловей почувствовал к ним нечто вроде уважения. Не следовало стыдиться такого, «Строфы воспитания» явственно говорили, что нет ничего дурного в том, чтобы удивляться боевым умениям врага. Благодаря этому ты не делаешь глупых ошибок, а победа тогда приобретает куда более сладкий вкус.

И снова, как и в прошлые атаки, легкая пехота отступила, обстреляв Буйволов дротиками и камнями из пращей, а тяжелая навалилась на стену их щитов. И снова зазвучал грохот, лязг стали и глухой вой из тысяч глоток. И снова Буйволы чуть прогнулись, отступили на полшага, а потом укрепили оборону в опасных местах и остановили врага. А потом столкнули его на полшага назад и, воткнув края щитов в землю, победно зарычали.

Никто их не сдвинет с места. Никто и ничто.

Грест уже научился опознавать миг, когда атакующие откатятся. Это был тот момент, когда копья коноверинской пехоты покрывались кровью, а бессильные удары в стену ростовых щитов становились даже громче, чем крики раненых и умирающих.

Время. Бунтовщики отступили от Буйволов, сперва медленно отходя, а потом двигаясь все быстрее, все более ломая строй. Легкая пехота двинулась вперед, чтобы метнуть последние снаряды, тяжелая еще не смыкалась в отряды, зная, что ее ждет как минимум один залп машин…

Отряды повстанцев хорошенько перемешались.

Позади Соловьев заиграли горны:

«За Агара и Коноверин! Вперед!»

Грест Эйвире поскакал вперед вместе с остальными двумя сотнями своих братьев из пердии. Другие отряды последовали за ними, но их был первым. Через десяток шагов они перешли в галоп. Наискось, прямо в сторону бегущей пехоты.

Грест привстал в седле, натянул лук. Первая стрела, вторая, третья, четвертая, пятая. Каждую он посылал по все более пологой траектории, все точнее выбирая цели. Последнюю — шестую — всадил с расстояния тридцати ярдов в середину груди худого подростка, который как раз пытался раскрутить пращу, а потом одним движением опустил лук в сагайдак, сунул левую руку в ухват щита, а правой выдернул саблю.

Еще успел рубануть пращника по голове — а потом они ворвались в разомкнутые ряды пеших.

Несколько мгновений коноверинцы опрокидывали бунтовщиков одним напором тел, кони кусались и топтали врага с яростью вышколенных к бою животных. Соловей ударил слева, справа, хлестнул по рукам, заслоняющим светлую голову, отбил щитом замах насаженной вертикально на рукоять косы и кончиком клинка попал атакующему в лицо. Мужчина завыл и упал на колени, другой всадник из пердии на полном скаку растоптал его.

— Внимание!

Герст глянул в сторону, куда показывал кричащий, и сразу понял, в чем дело.

Бунтовщики частично развели фургоны, составляющие стены лагеря, и из-за них вырвалось несколько сотен всадников, устремившись на помощь пехоте.

Воины Рода Соловья уже несколько раз сталкивались с кавалерией Кровавого Кахелле и знали ее достаточно неплохо. Повстанцы редко захватывали боевых лошадей, потому сажали на них лучших всадников. К тому же оснащены они были лучшим трофейным оружием, панцирями и шлемами.

Ну наконец-то! Достойный противник!

Горн остановил их отряд на месте, дал несколько ударов сердца на то, чтобы выровнять строй. Они оторвались от пехоты и ринулись навстречу бунтовщикам.

Шли галопом, а расстояние между ними и атакующей кавалерией рабов уменьшалось на глазах. Пердия летела все быстрее и быстрее, кони перешли в атакующий галоп, вытянулись над землей, уже был виден блеск глаз противника.

Горн настойчиво запел, и перед самым столкновением они сомкнулись в широкую — на десятка полтора коней — стену стали, копыт и конских морд.

Ударили! Грудь в грудь, голова в голову. Кони падали на землю или вставали дыбом, молотя ногами, и тянулись к другим лошадям окровавленными зубами. Вопли, скулеж, ржанье на долю мгновения опередили лязг стали.

Грест парировал удар, нанесенный саблей, рубанул противника рукоятью в лицо — так, что вышиб того из седла; в этот момент кто-то обрушил топор на его щит, он контратаковал, но промахнулся — и наконец смог пробиться сквозь линию вражеской кавалерии.

Рабов было не слишком много.

Он глянул вправо. Пехота убегала в беспорядке, но немалая ее часть собралась в кучу и, похоже, готовилась идти на выручку коннице. Из-за первого вала выдвинулся крупный отряд пикинеров и тоже направился к ним.

Неважно. Они успеют закончить тут, прежде чем пехотинцы доберутся до места.

Краем глаза он заметил движение, развернулся, одновременно поднимая щит и выполняя отчаянный укол в грудь врага.

Попал прямо в сердце.

И замер.

* * *

Неразумные люди говорят, что такие вещи не должны случаться. Не должны, если в мире есть хотя бы нечто похожее на справедливость, порядок и нормальность. Но мудрые говорят, что нечего плакать над пролитым молоком, а справедливость и порядок существуют только там, где люди достаточно рассудительны и сильны, чтобы таковые соблюдать.

Мать назвала его Охером, в честь прадеда. Воспитала его на плантации, владелец которой кроме драгоценных приправ разводил и коней. А у мальчика всегда был талант к лошадям.

Такой вот дар.

Он рос на плантации, сперва помогая при конюшнях, чистя стойла и лошадей, а после, когда хозяин распознал самородка, — объезжая двух- и трехлеток и мчась наперегонки на устраиваемых аристократией состязаниях. Никогда не пытался убегать, даже обладая самым быстрым из коней, потому что его родные были бы тогда наказаны.

Потом умерла мать, а через год — и отец.

Хозяин оценил его умения и поднял в ранге до «пепельного», сменил ошейник с железного на кожаный, подбитый атласом. Но ошейник — это ошейник, потому, когда вспыхнуло восстание, Охер взял коня и сбежал вместе с братьями и их женами.

Командиры кавалерии повстанцев только раз окинули беглеца взглядом — и оставили ему коня, дали панцирь, шлем и топор в руки.

С этого времени он много часов в день тренировался с оружием, а кроме того, служил гонцом и вестовым. Однажды даже принял участие в настоящей схватке, в которой ему удалось не погибнуть.

А теперь вокруг буйствовала смерть, его друзья сражались с Соловьями, чтобы дать сраной пехоте время для бегства, а перед ним оказался один из этих сукиных детей, который как ни в чем не бывало остановился и смотрел на их отряды.

Охер поднял коня на дыбы и бросился на врага, привстав в стременах для атаки посильнее. Противник развернулся, ведомый предчувствием, попытался поднять щит, но Охер ударил изо всех сил, подгоняемый страхом и яростью. И даже когда увидел лицо того второго, когда понял его похожий на смерть ступор, а нечто поцеловало Охера прямо в сердце, не сумел сдержать удар, потому что тяжелый топор уже резал воздух.

Достал противника над краем слишком низко поднятого щита, разрубая ему шею над ключицей.

* * *

Некогда, прежде чем он попал в ахир, у него был брат. Они любили вместе играть, будучи почти неразлучны, поскольку ведь — близнецы. За прошедшие годы он почти забыл о брате с таким же, как и у него, лицом. В гнезде встретил новых братьев. В мире ребенка невольников такие вещи не были чем-то необычным.

* * *

Некогда его брата продали, словно мешочек перца, хотя и за куда меньшую цену. А прежде они были почти неразлучны, поскольку ведь — близнецы. За прошедшие годы он почти забыл о брате с таким же, как и у него, лицом. В мире ребенка невольников люди непрерывно появлялись и исчезали.

* * *

Позже рассказывали, что посреди поля битвы, между позициями Соловьев и лагерем невольничьей армии, некоторое время стояли два коня. Их всадники были мертвы, но продолжали обниматься, сцепившись так, словно один пытался удержать другого от падения, а их кони даже не пробовали сдвинуться с места.

И на одинаковых лицах всадников виднелись следы слез.

* * *

— Сколько раз ты еще собираешься гнать их в атаку? Сколько еще должно людей погибнуть? Весь твой план по жопе пойдет, когда нам перестанет хватать солдат!

Поре Лун Дхаро сопел и дышал, а молнии, вытатуированные на его груди, казалось, сплетались. В последнюю атаку он бросил свои скромные силы на более чем две тысячи Соловьев, напирающих на отряды, что сражались в центре с коноверинской пехотой. Лун Дхаро ждал этого, поскольку, по иронии, именно копыта коноверинской кавалерии должны были проверить, подходит ли почва перед лагерем для атаки. Но все равно едва не дал поймать себя врасплох, когда стальные ряды сдвинулись с места и ударили в повстанческую пехоту с фланга.

Тем почти удалось вколотить клин в бок полка Лиса. Бывшая Молния отреагировал в последний момент, его пять сотен всадников ударили по атакующим Соловьям, заставили их контратаковать, что дало пехоте время для того, чтобы отступить под прикрытие стрелков и пикинеров.

Но успели едва-едва. Буквально в несколько мгновений.

И более сотни всадников Лун Дхаро остались на поле битвы. И в два раза больше — раненых, в том числе и он сам, сидящий теперь в штабном шатре перед Кахелем-сав-Кирху без панциря и шлема, с перевязанной левой рукой и яростью на лице.

— Сделай наконец-то, что ты запланировал, и пусть битва закончится.

Командир повстанческой армии принял его в шатре только затем, чтобы не ссориться с кочевником на глазах у всей армии. Он был спокоен. Как сама смерть.

— Битву я могу завершить прямо сейчас, — сказал он тихо. — Достаточно будет отступить. Только что потом? Они пойдут следом, а мы не найдем лучшего места для новой схватки. Кор’бену нужно еще немного времени. Мы покупаем это время.

— Этот проклятый верданно…

— Этот проклятый верданно только что закончил, — раздался голос Ольхевара, и Фургонщик вошел в шатер. — Плохо, когда командиры исчезают с глаз солдат.

— Я не стану спорить с ним на глазах у всех. И уж точно не стану слушать там его вопли. Сколько ты приготовил?

— Сто плотов и все пять сотен фургонов. Разведчики говорят, что идет хороший ветер. С запада.

Все трое переглянулись и широко улыбнулись.

Есть два хороших способа закрыть врага в котле. Первый — заставить его атаковать, убедить в близкой победе и отодвигать центр быстрее флангов. Второй — зайти на него сбоку. Вот только удастся ли сделать это пехотой против армии, которая наполовину состоит из кавалерии? Как минимум в ближайший час они узнают ответ на этот вопрос. Сав-Кирху переглянулся с Молнией.

— Ты сумеешь сесть на коня?

Оба знали, что речь не о сидении в седле, а о командовании в битве. Поре Лун Дхаро ухмыльнулся по-волчьи.

— Попробуй меня удержать.

* * *

— Ладно! Конец смены! Строиться!

Коссе Олювер уже разослал гонцов куда следует и отдал все приказы, которые только мог отдать, а потому сейчас просто прохаживался в задних рядах и порыкивал. Пусть его парни знают, что командир — начеку.

Несколько раз они уже заменяли передние бритахи, а потому нынче почти половина Буйволов успела принять участие в бою. И прекрасно показала себя. Он же был горд ими, как никогда: даже Котлы, состоявшие в большинстве своем из Телят, которые еще не закончили полного обучения, стояли как скала.

Эта битва будет триумфом для Рода Буйволов, и никто не сможет отобрать у них славу.

Вдруг он почувствовал дрожь земли под ногами и на него упала гигантская тень.

Маахир остановился сразу за аф’гемидом Буйволов, махнул ушами и заревел оглушительно. А его погонщик скалился сверху, словно безумец.

И прежде чем Коссе Олювер сумел открыть рот, Госпожа Ока съехала по плетеной лесенке и встала на землю.

— Как ситуация?

Буйвол вдохнул поглубже, готовый произнести длинную речь. «Клянусь Углями в Сердце Агара, о чем только она думает?»

— Даже не пытайся, — прорычала она негромко и грозно. — Я не в настроении. Ты сам приказал приготовить мне слона.

— Но думая, что ты станешь ездить по вершине холма, госпожа! Где-то там. — Он ткнул куда-то в сотню ярдов за ними. — Тут опасно.

— Сюда долетают стрелы и камни?

— Нет. Но это не значит, что до нас не добросит камень умелый пращник. А Маахира сложно не заметить.

— И полагаю, именно это ты и имел в виду, Коссе. — Деана д’Кллеан махнула солдатам, что кружили подле баллист, и ближайший выпустил связку стрел. — Я должна оставаться на виду — и одновременно вдалеке. Но Самий не слушается твоих приказов — он слушается меня. Сколько мы еще можем держаться тут?

Он пожал плечами, бряцая доспехом.

— Сколько понадобится, госпожа. Мы не использовали еще и пятую часть снарядов для машин, а чародеи даже не вспотели. Говорят, что это самая легкая битва, которую им пришлось вести.

— И уже мысленно получают заработанное золото. Помнишь приказы? О пленных?

— Брать.

— Именно. А есть у тебя уже какие-то? Потому что Сампоре утверждает, что ни один раб не дал схватить его живьем.

— Около сорока. Большая часть — тяжело ранены. Тебе нужен язык, госпожа? Могу приказать разогреть железо.

Она сделала жест, который ничего ему не сказал.

— Нет. Нет нужды. Но я напоминаю, что не желаю бессмысленной резни в конце. Не хочу вечером задыхаться от дыма тысяч тел.

— Я понимаю, но Агар…

— Я чувствую, что он в добром настроении. Хочешь со мной поспорить насчет этого?

— Нет, госпожа.

«Как она это делает?» — подумал Олювер. Он помнил Деану д’Кллеан с первой их встречи, сразу после того, как ее вознесло к власти. Тогда она казалась подавленной и напуганной тем, что происходило вокруг. А сейчас? Коссе обращался к ней «госпожа», потому что так было нужно, но чувствовал, что «госпожа» — правильное слово, с помощью которого и следовало обращаться к этой женщине.

Его прервал топот копыт.

— Ды-ы-ым! Дым на правом фланге! — Гонец осадил коня и, увидев Пламя Агара, соскочил с седла. — Госпожа, аф’гемид, бунтовщики ставят заслон из дыма напротив нашего лагеря!

Коссе Олювер глянул на поле. И правда, левый фланг бунтовщиков, тот, что у реки, тонул в молочных клубах. Еще несколько минут назад их не было, а значит — это спланировано. К тому же ветер сдувал дым в сторону их рядов.

К счастью, ротами наемников командовали опытные офицеры.

— Что это означает? — спросила Деана д’Кллеан со странным напряжением в голосе. — Попытаются сбежать под прикрытием дыма?

— Если бы все было именно так, они бы поставили дымы по всей передней линии. Нет, полагаю, что они откатились от нас столько раз, что теперь попытают счастья с наемниками в нашем лагере. Мы заставили их действовать решительно. — Он указал на Маахира: — Ты должна отступить на безопасное расстояние. Немедленно, госпожа.

Она молча кивнула и взобралась на спину слона.

Олюверу пришлось признать, что это была одна из тех вещей, которые он в ней любил. Деана никогда не спорила, услышав добрый совет.

Он поклонился в сторону бронированной башенки на спине у животного и развернулся к гонцу.

— Пусть Ален Тс’ардан подтянет восемь бритахов на правый фланг. Они должны быть готовы помочь лагерю, если наемники не выстоят.

— Выполняю!

— Хорошо. Остальные отряды в нашем лагере должны находиться в полной готовности. Хватит бить баклуши.

* * *

Что-то происходило. Кайлеан соединилась с духом Бердефа и теперь смотрела на лагерь его глазами. Пока что отряды, ждущие в резерве, вели себя довольно свободно, а наемники — почти беспечно, сидя под дающими тень навесами и играя в кости. Даже профессиональная пехота Коноверина не выказывала никаких признаков беспокойства. Правда, солдаты ходили в полном доспехе, но их щиты и длинные копья стояли в стороне, а командиры даже позволяли подчиненным выпить разбавленного вина.

Теперь это изменилось, а Кайлеан могла собственными глазами увидеть, на что способен Род Буйвола. Едва только зазвучали барабаны, тяжелая пехота из банды предающихся отдыху бездельников мгновенно превратилась в военную машину. Щиты и копья исчезли со стоек, словно их ветром сдуло, и меньше чем за минуту солдаты собрались в отряды, насчитывающие больше сотни человек.

Потом несколько из них убежали куда-то, ритмично покрикивая.

Наемники оставили кости и теперь собирались в роты. Может, те не сравнялись бы с Буйволами умениями и наверняка имели худшую экипировку, но все равно сверкали таким количеством стали, что можно было только позавидовать.

— Что видишь, Кайлеан? — Ласкольник положил ей руку на плечо, вырывая из транса.

— Готовятся. Но я не знаю к чему. Пока что не кажутся обеспокоенными.

— Йанне?

Птичник прикрыл глаза. Он использовал свой талант уже долгое время и устал, ему все сложнее становилось овладеть телом какой-либо птицы.

— Над рекой поднимается дым, кха-дар. Закрыл воду и часть правого крыла коноверинцев. — Тяжелым жестом он махнул в сторону выхода из палатки. — Часть из них пошли к лагерю, остальные ждут и…

Он заморгал, тряхнул головой и вдруг тяжело вздохнул.

— Не справлюсь. У меня сейчас голова лопнет. Нужно отдохнуть.

— Все нормально, Йанне. — Ласкольник не выглядел разочарованным. — Ты прекрасно поработал.

Кошкодур встал, потянулся так, что захрустели суставы, и выругался.

— Проклятие, я слишком старый, чтобы столько времени сидеть на жопе и ничего не делать. Мы наконец-то отправимся куда-нибудь, кха-дар?

Улыбка командира чаардана выглядела почти иронично.

— Пока что нет, Сарден. Терпение. Лея, прошу, измажь немного ладошки.

Девушка нахмурилась.

— Посреди битвы? И что именно я должна услышать?

— Скрип осей и трясение земли под колесами. То есть — фургоны, дочка. Фургоны.

* * *

— Лагерь! Лагерь рабов движется!

Некоторое время — действительно долго — ряды Соловьев стояли и смотрели на нечто, что они видели впервые в жизни. Длинный ряд фургонов, ярдов в сто пятьдесят, вдруг вздрогнул, сдвинулся с места и покатился к ним в полной тишине. Через какое-то время отреагировали командиры:

— Восьмая пердия Красная — вперед! На разведку! Двести всадников двинулись шагом, плавно переходящим в трусцу и галоп. Враг использовал непривычный способ борьбы, но и они принадлежали к Роду Соловья. Абы чем их было не остановить.

Только по мере того, как они приближались к лагерю, становилось понятным, что это не абы что.

Передние стены фургонов щетинились как минимум тремя рядами бамбуковых пик, выставленными под разными углами. Сзади, на высоких жердях, бились на ветру куски разноцветной материи. Вся конструкция была в двадцать футов высотой и выглядела пугающе. Настолько, что с расстояния в сотню ярдов первые кони начали идти боком и приостанавливаться, испуганные странной, незнакомой вещью, к которой приближались.

И тогда эта вещь принялась огрызаться.

Сотни стрел вылетели из глубины лагеря, выпущенные невидимыми лучниками, и пали на всадников. Несколько кавалеристов свалились с седел, некоторые животные совершенно отказались слушаться и, несмотря на боевые тренировки, сломали строй и разбежались. Командир пердии засвистел:

«Влево!»

Они повернули, приняв на себя еще один залп, но уже были к нему готовы, и большая часть всадников подняла щиты. С боков лагерь выглядел так же, как и спереди: фургоны имели высокие борта, из которых торчали три ряда заостренных и обожженных в огне бамбуковых пик: первый горизонтально, на высоте конской груди, второй — поднятый на два фута, а третий под таким углом, что даже самый прыгучий конь не преодолел бы этой высоты. Позади них к внутренним бортам фургонов были прикреплены длинные жерди с бьющимися на ветру широкими лентами шелка.

В высоких бортах на миг отворились бойницы, и пердия получила залп в бок. Одновременно с дождем стрел сверху.

Это было чересчур. Свисток проиграл быструю трель, и отряд отскочил назад.

Командир Соловьев бросил взгляд в сторону тылов повстанческого лагеря, где уже видно было сомкнутые ряды пехоты.

«Агар, спаси нас и сохрани», — успел он еще подумать, прежде чем стрела ударила его в лицо и свалила на землю.

* * *

— Этот лагерь на правом фланге повстанцев, дети, с утра меня озадачивал. На кой ляд они там его поставили, если у них было время выкопать серьезные укрепления? Это неожиданность от Кровавого Кахелле для Госпожи Пламени. Дальний Юг использует фургоны для обороны издавна. Но никто и никогда не пытался лагерем атаковать. И знаете почему?

Проклятие, они понятия о том не имели.

— Слоны. Окопанные фургоны защищают ряды кольев, ловушки и ров — с помощью такого можно выстоять против слонов, но движущийся лагерь те разнесли бы в щепки, потому что они твари настолько сильные, что их используют даже для пролома городских ворот, а кони их панически боятся. А потому Кахель-сав-Кирху и Кор’бен Ольхевар должны были решить две проблемы. Первая не слишком сложна, потому что повозки можно передвигать силой человеческих мышц. Но вторая? Как отразить атаку этих гигантов, когда лагерь выйдет с перешейка и откроет свой фланг? Соловьи ведь не позволят им беспечно копать рвы, втыкать вокруг лагеря колья и разбрасывать шипы либо бревна с набитыми на них гвоздями.

Кха-дар посмотрел на них, словно учитель на студентов, и продолжил:

— Наверняка невольники бронировали фургоны сильнее, чем обычно, и превратили их в настоящих ежей. Может, также рассчитывают на лучников с горящими стрелами. Кто знает? Ну что ж, если что-то выдумали, я надеюсь, что этого хватит. Их повозки слишком тяжелы, а потому они идут медленней военного каравана, что даст коноверинцам время для реакции. Но ведь им нет нужды ехать лагерем много миль. Сав-Кирху нужно только столкнуть Соловьев с холма, зайти Буйволам во фланг и открыть себе дорогу им в тыл, а потом, имея один фланг, прикрытый лагерем, а второй — рекой, ударить всем, что у них есть. Если уж он не сможет выиграть битву обороной — станет атаковать.

Ласкольник замолчал, потом поднял палец.

— Слушайте. Начинается.

И правда, лагерь коноверинцев уже утратил спокойствие. Офицеры бегали туда-сюда, выкрикивали приказы, а в поле зрения бойцов чаардана то и дело оказывалось все больше солдат. Все выглядело так, словно о чаардане забыли.

Кайлеан встала и призвала к себе Бердефа.

— Ему удастся, кха-дар?

— Разве я провидец, дочка? Это битва. Теперь время для хода Госпожи Ока.

* * *

— Передай Вуару Сампоре, чтобы он отступил под прикрытие стрелков и ждал. Пусть спешит половину людей, одних только лучников, остальная часть конницы должна быть готова подвозить им стрелы. Коссе пришлет ему столько пехоты, сколько сумеет. Он сказал, что у него как минимум десять Котлов и примерно две тысячи наемников.

— Слушаюсь, госпожа!

Гонец вскочил на коня и помчался с приказами. Лагерь повстанцев приближался, словно напирающая стена лавы: медленно, но неудержимо. Вуар Сампоре уже дважды бросал на него своих Соловьев, однако единственным эффектом было то, что трупы сотни всадников теперь лежали вокруг подвижной крепости, а две сотни — получили ранения. А еще — потеряли немало коней.

Но как минимум дважды они заставили врага остановиться, а потому фургоны пока что преодолели лишь половину расстояния до позиций коноверинцев. Когда начнут взбираться по холму, то замедлятся еще сильнее.

У Деаны не было времени задумываться, как так случилось, что она командует. Каким чудом она, по мнению остальных, не более чем болонка, пусть и окруженная любовью и культом, та, чьей задачей было лишь поднимать боевой дух, стала вождем армии. Наверное, так случилось потому, что стоящий на вершине холма Маахир притягивал любого из гонцов, который в этом хаосе и замешательстве искал штаб. Олювер завяз в центре, отбивая со своими Буйволами очередные атаки повстанческой пехоты; Сампоре, столкнувшись с совершенно новой тактикой врага, предпочитал командовать на месте, а она осталась тут в одиночестве — и вдруг все стали надеяться, что она скажет им, что теперь делать. И что самое странное, все они выполняли ее приказы.

Ситуация не была слишком уж плохой. Почти половина ее сил все еще ждала в резерве, в том числе и тысяча Буйволов, две тысячи наемников, третья часть солдат из Рода Соловья со всей добровольческой кавалерией и корпус слонов с несколькими тысячами нуавахи. Враг даже на шаг не столкнул пехоту назад, а у реки наемники все еще отчаянно оборонялись за линией повозок. Честно говоря, в этот момент угрозу представлял только подвижный лагерь рабов.

Деана призвала все знание Певиц Памяти. Рассказы о великих битвах на севере степей, между кочевниками и странствующими в караванах Фургонщиками всегда заканчивались победой кавалерии, которая расстреливала конские упряжки и заставляла врага обороняться. А потом непременно наступала осада или штурм. Но тут не было лошадей, повозки, похоже, толкали люди, а потому и обходиться с ними следовало иначе. Если бы не несколько тысяч пехоты, сопровождавшей военный караван и укрытой под защитой стрелков, дело было бы куда попроще. Но сейчас лагерь прикрывал пехоту от кавалерии, а пехота поддерживала его, когда доходило до схватки лицом к лицу.

Деана знала, что может остановить это бронированное чудище — если бросит на него все, что у нее есть. Одновременная атака Буйволов, наемной пехоты и Соловьев, вероятно, заставит лагерь встать, но она предпочитала избежать битвы на уничтожение. Такое никогда не было хорошей тактикой в ситуации, когда у врага больше людей. Кроме того, она чувствовала, что это не конец неожиданностей, резервные отряды могут ей еще понадобиться.

А потому она ждала слонов.

А те все еще готовились к битве. До этого времени лишь Маахир был облачен в броню, остальные животные стояли в лагере без тяжелого доспеха, чтобы не мучиться. «Проклятие, — Деана стиснула пальцы на рукоятях сабель, — сколько это еще продлится?»

Время. Ей не хватало времени даже на то, чтобы передвинуть машины для обстрела лагеря. Умнерес послал на помощь Соловьям нескольких чародеев, но пока что им приказали не давать о себе знать. Она использует их магию, когда слоны будут готовы.

Пусть пехота усилит этот фланг.

И пусть наконец-то прилетят птицы.

* * *

Уваре Лев отложил шест и потянулся за копьем. Берег перед ними показался неожиданно, поскольку завеса дыма оказалась куда результативней, чем они ожидали. Плот воткнулся в илистую почву, а собравшиеся с краю его воины сразу принялись бросать в грязь охапки хвороста, чтобы не завязнуть в иле по колени. Миг — и пятьдесят Уавари Нахс оказались на берегу.

Вокруг них под защитой дыма причаливали другие плоты, наполненные повстанцами. Пятьсот Уавари Нахс и два полка пехоты тихо сходили на берег в полумиле позади рядов коноверинцев. Почти пять тысяч человек. И им либо удастся посеять панику, перепугать животных, поджечь лагерь — либо они погибнут.

Справа от них, из-за стены дыма, доносились приглушенные звуки яростного боя. Пора присоединяться. Где-то впереди раздалось фырканье лошадей.

Уваре Лев улыбнулся.

Глава 41

Они спускались все ниже и ниже: один уровень, второй и третий. Проходили сквозь комнаты большие и малые, почти все лишенные мебели, что утверждало Альтсина в мысли, что корабль ограбили и убрали с него все, что не было частью живой конструкции. Убрали или уничтожили.

Чем ниже они спускались, тем тяжелее и теплее становился воздух. Местами на черных стенах проступала вода. Потолок одного из залов порос фосфоресцирующими грибами. Если корабль и был живым божеством, то — божеством больным. Слабым и умирающим.

Псы шли по следу не колеблясь, подавая сигналы, что приближаются к цели — по крайней мере, так утверждал их проводник. Это была хорошая новость, поскольку вот уже час, как они использовали четырнадцатый факел.

И тогда на их пути встали первые двери, наглухо запертые, шириной в четыре фута, массивные, словно замковые врата.

— Топоры! Быстро! — пала команда. — Берф и Нур, загасить факелы. Бережем свет.

Тяжелые топоры застучали в черные двери с такой силой, что от ударов трясся пол.

Альтсин потер потный лоб.

— Могу я о кое-чем спросить?

Офицер оглянулся и повнимательней посмотрел на вора.

— Спрашивай. Только без глупостей.

— Ты правда вернешься, когда израсходуешь половину факелов?

— Да.

— Это… удивительно рассудительно.

Лейтенант скривился так, словно комплимент его задел. Он молчал секунду, все еще нахмурившись, наконец спросил:

— Ты когда-нибудь видел метель в горах?

— Что?

— Метель, чародей. Мы говорим тогда, что Дресс ссорится с Андай’ей. Вихрь валит людей с ног, снег идет такой, что не видишь и собственной руки, а если плюнешь под ветер, то получишь в лицо кусочком льда. В горах, когда приходит весть, что кто-то завяз в пути и надо ему помочь, набрасываешь кожух и идешь на помощь. И последняя сволочь тот, кто откажет человеку в подмоге. Но если ты на половине дороги видишь, что близится метель, то поворачиваешь назад. И никто не скажет тебе дурного слова, пусть бы ты и родного брата бросил. Потому что есть разница между отвагой и самоубийством. Понимаешь? Мы делаем что можем, чтобы спасти наших людей. Но наша сила имеет пределы. А твоя?

Ха, значит, вот в чем дело в этой истории. Лейтенант все еще пытался его прощупать. И хотя Альтсина это нисколько не удивляло, он решил еще немного повалять дурака.

— Не понимаю.

Офицер вздохнул, оперся о стену, что тряслась от ударов топорами, и продолжил:

— Обрати внимание, я не спрашиваю, можешь ли ты обеспечить нам свет, Желудь, потому что если бы мог, то наверняка бы и сам его нам обеспечил. Я прав? Это позволило бы нам сэкономить факелы, дало бы побольше времени…

Альтсин пожал плечами. Еще ни разу он не пытался выколдовать свет. Не было нужды, потому что его зрение в последнее время стало удивительно хорошим. Но ему совершенно не хотелось учиться такому здесь и сейчас.

— Нет. Не сумею.

В рыжей бороде блеснули зубы, но это вовсе не была дружеская и радостная улыбка.

— Может, я сделал ошибку, подговаривая тебя, чтобы ты с нами пошел, а? Теряю время? Скажи, что ты умеешь, чародей? Поджигать? Замораживать? Размазать кого-то по стене? А может, хотя бы почувствовать поставленную ловушку? Или — только умело править маленькой лодочкой? — Голос лейтенанта стих до шепота — видимо, затем, чтобы никто кроме Альтсина не слышал очередных его слов: — Я устал, Желудь, или как там тебя зовут. Мои люди гибнут один за другим, хотя я стараюсь сохранять им жизни. Я назначил троих из них, специально чтобы охраняли твою задницу, и может статься, кто-то из них погибнет зря, поскольку ты окажешься бесполезной дешевкой. И тогда, клянусь Матерью, Быком и той ледяной потаскухой, которая устроила нам эти проблемы, я прикажу привязать к твоим ногам приличную тяжесть и вышвырну за борт. Потому скажи мне — или покажи, — что ты умеешь, а если не умеешь ничего, то мотай отсюда.

Это было бы даже неплохое решение. Отступить по коридору, подняться спиральной лестницей и не принимать участие в происходящем безумии. Вот только как сраный офицерик его обозвал? Бесполезной дешевкой?

Альтсину показалось, что его хребет превратился в ледяную колонну, от которой холод растекся по всему телу. Сукин сын. Гребаный сраный ёхнутый на всю свою дурную военную башку кусок кривого хера!

Ему пришлось на миг прикрыть глаза, изо всех сил сжав кулаки, вдохнуть поглубже. Кто вообще такой этот несчастный офицерик? Альтсин мог бы вырвать ему сердце и заставить смотреть, как оно колотится в его руке, прежде чем человечек помер бы.

Но тогда ему пришлось бы сражаться с каждым из его солдат. С каждым. До смерти. Этому ты завидуешь? Такой преданности? Это желание Альтсина Авендеха, скучающего по воровским связям Лиги Шапки, — или Кулака Битв, жаждущего найти себе новых почитателей? Или же — тоскующего по братству оружия, откованного в борьбе?

Да на хер все это!

Он отвернулся от лейтенанта и, расталкивая солдат, двинулся к двери, которая слишком долго блокировала им дорогу.

Двое стражников лупили в нее топорами, но черное дерево, тверже любого дуба, и не думало уступать. Альтсин протянул руку к ближайшему бойцу.

— Твой топор, солдат.

Видимо, в голосе его прозвучало нечто странное, поскольку упарившийся мужчина молча отдал ему оружие. Это был военный топор на довольно коротком древке с удлиненной бородкой и массивным обухом. Лучше подходил для рубки голов, чем дерева.

Вор постучал в дверь, прислушиваясь. Что-то подсказывало ему, что доски тут как минимум три дюйма толщиной…

Он потянулся за Силой, вливая ее в руки и ноги. И вдруг, держа в руке топор, почувствовал дикую радость, счастье и удовлетворение. Как никогда ранее. Танцующее пламя факелов замерло на миг, а Альтсин взмахнул коротко, от предплечья, словно дрался палкой на портовой улочке, и ударил в дверь. Точно в два дюйма от ее левого края, примерно на палец ниже косяка. В точке, где, как он заметил на предыдущих дверях, находился горизонтальный прут, выполняющий роль петель.

Ударил обухом, чтобы острие не завязло в дереве, развернул оружие и повторил движение снизу, симметрично, на два пальца от края, в дюйме над порогом. И прежде, чем стих звук второго удара, Альтсин отступил на шаг и пинком в центр двери снес ее с петель.

Те влетели внутрь так сильно, что стукнулись о противоположную стену.

Кто-то из солдат протяжно вздохнул и обронил преисполненным уважения голосом:

— Чтоб меня Бык трахнул обеими рогами в волосатую жопу.

Вору пришлось делать вид, что он этого не слышит, поскольку был уверен, что если фыркнет смехом, тот прозвучит слишком пискляво и нервно, а не зловеще и грозно. Альтсин все еще чувствовал пульсацию Силы, бьющую в голову, словно вино, мир вокруг все еще казался погруженным в полужидкое стекло: медленным и спокойным. А он жаждал боевой ярости, крови и сражения. Жаждал… взмахнуть топором и почувствовать, как под тем лопается череп… потому что во время битвы кровь пахнет, как фиалки, а выпущенные кишки похожи на запах свежевспаханной земли. Ранее, когда он сражался и должен был отбивать чьи-то нападения, — это была самооборона, а не настоящий бой. А теперь за ним — отряд товарищей, а впереди прячется мерзкий и достойный презрения враг.

И он близко.

Альтсин переступил через порог, прямо в погруженное в полумрак помещение, довольно сильно напоминавшее то, с винтовой лестницей. Вот только вместо лестницы и люка над ней посредине комнаты его ждали клыки и когти.

Первая тварь бросилась на него, едва лишь вор сделал шаг от порога. Массивная бестия с телом горного льва и головой, украшенной волчьими челюстями. Челюстями побольше и поменьше.

Сходя с линии атаки, Альтсин рубанул сверху, экономным ударом, чтобы клинок не завяз случайно между костями, а потом, вырывая топор из черепа, встал лицом к очередному нападавшему. Бестия как раз оторвалась от стены и серой тенью бросилась на него — змеиным движением, брюхом по полу и широко расставив лапы.

Он не стал ждать, прыгнул вперед и мощным ударом сверху разрубил ей башку, пригвоздив к палубе и не теряя времени на то, чтобы вырвать топор, поскольку третье создание — с телом гончей, но в два раза большей, чем какой-либо пес, — как раз летело в его сторону. Вор поймал его за передние лапы, сломал их, будто те были лишь сухими веточками, развернулся на пятке и швырнул животное в стену. Оно ударилось с такой силой, что распласталось по дереву, как мокрая тряпка, а потом скользнуло вниз, на пол, оставляя влажный след.

Альтсин замер, прислушиваясь. Три… было только три твари. Еще несколько ударов сердца назад — живых и смертельно опасных, а теперь — мертвых. «И это мы… он… я… я это сделал». Все эти дары — умение сражаться топором, которым никогда ранее ему не приходилось пользоваться, похожие на танец движения в бою, когда ни одно из них не лишнее, знание, в каком месте окажется следующий враг и как его свалить, — все это теперь было частью его личности. Больше, чем мышечная память, которую тело получает после многолетних тренировок, больше, чем инстинкты дикого зверя.

«Отчего это так тебя удивляет?

Ведь ты Объял душу бога, который родился из…

Который возник как…»

Он упал на колени, сотрясаемый дрожью, словно сквозь туман фиксируя, как в помещение вливается поток вооруженных людей, как его окружает кольцо стали, но солдаты стоят спиной к нему, прикрывая его собственными телами и щитами.

— Ты в норме? — Лейтенант протолкался между стражниками и присел на корточки. — Когда я говорил, чтобы ты показал мне, что умеешь, то не имел в виду убийства этих тварей голыми руками.

Альтсин зажмурился, не желая смотреть в ухмыляющееся лицо.

— Ох-х-х, — простонал он. — Заткнись. И д-д-дай мне минутку…

«Это бой, — понял он вдруг. — Настоящее сражение не на жизнь, а на смерть, а не какая-то там стычка с голодными охотниками. Ты Объял душу бога, но, чтобы получить его знание, вырвать секреты, по-настоящему с ним соединиться, тебе нужен танец смерти и крови. Сражение, когда нет времени на размышленья. Тогда Объятие станет полным. Абсолютным. Настоящим».

«Я не хочу этого. Великая Матерь, Защитница Потерянных, я не хочу этого. А Оум…» Вдруг накатил дурацкий смех. Ты, жалкий умник, сопливый дурак. Этот божок тобой манипулирует. Отослал тебя, приказывая искать ответы, указания, чтобы открыть истину о прошлом мира, а на самом деле знал, что тебе придется тут сражаться и что ты — в конце концов — поймешь, что нет никакой разницы между ним и тобой. Деревянный божок и Кулак Битвы, Владычица Льда или Близнецы… Все родились из снов и мечтаний обычных смертных.

Альтсин встал, хотя голова его закружилась, а свет факела немилосердно резал глаза. Вор понимал, что солдаты смотрят на него с некоторым уважением, хотя на самом деле он ничего тут пока что не показал. Ничего.

— Есть два выхода, господин лейтенант! — раздалось из-под стены. — Один закрыт, второй нет. Собак сюда.

Псы вошли, вздыбив шерсть, напряженные, рыча на трупы тварей. Светловолосый стражник успокоил их несколькими словами и дал понюхать пару кусков материи.

— Искать.

Альтсин знал, какие двери они укажут, еще до того, как собаки сдвинулись с места. И знал также, что это будут те, что заперты. И понимал, что находится за ними. Момент, когда на него сошли божественные «дары», дал ему такое знание.

— Метель, — прохрипел он. — Идет метель.

— Что?

Несколько солдат глянули на него удивленно, но рыжий офицер оказался неожиданно сообразителен.

— Откуда знаешь?

— Я использовал магию — и теперь знаю. Помните дорогу наверх? Нет, ни о чем не спрашивай, лейтенант… — Он хмыкнул и сплюнул слюной густой, словно корабельная смола. — Помните?

— Да. Мы ее обозначили.

— Хорошо. Я открою эту дверь, и ты сам убедишься, что я прав. А потом нам придется очень быстро отсюда уходить. Лучше всего — бегом. Теперь — отойди.

Вор подошел к стене, в которой находилась дверь, идентичная той, что он выломал минуту назад. Потому что эта комната — притвор… последняя перед главным логовом чудовища. Если стражникам нужна уверенность, что они сделали все, что в их силах, чтобы спасти товарищей, то лучших доказательств не найти. Он скривился в холодной усмешке и даже не пытался задумываться, чье это чувство.

На сей раз он даже не играл с ударами топором. Просто потянулся за Силой, переплавил ее в свет и огонь и толкнул на преграду.

Узкий, словно копье, поток раскаленной добела энергии вырвался между его рук и ударил в дверь, мгновенно пропалив ее навылет. Альтсин развел ладони, увеличивая ширину потока до фута, двух, трех, а дерево морщилось, распадалось в пыль, бичуемое адским жаром.

Воздух в комнате загустел и за несколько мгновений наполнился дымом — так что солдаты стали проталкиваться к выходу, кашлять, тереть глаза. Он не обращал на это внимания.

Хлопнул в ладоши, гася огонь, и развернулся, оказавшись лицом к лицу с командиром Шестой. Твердый сукин сын.

— Ты ведь говорил, что не умеешь колдовать свет.

— А ты полагаешь, что это был свет? — Альтсин махнул рукой, переплавляя Силу в поток воздуха, и остатки двери вместе с косяком полетели в темноту.

И упали вниз. Как минимум с десятка футов.

— Пойдем, лейтенант, покажу тебе твою метель.

Офицер приблизился и оперся о край дыры, молчал несколько долгих мгновений, а потом выругался. Тихо и бессильно.

Они находились на краю большой ямы, собственно, пещеры, пробуренной во внутренностях живого корабля. Длиной и шириной она была ярдов в сто. Световое копье, прожегшее дверь, полетело дальше, воспламеняя все на своем пути, а потому на противоположной стене теперь пылали некие странные конструкции, а один из больших, словно столетняя ель, столпов, поддерживающих потолок, разгорался ясным огнем. Потому они видели все отчетливо: гигантские дуги ребер корабля, воду между ними, какие-то шарообразные конструкции диаметром в несколько ярдов, прицепленные к стенам. Именно они и горели теперь на противоположном конце ямы, а десятки созданий убегали оттуда, издавая сверлящий писк.

Эти конструкции, по крайней мере, объясняли, куда подевались ткани и гобелены со стен. А еще — Альтсин чуть выглянул и присмотрелся к висящему в паре десятков футов шару — кожи, содранные с пойманных членов экипажа.

Часть солдат вернулась в комнату, но никто не отзывался. Потому что не было смысла тратить слова. Жутких шаров, которые не охватило пламя, было как минимум двадцать, и из каждого уже выливался поток тварей. Сколько их могло быть? Несколько сотен? Тысяча? Это не имело значения, поскольку даже части стаи, которая клубилась теперь внизу, хватило бы с лихвой, чтобы прикончить Шестую. Если эти твари забрали их товарищей сюда, то понадобился бы полк тяжелой пехоты, чтобы очистить эту пещеру.

Вор перегнулся сильнее. К двери, которую он прожег, вел подъем в виде кучи мусора. Он поджег ее и быстро отступил от волны жара.

— Это даст нам некоторое время. Убегаем.

Лейтенант даже не двинулся с места.

— Сожги остальное.

— Что?

— Подожги остальное, чародей. Сожги все.

На лице офицера были написаны бессилие и чистый гнев. Вор понимал это, но не собирался выполнять его приказы.

— Я не стану разводить сильный огонь в брюхе корабля. Даже если это черное дерево плохо горит. Ты не знаешь, что значит пожар на корабле, солдат. Если хочешь остаться — оставайся, но время у нас кончается.

Рыжий лейтенант тряхнул головой, словно просыпаясь от дурного сна.

— Хорошо. Возвращаемся. И бегом. Берф, ты ведешь. Нур, идешь последним и, если удастся, блокируешь двери. Желудь, ты со мной. И лучше, чтобы в случае чего у тебя нашлось под рукой какое-то колдовство. Выдвигаемся!

Они побежали трусцой в сторону выхода, а за ними, сквозь треск огня, неслись писки орды — все громче и яростней.

* * *

Они закончили эвакуацию. Последние солдаты взобрались на надстройку, потом втянули веревки и выставили охрану. Видение сотен тварей, вылезающих из-под палубы и бросающихся на штурм их позиций, привело к тому, что нынче ночью никто не сомкнул глаз.

— Господин лейтенант.

Велергорф подошел к офицеру медленно, двигаясь неторопливо, словно боясь, что любой его внезапный жест вызовет взрыв. Кеннет заметил уже, что все ходят рядом с офицером как вокруг протухшего яйца.

— Говори.

Десятник снял шлем, почесал голову, вздохнул. Наконец набрал в грудь воздуха и быстро произнес:

— Вы не могли их спасти.

— Знаю. — Лейтенант сжал кулаки. — Но это не имеет значения. Я ими командовал, и это моя вина.

— Вы не можете обвинять себя за каждую смерть, потому что…

— Я не виню себя, Вархенн. Такова уж доля солдата: мы порой гибнем. Но одно дело — пасть в битве или в пути, а совсем другое… вот так. Ты не видел того… того гнезда под палубой. А этот проклятый чародей не захотел его выжечь. Просто отказался.

— Он из морского города. Знает корабли лучше нас. Может, он и прав насчет огня.

Оба взглянули в сторону носилок, где Желудь склонялся над Борехедом и водил ладонями вдоль тела шамана, словно гладил невидимый кокон. После того, что он показал внизу, ни один из стражников не пытался ему помешать.

— Он не простой глупый подмастерье гильдии магов, правда, господин лейтенант?

— Нет. Не после того, что я видел. В битве он быстр как…

— Я слышал об этом, господин лейтенант. — Велергорф прервал его наперекор уставу, что, пожалуй, излишне хорошо говорило, насколько он нервничает. — Но быстрее ли он дюжины стрел?

Кеннет вздохнул. Порой его старый десятник думал удивительно по-бандитски.

— Ты застрелишь того, кто спас двух наших? И благодаря кому мы ушли живыми и здоровыми с нижних палуб?

— Нет. Но если наши и его дела невозможно будет совместить, я хочу иметь хотя бы какие-то аргументы для спора.

Лейтенант почти рассмеялся.

— Ты не видел, что он показал внизу. Знаешь же, что я чувствителен к магии? Ну да. Обычный маг должен концентрироваться некоторое время, черпать Силу из аспектов, а такое изменение потенциала обычно приводит к тому, что я чувствую много странного. И не только я, другие тоже. И собаки. Собаки должны с ума сходить и ссаться. А там внизу он просто протянул руки и — фру-у-у! Захреначил, словно боевой маг. С ходу, совершенно без подготовки. Нет, Вархенн, я не хотел бы с ним сражаться без поддержки как минимум половины полка. Или великого боевого мага. Если наши и его дела окажется невозможно совместить, мы станем вежливо вести переговоры, а потом — уступим.

Чародей встал, вытер руки о рясу с таким выражением на лице, словно окунул ладони в экскременты, и подошел энергичным шагом.

— Твой шаман умирает.

— Он не мой.

— Забавно. Глядя, как хорошо ты приказал его перевязать и как ты о нем заботишься, я бы мог подумать иначе. То, что схватило одного из его духов, теперь высасывает его силы. Я не знаю этой магии, но выглядит все довольно мерзко. Нам нужно войти в ту надстройку.

Кеннет и сам планировал сделать нечто подобное. В конце концов, это было место, где он предполагал найти ответы на несколько вопросов.

Например, кто правит этим проклятущим кораблем и не могли бы они подбросить его солдат к берегу.

Но была одна небольшая проблема.

— Там нет никаких дверей.

Желудь чуть улыбнулся.

— Думаешь, это самая большая твоя проблема? Впрочем, полагаю, что с этим-то я сумею что-нибудь сделать. Идете?

Глава 42

— Вперед! Вместе! Левой! Правой! Левой! Толка-а-ай!

О Владычица, ну и тяжелыми же оказались эти фургоны. Люка со своим плечом даже не пытался занять место при выступающей из борта жерди, но, глядя, как дышат и сопят солдаты, как краснеют от усилия их лица и загривки, почти радовался контузии.

Конструкции Кор’бена Ольхевара были практически гениальными. Боевой фургон верданно снабдил длинными пиками с одной стороны — чтобы слоны не сумели добраться до его бортов, а с другой, от внутренних бортов, отходили четыре солидные горизонтальные жерди. У каждой стояло двое мужчин, и они толкали всю эту машинерию. Фургоны, идущие во главе, двигались размещенными с тылу длинными дышлами, каждое из которых обслуживалось несколькими солдатами.

И так они и шли, шаг за шагом преодолевая сопротивление почвы и людей.

Внутри лагеря маршировали две тысячи лучников. Все, кто умел пользоваться луком и кого Кахель-сав-Кирху придерживал именно для такого момента. Четыре отряда, насчитывающие по пятьсот людей каждый, по приказу офицеров поднимали оружие и посылали залп над линией шелковых полотнищ, растянутых на шестах.

Они создавали истинную зону смерти вокруг лагеря.

И шли, прикрывая тяжелую пехоту, которой собирались открыть путь к главному удару. Три полка, придерживаемые до сих пор в резерве, лучше прочих вооруженные и наиболее опытные. В том числе и полк Волка, родной отряд Люки-вер-Клитуса.

Он отдал бы все, чтобы иметь нынче возможность идти с ними.

— Внимание! Залп! — закричал один из наблюдателей с повозок.

Враг регулярно обстреливал их: спешенная коноверинская кавалерия и наемные отряды не били баклуши, а потому Люка поднял щит над головой, кривясь от боли. Делал он это скорее по привычке и чтобы подать пример более молодым, нежели из-за настоящей опасности.

— Летят!

Стрелы приближались с гневным фырканьем, но, как и много раз ранее, это было напрасное усилие, потому что шелковые полотнища на жердях оказывались прекрасным препятствием: стрелы вязли в них и бессильно падали на землю.

Конечно, часть сразу же отсылалась назад этим негодяям. Познакомьтесь с меекханской смекалкой, сучьи дети.

Довели коноверинцев до того, что раздосадованные отряды кавалерии пытались подъехать галопом ярдов на пятьдесят к фургонами и выпустить стрелы почти отвесно, чтобы те падали на защитников. Эта отчаянная тактика принесла Соловьям только лишние трупы.

— Не тормозить! Левой! Правой! Левой! Правой! Держать скорость!!!

Они должны были двигаться вперед и зайти Буйволам с фланга, потому что слева от них вот уже три четвери часа шел отчаянный бой. Остальная повстанческая армия атаковала весь фронт врага: повозки, обороняемые наемниками, тяжелую пехоту Буйволов, отряды кавалерии, втиснутые посредине, — чтобы только связать противника боем и не позволить ему перегруппироваться или отступить. Чтобы лагерь и скрытые за ним отряды имели хотя бы малый шанс сделать свое.

Но на сколько еще хватит их сил?

Люка наклонился и крикнул на ухо одного из толкателей:

— Вперед! Сильнее! Левой! Правой!

Мужчина задрожал и, блестя зубами, надавил на жердь.

Они шли. Но, во имя ярости Владыки Битв, это была самая медленная атака в истории всех войн!

До этого момента они отбили только одну серьезную попытку их задержать. Четверть часа назад Буйволы ударили по лагерю в лоб, оттуда, куда почти невозможно было стрелять, — в своих чешуйчатых панцирях и укрывшись за стеной ростовых щитов. Коноверинцы принесли тяжелые бревна, которые втыкали в землю и упирали в борта, пока им не удалось остановить фургоны, — а потом принялись рубить и резать пики на них. Ох, даже дурак додумался бы, что они пытаются проделать дыру в их обороне, чтобы облегчить роботу слонам.

Толкающие оставили свои тщетные попытки и бросились на помощь экипажам фургонов. Грянул жестокий бой, в которой убийственное обучение и солдатская гордость столкнулись с ненавистью и презрением к смерти. Защитники вставали возле поднятых бортов и кололи коноверинских пехотинцев примитивными гвизармами, копьями и вилами, втыкали узкие наконечники в щели между щитами, стараясь попасть в лицо, шею, глаза. Их товарищи били кистенями, сделанными из цепей, чьи последние звенья были залиты свинцом. Шмяк! Шмяк! После таких ударов высокие шлемы то и дело проваливались внутрь. Но Буйволы тоже не отставали. Часть из них не рубила бамбуковые пики, тяжеловооруженные сражались копьями и чем-то, что напоминало пики, используемые меекханской пехотой. Их длинные узкие наконечники были снабжены двумя крючьями, и именно этими крючьями воины Дома Буйвола зацепляли защитников и пытались стащить их с повозок.

А поскольку сучьи дети были сильными, то многих им удалось так стянуть на землю, после чего — заколоть, будто животных.

Люка в первом порыве бросился вперед, но сразу же отступил. Это был не его бой. С едва действующей рукой и с головокружением, что снова у него началось, он бы только мешал.

«Что я, чтоб меня, тут делаю? Отчего я всегда лезу туда, где во мне нет нужды?»

С тылов лагеря набежали роты повстанческой пехоты и кинулись на Буйволов, вызвав замешательство. Но коноверинцы отошли, оставив несколько десятков трупов в голове лагеря. Своих и защитников. А еще борта, почти полностью оголенные от пик.

Раздались крики, к передним фургонам полетели приказы и распоряжения вместе с чередой проклятий. Но не было слышно и слова паники или страха. Кор’бен Ольхевар появился между солдатами, с фургонов сразу же сняли большую часть сломанных бамбуковых пик, а на их месте расположили новые, столь же длинные и острые.

Люка тихонько засмеялся, увидав это, преисполненный гордости и злобной радости одновременно. Лагерь вез несколько тысяч таких пик. Еще восставшие могли залатать доски, вырванные из бортов, могли поставить колья перед фургонами или связать и использовать как переносные козлы против кавалерии. Вот она, меекханская смекалка и фургонщицкая сметка — в одном.

Не возьмете нас так уж просто, сукины вы дети!

Ну, давайте! Покажите, что у вас есть!

Они очистили поле, а лагерь двинулся дальше.

— Левой! Правой! Левой! Правой! Ровно!

Ему пришло в голову, что если он тут все равно ни для чего не пригодится, то стоит вернуться в лагерь и помочь в лазарете. Колесо наверняка будет ему благодарна.

Он даже остановился от этой мысли. Колесо.

Как он мог оставить ее без присмотра?

Он должен был вернуться.

* * *

— Атака идет за атакой, госпожа. Дым затянул весь наш правый фланг и доходит до центра, и ни баллисты, ни маги не могут толком нам помочь, потому что ничего не видно. — Молодой гонец стоял рядом с лошадью, вытянувшись, словно струна. — Аф’гемид Олювер передает, что если эти сраные чаротрахи нужны где-то еще, то можешь их, Госпожа Ока, забрать. Нам они сейчас ни к чему.

Деане даже не было нужды уточнять, такие ли слова использовал командир Буйволов. Она, стоя чуть ниже вершины холма, видела все поле битвы и могла себе представить, какие эмоции раздирали Коссе Олювера. Лагерь рабов, до которого оставалось почти полмили, полз вперед, и даже две новые атаки Буйволов лишь немного его замедлили.

На вершину пришли вести, что слоны готовы. Сейчас самое время ввести их в дело.

— Хорошо. Скажи ему, чтобы прислал дюжину наиболее уставших ко мне, остальные пусть остаются там. И пусть…

— Пожа-а-ар! Огонь в лагере! — Второй гонец появился внезапно, бежал пешком, без шлема и щита, зато с чистым безумием в глазах. — Госпожа, на нас напали с тылу! Уавари Нахс и пехота! Захватили запасные табуны, приторочили к их хвостам вязанки тростника и погнали на нас. А теперь идут и вырезают все на своем пути. Мой конь… моего коня…

Парень замолчал, казалось, что он вот-вот заплачет. А Деана почувствовала, словно у нее стало тяжело-тяжело на душе и одновременно выросли крылья. Так вот в чем был последний фокус Кровавого Кахелле. Чудесным образом нахальный и безумный. Но — последний. Теперь она уже знала, что запланировал вождь вражеской армии.

— Успокойся. — Она подняла ладонь и погрозила гонцу пальцем. — Сколько их?

— Т-т-тысячи, госпожа, тысячи. Мой конь, Бледный… Один из этих черных демонов отрубил ему голову. Одним ударом, госпожа. Туранх Омрое хотел их остановить, но они разбили его отряд, и каждый Котел теперь сражается сам за себя.

Омрое был высшим офицером Буйволов, командовал десятью резервными Котлами. Если он разбит, то рабов наверняка немало. Но в лагере Деана оставила достаточно войск, чтобы остановить эту атаку, даже если бунтовщики сожгут все до голой земли.

И вдруг до нее дошло, чего именно хотят добиться атакующие.

Милостивая Госпожа! Именно затем они и пустили животных с горящим тростником, привязанным к хвостам. Единственная вещь, которой слоны боятся всегда и везде, — это огонь. Лагерь слонов находится дальше всего от реки, но если рабы пробьются к нему…

Ум Деаны наполнило видение сотен паникующих серых гигантов, проламывающих загородки и нападающих сзади на коноверинскую армию, втаптывая ее в землю.

— Ты, — ткнула она в первого гонца. — Отправляйся к Вуару Сампоре. Пусть отошлет копейщиков и наемную кавалерию на помощь нашему лагерю. Немедленно. Нужно атаковать без промедления. А ты, парень, гони к нуавахам, пусть забирают слонов как можно дальше отсюда.

— Слушаюсь, госпожа! — рявкнули они в один голос.

До конца этой битвы было еще далеко.

Деана глянула на поле впереди, туда, где несколько десятков тысяч человек сейчас пытались зарезать друг друга. А потом посмотрела дальше на запад, за линию окопов рабов.

Впрочем, возможно, что и нет.

Далеко за линией врага в небо взлетали тысячи цветных точек, а за каждой тянулась длинная лента желтого или красного цвета.

Птицы.

Наконец-то они добрались.

* * *

В коноверинском лагере кипел бой. Со стороны реки ветер нес клубы дыма, были слышны вопли и лязг оружия. Отряд Буйволов, который отправился в ту сторону при первых звуках битвы, исчез, зато несколько наемнических рот, пошедшие следом, пробежали через некоторое время мимо шатра чаардана, разбитые и окровавленные.

И тогда они решили действовать.

Ласкольник только глянул на бегущих наемников и сказал:

— Дети, уходим. Тут сейчас будет такая мельница, что нас порубят в два счета если не одни, то другие, не спрашивая, кто мы и откуда.

Было очевидно: для местных солдат они выглядели слишком по-меекхански, а поскольку на шеях их не было следов от ошейников, то рабы наверняка примут их за банду наемников на службе у Госпожи Ока.

Они вышли из шатра и побежали в сторону, где находились их кони. Стражник, который охранял животных, даже рта не раскрыл, когда их восьмерка подошла и принялась оседлывать скакунов.

— Исчезни, — проворчал в его сторону Йанне.

Молодой солдат кивнул и побежал прочь.

— Что теперь, кха-дар?

— Убегаем. — Ласкольник вскочил в седло и указал рукой на юго-восток. — Пожалуй, там единственное место, где еще никто не сражается.

Кошкодур поправил саблю в ножнах, натянул шлем.

— А если кого-то встретим — то что? Рубим?

— Избегаем боя, насколько удастся, Сарден. Ну, разве что не будет выхода. Йанне, ты отдохнул?

— Слегка.

— Найди нам какие-нибудь глаза на небе и высмотри свободную дорогу.

Молодой всадник наклонился в седле, прикрыл веки. И вдруг вздрогнул, по лицу его прошла судорога, а ладони натянули узду так, что конь заржал и присел на задние ноги.

— Кха-дар…

— Говори, Йанне.

— Вижу… вижу птиц на западе. За нашими… за армией рабов… сотни птиц.

Голос мужчины был глухим и натянутым, но никто и не подумал вырвать его из транса.

— Что-то не так с ними?

— Нет, кха-дар. Но под ними… Под ними — армия. Целая гребаная армия. Слоны и конница. И идут в атаку на лагерь наших, на окопы.

Йанне открыл глаза. Выглядел так, словно только что проснулся от кошмара.

— Они втопчут их в землю.

Кайлеан обменялась взглядами с Даг и Леей. Госпожа Ока оказалась умна — каким-то чудом сумела сделать так, что часть ее армии перешла лес и оказалась в тылу Кахела-сав-Кирху. А они-то поверили ей, когда она говорила, что не желает резни.

Лживая сука.

Ласкольник подъехал к Йанне и тряхнул его за плечо.

— Видел какие-нибудь знаки? Флаги?

— У них с собой штандарты, кха-дар. Синий змей на зеленом поле.

— Гегхийцы.

— Ч-что? — вырвалось у Кайлеан.

— Это гегхийская кавалерия и слоны, дочка. Не удивляйся так. Мне тоже казалось, что Деана д’Кллеан слишком спокойно ждала битвы. В таком узком проходе это не она попала в ловушку Кровавого Кахелле, а он — в ее.

* * *

— Вот почему два дня назад ты приказала нам замедлиться? — спросил Умнерес, а с его лица впервые исчезло выражение аристократической отчужденности. Он смотрел на Деану, словно не зная, кланяться ей или убегать.

Она ответила не сразу, глядя, как из окопов повстанческой армии выливается серая туча перепуганных беглецов. А за ними движется конница, рубя, коля копьями и стаптывая все, что попадает под копыта. А за конницей идут слоны.

О них даже невозможно было сказать, будто они — топчут. Слоны врубались в перепуганную толпу, сминая ее и утрамбовывая. Бродили по человеческим телам, словно великаны из детских кошмаров, одним ударом бивней посылая в воздух по несколько повстанцев, валя их хоботами и втаптывая в землю.

Вдруг ее все покинуло: сила, решительность, уверенность в себе.

Пока она командовала, пока отдавала приказы — как-то держалась. Сражалась за своих людей, за жителей Белого Коноверина, за Лавенереса. Но теперь она утратила контроль; даже отошли она сотню гонцов, не сумела бы сдержать этой резни. Никто не сумел бы.

Деана взглянула влево: лагерь встал, не в силах ничего поделать с тем, что сейчас происходило. Наверняка, чтобы захватить его, понадобится еще немного времени, но к вечеру он падет. Или сдастся. Когда пришла гегхийская армия, повстанческая пехота, сопровождавшая фургоны, отреагировала, как и должна. Сформировала сомкнутые колонны и отправилась в контратаку, но запаниковавшие легковооруженные смешались с ней, сломали строй, а слоны завершили дело. В несколько минут все закончилось.

То же самое происходило по всему полю битвы. Буйволы без приказа оставили позиции и двигались вперед, отталкивая более легкие повстанческие отряды, коля их копьями, валя щитами, шагая по мертвым и умирающим, которых добивали на земле. Лучники Соловьев снова оказались в седлах и метались по всему полю, посылая стрелы в каждого, кто подворачивался под руку, и загоняя бегущих снова под атакующих слонов.

Резня.

Бойня.

Деана чувствовала пустоту в голове и в сердце. Абсолютную. Словно бы что-то пожирало ее изнутри. Не так это должно было выглядеть.

Гегхийским наемникам следовало явиться раньше, а не посреди яростной битвы, когда их приход превратил поле боя в машину для шинкования человеческого мяса.

— Я знала, что остатки армии Хантара Сехравина притаились на юге, — сказала она тихо. — Потому я приказала Эвикиату установить с ними контакт и предложить общую атаку. За достойную цену, естественно. Они должны были преодолеть примерно семьдесят миль, а не двенадцать, как мы, но тайно, ночами, днем прячась в лесах…

— Вы не должны мне этого рассказывать…

— Должна. — Пустота внутри нее сделалась холодной и мрачной. — Потому что знаешь, о ком я забыла во всем этом бардаке? Кое о ком из Библиотеки. Это забавно: они поддерживают меня, а я не взяла на эту войну ни одного библиотекаря. Никого, кто честно написал бы, сколько крови проливается сейчас моими руками. А потому я рассчитываю на то, что ты сохранишь все сведения. Как… ученый.

Она засмеялась несколько истерически. Это не должно было так выглядеть. Она хотела… должна была выиграть битву, но не таким образом. Не заканчивая ее подобной резней.

— Наш лагерь…

— Не беспокойся о нем, маг. Наши бравые войска как раз отбивают его из рук врага, которого сталкивают к реке. Иначе и быть не может, если уж Великая Мать решила, что выкупает мою душу в море крови.

* * *

Вместо того чтобы ехать на юго-восток, чаардан помчался к реке. Ласкольник всегда так действовал, принимая решение мгновенно, невзирая на обстоятельства.

Но ведь они были меекханцами, гражданами Империи. И сейчас, когда ситуация изменилась, просто не могли оставить земляков без предупреждения.

Клубы дыма, поднятые паникующими лошадьми, что тащили за собой подожженные связки тростника, все еще затягивал окрестности. Они миновали следы битвы, какие-то трупы, пару десятков растоптанных палаток. Еще трупы, на этот раз Буйволы, целая группа солдат, которые, похоже, до последнего оборонялись в этом месте. А потом из дыма вынырнул отряд, состоящий из двух сотен пехотинцев в примитивных стеганках, с трофейными шлемами на головах и с коллекцией разнообразных щитов. Пехотинцы как раз занимались добиванием каких-то наемников.

— Тпру! — Кайлеан увидела, как кха-дар натягивает узду и одновременно кричит: — Генно Ласкольник! Я Генно Ласкольник! Опустить оружие!

Они не послушались, наставляя копья, косы и вилы и приближаясь к ним с нескольких сторон. Проклятие! Руки, поднятые согласно приказу Ласкольника, начали ползти в сторону оружия.

— Стоять! — Из заднего ряда повстанцев вышел мощный бородач с красным карвашем на руке. — Опустить оружие! Приветствую, генерал.

И только. Но все лучше, чем коса в животе.

— Кто тут командует?

— Этой ротой — я. Полком — Сухрин Малокрыс, но уже с полчаса я его не видел. Тут страшный бардак. Прежде чем мы успели закончить с этими Буйволами и теми босяками, — он махнул в сторону мертвых наемников, — полк разделился на роты и отправился на танцульки.

«На танцульки». Значит, вот как пехотинцы называли поджигание и вырезание всего вокруг.

— На чем вы приплыли?

— На плотах.

— Грузитесь на них и убегайте. Куда угодно.

— И отчего бы нам убегать, генерал? — Высокий, более семи футов чернокожий гигант вышел из клубов дыма. Сопровождали его несколько десятков Уавари Нахс в кожаной броне и со страшными боевыми серпами в руках.

— Уваре, — кивнул кха-дар. — Гегхийская армия пришла на помощь Деане д’Кллеан. Конница и слоны. Ударили по вашему лагерю с тылу и…

Прервал себя, потому что лица пехотинцев не изменились.

— Вы знаете.

— Знаем. Слышим. Когда бы ты не ездил на коне в таком смешном шлеме, то тоже бы услышал это — в конце концов, битва гремит всего в тысяче длинных шагов отсюда.

Кайлеан прислушалась. Из-за холма, до которого было несколько сотен ярдов, доносились звуки битвы. Иные, чем раньше. Трубный рев слонов был слышен даже здесь. И крики радости — тоже.

Уваре Лев улыбнулся: широко и спокойно.

— И куда же нам убегать? На другую сторону Тос? Или вниз по реке?

Кайлеан взглянула на лица пехотинцев. Белые, коричневые и черные. Молодые и старые. На каждом она увидела спокойствие и решимость.

Ее кха-дар, похоже, тоже это увидел.

— В ста ярдах отсюда есть небольшой холм. Пехота могла бы там неплохо защищаться, — сказал он, а в голосе его было нечто такое, что Кайлеан не осмелилась взглянуть ему в глаза.

Несколько улыбок появилось на лицах солдат, когда Уваре Лев ответил:

— Знаю. Но мы пришли сюда не защищаться. А потому, если ты не собираешься сойти с коня и присоединиться, тебе лучше уехать. Через минуту мы не станем опускать оружия даже по приказу меекханского генерала.

Несколько мгновений они стояли в глухой тишине, смотря друг другу в глаза: всадник из северных степей и черный гигант с юга, и Ласкольник первым отвел взгляд. А потом чаардан развернулся и помчался вперед.

* * *

— Лю-у-ука-а-а! Лю-у-ука-а-а!

Это не был просто крик. Даже не вой или скулеж. Колесо стояла на коленях посредине лазарета, который каким-то чудом еще не был найден и разрушен, и именем его рвала в клочья небо. Владычица Немилостивая!

Он подскочил к девушке, схватил за плечи, обнял. Она всхлипнула отчаянно и утихла.

— Они плачут, Лю-у-ука… — заговорила она через миг. — Плачут и страдают. Не хочу… Не хочу, чтобы они пла-а-акали… Не хочу-у-у!

Он обнимал ее сильно и укачивал, словно ребенка. В нескольких сотнях ярдов от них кавалерия и слоны, которые полчаса назад вышли из лесу, уже перевалили через лагерь Кровавого Кахелле, вытолкнув всякого, кто сумел от них сбежать, за линию окопов, и начали резню. Люка знал, что теперь будет. Через час, два или три, когда закончится бойня, их найдут здесь и убьют. Станут пришпиливать раненых к земле, разбивать им головы обухами, может — приведут слонов и прикажут тем пройтись по умирающим.

Потому что только такие и остались в госпитале. Всякий, кто имел хотя бы немного сил, уже полз или хромал вглубь леса. Естественно, за смертью — от насекомых и гангрены, но уверенный, что не будет, умирая, видеть морды коноверинской солдатни.

Из здоровых остались только он и Колесо.

Если их можно было назвать здоровыми.

«Как я тут оказался? — толкалась в его голове внезапная мысль. Ведь последнее, что он помнил, был лагерь. — Отчего, — ударил он себя кулаком по голове, — отчего я не могу этого контролировать? Не сейчас. Сейчас я должен забрать отсюда Колесо и убегать».

Попытался поднять девушку, но теперь, казалось, она весила не меньше одного из тех проклятущих слонов.

— Прошу, Колесо, — прошептал он. — Прошу, встань. Мы должны убегать. Они скоро придут.

— Они? — спросила девушка полубессознательно.

Они или те, ее другие — какая разница?

— Да. Они.

— И станут смеяться и кричать?

— Да, малышка. Будут смеяться и кричать, как я понимаю. Мы должны бежать.

— Но… Люка… я… не… хочу… уже… убегать.

Она подняла лицо и взглянула на него белым и черным глазами. Но в обоих он заметил только темноту и пустоту.

— Колесо?

Что-то изменилось. Он глядел в темноту в ее глазах и заметил момент, когда на дне их появилась искорка. Маленькая, словно первая звезда на небосклоне. Она блестела даже в глазу, закрытом бельмом.

Колесо встала.

— Призови их, Люка, — сказала она таким тоном, что по телу его прошли мурашки. — Призови их всех, всех, кто плачет. И скажи, что могут уже перестать.

* * *

Умнерес из Лувы вдруг охнул и схватился за живот. Деана тоже это почувствовала: будто бы ее сани обезумела и внезапно вспыхнула. Будто она оказалась в шаге от боевого транса.

— Агар от Огня, спаси и сохрани нас! — простонал мастер магии, а потом упал на колени, и его стошнило.

Деана не могла сделать и этого, поскольку не ела с утра. А кроме того, она явно по-другому реагировала на то, что дергало теперь ее душу. Взглянула в ту сторону, где, как ей показалось, мир проваливался в самого себя, исходя криком. Был это голос, исполненный такой ненависти, что Деана едва не потеряла сознание.

Кто-то схватил ее за руку и поддержал. Самий. Хорошо, что он был рядом.

— Это в миле отсюда, — прошептал пораженный махаут. — Больше, чем в миле! Владыка, что же близится?

* * *

Они одновременно натянули поводья: Кайлеан, Дагена, Лея, Кошкодур, Йанне и кха-дар.

— О Владычица! — Лея, кажется, впервые в жизни призвала на помощь Великую Мать. — Что это?

Они одновременно оглянулись на холм, где дорезали повстанческую армию. ЭТО было именно там. Словно дыра в свете, орущая голосом ребенка и рыдающая плачем старика одновременно.

Командир чаардана развернул коня.

— Поехали на холм.

— Разве нам не нужно убегать отсюда, генерал? Впервые за довольно долгое время Кошкодур обратился к Ласкольнику так официально.

— Сарден, я уже многие годы гоняюсь за чем-то таким. Я, чтоб его, должен узнать, что тут происходит! Потому они отправились назад.

Глава 43

Едва лишь вайхиры двинулись вперед, равнина у ног гиганта зароилась тварями. Буквально зароилась. Их орда выглядела как огромная армия насекомых, готовящихся к битве: пульсировала и дрожала, летающие монстры с воплями реяли над ней, а меньшие создания забирались на спины созданий больших, создавая многоэтажные кошмары. Похоже, все чудовища Долины прибыли сюда, чтобы их остановить.

Четверорукие построились в клин с тяжеловооруженными в авангарде и лучниками посредине и двинулись в последнюю атаку. Некоторое время казалось, что это и правда окажется их прощальный прорыв. Что живая стена уродливых созданий раздавит наступающих просто своей массой. Что падающая с неба летающая мерзость зальет их и утопит, словно кровавый дождь.

Трижды движущийся вперед строй останавливался, выстраивая вокруг себя стену из порубленных, уничтоженных и посеченных трупов. И три раза Кей’ла была убеждена, что они уже не двинутся вперед. Воины гибли от клыков и когтей, падали от яда, сдавались на милость похе — и тогда либо их рвали чудища, либо убивали родичи.

Но с каждым разом атака врага захлебывалась, переламывалась, словно полуразумные кошмары Долины начинали испытывать страх перед яростью вайхиров. И даже отдаленные крики пастухов только через какое-то время заставляли их вновь бросаться на штурм.

А четверорукие шли неудержимо, словно черпая силу из одного присутствия своего бога. Все больше полузвериных лиц поднималось и начинало лучиться истинным вдохновением. Аура Товета делалась сильнее, и с каждым шагом, который приближал их к нему, даже те, кто был слабо чувствителен к Силе, начинали видеть фигуру гиганта.

Последняя миля стоила им четверти армии, а Кей’ла поняла, что как бы она ни отворачивалась от резни, это не спасало от видения ее картин. Потому что вайхирский клин не разделял рядов чудовищ, а лишь прорубал себе в них путь, и теперь все шли, погрузившись по щиколотки в грязь, состоявшую из крови, дерьма и рассеченных тел. Когда девочка единожды рискнула поднять голову и глянуть вперед, то поняла, отчего так происходило: за передними шеренгами тяжеловооруженных шли вайхиры, которые и правда буквально рассекали каждый труп на кусочки. Даже Пледик, двигавшийся в нескольких шагах от нее, казался потрясенным происходящим.

Уста Земли подошла и прижала девочку к себе удивительно трогательным жестом.

— Некоторые из них умеют неожиданно оживать. Мы уже убеждались в этом. — Она подала Кей’ле что-то вроде большого платка. — Оберни голову, закрой рот, смотри под ноги и не думай. Скоро все закончится.

Закончится. Если бы она только знала, что на самом деле это значит.

Они преодолели последние ярды и создали защитный круг вокруг колонны, в которой сидел конец цепи. Наконец-то оказались у ног своего бога. А твари заклубились вокруг и откатились назад.

Словно предчувствуя, что приближается нечто большее.

Кей’ла осмелилась поднять глаза и оглядеться. Из армии вайхиров до этого места добралось разве что две трети тех, кто вошел в Долину Печали. И они вовсе не выглядели победителями. У лучников закончились стрелы, часть воинов потеряла оружие, большинство были окровавлены, в поспешно наложенных повязках и могли сражаться только двумя, тремя, а то и одной рукой.

«Мы не вернемся отсюда, — поняла она вдруг. — Разве что этот их бог освободится и совершит некое чудо».

Как сказала Уста Земли? Пожертвуют Товету кровь и души? Кей’ла подняла глаза к небесам, глядя на возвышающегося над ними гиганта. Едва удержалась, чтобы не погрозить ему кулаком. Что, тебе все еще мало? Мало? Твои дети. Твои верные. Спаси их!

Ну да. По крайней мере, теперь у нее было доказательство, что этот кроваво-красный гигант и вправду — бог. Поскольку, как и все они, он молчал.

Твари из Долины набрались отваги и снова бросились на приступ, а воздух опять наполнился рычаньем и воем.

Уста Земли подошла к Кей’ле, присела на корточки и, положив ладони на ее плечи, внимательно взглянула ей в глаза.

— Ты должна уничтожить камень, в который уходит цепь.

Девочка истерически засмеялась. Естественно. Прямо сейчас так и сделает.

Каменная основа, в которую уходила цепь, была примерно ста футов диаметром и в половину этого — высотой и походила на вытесанную из черного гранита тумбу. Цепь соединялась с ее вершиной, но поскольку они стояли у самого основания колонны, то Кей’ла не видела этого точно. Но знала одно: несмотря на то что поверхность камня покрывали щели и трещины, нужен был по-настоящему великий чародей, чтобы хотя бы подумать о том, как выщербить эдакую громадину.

— У нас нет никого другого, кто сумел бы пользоваться Силой, — говорила дальше вайхирская женщина. — Этот мир чересчур бесплоден, мертв, слишком мало в нем истинности, чтобы Сила желала его держаться. Даже духи покидают его так быстро, как только могут. Но некоторые из нас умеют замечать… странности.

Взгляд живого глаза Уст Земли почти обжигал.

— Прошу, не пугай меня. — Девочка попыталась отступить, но вайхирская женщина только усилила хватку.

— Ты странная, Одна Слабая, я увидела это своим каменным глазом, едва ты передо мной встала. Тебя окружают души. Тысячи душ кружат вокруг тебя, и каждая из них несет частичку Силы. Возможно, ты единственная, кто может воспользоваться тут тем, что в твоем мире зовется магией. Ты для нас — единственная надежда.

Глядя в пылающее дикой жаждой око, Кей’ла поняла, что женщина не шутит и не смеется над ней. Уста Земли и правда верила, что девочка умеет колдовать.

— Но ведь ты грозилась, что вы меня убьете, — прошептала она.

— Я врала. Собственному племени я говорю то, что оно желает услышать, но делаю то, что должно быть сделано, так отчего бы мне говорить правду тебе? Но сейчас я не вру. У тебя есть Сила, чтобы освободить нашего бога. Сделай это.

Девочка поняла, что это конец. Что все тут умрут, потому что безумная одноглазая шаманка совершила ошибку. Ведь Кей’ла не обладала никакой такой Силой, она не была чародейкой.

Вой и рычанье вокруг колонны послышались с удвоенной силой, а потом вдруг приугасли. Тварей снова удалось отбросить. Но — как надолго?

— Понимаю. — Уста Земли кивнула и принялась сворачивать цепь, соединявшую Кей’лу и Пледика. — Ты ничего не видишь и не чувствуешь. Ты слишком молода, а в твоей расе магические способности развиваются несколько позже. А значит, тебе нужна мотивация. Поощрение…

Лицо одноглазой мерзко искривилось.

— Ханру! — бросила она коротко.

Кусок Железа и Черный Белый подскочили к Пледику, чьи движения были скованы укороченной женщиной цепью, схватили его и прижали к колонне. Уста Земли легко оттолкнула девочку и собственной саблей, в классическом фехтовальном уколе пришпилила парня к скале. Клинок наверняка попал в одну из трещин, поскольку погрузился больше чем на фут.

Каналоо дернулся, открыл рот, словно готовясь кричать, но издал только глубокий вздох и сжал ладони на рукояти. А Кей’ла выпустила свое оружие и встала неподвижно, с пустой головой и пустым сердцем, неспособная понять, что, собственно, происходит.

Мир ее снова пошатнулся в своих основах. Она доверяла братьям, когда те уверяли, что ей ничего не угрожает на войне, а в итоге она умирала на се-кохландийских крюках. Она поверила, что все будет хорошо, когда ее отбили, — и почти сгорела живьем в фургоне. А когда попала сюда, то осмелилась надеяться, что эти четверорукие — ее друзья, может, не все, но уж точно — Уста Земли, спасшая ради нее жизнь Пледика.

А она…

А она его только что убила!

Кей’ла подскочила к мальчишке и осмотрела рану. Клинок прошил тело насквозь чуть пониже ребер, слева. Она не имела понятия, опасная ли это рана, хотя слышала от отца, что любой удар в живот в половине случаев несет смерть, особенно если кто по-дурному и быстро вытягивает оружие из тела.

Пледик взглянул на нее и отпустил саблю. Глаза его были большими, а взгляд — отсутствующим, словно он смотрел куда-то за тысячи миль вдаль.

Кей’ла ухватилась за рукоять и попыталась вырвать саблю из скалы. С тем же успехом могла бы стараться сдвинуть с места груженый воз.

«Нет… не позволю… не дам тебе умереть… нет…»

Она уперлась в скалу ногой, напрягла мышцы.

— Это ничего не даст. Сабля застряла в щели так, что и я бы ее оттуда не вынула. — Уста Земли говорила таким тоном, словно давала Кей’ле советы по приготовлению еды. — И не дергай клинок в стороны, потому что сделаешь только хуже.

Она ненавидела, ох, как же она ненавидела этот голос.

— В нашем поселении, когда твоего каналоо хотели убить, ты разъярилась и ударила кулаком в землю, превратив гранитную плиту в пыль. А значит, ты умеешь пользоваться Силой. Можешь не только освободить своего каналоо, но и вылечить его, я полагаю. Умения человеческих целителей — велики. Но сперва ты должна раскрошить скалу. Ударить в нее магией. Наш бог дергает за эту цепь столетиями; нужно совсем немного, чтобы она распалась.

Кей’ла перестала ее слушать. Уперлась и попыталась хотя бы немного сдвинуть рукоять, расшатать клинок, торчащий в щели.

Впустую.

Вокруг поднялась новая волна криков и воя. «Хорошо, — ненависть девочки была свежей и била в голову, словно вино, — пусть вас поубивают! Всех! До единого!»

— Мотивация. Страх, любовь, ненависть. — Уста Земли не собиралась молчать. — Все равно что — лишь бы действовало. Амул ван сарей. Подрусен кале горны!

При этих ее последних словах даже Кусок Железа, который стоял рядом, положил все ладони на рукояти мечей, а его покрытое шрамами лицо побледнело. Кей’ла глянула в сторону, куда смотрел вайхир, и замерла.

Линия обороны четвероруких сломалась, впустив внутрь одно из чудовищ. Пастуха.

У твари было бочкообразное тело, несомненно человеческое, хотя и поросшее зеленоватой шерстью. Опиралось оно на птичьи ноги. Руки доставали до земли, и в движении пастух упирался ими, чтобы не упасть, несколько комично подпрыгивая и приближаясь к Кей’ле. Но голова была обычной. Бледное лицо с несколько угловатыми чертами, черными глазами и длинными белоснежными волосами, может, и обратило бы на себя внимание в Меекхане — но наверняка не вызвало бы удивления.

Создание шло к девочке, совершенно игнорируя вайхиров.

— Гхорны всегда так реагируют на людей. Вид того, кто не превращен в жуткую бестию, кажется им тем, что и не вынести толком. — Голос Уст Земли доносился откуда-то сбоку, словно очень издалека. Кей’ла перестала слышать шум битвы и тихое дыхание Пледика, все заглушал стук собственного сердца в ее ушах: оно колотилось, как военный барабан. — Потому пытаются добраться до человека и перекроить его согласно собственной мерке. Клыками и когтями.

Пастух как раз показал зубы. Словно две костяные пилы сверкнули из-за губ.

Бум-бум. Бум-бум. Бум-бум.

Сердце Кей’лы колотилось, словно обезумевшее, с каждым шагом-подпрыжкой человекочудища — все быстрее и быстрее. Она чувствовала внутри головы давление, дрожание ног, пульсацию ладоней, которые вдруг сделались очень далекими и невероятно большими. Краем глаза она увидела что-то вроде человеческой толпы, но стоило перевести взгляд на них, как они развеялись во все стороны. Неважно, все, что не было этим чудищем, оставалось неважным, девочка видела каждое движение создания, каждое дрожание его мышц, блеск зубов между узкими губами, блеск глаз, похожих на кусочки обсидиана, таких же твердых и холодных. А у нее не было оружия. Кохха упала на землю, ее требовалось найти и поднять, но тогда пришлось бы отвести взгляд от этого не пойми чего, того, что вот-вот ее схватит и разорвет на куски. Ее и Пледика.

Он уже за два шага, выпрямляется и протягивает когтистые лапы.

«Нет! Нет! Нет!!!»

Шест сам прыгнул ей в руки, но был странным, окруженным синеватым сиянием, но она не задумывалась над этим, просто крутанула им и ударила по протянутым к ней когтям, парируя их удар.

Слишком длинные руки оторвались от тела с чавкающим звуком, словно Кей’ла ударила по твари двуручным мечом, а не тупым концом шеста, а девочка развернулась на пятке и добавила сверху. Голова пастуха взорвалась, остатки ее провалились между плечами, а потом, поскольку Кей’ла очень хотела, чтобы тварь исчезла, синие лучи охватили его тело и мгновенно пожрали его.

Пастух распался в прах.

Она чувствовала это. Чувствовала силу, которой у нее никогда не было. Силу, что могла переносить горы. Она повернулась к Пледику и изо всей силы ударила в скалу над его головой, а потом второй раз, справа от парня, и третий — слева.

Черная колонна затряслась, когда из коххи стекли синие лучи, и начала распадаться.

Кей’ла в последний миг, прежде чем сверху обрушилась лавина камней, схватила мальчишку и кинулась наутек, оттаскивая Пледика как можно дальше. Сабля легко вышла из скалы. Когда девочка подняла голову, они были уже в десятке шагов от кучи камней, в которую превратилась колонна. Кей’ла увидела еще, как конец гигантской цепи подлетает вверх, разрезая воздух огненной полосой. А Товет, бог вайхиров, поднимает правую ногу, делает шаг — и всеми тремя своими клинками ударяет в землю.

Сила? Что она могла знать о Силе? Все, что вело ее в последние минуты, что наполняло чувством всемогущества, мгновенно покинуло ее.

Земля затряслась, подпрыгнула под ногами — или, скорее, пнула Кей’лу в стопы снизу, так что она подлетела на добрый локоть вверх, а потом упала на спину и ударилась головой о черную скалу. Тело ее прошила парализующая боль. А земля танцевала и тряслась непрестанно, переворачивая все и бросая всех, словно куколок. Раз за разом, по мере того как вокруг почва вздрагивала от очередных толчков.

А потом бог вайхиров выпрямился, развернулся лицом к ним, муравьям у своих ног, и потянулся за их душами. Так, как и говорила Уста Земли, хотя наверняка она не имела в виду жертвы настолько буквальной.

И пришло время похе, гнева, который превращал четвероруких в бессмысленные машины убийства, а Кей’ла Калевенх, дочка Анд’эверса Калевенха, носящая в этих краях имя Одна Слабая, стояла на коленях на все еще сотрясающейся земле, держа голову Пледика, единственного существа, которое никогда ее не подводило, и молча плакала.

А потом Черный Белый кинулся на нее с лицом, искривленным животной яростью, но на половине прыжка столкнулся с другим вайхиром — и оба они свалились на девочку и ее товарища, словно большая четвероногая и восьмирукая бестия.

Кулак ударил Кей’лу в голову, и во взрыве темного пламени к ней пришла тьма.

* * *

Люка-вер-Клитус встал, выпрямился, набрал воздуха в грудь и крикнул:

— Приди-и-и-ите! Приди-и-и-ите сюда! Все хорошо! Уже не нужно бояться! Не нужно плакать!

Самое странное было то, что он вовсе не ощущал себя идиотом — хотя стоял в лесу и орал, как оглашенный. Слова стекали с его языка сами по себе, будто кто-то вкладывал их ему в голову.

А потом он их увидел.

Они выходили из леса, вставали из окровавленного подлеска, выползали из-под земли. Полупрозрачные, трясущиеся, словно не уверенные в своем существовании. Некоторых он узнавал — это были те раненые, кого Колесо приносила в лазарет. Кому-то помогал и он сам, как вон тому молодому с распоротым животом, который сейчас подошел к девушке и пал на колени, обнимая ее ноги, а потом исчез. После него шли остальные, старые и молодые, мужчины, женщины и дети.

Он увидел семью, у всех членов которой были сломаны петлями шеи, и знал, что они — из Помве, из проклятого Помве, из города, убившего их, а потом бросившего тела в реку, отказав даже в видимости погребения. Потому они плакали над своей судьбой и, плача, пришли к той, что обещала покой. Увидел двух молодых мужчин с одинаковыми лицами, одного с раной в груди, другого — с мерзко разрубленной ключицей. Они держались за руки, словно боясь, что кто-то их снова разделит. За ними шли другие, все больше и больше, пока наконец не стало казаться, что нет ничего кроме этих загубленных душ.

Колесо принимала всех и, казалось, росла, хотя не становилась больше ни на дюйм.

— Это духи, Колесо… — сказал он наконец, удивленный тем, что не орет от страха. — К тебе идут духи.

Она взглянула на него глазами, что казались крохотными солнцами.

— Они всегда приходили ко мне, Люка. Всегда. Только я никому не говорила, потому что наши хозяева убивают таких детей. Я люблю духов, некоторые даже остаются подольше, когда я их об этом прошу.

— Как Они?

Она улыбнулась тепло.

— Не как Они. Как ты, Люка. Ты ведь умер во время лесной битвы. Не помнишь? Тебя ранили, и ты умер, когда мы шли к госпиталю. Но я попросила, чтобы ты меня не покидал, потому что я правда тебя люблю, Люка. И ты остался. Ты очень мне помог.

Это свалилось на него, словно груженный камнями воз.

Он помнил.

Битва в лесу, темно, дым, ничего не видно. И вдруг отряд всадников выезжает из тьмы прямо на него. Он получил в плечо и сразу — в голову.

Они проехали по нему, словно по лугу, и исчезли.

А Колесо его нашла. Перевязала полосками ткани, оторванной от собственной куртки, и, поддерживая, провела к лагерю, непрерывно повторяя: «Не оставляй меня, Люка. Останься со мной. Останься».

И он остался.

Остался с ней, потому что она просила.

А теперь она стояла перед ним пламенная, сверкающая.

— Ты приведешь ко мне остальных, Люка? Всех, кто плачет, кого обидели. У кого отобрали свободу, достоинство и право называться человеком. Кого убивали и кому приказывали убивать собственных братьев. Это они плачут в темноте, и никто ничего им не говорит… Никто. Но я стану. Слышишь? Я обещаю. Прикажу отплатить тем, кто обижал других, отплатить за каждую оброненную слезинку. Вот тебе мое слово.

Она улыбнулась так, что у него едва не разорвалось сердце.

— Сделай это. Приведи их ко мне.

Конечно, он согласился. Да пусть бы кто попытался только его остановить, он бы, во имя хрена Реагвира, тому устроил!

Он пошел к ней, ощущая, как покидают его страх и усталость. Почувствовал еще, что все вокруг, все эти потерянные души идут за ним следом.

Прямо в сияние.

* * *

Санно Сувер Младший сидел на башенке на спине Овумера, самого большого слона гегхийской армии, и раз за разом стрелял в клубящуюся вокруг них толпу. Собственно, он мог этого и не делать, поскольку огромный самец прекрасно управлялся и сам, топча и вбивая в землю все вокруг, но профессионал — это профессионал. И еще он собирался напиться за счет старшего брата.

Их было здесь трое, двое лучников и паххе, копейщик с длинной пикой, которая пришпиливала к земле каждого, кто слишком приближался к слону. Четвертым членом обслуги был махаут, сидящий на шее у Овумера, но у этого развлечений имелось меньше, чем у прочих. Санно натянул лук и проворчал:

— Между лопаток.

Фру-у, стрела с цветными перьями воткнулась в спину убегающего мужчины.

— Не хвастайся. — Его брат Клинес натянул оружие, выстрелил и, даже не глядя, куда ударила стрела, потянулся за следующей.

— Халтурщик.

Они устраивали такие соревнования вот уже много лет. Поделили стрелы пополам, окрасив их оперение в два разных цвета, а после битвы ходили по полю, подсчитывая трупы. Проигравший ставил кувшин пива.

На этот раз дело шло к настоящему рекорду.

Вдруг их слон встал на месте. Словно ноги его вросли в землю.

А потом присел, сотрясая башенку, поднял башку и затрубил. Другие слоны сделали то же самое, а в голосах их звучало беспокойство. А может, даже нечто большее и куда более первобытное. Страх, который отбирал силы и волю к битве.

Кони гегхийской и коноверинской кавалерии вдруг тоже начали подниматься на дыбы, бить задом, погнали безумным галопом.

Что-то изменилось. Словно мир на миг задержал дыхание, словно само время изменилось на Раньше и Сейчас.

А потом Санно Сувер Младший увидел, как лица рабов вокруг их животного, до этого момента напуганные, скованные страхом или ненавистью, поворачиваются к западу. Он приподнялся с колен и взглянул в ту сторону.

На вершине ближайшего холма стояла она.

Нет, скорее, ОНА. Девушка? Женщина? Демон? Казалось, что в ней двадцать футов роста, а лицо ее состоит из двух частей. Правая половина была нормальной, а левую покрывала покрасневшая кожа и шрамы, глаз же с той стороны поблескивал бельмом. Полоса на ее шее выглядела так, словно кто-то содрал с нее кусок кожи. Рана кровавила, подтекала капельками багрянца.

Фигура махнула рукой — и все слоны в отряде упали, сотрясаясь, на колени. А лица рабов обратились к животным. На каждом лице было одно и то же выражение — такое же, как у стоящей на холме женщины.

Клинес тоже встал, а потом скривился и сплюнул. А затем показал, отчего именно он считался умнейшим из братьев.

— Кончим, Санно. Хорошо было сражаться рядом с тобой.

— Ч-что?

— Стреляй так быстро, как сумеешь.

Человеческая волна ринулась на стоящих на коленях слонов и, казалось, в несколько мгновений разодрала их в клочья.

* * *

— Мы должны убегать! Немедленно, госпожа!

Чародей дергал ее за руку, лицо его было искривлено ужасом.

Убегать? Куда? И прежде всего — как? Даже Маахир в этот момент стоял на коленях, опершись мощной головой о землю. И дрожал. Дрожал, словно пустынный куст на ветру. Самий прижимался к нему и, горячо что-то говоря, пытался заставить его подняться — но тщетно. Все кони, сколько видел глаз, гнали на восток или юг, со всадниками или без, убегая подальше от фигуры, которая появилась в лагере рабов и изменила ход сражения.

Деана истерически засмеялась.

Нет. Не изменила. Битва оставалась резней, вот только теперь вырезали ее армию. Бегущие с поля боя кони наталкивались на коноверинскую пехоту, ломали строй даже мощных Буйволов, а следом шли рабы, превратившиеся в стаю демонов.

Их невозможно было остановить.

Казалось, они невосприимчивы к боли, равнодушны к самым страшным ранам. Надевались на копья, хватая за древки и заставляя пехотинцев бросать оружие, удерживали клинки сабель и мечей голыми руками, а когда им обрубали одну руку, душили врага второй. Обхватывали ноги солдат, не обращая внимания на удары, падающие сверху, кусались, царапались, рубили и кололи.

И перли вперед такой массой, что даже строй Буйволов в несколько шеренг раз за разом ломался.

Прошли сквозь ее первую линию, миновали вторую, смели баллисты и обслугу и уже штурмовали третью, последнюю линию защиты, поставленную Коссе Олювером и недобитками Рода Буйволов, Рода Соловья и тех наемников, которые поняли, что не могут рассчитывать на милосердие.

Фургоны у реки все еще отчаянно защищались, но слева от холма рабы покинули свой лагерь и теперь добивали слонов, которых пытались охранять нуавахи. Отряд рабов, атаковавший коноверинский лагерь с тылу, был наименее многочисленен, но, когда падут фланги, в два счета будет покончено и со всеми остальными.

— Убегай, госпожа! Молю!

Умнерес из Лувы дергал Деану за плечо, а его лицо кривилось в страхе. Все попытки чародеев использовать магию заканчивались ничем. Сила, которая родилась на поле боя, отрезала их от аспектов.

Самий отклеился от слона и подошел к Деане.

— Не поможет. Маахир слишком боится. Он как новорожденная крыса в пасти у кота.

Деана отряхнулась и указала мальчишке на восток:

— Убегай.

— Нет, — покачал тот головой. — Не могу. Даже если бы хотел.

— О чем ты говоришь? Самий, ты сможешь убежать. Ты маленький, спрячешься где-то, переждешь, пока не закончится это безумие.

Он снова покачал головой, а после снял шлем и начал отстегивать ремни нагрудника.

— Она обнимает тех людей. Через следы от ошейников. Они — ее. И пока на Юге люди будут носить такие шрамы, до той поры у нее будут почитатели… или верные… или марионетки. Не прерывай меня, Деана д’Кллеан.

Нагрудник упал на землю, парень начал стягивать кольчужный кафтан.

— Безумие закончится не скоро, потому что Дальний Юг долго пахал и засеивал это поле ненависти. А теперь станет собирать с него урожай.

Самий уже снял стеганую рубаху и толстые сапоги, после чего встал перед Госпожой Пламени в одних портках.

Теперь он выглядел вдвое меньше, чем когда был в доспехе.

Деана наклонилась и сильно его обняла.

— Не заставляй меня переживать, убегай, — прошептала ему на ухо. — Или я перекину тебя через колено и всыплю по заднице.

За ее спиной раздался рык — дикий, неистовый, нечеловеческий. Она знала, что это значит: последняя линяя ломалась. Непроизвольно Деана потянулась за саблей.

— Однажды я уже убежал, — прошептал мальчик. — И больше не стану этого делать. Пора поджечь небо.

— О чем ты говоришь?

— Я смотрел, как ты выходишь на площадь перед Храмом, как сражаешься за тех, кого любишь, — произнес он своим мальчишеским голоском. То, что он говорил, совершенно не подходило к тому, как это звучало. — И я хотел быть с тобой. Так сильно, как никогда ранее. Я — Око Владыки Огня, Деана. Уже много, много лет. Он не плохой бог. Следил, чтобы я не покинул Лавенереса, когда его похитили бандиты, потому что хотел блюсти его, потому что хотел его руками исправить это княжество, а потом и остальные. Потому что наконец понял, что рабство — один из тех кошмаров, которые не позволяют миру измениться.

Сквозь рык сражающихся пробился крик Коссе Олювера, приказывавшего держать строй. Было удивительно, что аф’гемид до сих пор жив.

Деана все еще не понимала, о чем говорит Самий, но его тело вдруг сделалось настолько горячим, что начало ее обжигать.

— И он послал меня с тобой, чтобы я тебя охранял. — Мальчик коснулся ее живота. — Мы любим и тебя, и твою дочку. Это ты должна убегать. Ради этой малышки, и ради Лавенереса.

Махаут внезапно искренне рассмеялся.

— Ох, я чувствую это! Оно словно свет в груди. Щекочет… Впервые за тысячу лет Агар от Огня встанет к битве с другим богом!

Умнерес из Лувы пал на колени и протянул руки к мальчишке.

— Мой господин! — крикнул чародей.

Самий оглянулся через плечо.

— Береги ее, — указал он на Деану.

А потом двинулся вниз по склону, где линия пехоты только что проломилась.

Несколько сотен солдат бросились назад, разрывая дистанцию от орды Объятых, но те не побежали следом, а вдруг остановились, заклубились, даже отступили.

Словно худой десятилетний мальчишка толкал перед собой невидимую стену.

А потом Самий раскинул руки в сторону таким жестом, словно хотел обнять весь мир, привстал на цыпочки и взорвался, превратившись в свет.

Деана крикнула, чувствуя, как и в ней тоже что-то взрывается, словно ее внутренний сани раскаляется почти добела, — а потом остались только боль и темнота.

Глава 44

Альтсин обошел вокруг конструкции, что занимала заднюю часть возвышенности на корме. «Ротонда» была удивительно точным названием для этого строения, хотя вблизи все вместе казалось скорее остатками гигантского дерева, огромного ствола, вырастающего из палубы.

Никаких окон или дверей, никаких следов инструментов.

Вор провел ладонью по дереву, чувствуя его фактуру. Не было таким гладким, как тело Оума, но это лишь подтверждало его подозрения, что этот корабль очень болен.

Наверняка, как и на каждом корабле Бессмертного Флота, тут тоже было нечто вроде религиозного… он поискал нужное слово. Сообщества? Секты? Десятки тысяч верных общались с кораблем-богом с момента рождения до самой смерти. Это был плавающий храм, в котором день и ночь продолжались молитвы и бдения, поскольку, когда ты просто ходишь по телу живого бога, уже само подтирание становится актом сакральным.

А когда верные начали умирать? Когда их корабль атаковало нечто, с чем он не сумел справиться сам, как человек не может справиться с паразитами, которые точат его изнутри? Это объяснило бы следы яростных битв, баррикады на палубе и под ней, как и остатки пожарищ посредине палубы, о которых рассказывали солдаты. Чудовищ наверняка сперва было куда больше, чем те несколько сотен исхудавших тварей, иначе экипаж легко справился бы с ними. А когда бой оказался проигран, когда экипаж пожрали, а из его кожи и костей внутри корабля построили коконы-ульи, разум или душа — или сущность — то, что держало этого божка целым, — сохранила лишь столько сил, чтобы отчаянно обороняться на корме.

Альтсин развернулся и уселся, опираясь спиной на черное дерево. Вопрос, применять ли силу и выжигать ли дыру в стене, все еще оставался для него нерешенным, но, во-первых, ему следовало отдохнуть, а во-вторых… несмотря на то что он хвастался перед рыжим лейтенантом, вор чувствовал нечто сродни уважению к этому кораблю.

Потому что в его появлении таился секрет, что пока выскальзывал из рук Альтсина.

Перенеслась ли «Ночная Жемчужина» сюда, в этот мир, остатком сил, отчаянно ища спасения?

Это не казалось правдоподобным. Вор, пользуясь воспоминаниями Кулака Битв, мог себе представить, какая сила требуется, чтобы пробиться сквозь Мрак и прибыть сюда. Во времена Войн Богов корабли Бессмертного Флота месяцами готовились к тому, чтобы отправиться за край мира, а Мрак ведь тогда еще не возвели.

Вор стукнул кулаком в дерево. «Каким чудом ты здесь оказался, чтоб тебя?»

Альтсин глянул на стоящих неподалеку солдат. Лейтенант с этим своим по-разбойничьи татуированным заместителем не спускали с него взгляда. Вор помахал им жестом, который должен был означать: все нормально, сейчас принимаюсь за работу.

Вот только он совсем не спешил с этим.

Секрет, выданный ему Оумом, и рассказ, которым его угостил, были до безумия невероятными. Но места, что вор посетил на севере благодаря указаниям древнего божка, подтверждали, казалось, каждое его слово. Могилы, кладбища, рисунки на скалах и надписи на давно позабытых языках. Кости. Все это раскрывало историю столь паршивую и мерзкую, что Альтсин прекрасно понимал, отчего ее скрывали. Отчего в интересах не только Бессмертных, но и людей было вычеркнуть ее, уничтожить и переписать историю мира сызнова.

Главный вопрос звучал так: зачем Оум поделился с ним этим знанием и указал на доказательства его истинности?

Потому что он устал — отвечал вор сам себе. Потому что он умирает и знает, что, когда отдаст концы, в мире не останется ни одного иного свидетеля тех событий — кроме наших Бессмертных. Просто хотел передать историю своего народа кому-то, кто, возможно, сохранит ее от небытия.

Кому-то, кого не удастся просто так зарезать в темном переулке, кто умеет скрываться и убегать, а когда потребуется — то и защищаться даже от нападения бога.

Но очередные вопросы были куда важнее: отыщет ли в этом строении Альтсин окончательное подтверждение того, о чем он уже догадывался на основании найденных следов и воспоминаний Кулака Битвы? И действительно ли он желает открыть эту истину до самого конца? Пойти дорогой, которую запланировал для него Оум?

«Я должен обнажить правду и сделаться твоей книгой памяти, ты, одеревеневший сукин сын? О тех, кто никогда не родился? Записью их мертвых снов и мечтаний?»

К Альтсину приблизился рыжий лейтенант и сел рядом.

— Ты нашел вход?

— Он у меня за спиной.

Офицер глянул на стену и вопросительно приподнял бровь.

— Дверь, — пояснил вор. — Она заросла деревом, но должна быть именно здесь. Кроме того — просто послушай. — Он снова ударил в дерево рядом с собой — и футом дальше. — Пустое пространство.

Звук отличался лишь чуть-чуть. Но — отличался.

— Прислать людей с топорами или ты выжжешь дыру сам?

Вот это по-настоящему нравилось вору в лив-Даравите. Никакой фигни и удивления, сразу предложение конкретных действий.

— Дай мне еще минутку отдыха. После того, что случилось под палубой…

Он замолчал на полуслове. Мир сгибался и колыхался вокруг него, кружился, небо на миг поменялось местами с водой, они будто плыли вверх ногами, а он пытался ногтями вцепиться в дерево, чтобы не провалиться в синюю бездну. А потом реальность кувыркнулась: раз, другой, третий…

Он услышал крик.

Дикий, прошитый таким гневом, что у него почти отобрало дыхание. Окажись он въяве напротив орущего так существа, первым его желанием было бы броситься наутек — лишь бы подальше от безумного вопля. Волны крика пульсировали раз за разом, возмущая Силу и приводя к тому, что все вокруг словно содрогалось.

Кое-кто из людей тоже это почувствовал. Рыжий лейтенант скривился и принялся покашливать, стоящий неподалеку десятник, низкий, но широкий, как шкаф, тряхнул головой и осмотрелся вокруг неуверенно, а лежащий без сознания шаман содрогнулся и свалился с носилок. Два пса заскулили и попытались втиснуться между прочими животными.

А потом все вернулось на свои места.

Если можно так сказать о мире, который перекувыркнулся.

Альтсин полулежал на палубе и пытался успокоить дыхание. И сердце. И желудок. Боги, это было почти такое же чувство, как тогда, когда он пировал у сеехийского вождя, а после очнулся голым и в обществе старой Черной Ведьмы по имени Гуалара. «Почти», поскольку в этот раз его тело уже не было домом для двух разных душ, а потому не случилось толкучки, которая в тот раз едва его не уничтожила. Но все равно… каждый, кто чувствителен к Силе, любой чародей и жрец должен был это почувствовать. Что бы только что ни случилось…

А что случилось, Альтсин знал. Родился ана’бог. Где-то далеко отсюда…

Нет. Это знание пришло откуда-то исподволь, из глубины. Тут речь не только о появлении некоей ублюдочной сущности, которая всего лишь слепок душ. Нечто подобное не раскачало бы океан Силы таким образом.

Он почувствовал еще одну волну, что пришла с юго-востока. Нет, скорее, с востока… И еще одну, с юга… И очередную, с юго-запада… И множество меньших, единичных…

Что тут происходило? Что только что случилось?

Он знал что — вот только некая рассудительная часть его разума отказывалась принимать это знание.

Нынче был первый день конца мира.

И уже ничто не будет как раньше.

Альтсин вскочил, подошел к стене и, уперев в нее ладонь, обратился прямо к кораблю на языке Бессмертного Флота:

— Ты ведь чувствуешь, что случилось, верно? И знаешь, что это значит. Именем «Пылающей Птицы» открой — или я выжгу тебе дыру в сердце.

Точно под его ладонью появилась щель, которая со звуком трескающегося дерева превратилась в дверь.

— Пойдем, лейтенант.

* * *

В ротонде было темно, словно ночью, причем такой, какую проводишь в подвале без окон. В сравнении с ней темнота внутренностей корабля казалась солнечным местом. Кеннет вошел внутрь сразу за чародеем, но через несколько шагов остановился, поняв, что ничего не видит. Свет, который вливался в дверь, казалось, сразу же пожирала всесильная тьма.

— Факелы? — спросил он Желудя.

— Нет необходимости, — донесся голос из темноты. — Сейчас мы что-нибудь придумаем.

Лейтенант откашлялся, все еще ощущая на губах горький и соленый привкус, одновременно вонючий и липкий. Словно кто-то угостил его испорченным, чрезмерно приправленным мясом. Его чувствительность к внезапным изменениям Силы бывала проклятием. А другие? Чародей? Борехед? Даже эта крысиная колдунья… Все выглядели так, словно что-то попыталось их выжать и растянуть одновременно. Когда Кеннет входил внутрь, Моива Самрех сидела, упершись кулаками в палубу, и тихонько плакала, а остальные Крысы пытались ее успокоить.

И что случилось минуту назад? Корабль попытался своей магией не допустить, чтобы они вошли в ротонду? Но будь это так, Желудь наверняка не полез бы внутрь столь безрассудно.

— Господин лейтенант, мы тут. — Велергорф сунул голову в дверной проем и сразу же ее отдернул. — Проклятие, ну и темень. Факелы сюда!

— Нет, Вархенн, не надо. Позови мою десятку и пятую тоже. И принесите сюда Борехеда. А ты останься снаружи.

— Но…

— Никаких «но», десятник. Ты принимаешь командование, пока я буду внутри. Помни о тех тварях внизу и следи за Крысами.

Первая и пятая вместе были в одну полную десятку, но Кеннет не мог привередничать. Да и Нур оставался единственным человеком с чем-то вроде магического таланта. И Кеннет ему доверял.

В темноте чародей снова заговорил на том странном шелестящем языке, которым отворил дверь. И темнота ответила ему. Со всех сторон, словно пол, стены и потолок обладали ртами.

Желудь молчал некоторое время, а потом между его ладонями проскочило нечто вроде синей искры, болезненно ударив светом по глазам лейтенанта. Чародей обронил три коротких слова, и корабль легко задрожал. Или же Кеннету так только показалось.

Появился свет.

На потолке и на стенах расцвели пятнышки сияния, легкие, будто первые лучики луны, скользящие по полу. Через миг они разлились вокруг, и внутренности ротонды наполнились туманным свечением без определенного источника.

Кеннет все еще моргал, ослепленный молнией Желудя, и только некоторое время спустя начал различать подробности.

Во-первых, он стоял напротив скульптуры, выполненной из дерева в натуральную величину. Женщина или девушка, одетая в свободное платье, на возвышенности чуть приподняла левую ногу, словно собиралась соскочить оттуда в танцевальном движении, а руки ее были протянуты вперед. Она радостно улыбалась.

Во-вторых, она оставалась единственной вещью, что радовала взгляд в этом помещении.

Потому что вокруг, под стенами, подле нескольких столбов, что поддерживали крышу, и даже под помостом, на котором стояла статуя, лежали тела. Внутри ротонда имела примерно двадцать ярдов в диаметре, а потому тел не могло быть больше, чем две сотни. Взрослые и дети, мужчины и женщины. Все — мумифицированы.

Только между входом и скульптурой осталась свободная от трупов дорожка.

— Я тут, господин лейтен… ох же ж…

— Тихо, Малаве. Входите, только осторожно. И смотрите под ноги. Шаман с вами?

— С нами, лейтенант. — Голос Нура был странно тихим и приугасшим. — Куда его положить?

— Пока что возле дверей. Желудь!

Чародей показался из-за широкой колонны. Выражение его лица было странным.

— Ты разговаривал с этим кораблем?

— Разговаривал. Я знаю немало языков.

Кеннет указал на тела:

— Что это за место? Мавзолей?

— Напротив, место рождения. Храм. Сердце и душа этого сообщества. — Чародей встал перед памятником, чуть коснулся его ладонью. — Я не верил в рассказы Оума, пока не увидел этого зала. Взгляни на то, что изображено на стенах, лейтенант.

Кеннет подошел ближе. Если бы не легкий свет, никогда бы не заметил этого, но теперь на черном дереве стали видны очертания континентов. Рельеф покрывал каждый дюйм стены, тут были береговые линии сотен мест, островов, полуостровов и заливов. Большую часть из них он видел впервые в жизни.

— Пять футов влево, только осторожно, ни на кого не наступи.

Пятью футами влево береговая линия, вырезанная на дереве, была удивительно знакомой. Кеннет просматривал карты Империи во время обучения, которое предстояло пройти всякому офицеру, прежде чем он обошьет себе плащ соответствующим цветом. Этот берег… Он повел по нему пальцем.

— Выглядит как береговая линия около Понкее-Лаа и большой кусок суши за ним. Взгляни на Эльхаран и озеро Андурех. Видишь, насколько они велики? И куда течет река? А горы Крика? Их нет. Есть только небольшая возвышенность, продолжение Анааров. Этот полуостров, на котором лежат Конаверы, куда выше. Это потому, что Эльхаран нашла себе новое русло под Конаверами и вынесла туда ил. — Чародей гневно фыркнул. — В этом мире Понкее-Лаа никогда бы не стал настолько велик. Видишь, лейтенант? Перед тобой карта мира, который никогда не родился.

Кеннет опустил руки.

— Не понимаю.

— В нашем мире во времена Войн Богов Лааль Сероволосая впала в панику и подняла горы, позже названные горами Крика. В те времена Эльхаран текла совершенно по-другому; примерно в трехстах милях от своего нынешнего устья она поворачивала на юг, пересекала большое плоскогорье, вырезая в нем каньон со стенами в сотню футов, и давала жизнь гигантской равнине, которая нынче является западной частью Травахен. На нашей ветке Древа Миров Владычица Лошадей подняла горы, изменила лицо континента и убила сотни тысяч людей, погибших, когда их земля превратилась в пустыню. А Эльхаран, отрезанная от старого русла, разлилась в огромное озеро, а потом нашла себе новый путь к океану. А сейчас снова взгляни на карту. Именно так выглядел бы наш мир, если бы его не коснулись Войны Богов и ужас Владычицы Лошадей. Скажем, через какие-нибудь пятьдесят или сотню тысяч лет. Горы Крика только начали бы в нем возноситься, вместо того чтобы быть вырванными из внутренностей земли, а Эльхаран искала бы себе новые русла, нежели те, которые нам известны.

— О чем ты, собственно, говоришь?

— О будущем, — мрачно засмеялся чародей. — Одном из многих, которых у нас уже нет.

Он присел и с размаху воткнул нож: в пол.

— Здесь. Рубите.

Кеннет заколебался. Это место обладало аурой храма, кладбища, использовать тут топоры казалось святотатством.

— Давайте! Начинайте!

Корабль вздрогнул и задрожал. На лице Желудя появилась мерзкая ухмылка.

— Ну, солнышко, если ты имеешь что против — просто скажи.

— Нет, — зашумели на меекхе стены, потолок и пол.

Чародек улыбнулся еще скверней.

— Вот умница. Наверняка постоянно прислушивалась к разговорам этих солдат и училась меекху. И все равно заставила меня заговорить языком Бессмертного Флота.

Маг встал напротив черного памятника.

— Взгляни на меня. Взгляни и скажи, осмелишься ли сражаться со мной, когда я стою на твоем сердце.

— Прошу, — прошептали стены с мольбой.

— Оум, которого некогда звали «Пылающей Птицей», показал мне свой секрет. Потому я знаю и твой. Тут дело в этих людях. Они будут моими свидетелями. Просто я не люблю, когда со мной играют, а твой приятель именно это и пытался сделать. Я должен был стать его памятью, но не согласился. Однако теперь все изменилось, барьер Мрака сломан, в нем пробиты большие дыры. Ничто уже не будет так, как раньше.

Он обернулся к солдатам и указал на место, которое обозначил ножом:

— Рубите!

Они взглянули на командира, Кеннет кивнул. Как лейтенант сказал раньше Велергорфу, он не стал бы ссориться с этим человеком.

Топоры ударили в доски раз, другой и третий, и с каждым движением, казалось, содрогается сам корабль. Наконец что-то треснуло, и появилась щель.

— Подденьте и откройте.

Они отвалили в сторону крышку размером с гроб. Внизу зияла дыра.

— Свет, — потребовал чародей, и дыра озарилась фосфорическим сиянием.

Солдаты приблизились без приглашения, но Желудь не протестовал. Кеннет подошел и глянул вниз.

Это была дыра в дереве. Не сундук или гроб, просто дупло размером с большой ящик. А в нем находилось тело. Небольшое, свернувшееся в позе плода, охватившее руками ноги. Голое тело ребенка в возрасте десятиодиннадцати лет, мумифицированное точно так же, как и трупы вокруг.

Желудь позволил им некоторое время смотреть, а потом решительным движением задвинул крышку.

Склонился и воткнул в щель на полу нечто казавшееся черной щепкой.

— Этот кусочек все еще живет. Позволь ему прорасти, — сказал он тихо. — Покажи им, что вы показали нашим богам и отчего они так вас боялись.

Щепка вздрогнула и принялась расти. Фут, два, четыре. Молодое деревце тянулось вверх, несмело разворачивая листья. Зеленые сверху, почти черные снизу.

Желудь смотрел на Кеннета, и глаза его поблескивали.

— Знаешь, солдат, я тебя обманул.

Лейтенант не выдержал и коротко рассмеялся. Несколько стражников вторили ему. На лице чародея появилась кислая гримаса.

— Даже не стану спрашивать, когда ты додумался. Неважно. Не скажу тебе, кто я такой, поскольку потом пришлось бы тебя убить, а я не враг — ни твой, ни твоей Империи. Один племенной божок послал меня, чтобы я проверил, что происходит на севере. Этот племенной божок — останки корабля Бессмертного Флота, такого же, как этот. Он врос, буквально врос в наш мир, а его люди смешали кровь с нашими и создали новый народ. Знаешь, как называли его корабли во время Войн Богов? Нежеланными, Отверженными, Проклятыми — и сотней прочих имен, призванными скрывать то, чем они были на самом деле. А ведь его экипаж мог иметь потомство с нашими людьми. Без малейших проблем.

* * *

Альтсин смотрел на деревце. Оно выросло уже на шесть футов и выкинуло ветки.

— Знаешь, лейтенант, входя сюда, я еще не знал, найду ли последнее доказательство. Но когда увидел эти карты… настолько отличающиеся от наших, и отличающиеся не прошлым нашего мира, а его будущим, то понял, что Оум меня не обманул. Древо Мира, болботание, которым он меня потчевал, рассказывая о разных Ветках, вдруг сделалось живой идеей. Истинно сущим. — Он подошел к растению и легонько погладил его листву. — Любая жизнь выкраивает свою тропинку в том, что является временем, пространством и энергией, наполняющей Вселенную. Простая жизнь вырастает словно травяной стебель, высокий и гибкий; жизнь посложнее выглядит как хвощ с несколькими листками и даже цветком на верхушке. Потому что для Вселенной все равно, убил ли этот волк оленя и съел ли его — или, может, олень сломал волку шею ударом ноги. Но разумная жизнь, пульсирующая эмоциями, грешная глупыми надеждами и одновременно святая гордой выей, вырастает, словно дерево. Сперва его рост будет прямым, — Альтсин провел ладонью по стволу, — мало отличающимся от роста обычного хвоща. Но потом…

Он дотронулся места, где появлялась первая ветка потолще.

— Женщина родила сына с подвернутой стопой. Посовещалась с мужем, и они решили отнести его в лес и там оставить. Потому что жизнью правили голод и холод, а ребенок-калека — это проблемы. И история мира поползла дальше. Но здесь, — он притронулся к отходящей вбок ветке, — решили его воспитать. Затянуть пояса и встать против мира. Грех надежды и гордыня любви, вот что ими руководило. А мальчик вырос тем, кто перековал старые легенды на новую религию и пошел с ней к людям. Прихрамывая, хе-хе. Сперва над ним смеялись, потом, когда к нему стали сходиться толпы, его провозгласили еретиком и побили камнями, или сожгли на костре, или разорвали лошадьми… причина его смерти важна не так сильно, как ее эффект. Потому что из еретика сделали Мученика и Пророка. А его верные за несколько десятков лет изменили лицо мира, повалив империю и убив старых богов. И Древо Мира выпустило новую ветку, на которой судьбы человечества пошли своим путем.

Рыжий лейтенант оказался на удивление сообразительным.

— То есть — что? Я убью какого-нибудь разбойника — и будет одна ветка, а если отпущу его — другая?

— Только если этот отпущенный тобой разбойник радикально изменит лицо мира. Впрочем, что там разбойник, ты ведь помнишь войну с се-кохландийцами? Битвы, погромы, покорения, резню? Все это не заставило бы Древо Мира выпустить новую ветку. Кочевники могли покорить Меекхан, и знаешь, что случилось бы? Ничего. Они оказались бы слишком малочисленны, чтобы повлиять на судьбы всего мира. Вероятно, одну империю заменили бы другие — и только. Отец Войны, даже покорив страну, оставил бы меекханскую администрацию и чиновников, чтобы иметь возможность управлять, собирать подати и всякое такое. Опасаясь религиозных бунтов, не пытался бы уничтожить культ Великой Матери, его вожди женились бы на девушках из местной аристократии, а славные воины — на дочерях дворянства. И не имело бы значения, поглотили бы их меекханские туземцы через сто или двести лет — или вспыхнуло бы уничтожившее их восстание. Для основного ствола, — Альтсин ухватился за деревце, — не было бы никакой разницы. Разные дороги истории человечества все равно ползут вперед, порой лишь слегка меняя расположение слоев, как и в настоящем дереве. Но идут они все время вверх. Только событие силы конца света, порой даже приходящее извне, делает так, что Древо Мира выпускает новую ветку. Взгляни сюда.

Вор стукнул по одному из разветвлений.

— Что-то случилось на солнце. Не спрашивай, что именно, но оно вдруг выплюнуло из себя такой жар, что боги льда умерли, леса загорелись, а шапки снега на величайших вершинах растаяли и стекли в долины. А потом солнце приугасло до красного пятнышка на небе, погружая мир в сумерки и мороз. И снова взорвалось жаром, и снова охладилось, и так по кругу.

— Солнце не может так себя вести.

— Ох, солдат, я рад, что в офицерской академии учат астрономии и астрологии. Искренне рад. Но ученые астрономы и маги согласны, что наш мир — это шар, кружащий вокруг солнца. А потому, если бы нечто нарушило его движение так, что он начал бы то резко приближаться к светилу, то отдаляться, мы бы имели на небе солнце то близкое и жаркое, то далекое и холодное. Не знаю, что вызвало это изменение, но вот же — случилось. И Древо изменилось настолько, что выпустило новую Ветвь. В этой Ветви мир то пылал, словно в странах Дальнего Юга, то снова погружался в полумрак и холод. Вымерла большая часть зверей и растений, птиц и рыб в океанах. Но люди приспособились. Они обладали магией, гордостью и отвагой. И ничем, что могли бы потерять. Изменились не сильно, но явственно. Кожа их приобрела цвет пепла, и ее покрыли полосы, которые увеличивались и темнели в периоды жары и делались светлее в дни холода, когда каждый лучик солнца оставался источником жизни. Люди стали высокими и жилистыми, чтобы быстро бегать по равнинам, поросшим острыми травами, и охотиться на таких же жилистых и быстрых животных, которые сумели уцелеть. Через сто лет после катастрофы из миллионов людей осталось менее десяти тысяч, но они оттолкнулись от дна и двинулись вперед. Назвали свой народ суи.

Альтсин замолчал и улыбнулся воспоминаниям, которые его посетили. Потом — продолжил рассказ:

— В ветке, из которой происходили венлегги, люди нашли некий артефакт. Знаешь, как бывает: один рыбак закидывает сеть и зацепляет что-то на дне. Раз несет его гнев, он начинает бессмысленно дергать, рвет сеть и возвращается домой с пустыми руками, — а в другой раз прыгает в воду, потому что напуган возможностью потерять сети, и находит на дне ЭТО. Может, сундук, может, бочку, может, кувшин. Вытаскивает на берег, открывает — и мир заканчивается. За сотни лет войны с силой, которая влияла на реальность, люди изменялись все сильнее. Куда сильнее, чем суи. Пользуясь магией, они сделали так, что их тела обросли пластинами твердыми, будто скорлупа черепахи, чтобы их воины могли отражать атаки демонических созданий, что прогрызали любой металл, будто кислота бумагу. Научились фильтровать ядовитые испарения и много дней обходиться без еды и питья. Но под этим панцирем оставались людьми. Как ты или я. — Альтсин смотрел в глаза офицера, пытаясь прочесть, понимает ли тот его. — Амулен’дрех — высокие, синекожие и сильные воины, чьи женщины сражались когтями. Не знаю, что именно так их изменило, но они все равно остались людьми. Эхлурехи обладали кожей светлее, чем у альбиносов, а глаза их были чернее ночи, и якобы, как я прочел в одном из курганов, породила их зараза, которая прибыла с неба и убила большую часть людей. Ахерсхи были странным сообществом. Уступили власти того, что они называли каха’леех, которую создавали нечеловеческие сущности, удерживаемые Силой, и души и разумы живых людей. Их путь завершился тут, на севере, в тени рогов Сетрена-Быка.

Альтсин тряхнул деревце, чувствуя, как в нем просыпается непонятный гнев. Пришлось вдохнуть поглубже, прежде чем начать говорить дальше.

— Но большинство прибывших настолько походили на нас, что обычно вообще невозможно было отличить их от нас. Народ Тумана, экипаж Бессмертного Флота, вои ны сунбери и сыновья Омраха. Люди. Не из других миров, других закутков Всевещности, но из нашего Древа. Дети наших детей из различных возможных будущих.

Корабль явственно задрожал, а стены беспокойно дернулись.

— Нет. Я расскажу это, потому что и сам должен услышать. Наше Древо Мира было уничтожено. — Альтсин протянул руку, и из пальцев его выскочила лента жара, ударив в половину высоты ствола. — Что-то случилось в прошлом, несколько тысяч лет назад, и изменило всю нашу историю. Изменило настолько, что все ветки, которые выросли, утратили право на существование. Что-то просто отрубило крону Древа нашего мира. А хаос и распад пошли вдоль линий времени, выжигая их дотла.

Они молча смотрели, как жар взбирается по стволу к ближайшей ветке. Лейтенант кашлянул.

— Они должны были перестать существовать. Сразу же.

Альтсин ласково улыбнулся.

— Я тоже так думал. Но Законы Всевещности действуют иначе, ведь крона, в конце концов, была чем-то созданным живыми существами, которые помнили о своей истории и удерживали ее существование столетиями. И тут сравнение с деревом кажется мне верным, поскольку, даже если ты срубишь дуб, его ветки некоторое время продолжат пытаться выпускать новые отростки. Расти. Но все равно, по мере того как их догоняло уничтоженное прошлое, умирали разные будущие нашего мира. — Альтсин указал на место, где жар достиг самых нижних веток и принялся по ним взбираться. — Видишь? Нет спасения. Но в этих будущих жили люди. А мы — упрямый и упертый вид. Много наших родных сдались или просто не обладали соответствующими средствами и знанием, чтобы что-то сделать, — и они погибли. Но многие, чтобы уцелеть, использовали все, что имели. А их боги, их Силы, которые владели разными Ветвями, горячо их в том поддерживали. Потому что Силы в будущем не были слабее наших Бессмертных, хотя многих из них непросто назвать богами в нашем понимании. И они отправились против течения времени, чтобы сражаться за свое прошлое — или хотя бы найти спокойное место для жизни. Знаешь, кто такая «Ночная Жемчужина»?

Внезапно стены грозно заворчали.

— Нет, — покачал головой Альтсин. — Ты и Оум — часть этой истории. Потому я расскажу ее так, как она должна быть рассказана. Народ «Ночной Жемчужины» жил у моря на много-много лет впереди нашего времени. Признавал веру в возвращение к корням, а души его предков обитали в деревянных памятниках и в стенах домов, что опекали своих потомков. Как видно, не всегда наши потомки выбирают прогресс, измеряемый числом каменных дорог и городов. Умирающее прошлое добралось до них, как и до многих прочих ветвей, внезапно, но перед лицом близящейся гибели они вспомнили запрещенные предками умения. Потому что в их мире нельзя было помещать души людей в живые творения. А деревья были именно такими.

Взгляды всех замерли на крышке, прикрывающей дупло.

— Да, это ее тело. В десять лет ее принесли в жертву — или она сама себя принесла. В этом не было жестокости или страдания. Ее напоили отваром из усыпляющих трав, положили в дупле огромного дерева и заклинаниями закрыли отверстие. Ее душа соединилась с духом дерева, приняла его и начала управлять ростом. Ей приносили жертвы, кормили Силой — молитвами и медитациями. Как и двести с лишним других детей. Таким-то образом, выпуская корни, из которых вырастали отростки огромные, словно деревья, сплетая ветви и разрастаясь вдоль и вширь, она придала своему телу форму корабля. Оум, что назывался некогда «Пылающей Птицей», рассказывал, что ему, чтобы вырасти до полной формы, понадобилась сотня лет. Но он был младше, чем «Ночная Жемчужина», принадлежа последнему поколению богов-кораблей.

Стены снова зашептали, на этот раз с ощутимой печалью.

— Наша хозяйка говорит, что многие из кораблей не успели достигнуть зрелости вовремя. Пришлось их бросить, отплывая вниз по линиям времени, как и другим. Покажи им, «Ночная Жемчужина».

На верхушке многих веток появились капли света и потекли по коре.

— Некоторые из этих народов встречали на своем пути других странников. Порой принимали их гостеприимно, зная о существовании Древа, порой яростно сражались, видя в других конкурентов. А когда они вошли в уничтоженное прошлое, то столкнулись там с потоком чистого Хаоса.

Стены зашептали тихо, а Альтсин кивнул.

— Да. Живые горы, моря, наполненные краснотой, летающие чудища размером с корабли, плюющиеся ядовитым газом. «Пылающая Птица» рассказывал мне об этом. Вода, превращающаяся в прах, когда наступает ночь, и злой ветер, который вырывает у людей души из тел и меняет их местами, воздух, ядовитый, словно дыхание вулкана, и места, где воды морей возносятся над почвой, будто тучи, а единственная ошибка порой приводит к тому, что ты падаешь в пропасть. А ведь Бессмертный Флот выбрал сравнительно легкий путь морями и океанами; не знаю, что повстречали те, кто шел другими путями. Сколько беженцев никогда не пробились сквозь Хаос на нашу тропу времени.

Вор всматривался в капли света, сползающие вниз. Некоторые сталкивались и становились ярче, другие рассеивались светом и исчезали. Люди. Никогда не меняются.

— Через долгие годы странствий первые Нежеланные попали к нам. Во времена, когда рождались сильнейшие из наших нынешних богов, во времена, когда мир был молод. Наш мир, не их. Уже нет. Потому что они — где-то здесь. — Альтсин взмахнул рукой, и сожженная крона дерева рассыпалась в прах.

А пониже места, от которого жар пополз вверх, вырастала единственная ветка. Небольшая и гибкая.

— Это мы. Наш мир. Наша Ветка. И хотя мы считаем себя венцом творения, мы не больше, чем аберрация в истории. Нас не было бы, когда бы нечто не атаковало наше Древо. — Вор коротко фыркнул. — А они, Нежеланные, Отверженные, Проклятые, когда наконец добрались до мест, где человеческая жизнь все еще тлела на этой планете, были поражены. Потому что вы должны понимать: все пришельцы из будущего до какого-то момента разделяли совместное прошлое. По крайней мере, пока их Ветвь не отделилась от основного Ствола. Тем временем тут они встречали названия племен и народов, чьего существования не подтверждала их собственная память. Встречали богов, о которых они не слышали. Сперва мы приняли их гостеприимно, а первые группы не открывали, кто они такие на самом деле. Выдавали себя за странников из иных регионов Всевещности. А потом часть из них пришла к выводу, что смерть Древа Мира — наша вина, что это мы — или наши боги — сделали нечто уничтожившее их будущее. И на нас напали. Без предупреждения.

Корабль зашептал что-то тихо.

— Верно. Не все. И не так уж и охотно. Но некоторые — попытались. От боли, страха и отчаянья. А были они очень сильны. Венлегги обладали своей кафф, разумной сущностью, лишенной собственного «я», а Силой превосходящую любого из наших богов. По крайней мере до того момента, как мы убили большинство венлеггов. Эхлурехи принесли сюда артефакты, которые называли Книгами Памяти или Книгами Мира, Афхредоэуйинн на их языке. Множество таких вещей разместили на наших землях и попытались их… раскрыть. Этого невозможно описать, лейтенант. Афхредоэуйинн должны были вычеркнуть нашу реальность и наложить на нее — реальность их. С городами, материками и миллионами живых существ, записанных в те Книги. Даже наши боги не пытались понять, какая Сила способна совершить нечто подобное. Не могли уничтожить эти артефакты, могли только заставить землю их поглотить.

Вор поглядел на солдат. Часть из них посматривала на него как на безумца, часть — таращилась на обрубок деревца с одной веткой, которая упрямо ползла вверх.

— Нежеланные прибывали к нам больше сотни лет. И свыше века война выжигала наш мир. Но, клянусь жопой Владычицы Льда, неважно, кто ее начал — важно, кто не желал ее завершать. Наши боги давились Силой, что текла к ним из молитв миллионов перепуганных нападением почитателей, — и Сила пришлась им по вкусу. И даже когда верных становилось меньше, они не могли остановиться. Как пьяница, разрушающий собственный дом, чтобы сделать еще несколько глотков дешевого вина. Пока наконец не появилась Мощь иная, чем все они, бескрайняя, как океан, и безжалостная, будто шторм. И согнула волю всех — своей. Из остатков миров Нежеланных, из того, что они принесли с собой, Боги создали Мрак, после чего им приказали поселиться за ним, пока наш мир не восстановит силы, не залечит раны, чтобы те, кто желает сюда вернуться, могли найти тут новый дом.

Стражники обменялись взглядами.

— Понимаю ваше удивление. Где же тогда эти полосатые люди, в каком уголке мира обитают воины, чьим доспехом является их собственная кожа? Воспользовавшись тем, что Мощь, которая завершила Войны Богов, молчала, их обманули. Решили, что Мрак станет для них стеной, перейти которую они не сумеют, пока не вымрут. Были нарушены все договоры и клятвы. А потому сейчас, — вор позволил себе мерзейшую ухмылку, — некто выбил дыру в Мраке и стучится в наши двери. Железным сапогом.

Он резко выпрямился и встал перед солдатами. Некоторое время водил взглядом по загорелым лицам.

— Я передаю вам эту повесть, чтобы кто-то кроме меня ее знал. Расскажите ее людям, которым вы доверяете, расскажите, что вы тут видели, расскажите о тварях, что живут тут внизу, и об этой комнате. О Древе. И о Нежеланных — детях из уничтоженных будущих этого мира. О тех, кого обманули и предали и кто теперь возвращается. И, — вор улыбнулся без следа веселья в глазах, — знайте, что мне нет дела до их обид и до их жажды мести, в конце концов, они сами начали войну. Но мы должны знать, с кем сражаемся, потому что однажды нас уже едва не победили. Но рассказывайте эту историю шепотом, в сумраке, подальше от храмов и молелен, пока она не разойдется настолько, что никто не сумеет вырвать ее из человеческой памяти. Сперва вам не будут верить, станут смеяться над вами и вышучивать, но скоро поймут, что каждое из мертвых мечтаний нашего Древа Мира близится, чтобы надавать нам пинков под зад.

Рыжий офицер широко усмехнулся. Кажется — искренне.

— Не пытаешься ли ты превратить отряд Горной Стражи в банду безумных апостолов? Пророков? Знаешь, сколько таких бродит по горам?

— Это неважно, лейтенант. Мне и самому кажется, что один древний божок вновь пытается вертеть мной, как мошенник картами. Знание, которое я обрел, странствуя по северу и на этом корабле, — Альтсин указал на карты на стенах, — сделало меня самой разыскиваемой крысой в каналах. Отныне каждый бог захочет от меня избавиться, потому что в дни, которые грядут, они снова объявят святую войну с Нежеланными. Если узнают — а узнают наверняка, — что вы были со мной на этом корабле, то избавятся и от вас. Потому единственным вашим шансом остается распространить это повествование так широко, как только удастся. Пока убийство вас и меня не утратит смысл.

Они не набросились на него и не стали поносить, как он ожидал.

— Может оказаться по-всякому, Желудь, или как там тебя.

— Пусть я останусь Желудем, лейтенант. Знаю, что в ближайшие дни и месяцы будет много интересного.

— А что теперь?

— Теперь мы высадим вас на берег. «Ночная Жемчужина» подплывет поближе, а вы воспользуетесь ахерской лодкой, чтобы добраться до суши. Но шаман останется.

— Что ты с ним сделаешь?

— Ох, ничего плохого. Сперва уговорю мою подружку освободить его духа, а потом предложу ему кое-что. Как полагаю, довольно забавное. И думаю, такое, отказаться от чего он не сумеет.

Глава 45

Она очнулась, чувствуя, что плывет. Колыхалась легонько в ритме, который не мог быть чем-то иным, кроме ритма конских шагов.

Кони? Какие кони? Ведь кони убежали.

Она словно почувствовала удар в солнечное сплетение. Она согнулась, резко сев в… в чем-то, что оказалось куском материи, растянутой на жердях между конскими спинами.

Было темно.

— Спокойно. — Девушка на скакуне слева наклонила светлое лицо и внимательно поглядела на нее. — Как ты себя чувствуешь? Крови нет?

Деана помнила ее лицо. И имя. Кайлеан.

— Что?

— Между ногами. Крови нет? Даг сказала, что ее бабка говорила: такие потрясения могут навредить ребенку. И велела спросить об этом, как только ты очнешься.

Деана потянулась под пледы, ощупала живот, пах. «Молю тебя, Владычица, пусть все будет в порядке! Молю…»

Пальцы были чистыми.

Светловолосая девушка удовлетворенно кивнула.

— Знаешь, когда мы въехали на холм, царил такой хаос, что нам едва удалось забрать тебя оттуда. Половина поля битвы оказалась выжжена до голой земли, даже лес местами тлел. А потом ударило снова.

— Ударило?

— Где-то в лесу. Словно вулкан или что-то такое. Так говорят. Половину деревьев смело, а другую — подбросило вверх. Неплохо ты вжарила ту суку.

— Суку?

— Вижу, что ты уже умеешь повторять вопросы. Это хорошо. — Девушка явственно передернула плечами. — Знаешь, я вроде бы должна быть на ее стороне, но когда увидела, что стоит на той стене… Это не человек и не маг. Она морок и безумие. Солдаты зовут ее Кровавницей, по той красной полосе на шее. Якобы она почти богиня и…

— Где мы?

— Примерно в двадцати милях от поля боя. Убегаем. То есть отступаем.

Деана легла, глядя в темноту над головой.

— Ваши кони не запаниковали?

— Некоторые из нас в седле родились. — Кайлеан наклонилась и добавила с нажимом: — А у других просто умелые руки. Ты правда это сделала?

— О чем ты?

— Благословила того парня силой Агара и сделала его инструментом божественного гнева? Потому что так все говорят.

— Все?

Кто-то идущий около другого бока коня откашлялся басом. И доложил:

— Почти две тысячи Буйволов, три — Соловьев и три тысячи наемных. И еще около двух тысяч нуавахи. Но без слонов, моя госпожа.

— Коссе?

— Я выжил. Хотя и сам в это не верю.

Некоторое время она крутил в голове названные цифры.

— Десять тысяч?

— Десять.

Из тридцати пяти, которые утром готовились к бою. Милостивая Владычица!

— Постоянно подходят недобитки, особенно всадники, у кого понесли кони. До утра прибудет еще тысячи две людей. — Олювер некоторое время молчал, потом спросил тихо: — Ты благословишь меня, госпожа?

— Прости? — Она едва не рассмеялась.

— Как своего махаута. Чтобы я получил силу и сделался инструментом в руке Агара.

— Коссе, о чем ты, чтоб тебя, говоришь?

— Я это видел, госпожа. Все мы видели. Ты поцеловала его, а он пошел, чтобы стать гневом Владыки Огня. Ты — Пламя, Воля Агара.

— Ты — Пламя, Воля Агара… — зашумела вокруг темнота тысячами голосов.

Деана поняла, что, какой бы культ ни окружал ее раньше, он был лишь тенью того, который близится. А у нее не осталось ни шанса сбежать от него.

Она прикрыла глаза и, прижав ладонь к губам, дико захихикала.

* * *

Корабль подплыл к берегу на расстояние в двести ярдов — так близко, насколько позволяло дно, — и началась эвакуация. Альтсин глядел, как солдаты покидают судно, быстро и умело пользуясь ахерской лодкой. Похоже, они торопились оказаться как можно дальше от борта, полного чудовищ и тайн. Гайму могло разместить дюжину людей, и уже после нескольких рейсов все вместе с псами и санями оказались на берегу. Вор видел, как там продолжался яростный спор между Стражей и Крысами и наконец эти последние забрали двое саней и несколько собак и отправились в свою сторону.

Самое важное, что все сошли с борта. Он мог изображать перед солдатами какого угодно крутого парня, но ему требовался сон и отдых без риска проснуться, пытаясь дышать собственной кровью. «Ночная Жемчужина» наверняка не сделает ничего глупого, изломанный шаман тоже не станет доставлять проблем, но эти люди выглядели теми, кто чуть ли не ежедневно совершает безумные вещи. Он не мог им доверять, а потому им придется выпутываться самим.

Честно говоря, Альтсина больше беспокоило, как Шестая рота поступит с его рассказом. Попытается ли удержать его в секрете — или послушается его совета и понесет в мир?

К счастью, теперь эта тайна была не только его проблемой, хотя и не сказать, что благодаря осознанию этого он стал дышать спокойней.

Когда последние стражники загрузились в лодку и отплыли, «Ночная Жемчужина» неторопливо развернулась на запад. Туда, откуда приплыла. Ее безумный рейс на восток был только отчаянным бегством с места схватки с Андай’ей. Схватки, которую она едва не проиграла. Вслушиваясь в звуки, раздающиеся на корабле, Альтсин знал, что черное судно по-настоящему устало и ему больно. Ему необходима немедленная помощь. Вор уже догадался, что появление «Ночной Жемчужины» в этих водах связано с тем, что случилось на Литеранской возвышенности, где не закончившееся ничем рождение ана’бога сотрясло Силу. Но, хотя он многое бы отдал, чтобы поговорить с кем-то, кто принимал в этом участие, Альтсин решил пока отказаться от поиска свидетелей. Что ж, похоже, далеко на юге это и так кому-то удалось. Теперь у него было намерение доставить этот корабль в безопасные воды, прежде чем Андай’я отряхнется от шока последних событий и станет искать того, на кого она могла бы излить свой гнев.

С такими бабами, как она, лучше быть поосторожней.

Ахерский шаман, которого оставили на борту, спокойно спал. Корабль не освободил его духа, попавшего в ловушку, поскольку успел его поглотить, но, по крайней мере, перестал высасывать из Борехеда силы.

Ясное дело, по вежливой просьбе Альтсина.

* * *

Понверед Пустой Зуб разбил палатку на берегу и всю ночь молился племенным духам. Тщетно. Правда, лед, сковавший море, исчез, серые волны радостно шумели, но оставались мертвы. Мелкие морские создания еще не успели заполнить их, а за ними не пришли рыба, тюлени, моржи и киты. Пройдет много, много дней, прежде чем естественный ритм жизни вернется в эти края. Для них же будет слишком поздно.

Он был шаманом вот уже четыре десятилетия. Помнил годы обильные настолько, что даже собаки его народа толстели так, что почти волокли брюхи по земле, — и такие бедные, что в некоторых племенах умерли почти все старики и малые дети. Но ни разу не помнил чего-то такого: времен, когда смерть становилась избавлением. Все чаще его просили, чтобы он провел ритуал фууме — ритуал пожертвования, который позволял семье кормиться телом умершего родственника без того, чтобы разгневать его душу.

Только… что происходило с душами тех, кто ел такую пищу?

Но мог ли он их осуждать?

Понверед вышел из палатки и огляделся. Над морем, как и каждый день, висел туман, который скоро развеется, открывая мертвые волны. Шаман перевел взгляд на юг, на лагерь. Перевал в горах все еще сверкал железом. Люди не сойдут сюда, к ним, о нет, они просто станут смотреть, как его народ умирает.

Потом он увидел, что перевал оживает, а темные пятнышки, которые должны быть отрядами имперской пехоты, выходят и занимают позицию в защитном полукруге.

«Они что, ошалели? Правда думают, что мы попытаемся напасть на перевал?»

Для такого было уже поздно.

Шаман почувствовал ветер на спине, а среди палаток и шалашей ахерских племен вдруг раздались крики.

Он развернулся.

На него из тумана выползало гигантское черное чудище. Огромное, как половина их лагеря. Его нос вставал над головой Понвереда на высоту двухсот рослых охотников.

А потом с носа упала веревка и по ней соскользнул человек. Пустой Зуб его узнал.

Это был тот самый мужчина, который купил у них лодку.

— Подплыла ближе, чем я думал, — сказал пришелец на языке племен, широко улыбаясь. — Значит, тут неплохая глубина у самого берега.

Шаман открыл и закрыл рот дважды, прежде чем отозвался:

— Ты знаешь наш язык.

— Борехед довольно неплохой учитель. Он приплыл со мной.

Борехед. Пустой Зуб почувствовал, как при звуках этого имени в груди его распускается надежда, которая, однако, тут же погасла. Даже самый сильный из живущих нынче шаманов не наполнит моря рыбой.

— Чего ты хочешь, человек? — спросил он глухо.

Тот перестал улыбаться и сказал серьезным тоном:

— У твоего народа нет бога, шаман, и потому вы стали игрушкой в руках любого из Бессмертных. А у меня есть богиня-корабль, которая долгие дни сопротивлялась Андай’е, но которой теперь нужны верные. В ее теле живут твари, на них вы могли бы охотиться, пока не выплывете в воды, полные рыбы. Похоже, богиня покажет вам все, что вы должны знать, чтобы жить в ней и с нею.

Человек остановился и посмотрел на ахера, склонив голову набок.

— Борехед тоже согласился присоединиться к вам. Что скажешь на это?

Понверед Пустой Зуб молчал. Из слов чужака он запомнил два: охотиться и есть.

И все же он колебался.

— Мой народ… — попытался облечь свои опасения в слова шаман, — не умеет плавать на таких кораблях и не умеет на них жить.

Глаза мужчины, синие, словно стена ледника, блеснули.

— Грядут непростые времена, шаман. Времена крови и слез. Вы уже познали и одно, и другое, а будет еще хуже. Некоторое время я буду плавать с вами и помогу, насколько сумею. Может, я и окажусь не спасителем твоих людей, а их погибелью, но, по крайней мере, дам вам шанс. Это больше, чем вы получили от ледяной суки. И от остальных богов.

Понверед даже вздрогнул, задетый грубой правдой этих слов. Потом кивнул, потому что люди именно так выражают согласие, и выдавил:

— Я позову охотников.

Альтсин Авендех улыбнулся и пробормотал на языке Бессмертного Флота:

— Надеюсь, Оум, что тебе понравится моя идея. А если нет, — широко оскалился вор, — то поцелуй себя в свою деревянную задницу, сукин ты сын.

* * *

Ей снилось, что она тонет в море крови, густой, будто смола. Красные волны раз за разом заливали ее лицо, липли к коже, а когда она открывала глаза, то все было багряного цвета.

Она тонула, давилась, ей не хватало дыхания. И не могла поднять рук, чтобы пошевелить ими, потому что нечто удерживало их подле тела.

Она отчаянно крикнула, а кровь наполнила ее рот, нос, горло.

Она имела вкус гнили и смерти.

Кей’ла захлебнулась рождающимся в ней криком и вырвалась из объятий кошмара.

Она лежала на земле.

Была связана.

Глаза ее склеивала некая масса, и она не могла разлепить их.

Девочка открыла рот, чтобы что-то сказать, но тогда кто-то положил палец на ее губы.

— Ш-ш-ш. Ничего не говори… Тебя сильно ударили по голове. У тебя на глазах кровь. Я тебя умою.

Это был анахо, язык верданно, но слова звучали со странным акцентом. Некто выговаривал их старательно и медленно, будто знал только базовые обороты и не хотел сделать ошибку.

Влажная тряпка притронулась к ее лбу. Легко и осторожно.

Кей’ла подняла веки — только когда почувствовала, что они чисты.

Над собой она увидела лицо женщины, что могла быть ее бабкой; лицо, медленно проигрывавшее бой с морщинами, но все равно остававшееся некоторым образом красивым. У женщины были темные глаза и темные, пронизанные сединой волосы, постриженные коротко, словно у мужчины.

— Ты меня видишь.

— Да.

— Ясно… то есть отчетливо?

— Отчетливо.

— Хорошо. Мать хочет поговорить с тобой.

Мать? Значит, мать этой старой женщины?

— Э’енретусах, — услышала она другой женский голос. — Сумверт он ноар.

Появился мужчина, и вместе с женщиной, которая обмывала ей лицо, они подняли Кей’лу, которая благодаря этому поняла, что кто-то привязал ее к доске. Ноги, туловище, руки ее были спеленаты, словно у младенца в люльке. Девочка дико задергалась.

— Не нужно, мы привязали тебя ради твоей же безопасности, — пояснила вторая женщина, та, что приказала ее поднять. — Э’кале. Разверните ее.

Ее развернули. А Кей’ла снова захлебнулась воздухом. На этот раз от удивления.

Впереди, не далее чем в пяти ярдах, на спине большого животного сидела женщина, которая светилась красотой настолько нереальной, что выглядела богиней. Черные, до плеч, волосы стекали вдоль треугольного гладкого лица с небольшим носом и полными красными губами, за которые любая из старших сестер Кей’лы дала бы себя на куски порезать. Но все это блекло в сиянии больших темных глаз под длинными ресницами.

Но дело было не в волосах или глазах, носе или губах — но в целостности, в какую складывались эти черты.

Самый красивый конь в табуне вовсе не обязательно обладает самыми длинными ногами, пышнейшим хвостом или самой красивой шеей.

Зато у него наилучшие пропорции.

Девочка знала, что не позабудет этого лица. Никогда.

А потом до нее дошло, где она находится и что происходит вокруг.

А вокруг была армия людей. Кей’ла видела отряды мечников, с ног до головы одетых в белое, в белых масках. Воины держали в ладонях длинные, узкие клинки, такие же белые, как и их одежды. Краем глаза, потому что все еще не могла шевелить головой, девочка заметила отряд всадников на животных, которые выглядели как снаряженные в битву лошади, но броня их составляла части тел этих животных. Да и каждое из них было на два фута выше, чем самые мощные кони верданно.

Группа высоких — футов в восемь — великанов с синей кожей держала в руках гигантские арбалеты. Их чешуйчатые доспехи поблескивали золотом.

Слева… Кей’ла почувствовала дрожь, когда увидела сотни серокожих убийц, сидящих на окровавленной земле и спокойно чистящих оружие.

Справа была куча камней, оставшихся от колонны, которая…

Воспоминания свалились на Кей’лу, словно каменная куча на голову.

Вайхиры. Уста Земли. Два Пальца. Пледик…

Пледик!

Должно быть, она непроизвольно прошептала это, потому что красавица на конской спине вежливо хмыкнула.

— Вижу, память возвращается к тебе. Каналоо — здесь.

Пледик вышел из-за скакуна женщины. На животе и груди у него были повязки, рука — подвешена. Но лицо его сияло радостью и счастьем.

Вот только смотрел он не на Кей’лу, а на сидящую на бронированной твари женщину.

— У каналоо одна-единственная госпожа. На всю жизнь. Но он достаточно сообразительное и послушное создание, — пояснила черноволосая. — Когда я узнала, что одна из моих Дочерей планирует бегство, я подменила ее стражника на такого, которого раньше связала с собой. А значит, он все время был мой, даже когда рос вместе с ней. Потом она попыталась его убить, а его и твоя судьба сплелись в странный узел. И все же я благодарна, что ты его ко мне привела.

Женщина махнула рукой, и Пледик послушно отошел, даже не глянувши на Кей’лу. Девочка смотрела на это и чувствовала, словно кто-то вырвал душу из ее тела.

— Он — мой, — прошептала она бессильно.

— Нет. — Красавица на коне послала ей высокомерную улыбку. — Он притворялся, что он твой. Похоже, решил, что это поможет ему вернуться домой. А может, ты пробудила его интерес? Он умнее, чем тебе кажется.

— Но я… я приказала ему, чтобы он убил меня, а он не хотел. Пытался убить себя, я едва успела ему помешать.

— А как долго бы он прожил, когда бы убил тебя в поселении вайхиров?

— Откуда…

— Он рассказал мне об этом. Видишь, как мало ты знаешь о своем каналоо? Ты и правда полагаешь, что удержала бы его, если бы он действительно собрался покончить с собственной жизнью?

Девочка чувствовала, как что-то в ней умирает. Пледик. Пледик тоже был частью мира, который ее предавал на каждом шагу.

— Тебе удобно? — Черноглазая красавица, казалось, не замечает раздирающих Кей’лу эмоций.

Нет. Ей не было удобно. Ей казалось, словно веревки вытягивают из нее дыхание и она вот-вот потеряет сознание.

— Почему меня связали?

Старшая из женщин, которая все еще придерживала доску, вскинулась.

— Я целительница. Это не веревки. Повязки. Шея повреждена.

— Не переживай. — Сидящая на скакуне послала Кей’ле успокаивающую улыбку. — Ты выздоровеешь. Но сейчас тебе надо лечиться. А за то, что ты освободила бога вайхиров и стала клинком, который пошире рассек Мрак, я очень тебе благодарна.

Девочка вспомнила красного гиганта, качнувшего землю. От него нигде не было и следа.

— Он умер?

— Товет? Нет. Насытился душами тысяч своих детей и сбежал. Не думаю, чтобы вайхиры пришли в себя после такого, но так даже лучше. Они были не более чем разумным оружием, созданным на одной из Ветвей достаточно глупой и высокомерной разновидностью человечества. Их время должно было завершиться еще столетия назад.

— Они обороняли мир.

— Они ничего не обороняли. Бессмысленно истекали кровью в пустой войне, потому что такова их природа. И мешали нам исследовать и раскрывать тайны Долины Печали.

Кей’ла прикрыла глаза, но все равно предательские слезы потекли по щекам. Ложь. Все, что сказала ей Уста Земли, было ложью. Та использовала ее только для того, чтобы освободить своего бога.

«Надеюсь, — подумала Кей’ла, — что тебе было больно, когда он жрал твою душу».

— Вы меня убьете? — спросила она тихо, не зная, какого ответа ждет.

Услышала, как скакун черноволосой приближается, а когда открыла глаза, женщина стояла перед ней и ласково улыбалась.

— Ты человек, дитя человеческое, даже если происходишь от ублюдочной Ветви нашего Древа Мира. А я уже тысячелетия делаю все, чтобы спасти каждое наше дитя. Я — Мать беженцев, называемых Добрыми Господами. Я предводительствую обманутыми и преданными беглецами, все мечты которых были разрушены. Мы не убиваем человеческих детей, не используем их как оружие, только сражаемся за каждого из них изо всех своих сил. Ты в безопасности. Вайхиры разбежались, охваченные безумием, чудища Долины попрятались, испуганные освобождением Товета. Я прибыла с моими войсками, чтобы проверить, что за потрясение охватило Долину Печали. Мы шли за ордой четвероруких и видели, что ты сделала.

Она погладила щеку девочки, а та почувствовала, как под этим прикосновением что-то в ней лопается.

— Про… прости, — зарыдала она.

— Не проси прощения. Я уже говорила тебе. Все сложилось хорошо. Ты сломала клинч, в котором мы находились уже много лет. Но сейчас нам нужно уходить. Нас мало, чтобы обороняться, когда твари Долины придут в себя от шока. Пока что можешь заснуть.

Мать взглянула со значением на женщину, которая обмывала Кей’ле лицо, а девочка почувствовала на губах прикосновение небольшой бутылочки.

— Пей, — произнесла старая исцелительница.

Напиток на вкус был как мед.

И принес сон, на этот раз без кошмаров.

Эпилог 1

Черноволосая села назад на анх’огера и уехала. Каналоо бежал рядом, радостно подпрыгивая. Она подумала, что если раны снизят его возможности, то придется его усыпить.

Сак Зендовер, командующий Белой Гвардии, появился с другой стороны скакуна. Его воины уже расставили защитный веер, но сам он был освобожден от обязанностей службы в первых шеренгах.

Не сдерживая бега, даже не сбиваясь с ритма, Зендовер стянул уон-калхх. Липкие нити белой слизи остались на его лице. Он заморгал, как обычно, когда возвращалась главная личность, а потом взглянул на женщину из-под светлых бровей, глазами цвета жемчужницы.

— Нам удалось, Мать.

Она покачала головой:

— Пока что нет. Нас ждет немало битв, дружище. Узурпаторы не сдадутся так легко.

Он чуть улыбнулся. Был плодом нескольких поколений тщательной селекции, призванной создать совершенное оружие. Даже лучшее, чем вайхиры.

— Та, что зовется Владычицей Судьбы, снова просит о встрече.

— Пусть ждет. А ты проследи, чтобы главный лагерь был готов к выходу, едва мы до него доберемся.

— Слушаюсь, Мать.

Он побежал трусцой, чтобы отослать гонцов.

Только она знала, как близко они оказались от нового поражения. Фавенн’ облерис была настолько мощной аберрацией, что пробивалась сквозь Мрак, доставая до мест в настоящем мире, единственном настоящем мире, который остался для человечества. Такие места там называли по-разному: Проклятыми Землями, Маточниками Хаоса или Урочищами. И именно отсюда, из Долины Печали, попадали в настоящий мир твари, которых боялись и которых убивали. Но твари эти шли туда сквозь щели, что открывались буквально на несколько мгновений, причем в случайных местах, а она и другие Изгнанники столетиями искали способ сломать барьер на больший срок, а лучше — навсегда.

Открыли же его случайно, несколько лет назад, когда Канайонесс удрала из тюрьмы, в которой должна была расплачиваться за свое преступление. Ее бегство создало в одном селе по ту сторону малое Урочище. А когда там столкнулись отряды людей и твари из Долины, когда там применили мощные боевые заклинания — произошло нечто странное.

Сотни душ, вырванных из тел и дергающих за струны Всевещности, удары Силы и одновременный натиск со стороны Мрака разорвали Барьер. Всего на несколько часов, но и это было в сотни раз дольше, чем обычно.

И тогда родился план.

А если использовать не малое, а большое Урочище? Если пролить кровь не пары сотен, а нескольких десятков тысяч жертв? И если со стороны истинного мира Силой ударит не чародей — или даже много чародеев, — но сущность куда большая по силе? Ана’бог или один из этих местных предательских божков, пытающийся с ним справиться? Потому что не могли же они проигнорировать эдакую конкуренцию.

На ветреной равнине, где столкнулись армии конных воителей и боевые лагеря, им этого сделать не удалось. Возможно, оттого, что посланная туда Дочь, пусть верная и преданная, не обладала точными знаниями о плане и позволила человеческим армиям провести битву чересчур далеко от Урочища. Не слишком сильно давила на своего раба, чтобы тот начал бой позже и позволил фургонам пришельцев втянуться вглубь страны, пусть даже ценой уничтожения части его сил. Сама битва, проведенная в плохом месте и в недолжное время, не выдала бы планов Изгнанников, но преждевременное и почти удачное рождение ана’бога — черноволосая невольно взглянула на ребенка, что несли рядом, — было скверной неожиданностью. Во-первых, появление первого за тысячелетия протобога могло возбудить подозрения среди местных Бессмертных. Во-вторых, не эта малышка должна была стать плотью для такой сущности.

Узурпаторы. Мир и правда требует порядка и совершенства.

В портовом городе, рядом с Урочищем, случайно был найден почти полный ана’бог, мрачная, мерзкая сущность, живущая в древнем артефакте. Одна местная богиня, боясь того, что грядет, предложила союз. Обещала устроить резню в городе, вызвать ана’бога и даже помочь схватить Канайонесс, которая вступила в игру, — а взамен просила для себя местечко в новом мировом порядке.

Женщина, которую называли Матерью Добрых Господ, тяжело вздохнула. Канайонесс. Ее настоящая дочь была ошибкой. Истинным семенем Хаоса.

Она улыбнулась этой мысли.

Но события снова пошли не так, как должно: рождающийся ана’бог был уничтожен, резня — остановлена.

А она все еще не знала, что пошло не так.

Однако это не имело никакого значения, поскольку мир Узурпаторов был полон конфликтов и гнева и следующего случая не пришлось ждать слишком долго. Правда, она рассчитывала, что бунтовщики в южных странах ринутся на штурм города, в котором Агар-от-Огня, этот дурак-святоша, разместил фрагмент своей реальности. Он резонировал с Урочищем так, что Сила, использованная поблизости, наверняка бы вырвала дыру, заодно уничтожив и Око. Как было бы прекрасно: одним ударом сломать барьер и отрезать Агара от реального мира… А может, даже и ранить этого огненного божка?

Ей даже не пришлось особо стараться, чтобы найти кандидата на плоть для ана’бога. Ненависть и жажда мести, особенно одной из сторон, были так велики, что существовал реальный шанс, что любой с минимальным талантом к использованию Силы станет притягивать к себе души. Ее агенты на этот раз действовали осторожно и терпеливо, подогревая атмосферу сплетнями и провокациями, пока вся страна не вспыхнула.

Хотя следовало признать: сила новорожденной сущности поймала врасплох даже ее. Тем сильнее ударил по ней Владыка Огня — и тем сильнее отреагировало укрытое в лесу безымянное Урочище.

Боги Узурпаторов собственными руками уничтожили то, что оберегали три с половиной тысячи лет.

Лишь освобождение Товета было настоящей неожиданностью, даже если она и собиралась сделать это самолично. Потому-то, когда армии по ту сторону Мрака поднялись к битве, она собрала собственные войска и отправилась к плененному божку. План состоял в том, что конденсированная ненависть четверорукого бога ударит в Долину, а тем самым, изнутри — во все Урочища, увеличивая дыру. Но, вместо того чтобы пробиваться сквозь тварей, они шли по следам резни, устроенной вайхирами.

Она приказала ускорить марш, переполненная дурными предчувствиями. Четверорукие не соединялись и не использовали Силу вот уже столетия, с той поры как утратили контакт со своим богом. Что же случилось? Отчего они набрались такой отваги?

Мать снова взглянула на девочку. Та спала. Такая маленькая и хрупкая. Это она едва не стала ана’богом во время первой попытки. Не удалось, но каким-то образом тысячи духов все еще находились рядом с ней. Разве что она была…

Сак Зендовер подбежал к скакуну.

— Приказы отданы, Мать.

— Хорошо.

Он заколебался на миг, что было ему совершенно несвойственно.

— Когда я находился глубоко в калхх, то подумал, не лучше ли избавиться от этого ребенка… Мы видели, что она может.

Мать позволила себе легкую улыбку. Такое решение было едва ли не вписано заранее в его сортовую линию.

— Ее Сила велика, но не подавляюща.

— Но…

— Надень уон-калхх, — приказала она.

Он без слова возражения приклеил маску к лицу, и, прежде чем сделал несколько шагов, в нем изменилось все, даже то, как он ставил ноги. Уон-калхх был наследием цивилизации одной из Ветвей, сохранял в себе память движений, умения и тени воспоминаний нескольких десятков предыдущих владельцев из сортовой линии Зендоверов. Когда Сак постареет или погибнет, маска соберет и его частичку. В этот момент, кроме собственных превосходных талантов поединщика, командир Белой Гвардии обладал также умениями всех своих предков.

И потому она теперь обращалась к ним всем, поскольку существовал реальный шанс, что эта малышка — самая важная персона во всем мире, а Саку Зендоверу не следовало иметь относительно этого никаких сомнений.

— Та сука, что отобрала у нас победу, называемая Баэльта’Матран, еще не существует в этой временной линии. Но не исключено, что мы как раз на нее смотрим.

Один из мечей воина выскочил из ножен так быстро, словно материализовался в его руке.

— Хочешь ее убить? Привести к слому еще одной временной линии и отрезать последнюю Ветвь от Древа Человечества? Если это она — и если сейчас погибнет, — то никто не остановит резню, что случится три с половиной тысячи лет назад. Мы выиграли, но обладали ли мы достаточными силами, чтобы вырасти на пепле после победы? Или же мы погибли бы под небом, затянутым дымом? Если бы я была уверена, что убийство так называемой Праматери гарантирует нам выигрыш, я не колебалась бы ни минуты, даже означай это, что мы обе останемся на пылающей Ветви, глядя, как она распадается.

— Ради будущего, — загудел Сак из-под маски.

— Ради будущего, — повторила она. — Я должна быть уверена, прежде чем мы предпримем какие-то шаги в этом деле.

— Канайонесс захочет ее убить. — Он уронил имя так, словно оно слишком много весило.

— А я очень хочу увидеть мою дочь дома. Да и ты свою — наверняка тоже. Потому хотя бы какую-то пользу от этой животинки мы поимеем. Так или иначе.

Эпилог 2

Йатех стоял у окна и смотрел, как серая пыль засыпает город. Отовсюду был слышен перезвон колоколов, удары в гонги и рев труб, в зависимости от того, что именно в данном храме использовали, чтобы призывать помощь собственного бога.

«Боги тут не помогут», — подумал он.

Вспомнил фрагменты легенд иссарам, которые говорили о конце света, оплаканного черными слезами.

Понкее-Лаа кипел с самого утра, с того момента, когда на южном горизонте показалось облако пыли. Багряные взгорья — таким было это название на всех языках, используемых в городе. Багряные взгорья взорвались. А вместе с ними наверняка погибли и все живущие там искатели тайн и ловцы чудовищ.

Он не обращал на это внимания.

Спокойно, без спешки оделся. Конец света концом света, но это еще не причина бегать в расстегнутых штанах.

Иатех надел пояс с мечами, вышел из комнаты и направился в соседний дом. Это был кабак, которым управляла банда, руководимая сильной Лигой Шапки. Прожив тут достаточно долго, иссарец натыкался на это название то тут, то там. В кабаке за соответствую цену можно было курить, жевать либо пить то, что забирало человека в очень далекое странствие.

Сторожащий у дверей крепыш узнал его издалека и, чуть кланяясь, впустил внутрь. С того времени, как Йатех подрезал ему одно ухо, он уже не спорил о его праве наведываться в эту нору.

Воин спустился в подвал, как всегда пытаясь не наступить на пятна мочи и блевотины. И, как всегда, пинком отворил последнюю дверь.

Иавва приветствовала его ясным взглядом. С того момента, как она искалечила нескольких бандюков, которые слишком настойчиво приставали к Канайонесс, девушек оставили в покое. Йатех проведывал их каждый день, принося новые и новые бутылочки водки и проверяя, все ли в порядке. С того момента, как Малышка Канна вернулась из Храма Реагвира, она не выходила из этой норы.

Он наклонился и проверил, дышит ли она. Пахла она мерзко. А потом он сделал нечто, что Иавва позволяла делать только ему: поднял лежащую без движения Канайонесс со смердящего сенника и забросил себе на плечо.

— Идешь? — спросил он блондинку. — Мы ведь не можем позволить ей проспать конец света.

Глоссарий

ВАЖНЕЙШИЕ БОГИ

Агар Красный — Владыка Огня

Андай’я — Владычица Льда

Баэльта’Матран — праматерь богов

Галлег — Владыка Гроз

Ганр и Аэлурди — Близнецы Морей

Дресс — Владычица Ветров

Лааль Сероволосая — Владычица Лошадей, Владычица Степей

Лавейра — Владычица Всходов, богиня, особо почитаемая на юге континента

Майха — Владычица Войны

Реагвир — Владыка Битв

Сетрен Бык — Владыка Чудищ, Рогатый

Эйфра — Владычица Предназначения, Владычица Судьбы

ВАЖНЕЙШИЕ ПЕРСОНАЖИ

Шестая рота Шестого полка Горной Стражи

Кеннет-лив-Даравит, Вархенн Велергорф, Андан-кей-Треффер, Берф Мавс, Цервес Фенл, Версен-хон-Лавонс, Омне Венк, Фенло Нур, Азгер Лавегз, Бланд, Тенх-кеа-Динсах, Малаве Гринцель, Гессен Панцв, Рубне Кловр (Елка), Жердь.

Чаардан генерала Ласкольника

Генно Ласкольник, Файлен, Нияр, Ландех, Сарден Ваэдроник (Кошкодур), Дагена, Лея, Верия, Йанне Неварив, Кайлеан.

Торин — боевой жеребец Кайлеан-анн-Алеван.

Бердеф — призрак пса, сопровождающий Кайлеан.

Императорский дворец в Меекхане

Креган-бер-Арленс — император Меекханской империи.

Люво-асв-Нодарес — Первая Крыса Норы.

Анде Салурин — Вторая Крыса Норы.

Гентрелл-кан-Овар — Третья Крыса Норы.

Эвсевения (Сука) Вамлесх — Первая Гончая Империи.

Мавило Ванесарес — Бурый Ключник, командующий личными слугами Императора.

Армия рабов

Кахель-сав-Кирху, Кровавый Кахелле — бывший лейтенант меекханской армии, главнокомандующий армии рабов.

Поре Лун Дхаро — бывший командир а’кеера Молний, сейчас командир невольничьей кавалерии.

Кор’бен Ольхевар — бывший фелано Ручья лагеря Кай’ве, командир невольничьих лагерей.

Колесо — девушка, спасенная из золотого рудника.

Люка-вер-Клитус — десятник Третьей роты Полка Волка, опекун Колеса.

Уваре Лев — командир немеекханских рабов, происходящих из разных стран Юга.

Белый Коноверин

Деана д’Кллеан — Пламя Агара, Госпожа Ока, иссарская воительница, неформальная владычица Белого Коноверина, сестра Йатеха д’Кллеан.

Эвикиат из Смесха — Великий Кохир Двора, высший чиновник княжеского двора в Белом Коноверине.

Варала из Омера — первая княжеская наложница, мать князя Лавенереса, сейчас — управительница Дома Женщин.

Сухи — княжеский отравитель.

Самий — княжеский махаут.

Коссе Олювер — аф’гемид Рода Буйвола.

Вуар Сампоре — аф’гемид Рода Соловья.

Бримгорн Уве — главный командир корпуса слонов и отрядов нуавахи.

Умнерес из Лувы — главный маг коноверинской армии.

Мрак

Кей’ла Калевенх — верданнская девочка, потерявшаяся во Мраке, которая несколько месяцев назад едва не стала ана’богом.

Пледик — каналоо Добрых Господ, сопровождающий Кей’лу.

а’санверх — ловец душ, артефакт, происходящий из домена Добрых Господ, чаще всего привязывающий душу умирающей персоны и оставляющий ее при теле, часто в такой форме, что ее не удается отделить от владельца без уничтожения.

эвелунрех — серый, каста воинов, лишенных душ охотников, следопытов и убийц, которые одни только и умеют в безопасности пересекать барьер Мрака.

Добрые Господа — общее название сообщества Нежеланных, выгнанных за Мрак.

вех’заав — элита среди эвелунрех, единственные, которые могут сравниться по своим умениям с каналоо и хел’заавами.

везуре’х — родовое сообщество, охватывающее персон с определенными психофизиологическими свойствами, подбираемая согласно представлениям о породе у Добрых Господ.

вайхиры (в том числе Два Пальца, Черный Белый, Кубок Воды, Кусок Железа, Уста Земли) — раса четвероруких сущств, обитающих во Мраке, созданных как оружие одной из уже не существующих групп Нежеланных.

Фавенн’ облерис — Долина Печали, место, в котором сильнее всего видны искажения и аберрации, происходящие из уничтоженной Книги Мира.

Товет — бог вайхиров.

ОСТАЛЬНЫЕ ПЕРСОНАЖИ, ПОНЯТИЯ И МЕСТА

Авелонея Длинный Палец — третья среди слуг Великой Библиотеки.

авендери — «божий сосуд», «избранные», «благословенные»; согласно нынешним представлениям, смертные, которые во времена Войн Богов получали честь носить в себе фрагмент души бога.

аль’федри — друзья.

Амонерия — остров сеехийцев.

амри — «домашние», высшая каста рабов в Коноверине, охватывающая рабов, обученных специальным умениям: языкам, лечению, музыке, поварскому искусству, — личные слуги и пр.

ана’бог — понятие, описывающее любое существо или предмет, которые в результате поглощения гигантского числа душ получают силу, сравнимую с силой Бессмертных.

анахо’ла, анахо и ав’анахо — язык низкий, язык и высокий язык — три главных языка, используемые племенами Фургонщиков верданно.

Анд’эверс Калевенх — главнокомандующий лагеря Нев’харр, большого каравана Фургонщиков, который принимал участие в битве при Броде Лассы, отец Кей’лы Калеванх.

Аонель Тамарэ из клана Вырхх — Черная Ведьма племени гхамлаков.

аувини — «пепельные», средняя каста рабов в Коноверине, обычно используемые для работ, которые требуют умений в каком-то ремесле, например кузнецы, шорники, ткачи и пр.

аф’гемид — титул командира Рода Войны.

афраагра — в традиции иссарам «место рождения», любое иссарское поселение, существующее настолько долго, чтобы построить там постоянные дома и воспитать детей.

Афхредоэуйинн — Книга Памяти, Книга Мира, один из мощнейших артефактов времен Войн Богов, обладающий возможностью изменять либо искажать реальность.

ахира — главная усадьба Рода Войны, чаще всего закрытый комплекс гарнизонного типа, где живут и тренируются коноверинские солдаты-невольники.

Белый Коноверин — одно из меньших, но одновременно богатейшее княжество Даэльтр’эд.

Борехед Мясник — один из сильнейших ахерских шаманов.

геийв — Язык Огня, традиционный язык, столетиями используемый аристократией и жрецами Белого Коноверина.

д’яхирры — племя Деаны.

Даэльтр’эд — общее название ряда царств, княжеств и вольных городов на южном конце континента.

Деменайя — Королева Невольников в Белом Коноверине.

Денготааг — Меч Реагвира, согласно учению Храма Реагвира, истинный меч бога, которым Владыка Битв владел во время войн с Нежеланными; на самом деле — сперва лишенный самосознания фрагмент души бога, запертый в форме меча, выполняющий функции врат, соединяющих реальность Реагвира с миром смертных.

Долина Дхавии — святейшее место сеехийцев, полумифическая долина, укрытая на западном конце Амонерии, местопребывание их племенного бога.

дурвон — знак Сломанного Меча, стилизованный знак Храма Реагвира в Понкее-Лаа, который носит на одеждах храмовая стража и который татуируют на телах наиболее фанатичные последователи.

Иавва — Приемная Дочь, сопровождающая Малышки Канны и Йатеха.

ифир — средней длины меч с изогнутым клинком, потомок «длинного зуба».

Иавенир — Дитя Коней, Отец Войны, главный вождь се-кохландийских племен.

к’иссари — диалект, чаще всего используемый племенами иссарам.

Ка’элиру — Сапфировый Меч Рода Тростника, первый среди мастеров меча Тростников.

кайхи — «грязные», низшая каста рабов в Коноверине, работающая на рудниках и на плантациях, на корчевании лесов, мелиорации и пр.

Камбехия — юго-восточный сосед Коноверина, главный торговый, политический и военный конкурент княжества.

Кан’нолет — оазис в Сак Он Валла, где, согласно легендам иссарам, Харуди начал свою проповедь.

Канайонесс (Малышка Канна) — товарищ и госпожа Йатеха, одна из самых разыскиваемых персон в Империи и за ее пределами.

Кевретх — шпион из дружины Крыс, сопровождающих Шестую роту.

кендет’х — «путь», шестьсот двадцать две молитвы, регулирующие религиозную и этическую систему иссарам.

Керу’вельн, Носящий Мечи — имя, которое Малышка Канна дала Йатеху.

Клоц — солдат и стражник из дружины Крыс, сопровождающих Шестую роту.

кохха — традиционное оружие вайхиров, разновидность короткого (около пяти футов длиной) окованного боевого шеста.

кхаанс — боевой транс, который достигается мастерами и лучшими воинами иссарам.

лаагвара — товарищество в бою, термин из языка иссарам.

лаагха — товарищество в пути, термин из языка иссарам.

Лавенерес из Белого Коноверина — князь крови, Брат Огня, Дитя Огня.

Ленгана х’Леннс — женщина из племени д’рисс, вышедшая замуж за старшего из рода х’Леннс, охваченная ненавистью к Империи и ко всему, что с ней связано.

Маахир — первый среди княжеских слонов в Белом Коноверине.

Магархи — горы на юге Травахен, отделяющие Даэльтр’эд от пустыни.

Моива Самрех — чародейка из боевой дружины Крысиной Норы, использует аспект Жгучей Иглы.

нуавахи — вспомогательные отряды легкой пехоты, состоящие из лучников, пращников и метателей дротиков, рекрутированных среди погонщиков слонов и городской бедноты.

Обрар Пламенный из Камбехии — князь, претендовавший на титул Наследника Огня, убитый Деаной д’Кллеан в поединке.

озеро Ксес — озеро неподалеку от Белого Коноверина.

Олаг-хес-Бренд — Крыса третьего класса, командир дружины Крыс, которая должна была установить контакт с Шестой ротой и перевезти ее на восток.

Онелия Умбра (Лайва-сон-Барен) — беглянка из-за Мрака, из дома Добрых Господ.

Оум — разбитый корабль Бессмертного Флота, нынче племенной бог сеехийских племен.

Полус и Анссер — близнецы, отравители и тайные убийцы из дружины Крыс, сопровождающей Шестую роту.

Понкее-Лаа — крупнейший город западного побережья континента, расположенный в устье Эльхаран; официально часть княжества Фииланд, по факту же, учитывая экономическую политическую и военную силу, независимый торговый город-государство.

похе — боевое безумие, в которое порой впадают вайхиры, почти полностью отнимающее у них возможность мыслить.

Самаиды — последняя глихийская династия, правящая Коноверином.

сани — «огонек», согласно верованиям иссарам, источник силы мастеров меча.

се-кохландийцы — собирательное название для заселяющих Великие степи кочевых племен; в прошлом их нападение едва не привело к гибели Меекханской империи.

Совиненн Дирних — взбунтовавшийся Сын Войны, владеющий западной частью Великих степей, поддерживаемый Империей.

суанари — нынешний язык Даэльтр’эд.

тальхер — короткая сабля с s-образно изогнутым клинком.

Травахен — пустыня, называемая Иссарским Проклятием.

Фургонщики верданно — группа племен, обитавших на Литеранской возвышенности, характеризирующая-ся отказом — по религиозным причинам — от езды на лошадях. Вытесненные с родины се-кохландийцами, некоторое время обитали в Империи, после чего отбили возвышенность у кочевников.

хаффда — верхняя одежда иссарам, состоящая из от одного до трех слоев материала, часто — расшитая.

цманея — лекарство, замедляющее сердцебиение и сгущающее кровь.

Эккенхард Плаверс — Свободная Крыса, член неформальной элиты внутренней разведки Империи.

экхаар — завеса для лица у иссарам.

Примечания

1

Элемент защитного доспеха, надеваемый на предплечье; наручень.

Content

Роберт М. Вегнер
Каждая мертвая мечта

Часть I НАТЯНУТАЯ ТЕТИВА

Пролог

Интерлюдия

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Интерлюдия

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Интерлюдия

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Интерлюдия

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Часть II ТРЕСНУВШАЯ СТЕНА

Глава 21

Интерлюдия

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Интерлюдия

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Интерлюдия

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Интерлюдия

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Эпилог 1

Эпилог 2

Глоссарий

Примечания