Дарья Беляева

ДОЛБАНЫЕ ГОРОДА

Подкаст: Бог у телика, а я снова дома

И я сказал:

— Раз.

И я сказал:

— Два.

А потом сказал:

— Три.

Но все равно спросил:

— Готов?

И добавил, не выдержав:

— Угадай, в какой ситуации я говорил то же самое твоей мамке?

Леви поморщился, словно съел что-то кислое, секундная пауза, и я услышал:

— Ты заткнешься, наконец, или нет? Ты разбудил меня в шесть утра ради этой божественной шутки?

— Нет, чтобы посмотреть на твое лицо.

За окном все серое, пыльное, по-утреннему скучное, как слабый кофе без сахара, который сейчас заваривали в тысячах домов. Мир был похож на человека, приходящего в себя после изнурительной болезни: неловкие попытки подняться с кровати, утренние стояки, раскалывающиеся от боли головы, первые сигаретки.

Славное место для того, чтобы родиться, прожить странную, суматошную жизнь и дождаться, пока тебя зароют, как будто ты какой-то клад. Когда я был мелкий и думал еще, что люди имеют какую-никакую ценность, мне казалось, что мертвых зарывают в землю именно поэтому. Как сундуки с золотыми монетками и аляповатыми кубками, украшенными рубинами.

Дальше немножко пожил, и все окончательно понял. Господь Всемогущий создал меня, чтобы я тут немножко поболтал, и на этом, в общем-то, все.

— Хотя бы причешись, если уж ты решил что-то снимать.

— Зачем? Мама сказала, что я самый красивый мальчик во всем Новом Мировом Порядке.

Я замолчал на секунду, но, когда Леви открыл рот, добавил:

— Твоя мама.

— Ты меня достал. Серьезно, ты меня достал, я сейчас пойду домой и еще полчаса посплю. А ты пойдешь к черту со своими видосами.

Леви это такой особый человек, который может говорить о том, что развернется и уйдет, но не уходит все равно. Так мы дружили с самого-самого-самого детства, с золотых времен, когда конфеты еще радовали меня больше, чем порно с ампутантами. Короче, пока я не чокнулся и не повзрослел.

Я повернулся к монитору, на экране которого увидел довольного, как для шести тридцати утра, себя, и недовольного, как всегда, Леви. Мы оба смотрели на свои изображения, это такая важная фишка для поколения, чокнувшегося на нарциссических дополнениях: соцсети, массмедиа, карьерные перспективы и дорогие мобильники.

Леви склонил голову, рассматривая себя, пытаясь, прежде, чем я начну запись, найти выражение лица, которая не выдает в нем невротика. Я сказал:

— Делай что хочешь, Леви, но не выгляди так, словно тебе предлагают отсос, а ты думаешь «только с презервативом, иначе мама меня убьет».

— Надеюсь, толпа тебя линчует, Макси.

— Это же цель моей жизни! И чтобы все были с вилами и факелами, как в старых киношках!

И я такой: Господь Всемогущий, спасибо, все было прекрасно и ничуть не больно.

А Господь такой: Макси, это же растиражированная цитата Воннегута, вот это ты посредственность.

Тут бы я, конечно, обиделся, но дальше факелы, виллы, и окровавленная надпись гейм-овер, как в ретро-играх.

— Ты ведь предупредишь меня, когда начнешь записывать?

— На самом деле — нет. Но давай-ка ты попытаешься расслабиться. Тебя всего-то увидит пара миллионов людей. Большинство из которых тут же возненавидит тебя по неясным причинам и захочет растоптать твою самооценку. Это нормально. Такова жизнь, и таковы ее скромные радости.

— У тебя не выйдет заставить меня волноваться больше обычного.

— Это ни у кого не выйдет. Но я готовлю тебя к реальной жизни, Леви. Однажды мамочка перестанет собирать тебе завтраки в школу, а в магазине отберут рецепт на лекарства, потому что у провизора выдался вот такой вот день.

— Тогда я умру, и проблема исчезнет сама собой.

Леви широко улыбнулся, обнажив белые, самую малость кривоватые зубки. Улыбка у него с детства была обезоруживающая, она приводила в восторг продавщиц в магазинах, стареньких тетушек в парках, неопытных и не утвердившихся в своей ненависти к детям учительниц, пьяных девиц и даже целую одну настоящую, доступную девчонку в детском саду.

— Так, ладно, — сказал я. — Сделаю из тебя звезду. Тебя полюбят по контрасту со мной. Ты — хороший мальчик, а я — очень плохой. Как в порно.

Господь Бог, или то случайное генетическое бинго, делающее нас теми, кто мы есть, подошли к дизайну Леви с ответственностью первокурсника — весь он был исполнен в одной цветовой гамме. Базой был золотистый цвет кожи, будто Леви правда принимал солнечные ванны, а не прятался в тени, опасаясь возмездия от меланомы. Господь сказал: он будет шатен, исключительно приятного цвета, и рассыпьте по его носу темные веснушки, чтобы как крошки от торта, и радужки глаз будут карие, но цветом ближе к пережженной карамели, чтобы старушки приходили в слезный восторг и кормили его сахарной ватой с трясущихся от Паркинсона рук, называя обаяшкой.

У Леви был острый подбородок, смешной нос и, финальным аккордом, красноватые синяки под глазами, чтобы у нервных дамочек губки дрожали от жалости.

Так что я верил: девчонки из комментариев им заинтересуются. Может быть, устрою его личную жизнь, может быть, он кого-нибудь увезет и спрячет за белым штакетником. Особенно когда я скажу, что Леви — сын мэра Ахет-Атона.

А девчонки из Вальгаллы и Эдема будут спрашивать, что такое Ахет-Атон, и есть ли там магазины «MAC» и хотя бы один «Старбакс». А я скажу: девочки, успокойтесь, Ахет-Атон — лучший городок земли с населением менее пяти тысяч. У нас есть один «Макдональдс», одна дурка, одна автозаправка с сэндвичами, в которых вчерашний майонез становится завтрашним, и один Макс Шикарски. Все в единственном экземпляре.

— Все! Все! Я не могу ждать, включай!

— Ты должен настроиться. Помедитируй, попробуй найти собственное «я», сосредоточься на своем теле.

— Кажется, у меня колет в груди.

— Нет, прислушайся к себе. Глубже, Леви, глубже. Никто и никогда не скажет тебе больше этих слов.

— Еще только одно слово, Макси, и я серьезно лучше посмотрю видео про роботов, чем буду зависать с тобой.

Роботов Леви, пожалуй, любил больше, чем Господь любит меня. Леви любил роботов так сильно, что должен был кончать машинным маслом. Однажды, года три назад, он сказал мне самую мудрую вещь, которую я слышал в свой жизни: однажды родители купят мне дом, и я заведу там робота, который будет закидывать мне в рот поп-корн, робота, который будет завязывать мне шнурки, робота, который будет готовить мне еду, робота, который…

Я тогда сказал, что у него уже есть один такой робот — его мамашка, но Леви только продолжил:

— И робота, который будет играть со мной в шахматы, и робота, который будет заправлять мою постель, и робота, который будет покупать еду, и даже робота, который будет ухаживать за другими роботами.

Даже я не мог не признать — во всем этом был некий смысл. Может быть, зря бородатые мужики всех времен и народов бились над удовлетворением этой ненасытной сучки Софии, а надо было просто с самого начала придумывать роботов.

— Все, начинай, через полчаса мне нужно будет пить таблетки. Я не хочу делать этого в интернете.

— Не ты первый, не ты последний. Все, что ты только можешь представить, уже сделано в интернете. Хочешь зайдем на «Порно-хаб» и проверим.

— Хочу, чтобы ты заткнулся!

А я и сам волновался. Я записывал видео, наверное, в сотый раз, а после живых трансляций в мире не должно было остаться вещей, которые пугают меня, даже дантисты должны были опустить свои пыточные инструменты и понуро выйти из моих кошмаров после этого.

Но правда была вот в чем: мои пальцы все еще холодели от перспективы нажать на клавишу и включить запись. Я даже не в долбаном прямом эфире. Я глубоко вдохнул, поправил камеру, затем потянулся к клавиатуре, и вдруг снова повернулся к Леви.

— И как ты меня терпишь?

Он резко вскочил на ноги.

— Я тебя не терплю! Встретимся в школе, Макси!

И тогда я нажал на кнопку, схватил его за руку, усадил на кровать и лучезарно, по крайней мере по моему мнению, улыбнулся.

— Привет-привет-привет, ребятки, разочарование и боль тех, кто был уверен в своих экстрасенсорных способностях, будут велики, проклятья не подействовали, и я вернулся. В реальном мире, оказывается, все еще хипстота и соцсети, и малый бизнес поднимает голову, пока социальные программы сокращаются. Ириска-из-Треблинки снова здесь, чтобы рассказывать вам правду, только правду, и еще кое-что, кроме правды. Где я отсутствовал так долго? Скрывался от правительственных агентов всего лишь потому, что я слишком развит для своих лет? Подрывал основы Нового Мирового Порядка? У меня появилась девушка? Нет, нет, и еще раз нет. Сегодня, детки, нас ждет особый выпуск. Но для начала хочу познакомить вас с моим другом. Имя его слишком неизвестно, чтобы я его называл. Но он, поверьте мне, обладает информацией, которая будет вам интересна. Как и любой свидетель по мало-мальски важному делу, он останется, пока что, безымянным. Надеюсь, вы полюбите его больше, чем меня. Пока, пожалуй, сохраним интригу. Я тут выписал избранные комментарии и отвечу на несколько вопросов. Я взял со стола стопку пустых листочков, принялся отбрасывать один за другим.

— Так, здесь хотят, чтобы я умер, здесь тоже хотят, чтобы я умер, здесь хотят, чтобы меня мучительно убили, здесь контент для взрослых, а вот здесь спрашивают, почему у меня такой педиковатый ник.

Я отбросил листочки, они разлетелись, и их долго тревожил ветер, проникающий из приоткрытого окна.

— На самом деле они пустые. И так — всю мою жизнь. Такая уж я подделка. Но последний вопрос правда существовал, так что, юзер, чьего ника я не помню, насладись-ка ответом слегка. Ириска не потому, что я хочу, чтобы меня взяли в рот. Это — моя любимая сладость, но еще больше ее любят мои друзья, потому что пока я жую ириски, мне удается некоторое время молчать. Треблинка, потому что вы считаете, что мне там самое место, и потому что я — еврей. А Ириска-из-Треблинки, потому что Франкфурт-на-Майне, и потому что Стратфорд-на-Эйвоне, и все ныне поименованные другим образом города, и потому что, ну вы уже поняли, почему. Это история, малыши! Следующий вопрос также многих интригует. Где я был все это время? В дурдоме. В своем первом видео я рассказывал о том, каково нам, людям с биполярным расстройством, живется в обществе. Кратко: в обществе лучше, чем в дурдоме. Вопрос третий: девственник ли я? До сих пор? Всегда. Одна аутистка в дурдоме предлагала мне свою киску, но оказалось, что она имеет в виду не то, что я хотел бы ей ввести. И, наконец, последний вопрос, от меня — мне. Что бы я сделал, если бы был Ли Харви Освальдом? Трахнул бы Джеки Кеннеди. Теперь, когда мы закончили с формальностями, давайте перейдем к сути. В дурдоме я собирал слезки отвергнутых обществом и думал, как расскажу вам о контрас в Никарагуа. Но пока я наслаждался фармацевтической индустрией, нежностью и лаской психотерапевта, и собственной беспомощностью перед самим собой, случилось нечто интересное. Мой друг безвременно покинул нас, прихватив с собой двоих из четырех хулиганов, которые изрядно нас достали. Да, да, да, все вы видели новости. Я и представить себе не мог, что такое случится в моей школе, что мне улыбнется удача, и я расскажу вам не о делах давно минувших дней, или о странах настолько отдаленных, что вы не в силах правильно произнести их названия. Я расскажу вам о чем-то близком мне и родном.

Я прижал руку к сердцу, потом повернулся к Леви. Он, как завороженный, смотрел на экран.

— Во-первых, выглядишь как чокнутый, во-вторых, расскажи-ка нам, как все случилось, ты же это видел, а я, к сожалению, все пропустил!

Леви встрепенулся, будто я разбудил его.

— Что? Серьезно? Рассказать о том, как Калев их всех прикончил?! Ты меня для этого сюда позвал? Ты что, больной?

— Как видите, я приберег эту новость и для него.

— Ты ненормальный, Ма…

Я резко подался к Леви и зажал ему рот.

— Я не палю свое имя! Я же не хочу писем с сибирской язвой. А то мой отец не удержится и добавит порошок в свой утренний кофе. Ладно, вырежем это.

— Тебе четырнадцать, никто не воспринимает тебя всерьез!

— Это тоже вырежем! Ты будешь рассказывать про Калева или нет?

— Нет!

Леви скрестил руки на груди, вид у него был несговорчивый, упрямый, и я подумал: задолбаюсь монтировать видео. Я вздохнул, снял очки и тщательно их протер.

— Послушай, Леви, неужели ты не хочешь, чтобы они узнали правду? То, что не скажут им парни в костюмчиках, думающие о том, как подсидеть начальника. То, что не скажут им девчонки с профессиональным макияжем, стоящие на фоне зеленого экрана. Что-нибудь настоящее. Потому что теперь Калев — чувак из телика, и все о нем болтают без умолку. Я не прошу тебя рассказывать обо всем в издевательской манере и смеяться смерти в лицо. Погибли люди. И ты это видел. И ты можешь рассказать, как все было на самом деле. Потому что никто больше не знает Калева вот так, как мы.

На лице Леви появилось выражение брезгливости, должно быть, он вспомнил кровь, затем Леви опустил взгляд, подергал воротник рубашки поло, словно ему вдруг стало жарко и совершенно нечем дышать. Я сказал:

— Если уж ты что-то и можешь для него сделать, теперь-то, так это объяснить, что он был таким же человеком, как и все. Что он сделал это по понятным причинам.

Леви снова взглянул на меня. Глаза у него будто бы стали темнее, рот был приоткрыт, словно он хотел что-то сказать, но не мог, а зубы его показались мне сейчас синевато-белыми, почти прозрачными — из-за света, падавшего на его лицо.

— Ладно, — сказал Леви. — Надеюсь, это будет правильно.

О, это такое особое слово для Леви, способное запрячь его почти в любое дело. Добро пожаловать в мир драйвов обсессивно-компульсивного человека! Леви сцепил пальцы, и я увидел, что костяшки у него побелели. Мне вдруг стало стыдно, ни с того ни с сего, и я тихо добавил:

— Но если ты не хочешь, все в порядке. Я не буду заставлять тебя.

— У нас умер друг, Макси. Ты правда не понимаешь? Друг. Умер. Калев. Мы не увидим его сегодня в школе.

Слова Леви показались мне какими-то пустыми, я пожал плечами и улыбнулся.

Леви резко развернулся к монитору. Все его движения были такими: чуточку раздраженными, но одновременно и восторженными, словно сама возможность делать что-либо безмерно его увлекала.

— Калев. Да, Калев.

Леви задумался, и я вздохнул — придется монтировать. У Леви была странная манера периодически со свистом вылетать из реальности, вид у него становился такой отрешенный, словно он решал сложные проблемы между ним и мирозданием, на самом же деле в голове не проносилось ни слова. Леви встрепенулся, передернул плечами, словно ему стало зябко.

— Он не был плохим человеком. Не был извращенцем или чокнутым. Он даже менее чокнутый, чем Ириска. Ему нравились те же вещи, что и мне. И теперь от этого какое-то странное ощущение. Когда я захожу в игру или включаю сериал, я думаю о том, что этот человек убил и умер. Это случилось утром. Он опоздал на первый урок, и когда Калев вошел, мы уже сидели за партами. Калев сидел с Эли, еще одним нашим другом. Прямо передо мной и М… Ириской. Но Ириски не было в школе уже две недели, и я очень скучал, и я подался вперед, чтобы сказать Калеву что-то про учительницу биологии. Вернее, не что-то. Я хотел сказать: мне кажется, она болеет, я, пожалуй, отсяду подальше. Но я ничего не сказал, потому что увидел, что Калев достает пистолет. И знаете, как я отреагировал сначала? Я подумал: клевски. Клевски, настоящий пистолет, как в кино. Я думал, он достанет учебник, а Калев достал эту штуку, убивающую людей. И я так удивился. Люди позади зашевелились, я увидел, как Эли вскочил из-за парты. А дальше все кричали, и Калев крутился с этим пистолетом в руках, как бутылка в игре, где, знаете, надо целоваться. Я думал, что совершенно непонятно, в кого же уткнется дуло пистолета. Хотя на самом-то деле у Калева не было причин меня убивать. Мы правда были друзьями. Может быть, не самыми лучшими на свете, но… Может быть, я даже мог его остановить. А может быть никто не мог. Короче, люди рванулись из класса вон, а я залез под парту. Я подумал: такое надежное место, только грязно. Помню, я увидел прямо над своей головой чью-то жеванную жвачку с розоватыми пятнами от помады, и меня чуть не стошнило. Давид, Гершель, Шимон и Ноам сидели позади всех, так что, наверное, Калев знал, что он подстрелит их, когда они попытаются выбраться. Наверное, он даже хотел, чтобы остальные сбежали. Он никого не останавливал. Он не хотел убивать людей просто так, понимаете? В общем, я услышал выстрелы. Сначала один, затем второй, а потом что-то очень странное, вроде просто падение, но как будто человек стал тяжелее, потому что звук вышел гулким. Очень. Я видел только ноги Калева. Его колени так дрожали. А потом я увидел лужу крови, и знаете, о чем я думал? Только бы кровь не добралась до меня. Ведь неизвестно, чем они там заражены. У Шимона была татуировка. Я как раз увидел его руку. Он мог быть спидозным, или вроде того. Мне стало так противно, но будто не от того, от чего должно было быть. И я не думал о Калеве, а это были последние минуты, когда он существовал.

Я хотел сказать: вряд ли у вас получилось бы продуктивно поговорить. Но смолчал. Леви, казалось, становится легче. А это, наверное, было самым важным. Рука Леви метнулась к носу, Леви коснулся его кончика, пытаясь унять нервозность.

— В общем, два выстрела, и рука Шимона с этой татуировкой.

Надо сказать, тот еще был портак. Такой кривомордый тигр, что Шимона должны были посадить за жестокое обращение с животными. Глядишь, и пережил бы тот день.

— Два выстрела, а потом долгое молчание. И я слышал — один из них еще дышит. Наверное, не Шимон. У него рука очень спокойно лежала. Давид, должно быть. Да, он дышал. А Ноам и Гершель молчали, словно, ну, знаете, я хотел сказать, словно учительница спросила, готовил ли кто-нибудь домашнее задание. Но плохо так говорить. Короче, Калев выстрелил — еще раз, и я так дернулся, что едва не впечатал ту мерзкую жвачку себе в волосы. Ну, в общем, Давид больше не дышал. Вот так. Не дышал. После этого выстрела. Не было хрипов, и я даже был ему благодарен. До этого он вдыхал воздух, как… как когда молочный коктейль заканчивается, и остатки тянешь через трубочку. И я подумал: опять пауза, а в фильме непременно были бы реплики. Ма… Ириска показывал мне фильм про стрельбу в школе. Там были реплики. Калев ведь хотел что-то сказать. А потом я услышал, как Ноам плачет. И это было странно, он ведь столько раз меня бил, и вообще он жуткий чувак, этот Ноам. Просто ненормальный. И он плакал. Тогда я понял: все очень серьезно. Я ведь совсем не думал об этом. Ноаму конец, решил я. И тут Калев спросил: этого достаточно? Вопрос был как выстрел, и так же после него последовала пауза. Блин, блин, блин, думал я, а если недостаточно? Я не знал, о чем он, но, когда человек с пушкой так говорит, то сложно не проникнуться. Ну и потом последний выстрел. И я подумал — Ноам, а оказалось — Калев. Я смотрел на его ноги, и колени Калева вдруг перестали трястись. А потом он упал. А потом Ноам и Гершель выбежали из класса, и я услышал крики. Наверняка они и до этого были. Я остался наедине с Шимоном и Давидом, ну и Калевом тоже, трясся от страха, пока меня не вытащила школьная медсестра. Я смотрел в потолок, у меня глаза слезились — лампочки были такие яркие. Я просто не хотел увидеть их трупы. И не увидел. Но мне пришлось переступить через Калева. Наверное, это было самое мерзкое, что я когда-либо испытывал.

Я подался к Леви и с жадностью спросил:

— Да, но почему он сделал это?

Я не понимал, что улыбаюсь, пока не взглянул на экран. Леви сказал:

— Я не знаю, почему. В последнее время он был задумчивым, много сидел дома, но Калев ничего не говорил. Про ненависть или что-то вроде. И я не думал, что все это так закончится. Ну, вроде как подростком быть сложно.

— Но не так сложно, чтобы достать пистолет и стрелять в людей?

— Но не так, — кивнул Леви. Он все еще смотрел в камеру, взгляд у него был какой-то нездешний, а потом он едва заметно улыбнулся, словно его покинула навязчивая головная боль.

— Калев не был плохим человеком. До самого последнего дня.

— Но в последний — все-таки был?

— Не знаю. Не понимаю. В общем, пожалуйста, не думайте, что во всем виноваты родители, или школа, или компьютерные игры. Я знал Калева хорошо, и я не знаю, кто виноват. И никто, наверное, не знает.

Леви вдруг повернулся ко мне и спросил:

— Почему тебе не больно? Обычно это ты объясняешь мне, что я чувствую, а не наоборот.

— Потому что у меня нет чувств, кроме чувства юмора. И вырежем это. Лучше скажи мне, с какого ракурса я похож на лягушку, а с какого — на Иосифа Прекрасного?

Я снова повернулся к камере, заговорил, но на этот раз язык заплетался, и мне приходилось то и дело повторять слова.

— Такая грустная история, в которой всех очень-очень жаль. И незадачливых хулиганов, и беднягу Калева, про которого все теперь гадают: зачем и почему?. Может быть, низачем, может быть даже нипочему. Может быть, он просто решил попробовать. Буду ли я шутить над этим? Да, обязательно, но не при моем друге, чувства которого я уважаю ровно четыре часа в день суммарно. Пришло время его немного поуважать, так что я, пожалуй, ограничусь небольшим комментарием. Жизнь такая штука, ребят, что заставило вас открыть это видео, а? Кто-то из вас, без сомнения, передергивает на эту историю и не скрывает этого, а кому-то не хватает драйва. И тут я не буду решать вопросы о том, насколько это морально. Насколько морально стрелять в людей, насколько морально сидеть по ту сторону экрана и смотреть. Какая разница, ведь все на свете — просто зрители! В дурку мне не привезли комиксов, так что мне пришлось читать книжку одной занудной лесбиянки. Она говорила вот что: ребятки, когда мы делаем фотографию, ну, или, учитывая, в каком веке мы живем — постим в инстаграмм, снимаем видео, пишем посты — мы не вовлекаемся в событие, а наблюдаем за ним. Занудная лесбиянка назвала это вуайеризмом. Мы как бы не присутствуем во всех этих ужасных штуках, которые с нами происходят. Поэтому, если в следующий раз кто-нибудь в вашей школе достанет пистолет — доставайте камеру, лучшее оружие против пистолета после другого пистолета.

Я хлопнул себя по лбу.

— Плохой совет. Лучше попытайтесь укрыться в безопасном месте и звоните в полицию. И, традиционно, размышление над сэндвичем. Ребят, если человеку зачем-то и нужно телевидение, а также видосы в интернете, то это чтобы почувствовать себя Богом. У людей там, по ту сторону экрана, может быть такая драма, ну такая драма, или жизнь сладкая, как сахарная вата, но, в сущности, это неважно. Вы можете наблюдать, а можете выключить их, прервать их жизнь на любом моменте. Даже если перед вами все гребучее правительство Нового Мирового Порядка. Да что там правительство — вы и меня заткнуть можете. Так что включите телевизор и поднимите самооценку, выключив его, а я, пожалуй, пойду в школу и постараюсь все-таки получить образование. Пока-пока-пока-пока. Эй, чувак, хочешь сказать что-нибудь напоследок?

Леви покачал головой.

— Хочу позавтракать и объяснить тебе, что ты не прав.

— В чем?

— Ни в чем не прав.

Я отключил камеру и некоторое время смотрел на скрин из «Апокалипсиса сегодня» на заставке моего рабочего стола, на рыжий огонь и зеленые джунгли.

— Пошли позавтракаем, — сказал я. — А то тебе надо выпить таблетки.

Я сохранил файл на компьютере, назвав его «прощай, Калев», и Леви, заметив это, фыркнул. Я вдруг отчего-то сильно заволновался, мне захотелось утешить Леви, сказать ему что-то, поддержать его. Я развернулся к нему даже слишком резко.

— Знаешь, это проходит. Ну, то есть, я понимаю, что сейчас тебе тяжело, и ты собираешь слезки в наш школьный альбом по вечерам, и все такое прочее, но, Леви, это пройдет. Однажды станет легче. И я твой лучший друг, я хочу помочь тебе.

Вид у Леви стал беззащитный и удивленный. Он сказал:

— Я не понимаю, Макси. Калев был и твоим другом.

Он повторил последнюю фразу с нажимом, словно бы с первого раза ее глубокий смысл от меня ускользнул. Я положил руку Леви на плечо, чуть сжал.

— Все будет в порядке, чувак.

— Я думаю это какая-то странная шутка, Макси. Если да, то она не смешная и заканчивай.

Леви смотрел на меня с полминуты по-особенному внимательно, с таким лицом он обычно решал уравнения. А затем Леви вдруг обнял меня.

— Я так рад, что ты снова здесь.

И я ответил, что скучал. И это было настолько правдой, насколько вообще может быть правдой то, что я говорю — мне даже вдруг стало немного больно.

— Пойдем-ка вниз. Я тебе насыплю хлопьев с красителями, от которых шарахается твоя мамочка. А знаешь от чего еще она шарахается?

— Заткнись, — сказал Леви, и я обнял его сильнее.

На кухне сидел папа. Вид у него был, надо сказать, особенно жалкий. Папа смотрел своими черными, еврейскими глазами, полными невыразимой печали, на развешанные по стене половники и лопаточки. Под глазами у папы залегли совсем уж темные тени, а его бледные губы иногда шевелились, словно он начинал вспоминать слова какой-то песни, но не преуспевал в этом. Плечи его словно свело болезненной судорогой, он сгорбился над плохо прожаренной яичницей.

Кухня у нас была маленькая, аккуратная, но ощущалась в ней некоторая запустелость, случающаяся с местами, где живут люди прахом тела интересующиеся не особенно. В Новом Мировом Порядке даже весьма бедные семейства, вроде нашего, могли позволить себе чуть больше необходимого, так что ремонт у нас был хороший, кафель приличный, без трещин, бытовая техника почти что новая, а над плитой даже висела картина (духовное развитие, так-то!), на которой были изображены мальчишки, путешествующие в лодке через спокойную, синюю реку. Хорошая, в общем, классическая такая, успокаивающая кухонька. Папа был в ней самым угнетающим пятном.

— Доброе утро, папа, — сказал я. — Давай-ка я попробую сделать тебе завтрак, который реально можно съесть. Это не так уж сложно.

Папа посмотрел на меня, взгляд его был как последнее тысячелетие истории еврейского народа. Я даже порадовался, что мы секулярные евреи, а то пришлось бы объявить папу пророком.

— Макс, — сказал он. Я помахал ему рукой, но папа снова отвернулся к тарелке. Мой отец не работал, сколько я себя помню. Основным его родом деятельности было принятие разнообразных таблеток для поддержания какой-никакой воли к жизни. Мама говорила, что папа был жалким зрелищем еще до моего рождения, но она все равно любит его. Или, может быть, она просто не хотела разбивать мое шаткое доверие к миру. Я взял тарелку с колыхавшейся на ней яичницей и отправил попытку папы что-нибудь созидать в мусорное ведро.

— Пап, сколько ты тут сидишь?

Он вытащил из кармана мобильный, глянул на время, тяжело вздохнул, будто час, которого он так ждал, еще не пришел.

— Восемь часов.

— Это много. И что ты делаешь?

— Жду, когда подействует «Золофт».

— Понятно. Давай-ка позавтракаем? Проведем вместе время, как ментально дезорганизованный отец и ментально дезорганизованный сын.

Папа вдруг попытался выдавить из себя улыбку, получилось не слишком убедительно, но лицо его несколько оживилось.

— Макс, ты отличный сын.

— Мы оба знаем, что это неправда, но лесть я люблю.

Папа уставился туда, где минуту назад стояла тарелка.

— Жаль, — сказал он. — Яичница была ничего так.

— Как твоя жизнь.

Я распахнул дверь полки над холодильником, открывая всем присутствующим вид на цветные коробки с кукурузными хлопьями, с которых смотрели мультяшные звери с шальными глазами.

— Ваниль, мед, банан, шоколад, клубника, малина, арахисовое масло, фруктовый микс?

— Фруктовый микс, — сказал Леви, он смотрел в окно, следил взглядом за покачивающимися от ветра цепочными качелями во дворе.

— Мед, — сказал папа и расплакался.

— Я люблю тебя, папа.

— Нет, Макс, — он махнул рукой. — Это прогресс. Это большой прогресс.

Теперь уже я предпочел погрузиться в нехитрый процесс соития хлопьев с молоком. Надо признаться, я тоже ждал, когда на папу подействует «Золофт». Мама говорила, что теперь, со мной и папой, знает о психическим заболеваниях больше, чем ей хотелось бы. Я отвечал ей, что знаю о хайлайтерах больше, чем мне хотелось бы, может быть, даже намного больше. Мама красила кинозвезд и светских львиц, разъезжала по Новому Мировому Порядку и обещала мне, что жизнь — не такая уж безысходная штука. А главным событием в папиной жизни было открытие нового магазина, куда его, возможно, наймут кассиром. Тригонометрия и семейные отношения были для меня примерно одинаковой загадкой.

— Тебе помочь? — папа утер слезы и встал, но я сказал:

— Сиди, пап. Меня еще не лишили дееспособности. А вот тебя лишат, если будешь по восемь часов в день тусоваться на кухне. Надо бы тебе поесть, а потом поспать. Дальше, может быть, «Золофт» решит часть твоих проблем.

Я поставил перед папой тарелку с золотистыми хлопьями, вручил ложку лично ему в руки и сказал:

— Пока ты все не съешь, я не смогу пойти получать образование с чистой совестью.

Леви сел от папы как можно дальше, как будто на него даже дышать было нельзя. На Леви, впрочем, по крайней мере по мнению Леви, тоже. Я передал ему тарелку с радужными звездочками, оставляющими красочные разводы в молоке, а потом обеспечил себя шоколадными хлопьями, и мы все некоторое время сидели с ложками в руках. Мы с Леви не могли поговорить при папе, изредка роняющем слезы в тарелку, хотя нам столько нужно было друг другу рассказать, и это копилось внутри, как напряжение, крохотные искорки электричества. Папа не мог смириться с тем, что жизнь, как ночь, темна и полна ужасов. У всех на этой планете свои проблемы, и Новый Мировой Порядок предлагает нам уважать образ жизни каждого человека. Что, конечно, не совсем согласовывается с войнами, которые Новый Мировой Порядок ведет, с помощью беспилотников и экономических блокад, против самых беззащитных слоев населения.

У папы зазвонил будильник, и я понял, что пора поддержать себя химикатами. Леви пришел к тому же выводу. Мы все вытащили из карманов таблетницы, так что даже щелчки откинувшихся крышечек раздались одновременно, словно жизнь — это такой мюзикл про психические отклонения. Мы выпили по таблетке, и я сказал:

— Ну, восславим транснациональные корпорации, поставляющие нам избавление от страданий.

Мы с Леви подняли стаканы с водой и чокнулись, а папа посмотрел на таблетки в таблетнице с тоской, словно хотел опрокинуть в себя их все.

— Терпение, — сказал я. — Еще немного терпения.

Леви спрятал в карман свою таблетницу со стикерами, на которых Годзилла выражала некоторое недоумение по поводу разрушенного Токио. На обратной ее стороне красовался знак даров смерти из «Гарри Поттера». На свою таблетницу я наклеил лягушонка Кермита и торжественно объявил, что могу предъявлять ее вместо документов. Папа сказал:

— А. Да. Макси. Леви. Ваш друг.

Мы кивнули.

— Очень жаль, что он умер. Да. Жаль, так жаль. Это же тот, который кошек любит?

— Нет, пап, кошек любит Эли. Это другой. Который хотел стать врачом. И спортом занимался.

Папа, конечно, не был приспособлен к жизни в традиционном понимании этого слова, даже к тому, чтобы худо-бедно имитировать жизнь, как все вокруг — тоже не очень. Но я любил своего отца. Еще благодаря папиной рассеянности я познакомился с Леви в возрасте, когда говорить я толком не мог, и это позволило нам с Леви соорудить крепкую дружбу из игрушечного жирафа и невнятных звуков. Мать Леви — одна из трех психотерапевтов Ахет-Атона, и единственная из тех, кто от папы не отказался. Так вот, однажды, за пару недель перед тем, как малявке Макси исполнился ровно год, папа вышел со мной погулять, да и забыл вернуть меня маме. Так он и пришел со мной к своему психотерапевту. А ей в тот день как раз не с кем было оставить своего собственного малыша. Так мы с Леви оказались в детской комнате, где за нами присматривала молоденькая мамина ассистентка. С ней не заладилось, Леви ее даже укусил, но наша долгая дружба с тех пор только крепла.

К тому времени, как в моей тарелке осталось только шоколадное молоко, Леви успел выпить три таблетки. Из официальных диагнозов у него была только эпилепсия, зато все остальное, чем может переболеть мальчик четырнадцати лет в наших широтах, он диагностировал себе сам. Периодически Леви простраивал сложные системы взаимоотношений между своими лекарствами, не менее впечатляющие, чем схемы заговоров у Умберто Эко. Калев как-то сказал, что Леви мог бы попасть сразу на третий курс медицинского университета. А затем Калев взял пушку и убил двоих людей. И, еще чуть погодя, умер сам.

Такова жизнь.

Дома у нас всегда была такая атмосфера, словно некоторая часть воздуха, пригодного для дыхания, покинула нас, и каждый остался наедине с собой где-нибудь на высокой, заснеженной горе, в этой разряженной атмосфере.

Наверное, поэтому я куда больше любил ходить домой к Леви.

Я проследил, чтобы папа получил от жизни некоторое количество углеводов и сказал:

— Мы сейчас пойдем в школу и будем там немножко болтаться туда-сюда, пытаясь получить какие-нибудь полезные сведения. Мама в Эдеме надолго?

— До конца недели, Макс.

— Понятно. Значит, денег нет?

— Нет денег, Макс.

— Я возьму купоны из супермаркета.

Мы с Леви подхватили рюкзаки и куртки, вышли в темный коридор. Верхняя часть входной двери была стеклянной, и свет пасмурного дня, прошедший сквозь выпуклые розы и треугольники, выбеливал пол, но словно бы не распространялся выше, не решался разогнать полумрак. Над нами звякнула мамина музыка ветра — безделушка, привезенная ей из какой-то поездки, почему-то не отправившаяся доживать свой век в подвале. Прямо у меня над ухом раздался ласковый перезвон колокольчиков, и я сказал:

— Надо бы тебя уже снять. Кстати, то же самое я сказал твоей мамашке, Леви.

— Ты заткнешься или нет?

Мы вышли во двор, и стало так холодно, что мне вдруг вспомнилось лето.

Лето в Ахет-Атоне редко бывало жарким и без энтузиазма отличало себя от весны, но в том году все получилось. Мы без конца пили лимонад и катались на велосипедах, словно пытались перегнать солнце и немного отдохнуть. В один из таких вечеров мы, еще вчетвером, сидели у меня во дворе. Мама вынесла нам холодной газировки и стаканы, но они стояли пустыми. Мы пили из банок и смотрели, как заходит солнце. Все вокруг было таким зеленым, а в доме напротив старички играли в карты и громко, дребезжаще смеялись.

Я сказал:

— А вы знаете, что наши корпорации поставляют в Третий Мир продукты, которые опасны для здоровья? Кока-кола там выглядит точно так же, ну банки такие же, вкус тот же. Только она убивает.

— Тут она тоже убивает, — ответил Леви.

— Но медленнее, — сказал Калев, а Эли показал куда-то наверх.

— У тебя на дереве кот!

Я сказал:

— Нет, серьезно, Эли, если ты не гребучий зоофил я, пожалуй, ничего не понимаю в людях.

— Ты ничего не понимаешь в людях, — сказал Калев.

— Если так, то каким образом я завалил мамку Леви в четырнадцать?

Леви резко вскочил с травы, направился к моим качелям.

— Знаешь, какое желание я загадаю в день рожденья?

— Понятия не имею, но знаю, какое загадает твоя мамка.

— Риторические вопросы — не лучший способ с ним справиться, — сказал Калев. А Леви обхватил цепочки, оттолкнулся, подняв облачко душной пыли.

— Ты идиот, — говорил Леви, раскачиваясь. — Такой идиот, просто даже не верится иногда, что человек может быть таким…

Тут он остановился, прислушался.

— Слышите, — сказал он. — Вертолет.

Я посмотрел в небо, выгоревшее до абсолютной, безоблачный синевы. По его мареву неспешно двигался черный вертолет.

— Летит в какой-нибудь Афганистан, — сказал я. — С бомбами. Или с гуманитарной помощью. Никогда точно не знаешь.

— Попробуй, — сказал Калев. — Ну, хотя бы только попытайся наслаждаться детством.

— Я рано повзрослел. К примеру, начал курить в одиннадцать.

Леви приподнял голову, следуя взглядом за движением вертолета.

— Вы никогда не боялись биологических атак? — спросил вдруг он. — Или химических? Вы никогда не боялись, что над нами что-нибудь распылят?

Леви коснулся пальцами шеи, словно ему стало тяжело дышать или, может быть, он просто испугался этого. Война есть война. Одна из самых странных штук о современности состояла вот в чем: войну вели ограниченные контингенты, люди нажимали на кнопочки из безопасных мест, а беспилотники сметали целые города. Но люди в Новом Мировом Порядке погибали все равно, только те, которые никакого отношения к войне не имели, никогда не брали в руки оружия и ни о чем не подозревали. Люди, которым не было интересно, что можно сбросить на крошечную страну в джунглях больше бомб, чем за всю Вторую Мировую на всех участников. Терроризм, война против которого и создала Новый Мировой Порядок, превратился в угрозу вроде автомобильной аварии — слишком реальную, чтобы сбрасывать ее со счетов, но слишком тревожащую, чтобы думать о ней постоянно.

Это просто всегда случалось. С неизбежностью и, может быть, в вашем городке. Один политик как-то сказал: чем больше бомб мы сбросим на них, тем меньше взрывов прогремит здесь, в Эдеме, и во всем Новом Мировом Порядке.

Этот чувак имел смелость не скрывать, что наши жизни стоят дороже, и оттого вызвал у меня такое отвращение, что я решил поскорее вырасти, чтобы проголосовать за кого-нибудь другого.

Так вот, мы были во дворе, а вертолет пролетел мимо. Всегда одинаковые черные вертолеты, в новостях, и в небе. Я сказал:

— Помните ту историю, когда вертолет сбросил бомбу на какой-то маленький, ничем не примечательный городок, и от здания городского совета осталось примерно то, что есть от нашего городского совета, только за минуту?

— Макси!

— Что? Давайте смотреть правде в глаза.

Эли полез на дерево доставать кота.

— Какая разница смотрим мы ей в глаза, или нет? — спросил он, балансируя на ветке. — Кстати, тут вишня.

— О, вишня! — сказал я, и мы с Калевом направились к Эли, а Леви продолжил качаться на качелях.

— Вы умрете, — сказал он.

Но умер только Калев. Прошло лето, и Калев откинулся, а вишню мы всю съели. Да и один из дедов в доме напротив, вроде как, тоже отдал Богу душу. Вот она жизнь, непредсказуемая и прекрасная.

Я подумал, они ведь похоронили его. Калева, не деда. Но деда, я надеялся, тоже. Леви сказал:

— Мне хочется, чтобы ты столько всего узнал! Жаль, что нельзя все закачать тебе прямо в мозг. Хотя в научной фантастике можно.

Я закурил, с удовольствием затянулся, и голова закружилась. Я ощутил покалывание в кончиках пальцев и особую, предобморочную легкость. Первая утренняя сигарета за долгое время, надо же.

— Ладно, — сказал я. — Начнем с малого. О чем ты сейчас думаешь?

— О японских трешовых сериалах из восьмидесятых, — ответил Леви, не задумавшись, ни на секунду. — И о том, что у Рафаэля хронический тонзиллит, а он сидел рядом со мной в столовой вчера.

Ахет-Атон был покрыт тонким, слабым слоем далеко не кристально чистого снега. Я однажды видел фотографию, с помощью которой наш мэр, как провинциальный паук, пытался заманить в Ахет-Атон туристов. Какой-то лицемер сфотографировал нашу главную улицу с рядками одноэтажных магазинчиков, старомодными вывесками над аптеками и бакалеями, так что создавалось впечатление, будто место уютное, пропитанное духом чего-то старого-доброго. Подпись под фотографией гласила: «Ахет-Атон — образчик ностальгической сентиментальности маленького городка. Насладитесь лавками, домиками и улочками старой-доброй А.»

Вместе со старой доброй А. исчезло и важное, жизненное умение наслаждаться крохотными магазинчиками, так что туристов больше не стало. Мы с Леви пошли через наш маленький, сомнительный парк, где в детстве я видел как минимум троих эксгибиционистов.

— Слушай, Леви, вот мы выросли, а где теперь педофилы без штанов?

— Не знаю, — ответил Леви. — Может быть, покончили с собой. Так себе жизнь все-таки.

— Или мы просто больше их не видим. Ну, знаешь, как взрослые Питера Пена.

Леви засмеялся. Мы прошли мимо неработающего фонтана, у которого часто собирались Гершель и его компания. А теперь компании у Гершеля не было.

— Давай сыграем в игру, Леви, — медленно сказал я. — Она сделает из хаоса космос, я обещаю. Я называю слово, и с него ты начинаешь один из фактов, которые поведаешь мне.

— Ладно, договорились. Но это не будет слово «мамка».

— Член.

— Пошел ты.

Я закурил еще одну сигарету и принялся рассматривать трещины в асфальте. Мимо нас пробегали заботящиеся о собственном здоровье горожане: молодые девушки с высоко забранными волосами, толстеющие мужчины возраста «нужно еще пару бокалов, если ты не богат». Тогда как первые, возможно, получали удовольствие от возможности встать рано утром, вставить наушники в уши и уделить внимание собственному телу, то вторых гнал вперед прогноз кардиолога. На сигарету в моих зубах, впрочем, неодобрительно посматривали все категории наших доморощенных спортсменов.

— Русская перестроечная музыка.

— Это даже не слово!

— Это моя любовь!

— Лучше слушай. Ты знаешь, что эпилепсия называлась консульской болезнью? Консулы не прекращали пить и есть, пока одного из них не хватал припадок.

— Хорошая идея для вечеринки.

— Да, вроде как, но нам не с кем устраивать вечеринки.

— А как же чокнутые?

— Ты не хочешь видеть чокнутых у себя дома.

— Но я хочу видеть их у тебя дома.

Я вдруг понял, что вернулся домой. И какая-то неопределенная прелесть появилась в молочно-белом зимнем небе, в ярких обертках, которые носил по грязному снегу ветер, в куртках бегунов с неизменными полосками на локтях, даже в слабом запахе гнилых листьев, доносящемся из-под тонкого наста.

— Такое странное ощущение, — сказал я.

— Наверное, какая-то побочка от твоих лекарств, — ответил Леви.

— Как у тебя все просто.

Но все правда оказалось весьма простым. Мы просто шли, и говорили, и когда я закуривал, Леви отходил в сторону, потому что пассивное курение убивает. За обнаженными ветвями деревьев проглядывали старенькие дома с широкими фронтонами, где-то далеко лаяли собаки, и я был настолько в Ахет-Атоне, насколько это возможно.

— Зайдем в аптеку, — сказал я.

— Очень мудрое решение.

— У меня осталась мелочь, и я хочу аптечных конфет.

— Я думал, ты повзрослел.

Мы засмеялись, а потом Леви замолчал, словно ему стало стыдно.

— Что случилось?

— Калев умер.

— Ну, да.

Узкая мощеная дорожка, как в старом фильме, вывела нас из парка. Теперь мы шли по главной улице, которая вне глянцевого мира фотографии выглядела даже как-то тоскливо, особенно с утра. Закусочные и магазинчики, все эти островки малого бизнеса в мире победившего глобального капитализма, отплясывающего на костях своих врагов, казались последними осколками уюта, оттого уже не очень действенными. Мы с Леви болтали обо всем на свете, и этот месяц, который я провел в дурдоме, вдруг стал проявляться из пустоты, и мне нравилось пытаться ощутить события, о которых рассказывал Леви. Вроде как перебирать фантики от конфет и представлять их вкус. Неоновая вывеска над аптекой в пасмурный день казалась по-особенному яркой, зелено-фиолетовая царапина на скучном, строгом мироздании. Я как-то читал, что раньше в аптеках продавали газировку, можно было налить себе стаканчик колы, причем старой-доброй, с кокаином, а потом купить тот сиропчик для простуженных под названием «героин». Иными словами некогда были времена, на которые могут теперь ссылаться наркоманы, когда ищут Золотой Век своей истории. Я сказал об этом Леви, и Леви ответил:

— Не думай, что наркоманы размышляют об истории.

— Многие великие люди были наркоманами. Твоя мать зависима от секса со мной.

— Эти два предложения вообще не имеют между собой никакой связи.

— Даже не буду притворяться, что это не так.

Я выбросил сигарету в мусорное ведро, где нашли свой предпоследний приют две упаковки с обезболивающим, четыре инструкции и пачка леденцов, купленная на сдачу. В аптеке пахло чем-то пронзительно аспириновым, пробивающим не слезы и мысли о хосписах. Леви сразу же вдохнул поглубже.

— Отлично, мне тоже кое-что нужно.

Мы прошлись по чистому белому кафелю, оставляя за собой следы неблагоприятной погоды, и я понял, что мы здесь первые за день посетители. В некоторых закусочных, так мне рассказывал один парень в дурке, первым посетителям полагается бесплатный завтрак. Однажды тот парень попал на бесплатный завтрак, и получил яичницу с беконом, а затем — дебют шизофрении. Но эти события не точно были связаны между собой, так он сказал.

Мы прошлись между полками с безрецептурными таблетками, порошками и микстурами — плацебо на любой вкус, с разнообразными добавками, делающими жизнь веселее, и длинным списком побочных эффектов, чтобы инструкция выглядела убедительнее.

Я сказал:

— Нравится что-нибудь? Все думаю о подарке тебе на день рожденья.

Леви пожал плечами.

— О, тебе никогда не хватит денег на штуки, которые я по-настоящему хочу.

— Любишь жить роскошно?

— Да, мне нравится, когда противосудорожные не заставляют меня терять координацию. Люблю выпить таблетку и полностью контролировать свое тело в следующие восемь часов.

— Классно. Но это тебе мамочка подарит. Может что-нибудь попроще? Хочешь антидепрессанты, которые не работают? Или леденцы от кашля?

— Да, кстати говоря, леденцы от кашля хочу.

Леви замер перед стойкой, над которой висели серьезные, белые пачки с конфетами. Дизайн заставлял предположить, что перед вами вовсе не то, что можно купить в ближайшем супермаркете.

— О, ты еще не окочурился? А тебя из дурки выпустили? Опять пришли за своими колесами?

— Габи, тебе что больше не делают скидоны на противозачаточные?

Габи сидела за стойкой и листала глянцевый журнал, быстренько переворачивая страницы с красочной рекламой вещей, которые она не может себе позволить. Маленькие колечки на пальцах, заусенцы и домашний маникюр с белыми точками на ярко-синей глазури придавали ее руками совершенно подростковый вид. Габи было чуть за двадцать, в колледж она так и не поступила, ухажеров у нее не было, а на работу ее взяли, потому что ее дядюшка когда-то был у хозяина аптеки нотариусом. Работала Габи из рук вон плохо, так что главной загадкой для меня был срок, в течение которого добрая память ее дядюшки будет действовать на ее нынешнего начальника. Габи неумело завивала волосы (отчего их с каждым разом будто становилось чуточку меньше), жевала жвачку, нарабатывая силу челюстей и постоянно поправляла крупные блестящие кольца сережек. Белый халат ей совершенно не шел, а шло — стоять на коленях за какой-нибудь автозаправкой, но в последний раз, когда я ей это говорил, она кинула мелочь мне в лицо. Я взял пузырек с карамельными конфетами, в каждую из которых производитель вложил все мыслимые блага для моего организма. Но меня, конечно, интересовал ароматизатор. На вкус они были неотличимы от ирисок, а по консистенции были точно как таблетки. Мне всегда нравились абсурдные вещи.

— Что там с вашим другом? — спросила она. — Его вроде как избили, а он отомстил?

— Нет, — ответил Леви. — И не твое дело. Просто пробей товар.

Габи моргнула, ярко накрашенные ресницы оставили пятнышки на ее коже. Затем она широко улыбнулась, вытащила изо рта испачканную помадой жвачку и потянулась к Леви. Он отшатнулся.

— И не прикасайся этой рукой к нашим покупкам!

Габи схватила леденцы и пузырек с витаминами, после двух жалобных писков автомата, она сказала:

— Десятка.

Леви достал купюру, а я запустил руку в карман и принялся искать мелочь. В наушниках запуталась пара монеток, а их друзья обнаружились в подкладке.

— Стану знаменитым, — сказал я. — И, во-первых, куплю себе новую куртку, а во-вторых, найму парня, который тебя, наконец, удовлетворит.

— Можешь попробовать сам, когда дорастешь.

Габи ничем было не пронять. Я ее, по-своему, даже любил. По крайней мере, мне нравилось иметь врагов, и если спорить с правительством я еще однозначно не приготовился, то тренироваться на Габи было истинным удовольствием. Впрочем, вряд ли эти тренировки могли пригодиться мне в будущем. Если только следующий президент Нового Мирового Порядка не будет любить кремовые помады больше, чем экономические блокады.

— Проваливайте отсюда, — сказала Габи. — А то опоздаете на урок. Хотя какая разница, все равно у вас нет будущего.

— У нас, в отличии от тебя, по крайней мере есть иллюзии на этот счет.

Когда мы вышли, Леви задумчиво сказал:

— Как вообще можно быть такой депрессивной и злобной в обществе, где тебе не грозит умереть от голода, остаться бездомной или лишиться медицинской помощи?

— Хочешь вернуться и спросить у нее? Есть версия, что она просто скучает. Надо ж не только существование свое унылое поддерживать, но еще и для вечности что-то делать.

— Я знаю, я просто чувствую, что ты сейчас скажешь.

— Например, разгонять кровь в причинных местах твоей мамашки. Кстати, аутистка сказала мне, что мастурбация облегчает месячные. У твоей мамы все еще есть месячные?

— Фу! Фу! Хватит быть таким мерзким!

— Женская физиология довольно стандартная штука. Телки живут на этой земле уже сорок тысяч лет, пора бы привыкнуть. Мерзко — придавать этой шутке большее значение, чем массовой резне в Сонгми.

— Мерзко упоминать Сонгми в этом контексте.

Я покрутил в руках пузырек, с щелчком открыл крышку и вытряс на ладонь пять таблеток, передал баночку Леви. Где-то далеко на востоке пролетел вертолет, такой крошечный, похожий на черную, жирную птицу. Мы прошли мимо кофейни с качественной фотографией молочного коктейля, покрытого радужными сливками, на витрине. Приманка для девчонок и парней, готовых подпустить диабет чуть ближе ради фотографии в соцсетях. Это было самое, надо сказать, современное место в Ахет-Атоне, оно лишь на пару лет запаздывало относительно Эдема или, к примеру, Дуата.

— Ты когда-нибудь задумывался о тщетности провинциальной жизни?

— Я думаю только о том, от чего могу умереть в ближайшее время. Это мое кредо.

— Отличное кредо на самом деле. Когда не можешь контролировать ничего вокруг, остается перенести фокус внимания на собственное тело. Секс, ипохондрия, наркомания, спорт — все это штуки одного порядка.

— Интересно, только собственное тело я тоже контролировать не могу, так что ты промахнулся.

— С социальными теориями такое бывает. Да и вообще в моей жизни. Только в постели с твоей мамкой еще не случалось.

Леви толкнул меня, и я был готов полететь в снег по давней своей традиции, но неожиданно для себя удержался на ногах.

Кусты у школы покрылись, как сыпью, красными ягодками, которые, по утверждению Леви, были ядовиты. Я не верил, что учителям в Ахет-Атоне настолько плевать на жизнь и здоровье детей, однако и никогда не видел птиц, клюющих эти ягодки. По широкому футбольному полю носилось племя диких младшеклассников, в руках у многих из них были палки.

— По-моему они убивают друг друга.

— Ага, — сказал Леви. — Спустились по лестнице эволюции вниз.

Я смотрел за детьми, носящимися по полю, теряющими свои цветные шапки и истошно визжащими. Учителя тщетно пытались загнать их в корпус, где им надлежало получить свой билет в будущее. На парковке стояли машины старшеклассников с открытыми крышами, в основном вишневые или темно-зеленые, чтобы их хозяева могли провести границу между собой и скучными взрослыми. Из некоторых машин доносилась музыка.

Старшеклассники безудержно потребляли все (от модных трендов до спиртных напитков), младшеклассники регрессировали к первобытности, а нам оставалось только продержаться еще полгода между этими двумя состояниями, а затем с головой нырнуть в превратности жизни в старшей школе.

Школа у нас была старая, длинное кирпичное здание с часами под крышей, отсчитывающими секунды до вожделенной каждым здесь свободы. Новенькие окна в обрамлении кирпичей исторического значения производили странное впечатление. Как глаза молодой девушки у старушки, чьи черты уже смазали морщины. На зеленой пирамидке крыши устанавливали антенну монтеры, снизу за ними наблюдала стайка детишек с мобильными на изготовке.

— Может мне тоже подождать, когда кто-нибудь упадет? Хочу все же увидеть хоть одну смерть в этой школе!

— Макси, пошли!

А мне почему-то не хотелось идти. Может, дело было в том, что я и за месяц не оправился от скуки уроков математики, а может, пришли воспоминания о том, как однажды, в первом классе, я поранил десну грифелем карандаша, это было одновременно мучительно больно и лучшей метафорой жизни в школе.

Или дело в Калеве. Но об этом я думать не хотел. Надо было вспомнить о приятном: подсвеченных изнутри автоматах с газировкой и снэками, обклеенных стикерами шкафчиках, надписях, оставленных моей рукой на партах, моем скромном наследии. Все будет славно, сказал себе я, все равно это лучше, чем отдрачивать дальнобойщикам за наркотики, а ведь так складывается жизнь многих моих ровесников за пределами Нового Мирового Порядка. Если, конечно, сами ровесники умудрились не сложиться от пандемии, голода и бомбардировок.

Мы вошли в здание школы, и я увидел в просторном, пахнущем моющим средством холле фотографии Калева. Они стояли за стеклом в длинном шкафу, который раньше служил обителью для кубков и медалей, вырванных школой Ахет-Атона в разнообразных спортивных соревнованиях. Теперь блестящих, позолоченных фигурок и кружков не было, и я подумал, куда же они их перенесли? У шкафа валялись мягкие игрушки. Кроме фотографий Калева были, конечно, и фотографии Давида и Шимона. Я подумал: они распечатаны на фотобумаге из соцсетей, но вставлены в рамки, словно в старые-добрые времена.

Почему, когда умирают дети, сердобольные люди приносят игрушки? Словно бы в четырнадцать лет кто-то из этих парней все еще спал с плюшевым медвежонком, которого хотел бы забрать с собой в могилу. За стеклом стояли искусственные свечи, их огоньки были неподвижны, зато отражения, от теней и шевелений, колыхались почти как настоящие.

Искусственные свечки для искусственных детей. Я подошел к шкафу.

— Макси?

— М?

Я смотрел на фотографии Калева. Они вырезали Эли и меня с одной из них. Фотографировал тогда Леви. Ну, да, конечно, мы ведь пока держимся. Калев улыбался, и я подумал: странный выбор. Он ведь больше не улыбается, и даже лицо его, с большой вероятностью, уже ничего общего не имеет с этим лицом.

Убийца.

Я склонил голову набок, и мне показалось, что взгляд Калева проскользил за мной.

— Ты выглядишь удивленным.

— Мало что может удивить меня так, как цитаты Джеймса Джойса на коробках с соком, но сегодня миру удалось.

У Калева были серые глаза, такого водянистого цвета, почти прозрачные, они всегда выглядели жутковато. В остальном он был даже слишком типичным провинциальным пареньком — по-деревенски крупный нос на тощем лице, улыбка, придававшая ему самоуверенность вне зависимости от его желания. Про таких мальчишек пишут детские книжки с хорошим концом, они становятся героями поколения и учат маленьких читателей быть добрыми и честными, а не палить и перезаряжать. Я увидел себя в отражении на стекле — я не был бледнее обычного, разве что потому, что быть еще бледнее уже невозможно, и на лице у меня читалось некоторое сомнение, как будто я наткнулся на недостоверную новость и готовился сладко поспорить в интернете. Чтобы отвлечься, я стал цепляться за свой собственный образ. С восприятием своего тела у меня всегда было странно. В детстве я говорил, что тело — это домик для призрака. Пубертат провел в моем доме капитальный ремонт — я сильно вытянулся, сильно отощал. Я часто стоял перед зеркалом и думал, нравлюсь я себе или нет. Мне нравилось, что глаза у меня такие темные, что при определенном освещении грань между зрачком и радужкой почти стиралось, нравился еврейский разрез этих глаз, нравилось, что волосы у меня были черные и кудрявые, совершенно непослушные. В детстве я воображал себя Джеймсом Поттером. Мама любила мои скулы, потому что они были похожи на ее скулы. Это часто бывает с родителями — они влюбляются в своих детей из каких-то нарциссических побуждений, и потом показывают фотографии своим коллегам, без конца, пока не стареют настолько, что их схожести с детьми уже не различить.

Одна классная девчонка в дурдоме сказала мне, что у меня классные губы, но так и не поцеловала. И это было оскорбительно, потому как у нее, как она сама сказала, в карте значилось «расторможенные влечения». Я уже вышел из возраста, когда не мог отличить себя от лягушонка Кермита, но нечто неуловимо лягушачье во мне оставалось, может быть, большие глаза и длинный рот.

— Макси, ты в порядке?

— Я симпатичный?

— Наверное.

Леви сделал шаг вперед, и я увидел его отражение. Мы стояли рядом, и взгляды наши были устремлены на фотографию Калева.

— Что это был за день? — спросил я.

— Вроде бы день рожденья Эли.

— Это что его последняя фотка?

— Не знаю.

Я посмотрел пол в грязных разводах, провел ботинком по мраморным прожилкам на плитке. Леви схватил меня за рукав и потянул к длинным рядам шкафчиков. Они были белыми, как зубы, и черные замки на них — пятнышки кариеса. Мне вдруг стало очень противно от всего: от потолка и пола, от полос люминесцентных ламп на потолке, от заново отштукатуренных за лето стен, от плакатов и объявлений на доске в центре холла, от людей, спешащих на уроки, даже от кругломордых часов, показывающих без десяти девять. Стрелки путешествовали, а я хотел, чтобы они замерли.

Леви тянул меня за собой, пара секунд, и я уже не видел своего отражения на стекле, затем потеряли четкость черты Калева, а потом все это перестало иметь какой-либо смысл. Мы оставили в шкафчиках куртки. На полках в моем шкафчике была всякая всячина: ириски и фантики от них, старенький, блестящий тамагочи, мертвый уже тысячу раз, записки и наклейки, оторванный наушник, буклет о профориентации.

— Выброшу все это дерьмо, — сказал я. В шкафчике Леви все было разложено аккуратно: дополнительные канцелярские принадлежности, просто на всякий случай, пузырьки с таблетками, влажные салфетки. Один только взгляд на эту идиллию успокаивал.

— И ты выброси. Кто обсессивный, тот и компульсивный.

— Кто маниакальный, тот и депрессивный.

Мы засмеялись, а потом мне вдруг показалось, что я спиной чувствую взгляд Калева. Это было забавное ощущение.

Смешное — это и есть страшное. Я понял это, когда впервые лежал в дурдоме. В какой-то момент я перестал загибаться от побочных эффектов лекарств, и у меня появилось время подумать о чем-нибудь, кроме жажды или тошноты. Вот что я понял в первые же полчаса: если смех — это реакция мозга на абсурд, то на самом деле страх имеет ту же самую природу. Когда случается то, что не должно случаться, и не особо важно, это забавное падение персонажа на экране, или же неожиданно вылетевшая из-за угла машина, мозг пытается примирить себя с происходящим, просто способы разные.

Смерть это тоже смешно, потому что смерть — совершенно абсурдная штука, был человек, и вот его нет, а мы ведь верим в собственное бессмертие и в бессмертие тех, кто нас окружает.

А шутки, особенно хорошие, это тоже страшно. Во-первых за них могут посадить, а во-вторых хорошая шутка пугает парадоксальностью. У меня хорошие шутки никогда не получались, но я их любил. Хотя свой любимый анекдот я забыл. То есть, не совсем забыл, там было что-то о человеке, искавшем смысл в жизни, и о солонке, и, кажется, он был советский. Но как это все сообразовывалось между собой я не мог вспомнить, и даже поискать в интернете забывал. Однако я гордился тем, что когда-то помнил советский анекдот. Раз, и ты уже левый интеллектуал.

Мы поднимались по лестнице, и Леви иногда посматривал на меня с беспокойством, словно я сейчас кинусь вниз и буду причитать, если только башку себе не проломлю.

— Ты воспринимаешь меня слишком серьезно, — сказал я.

— Ну, ты чокнутый.

— Вовсе нет. Я просто слишком умный для своего возраста, оттого у меня есть внутреннее напряжение.

— Так тебя родители успокаивают?

— Твоя мама. Не ожидал, что она заговорит об этом после секса.

— Ты меня бесишь!

— Тебе осталось только по лестнице со мной подняться, а потом — забудем друг друга навсегда. И я не чокнутый. Мне просто скучно на уроках.

В школе я и вправду чаще всего скучал. Хотя это, наверное, была черта времени. А может быть и всех времен. Лично мне было скучно вне интернета. Реальный мир был куда более тусклым, чем тот, что на экране, и в нем нельзя было найти абсолютно любое ощущение абсолютно в любой момент. Про мир я думал как про квартиру, из которой в скором времени переедут жильцы. Люди уже начали собираться, упаковали в коробки всякую всячину, на пустых стеллажах больше ни одной безделушки. Все осталось аккуратным и чистым, но каким-то уже заранее покинутым, скучным и обезличенным. Учебники, учителя, карандаши и парты, объявления по радио и меню в столовой — все это не имело никакого смысла по сравнению с яркими картинками, длинными тредами и кабельными каналами, новостями о террористических актах и рекламой «Прозака». Мир за пределами интернета казался безвкусным. И мне даже не у кого было спросить, всегда ли люди чувствовали то же самое в четырнадцать. Мама слишком много работала, а папа, наверное, уже забыл, ощущал он что-нибудь когда-нибудь или нет.

Леви говорил, что поэтому ему и нравятся старые японские сериалы — они яркие и бессмысленные, и не нужно думать, почему так.

А психиатр говорила мне, что это называется синдром дереализации-деперсонализации. Когда кажется, что ты не существуешь. Я ей сказал, что мне повезло, по крайней мере в интернете я есть. Она кивнула и улыбнулась уголком губ, так же безвкусно, серо, как и все. В четырнадцать мир взрослых кажется безразмерно большим и дурацким, а взрослые — картонными фигурками вроде тех, что зазывают в новооткрывшиеся магазины. Короче, я немножко мог в самоиронию и допускал, что это просто такая фаза, а потом я лишусь девственности, и все станет веселее.

На урок мы пришли за пять минут до звонка. Я открыл дверь с ноги, но учительницы еще не было.

— Малыши, зацените, кто вернулся! Эй, Рахиль, как твоя бабуля? Пока держится, потому что ты не отпускаешь старушку к ангелам?

— Заткнись, Шикарски.

— Я молчал! Я молчал так долго, что сердце мое разрывалось на тысячи кусочков!

— А я думал тебя оставят там навсегда, — сказал Яков.

— А я думал, твои родители уже продали тебя мыть посуду в каком-нибудь рыбном ресторане из-за долгов по кредиту.

Я повернулся к Леви.

— А ты им не говорил, что я возвращаюсь?

— Не хотел никого расстраивать.

Тут я почувствовал толчок, едва не повалился на пол, но кто-то меня удержал. Сейчас, подумал я, меня будут заслуженно бить, справедливость восторжествует, в небо взовьются салюты, а народы всей земли сольются в оргазме понимания, что благотворно скажется на экономике и политическом климате. Однако, меня обняли, да так крепко, что важные навыки дыхания стерлись из моей памяти примерно на тридцать секунд.

— Макси, я так скучал!

— Привет, Эли! Голос у тебя так и не начал ломаться?

— Ужасно круто, что ты вернулся!

Сладить с Эли было совершенно невозможно. Он никогда на меня не обижался. Его стратегия была лишена изъянов — он оставался моим другом в любой ситуации, и оттого пытаться его как-нибудь задеть было даже скучно. Я, взглянув на него, на секунду зажмурился, потому что майка на нем была настолько яркая, так отчаянно оранжевая, что на нее нельзя было смотреть Леви.

— Детка, закрой глазки, а то у тебя будет припадок. Эли, я вызываю полицию моды, ты опять сорвался!

— Хорошо, что ты в порядке! Я думал, они сделают тебе лоботомию!

Я расслышал одобрительные возгласы, задумчиво кивнул.

— Я тоже так думал, но оказалось, это теперь вообще незаконно.

Эли, наконец, отцепился от меня, и вместе с кислородом в меня проникло сентиментальное понимание: я тоже скучал. Эли был, наверное, самым очаровательным существом на планете, если не считать некоторых животных. Его образ можно было продать как концепт-арт в мультипликационную корпорацию. Он был маленький, русый, по-смешному глазастый, с мелкими и тонкими чертами и какой-то подкупающей детскостью в повадках. Я ни разу не видел Эли грустным, и даже не был до конца уверен в том, что Эли запечатлелся в моей памяти без своей вечной широченной улыбки. Интересно, подумал я, а когда все случилось с Калевом, как он выглядел? Это ведь был его лучший друг. Эли улыбался так же, как и всегда, и с первого взгляда вовсе не изменился. Чуть погодя я обнаружил, правда, что Эли сильно похудел, а глаза у него как-то странно, влажно блестели. Не так, будто он плакал недавно, как-то совсем по-другому. Я раньше не видел, чтобы у людей так блестели глаза.

— И я рад тебя видеть, — сказал я осторожно и улыбнулся.

Я прошел по классу, едва не поскользнулся, вызвав всеобщий смех, получил жеванной бумажкой по уху.

— Люди ненавидят меня, — сказал я. — Потому что пафос революционного свержения основ у меня не соседствует с ай-кью выше провинциального школьника.

— Ты только что говорил, что ты развит не по годам.

— Я ошибся, потому что я слишком глуп. Как думаешь, меня сегодня побьют?

Леви грустно улыбнулся, принялся доставать учебники.

— Да. Побьют. И я не буду говорить, что ты этого не заслужил.

Я обернулся. Гершель и Ноам сидели за последней партой, они выглядели как обычно, только на меня внимания почему-то не обращали. Даже обидно стало. Гершель был невысокий и крепкий курносый блондин с печатью вырождения столь явственной, что в его честь можно было назвать какое-нибудь генетическое заболевание. Ноам в целом больше походил на человека, но крысиная злобность черт придавала ему смачной омерзительности. Говорят, наше восприятие человеческой внешности зависит от эмоционального отношения к людям. Наверное, наших школьных хулиганов кто-то любил, девчонки, может быть, переписывались с ними ночами и восхищались аристократичностью их черт, но мне они казались самыми уродливыми людьми, которых я когда-либо видел, а ведь я иногда делал мемы с людьми, страдающими редкими заболеваниями. Я пробормотал:

— Умей предсказать пожар с точностью до минуты. Затем подожги свой дом, оправдывая предсказанье.

— Что?

— Дитя Европы, — прошептал я, а затем уставился на Гершеля.

— Привет! — сказал я.

— Чего тебе надо, Шикарски?

— Мы что поменялись ролями? Обычно это я тебя спрашиваю. Ах, ну да, у тебя же теперь такая травма!

Маленькие глазки Гершеля в секунду загорелись тем огнем, который жжет человеческое существо, толкая его на самые ужасные и самые прекрасные поступки.

— Еще только слово, Шикарски.

— Эта фраза всегда ставит меня в затруднительное положение, я не могу придумать достаточно остроумное слово!

Гершель встал, со скрипом отодвинулся его стул. Ноам остался сидеть, и это меня удивило. Хотя, если уж он расплакался перед Калевом, наверное до сих пор пытается слепить свою самооценку из месива, которое от нее осталось. Это, должно быть, похоже на попытки сообразить снеговика из весенней грязи. Безрадостное, мерзкое занятие без определенного результата, а родители, в конце концов, все равно окажутся разочарованы.

Гершель рванулся ко мне, я расстегнул рюкзак и достал пистолет. Действовать нужно было быстро, прежде, чем Гершель понял бы, что пистолет фальшивка, и я фальшивка. Он остановился, и глаза у него были ну просто уморительные, а из приоткрытого рта вырвалось странное, совершенно коровье мычание.

— Пам-пам, — сказал я, а потом подумал ведь надо было сказать «пиф-паф». Я нажал на курок, и в лицо Гершелю устремилась струйка воды.

— Отставить панику, малыши. Он водяной. Это просто водичка, она освежает. Но я туда кончил.

И тогда Гершель меня ударил. И я подумал: только бы он не сломал мне мой семитский нос.

Гершель и не сломал, потому что я был неуязвим, а мысль — материальна.

Подкаст: Эффективные расстройства

— Твой нос, — повторил Леви, он протянул руку, коснулся пальцами моей переносицы, такое быстрое, почти неощутимое прикосновение. — Он точно его не сломал?

— Не точно, — сказал я. — Я ничего не знаю про нашу медсестру, она вполне может лгать мне, потому что не любит евреев. Но экспресс ринопластики вроде как не произошло. Просто кровил.

— Синяк будет, Макси, — Леви цокнул языком, словно в мире не было других поводов для скорби, кроме сгустка гниющей крови под моей кожей. Эли сказал:

— И Гершель обещал, что ты — труп!

— Я сказал, что трупы — Шимон и Давид, или нет? Я не помню, потому что меня мутило немножко.

Леви пожал плечами, а Эли засмеялся.

— Ты ничего не сказал! Держался достойно!

— Как боксер на ринге?

— Скорее как парень, которого кинули к боксеру на ринг!

Я заметил, что Эли оглядывается, будто Калев мог идти за нами. Он вправду обычно ходил позади, вчетвером мы на дороге не помещались. Я обернулся. Теперь за нами шел прыщавый студент (по крайней мере на нем была куртка с эмблемой какого-то братства), пожевывающий сигарету. Эли спросил:

— А с вами нельзя? У меня же та-а-акая травма!

— Цинично, — сказал я. — Вернее было бы цинично, если бы это сказал я. А из твоих уст даже очаровательно.

— Нет, я серьезно!

У Эли была забавная черта: он всегда говорил, как персонаж мультфильма, слишком эмоциональными и короткими фразами, чтобы их можно было воспринимать всерьез.

— Слушай, — сказал Леви. — Это для избранных, понимаешь? У тебя же нет психических расстройств.

— Моя мама говорит, что у меня синдром дефицита внимания.

— Твоя мама просто хочет тебя оскорбить, — ответил я. Эли протянул:

— Может быть, но все-таки!

Он пнул камушек, тот взмыл вверх, но его полет был прерван красным пожарным гидрантом. Камушек изъял из него жалобный стук, а затем рухнул обратно на асфальт. Эли хотел пнуть его еще раз, но мы прошли мимо слишком быстро.

— Там же написано «Центр психологической помощи».

— Это филиал дурдома, только там есть кофе и удобные диваны, а медсестрам можно далеко не все.

— Макси!

Леви повернулся к Эли, сказал с дребезжащим, как стекло, терпением:

— Это для детей, которым сложно справляться со своими диагнозами. Мы работаем с принятием себя, и все такое прочее. Принятие своего диагноза — работа, длиною в жизнь. Очень важная.

— Ты принял даже те диагнозы, которых тебе не ставили, твоя работа здесь закончена.

— Заткнись, Макси! Так вот, Эли, это не игрушки.

— Но мне хочется посмотреть, что у вас там?

Я разглядывал витрины магазинов. Кое-кто уже начал украшать их к Рождеству, и улица выглядела, как девица, которая только начала собираться на вечеринку. Не полностью одетая, но уже примерившая сережки и браслеты, которые непременно забудет снять ночью. Был весь пакет визуальных радостей: широкие дуги гирлянд, блестящие снежинки, которыми обклеивали стекло, красноносые оленята и плакаты в обязательной зелено-алой гамме, завлекающие праздничными скидками. Я, конечно, сразу сказал себе, что это лишь маркетинговый ход, искусственное создание аффекта вокруг однообразных подарков и открыток, но, надо признать, у меня не получалось быть врагом счастливых воспоминаний собственного детства. Мы никогда не праздновали Рождество, если не считать того раза, когда папу откачали незадолго до него, однако Леви звал меня к себе. У него дома была высоченная елка с синими и серебряными шариками, и огромной, сияющей звездой на верхушке, и множество светящихся огоньков в гирляндах, как паутинки, затягивавших окна, и индейка в яблочном соусе, не знающая себе равных, и коробки с подарками, как на рождественских заставках для рабочего стола. Все это было так красиво, так дивно, так слезливо сентиментально, что вызывало у меня с одной стороны легкое презрение к себе, а с другой — бешеную нежность к праздникам. Когда я снова вдохнул морозный воздух, мне почудился едва уловимый аромат корицы.

Хотя Рождество, если уж перестать трусливо отворачиваться от реальности, должно пахнуть пожарами из-за некачественных гирлянд (гарь, мертвый дедуля, который не вовремя уснул в кресле-качалке и кофе в стаканчиках поддатых полицейских), пьяными автомобильными авариями (алкоголь, металл и кровь, конечно), и, разумеется, трагическими увольнениями отцов семейств (слезы, счета и полуфабрикаты).

Я рассматривал товары на витринах: новенькую технику, смешные свитера с оленями, самодельные мыльца, романтическую и переоцененную бижутерию, дорогущие сувениры вроде золотых портсигаров — подарки любой ценовой категории и любой степени осмысленности. Но все было так славно оформлено, что мне даже захотелось поискать в карманах мелочь, чтобы купить хотя бы мятную тросточку в конфетном магазине. Я подумал, что скоро папа Леви наймет людей, чтобы затянули его дом в сеть оранжевых огней. В культурном смысле все эти елки, тросточки и звезды были мне чужды, и я чувствовал себя Гитлером, заглядывающимся на Польшу или, скажем, парнем, которому тайно нравится женская одежда.

— Вам пахнет сладостями?

— Нет, — ответил Леви.

— Да! — сказал Эли.

— Что? Я теряю обоняние! Это может быть симптомом опухоли в мозгу!

Я протянул руку и попытался стянуть с Леви шапку, но он остановил меня.

— Не волнуйся, я позабочусь о горе твоей бедной матери. Доктор Шикарски знает, что прописать ей от долгой скорби.

— Есть у тебя совесть вообще, а? Я, может быть, умираю!

— А может быть и нет. С тобой никогда точно не знаешь!

Я остановился у витрины магазина бытовой техники, на меня смотрел десяток глаз разнообразных по размеру и толщине телевизоров, яркость на всех экранах была разной, картинка страдала от небольшой рассинхронизации, а отражения бились о стекло, так что, сосредоточившись, я тут же почувствовал легкое головокружение. На каждом экране творилась с отставанием или опережением на пару секунд одна и та же жизненная драма. Я сосредоточился на плазменном телевизоре посередине, тонком и широком, Аполлоне среди своих собратьев, вокруг которого стояли жалкие прихлебатели.

Это очень забавно, как смотря на экран, мы очень скоро перестаем его замечать и погружаемся в события, от которых нас отделяет как время так и пространство, словно они происходят перед нами. Полицейские выводили людей, многие из них были в крови, кричали или плакали, кто-то смеялся. То есть, звука, конечно, не было, но гримасы характерные. Люди выглядели испуганно и очень человечно, то есть, я так легко мог представить себя на их месте — в ожогах и в крови, в слезах, дрожащим в чьих-то незнакомых руках.

— Макси, пойдем. Мы и так опаздываем!

— Нет, подожди.

Я прислонился к стеклу, как ребенок, решивший построить рожицы покупателям.

— Хочешь пойду с тобой вместо Макси? — спросил Эли. Я увидел на экране торговый центр, дверь была снесена взрывом. Около здания уже успокоилась пожарная машина, от очага возгорания осталась только чернота да сгоревшие плакаты новеньких фильмов, стекло над которыми было разбито взрывной волной. Я видел остатки новогодних украшений, порванные нити потухших гирлянд, сгоревшие статуи оленей в разомкнутой пасти холла — остались только остовы, на них бы какого-нибудь черного рыцаря посадить. Странное дело, в репортажах о терактах всегда такая суета, но время будто замедляется. Я проследил взглядом за бегущей строкой: «Теракт в торговом центре Дильмуна: число пострадавших уточняется, число погибших растет». И, конечно, телефон для связи, нужный тем, кому не повезло проводить родственника, любимого или друга в торговый центр. Мне сразу представилась собственная реакция. А если бы это был не Дильмун? Городок поменьше, и без торгового центра, но, скажем, с морем маленьких магазинчиков. И пусть взорвут, к примеру, наш единственный «Макдональдс» во славу антиглобализма и еще чего-нибудь такого же сомнительного. А я, значит, буду думать, пошел ли туда мой отец, или моя мама, или Эли.

Про Леви, конечно, сразу пойму, что он туда не пошел и возблагодарю Господа за данную ему фобию трансгенных жиров, и за все истории про фарш из костей, которые я успел Леви рассказать.

И я буду думать, мертвы те, кого я люблю, или сегодня им повезло. Возьму в руку телефон, но не успею набрать номер, и буду ждать, когда его прогонят снова — для таких нервных ребят, как я.

Я смотрел на людей, ошалевших от страха и боли, и сердце мое странным образом сжималось. Оранжевые огоньки настоящей гирлянды казались мне маленькими взрывами по ту сторону экрана.

— Бам! — сказал я и хлопнул в ладоши, а потом обернулся к Эли. — Почему Калев сделал это? Он же не араб, и не левацкий наркоман, и даже не почтальон на антидепрессантах. Хотя он школьник, да. Это группа риска.

Эли не перестал улыбаться, однако улыбка его стала несколько пустой и тревожной. Такое же ощущение вызывает, к примеру, включенный чайник, о котором вспоминаешь, когда уже закрыл дверь. Эли вот словно тоже на пару секунд покинул самого себя, а затем вернулся, заволновавшись.

Я достал из кармана телефон, включил вспышку и направил ее в сторону Эли.

— Мне нужна правда, только правда. Это немного. Но и не мало, — голос копа, кажется, получился отличным, я был сам собой впечатлен.

Леви стукнул меня по руке, я выронил телефон.

— Блин, Леви!

— Что? Не смей вести себя так жестоко!

Я взглянул на Эли. Он снова обезоруживающе улыбался.

— Прости, — прошептал я. — Сам не знаю, что на меня нашло.

— То же, что и всегда, — Эли пожал плечами. — Но я не знаю, Макси.

— Что? Не знаешь? Если бы Леви пришел в школу с пушкой и начал бы стрелять в людей, я бы сто пудов имел парочку версий на этот счет.

— У тебя на любой счет есть парочка версий, — сказал Леви. — И я бы не стал так делать. Может быть, у меня когда-нибудь случится эпилептоидная ярость, но максимум, что я смогу сделать — проломить кому-нибудь башку стулом.

Я снова отвернулся к витрине. Корреспондент с неприлично серьезным лицом что-то втирал телезрителям, но бегущей строкой шел только заветный телефон. Я увидел отражение Эли, он переступал с ноги на ногу, чуть подпрыгивал, словно бы играл в невидимую резиночку с невидимыми девчонками. Эли натянул капюшон куртки, скрывшись, затем скинул его и дернул на себя. У его куртки была желтая, жгущая глаза подкладка.

Эли сказал:

— Он правда вел себя странно. Я должен был знать.

— Нет, не должен был, — сказал я. — Я же обманщик.

Я проводил взглядом черный, развороченный холл торгового центра и решил, что пришло время двигаться дальше. Задумались о вечном, и будет.

— Он правда вел себя странно. Замкнулся в себе, и вот это все.

— Такое бывает с массовыми убийцами.

— Может он правда чокнулся? Похоже, что у него были императивные голоса в голове, — сказал Леви. — Ну, помните, про «этого достаточно?».

— Стоило мне только оставить вас на месяц, и вот.

Эли вдруг отстал, покрутился на месте, посмотрел назад.

— Не надейся, — сказал Леви. — Ты не выглядишь чокнутым.

— Хотя Калев тоже не выглядел. В свете открывшихся нам фактов, не будем злить Эли.

— Он все время был голоден, — сказал Эли. — Говорил об этом снова и снова, и опять, и опять, и опять.

Леви кивнул.

— Да. Я даже почти поставил ему булимию. Это было странно. Но не настолько странно, чтобы мы решили, что он правда… сходит с ума.

Эли обогнал нас, теперь он задумчиво шел впереди, рассматривая небо, как картину в музее.

— Мы, к примеру, говорили двадцать минут. И он, значит, за это время раз пятнадцать сказал бы о том, что хочет есть. Но, как бы, ну вы же понимаете. Это ни на что не намекало.

Леви сказал:

— Правда, в столовой он ел не больше обычного, может, даже меньше — без аппетита.

Мы дошли до перекрестка, где Эли обычно сворачивал домой. Но он вдруг сказал:

— Я вас сегодня подожду. Схожу в закусочную, посижу в телефоне. Вот, короче. Зайдите за мной. Ладно?

Мы кивнули. Когда Эли свернул совсем в другую сторону, чем обычно, я вдруг почувствовал себя словно наэлектризованным.

— И ты думаешь эта штука про голод связана с тем, что он сделал? — спросил я. Леви пожал плечами.

— Этого уже никто знать не может. И я правда не уверен, что хотел бы.

Мы замерли на светофоре, затем перешли дорогу и оказались у здания бывшего кинотеатра. Его закрыли лет пять назад, и с тех пор там случались вот какие замечательные вещи: два пожара, собрания сектантов, подпольный киноклуб какого-то студенческого братства из Дуата, четыре корпоратива, салон-парикмахерская и, наконец, вершина карьеры этого странного места — «Центр психологической помощи Ахет-Атона». Название ему дали без фантазии и без энтузиазма. Люди там работали, ну, примерно такие же. Наш психотерапевт, к примеру, давным-давно разочаровался в профессии, в людях и в самом себе. Это было в какой-то мере поучительно, но в то же время говорило о любви Ахет-Атона к своим детям в каком-то разочаровывающем тоне. Имя у нашего психотерапевта, конечно, было, однако мы называли ли его Козлом. Козел работал с нами, как он сам признался, не из каких-либо добрых побуждений, а потому, что мог воровать печенье. Я лично оценил его честность.

Вообще-то мы легко могли избавиться от Козла — достаточно было одной жалобы. Может быть, все можно было устроить шумно — с постами в интернете и священными войнами в комментариях. Но мы Козла отчего-то жалели, кроме того, он смешил нас.

Правда, таким образом мы получили не слишком здоровые представления о том, что такое взрослая жизнь. Согласно Козлу жизнь после двадцати похожа на попеременное разочарование в собственных способностях, теле, душе и социальных контактах.

Ну, знаете, сучья жизнь, а потом вы умираете.

Козел, конечно, имел какое-то образование, но оно давным-давно оказалось погребено под алкоголизмом и развивающейся депрессией. В этом плюс маленького городка: иногда можно встретить человека вовсе непрофессионального, даже, можно сказать, антипрофессионального, зато личность — преинтересную.

Наверное, я по-своему его даже любил.

Леви спросил:

— Соскучился по чокнутым?

— Невероятно.

Мы зашли внутрь, и я увидел удобные новенькие диванчики и плакаты старых фильмов, оставленные для красоты, и кулеры с водой, и загруженных, мрачных людей, мечтающих, чтобы кто-то решил их проблемы.

— Голоден, значит, — сказал я. — Он все время был голоден.

— Что?

— Меня тоже пробивает на хавчик после чего-нибудь аморального.

Я достал телефон. Леви сказал:

— Не вздумай, мы же опаздываем, только не это.

— Да-да-да, твоя мама тоже так сказала в среду.

— В среду ты был в дурке.

— Она навещала меня, у нас было совсем немного времени.

Я включил камеру, улыбнулся шире.

— Привет-привет-привет, надеюсь вы соскучились по самой некачественной рубрике моего видеоблога. Добро пожаловать в мир эффективных расстройств. Аффективных, конечно, зануды из комментариев, это игра слов. Поверьте, ребятки, теперь я буду снимать много видео, так много, чтобы заглушить свою внутреннюю пустоту и побочные эффекты лекарств.

Мы шли по коридору, и Леви недовольно молчал, посматривая на меня, однако ему явно не хотелось выдавать свое здесь присутствие.

— Это видео будет коротким и мучительным, примерно как прогнозы, которые дают мне врачи. Шучу, психиатры стараются вообще не давать никаких прогнозов, потому что психика штука сами знаете какая. Или не знаете. Большинство людей даже никогда не задумывалось о том, что у них есть психика. Господь Всемогущий, мне кажется, я наконец-то чувствую готовность рассказать вам о том, как съехал с катушек в первый раз. Это смешная история, которую я не поведаю своим детям, потому что ни одна девушка не согласится их со мной иметь. Так вот, ребятки, мне было двенадцать, когда я чокнулся. Сейчас я думаю, что мои мамка и папка ожидали чего-нибудь такого. Может быть, я с детства был странненьким, а, может, дело в генах. Короче, мамка не очень удивилась, а мой отец просто принципиально не испытывает никаких эмоций слишком далеких от отчаяния. Господь Бог наделил меня способностью не только поглощать вчерашнюю пиццу с энтузиазмом, но и хорошей памятью. Думаю, это две моих единственных способности. Значит так, я сидел перед телевизором и смотрел новости, мама приготовила мне свое коронное блюдо — недостаточно размороженный готовый обед. Я ковырял пластиковой вилкой в пластиковой миске. У меня было страшно хорошее настроение. Понимаете, именно страшно хорошее. Это такая особая штука, доступная только тем, кто правда поехал. В моем прекрасном настроении было нечто угрожающее, неправильное, я был слишком взвинчен и не мог успокоиться, я вскакивал, забывал о еде, ходил по комнате.

— Успокойся, — говорила мама. — А то сейчас пойдешь к себе, лягушонок.

Мама говорила это уже, наверное, раз пять за вечер, так что я знал, что свою угрозу выгнать меня она в жизнь не воплотит. Мама попыталась меня обнять, она ведь по мне соскучилась, и все такое прочее. Но я вывернулся и продолжил свой вечерний моцион. Мне хотелось делать что-то, но я не знал, что именно. Словом, я уже чокнулся, ребятки, только я этого не понимал. Тогда, два года назад, я еще не знал, что новости — это прикольно, а личное — это политическое. Мне было мучительно скучно, и я даже думал, что сейчас буду на них, то бишь на новости, ругаться. А затем вдруг случилось нечто удивительное. Какой-то скучный репортаж о допинге и спортсменах был прерван буквально на полуслове заинтересованного корреспондента, и мне показали взрывы Башен Солнца в Дуате. Я видел, как что-то превращается в полное ничто, я видел, как они рушатся, как превращаются из штук из стекла и металла просто в стекло и металл. И я подумал: сколько людей умерло в этот момент. И сердце мое разрывалось от жалости, хотя вы и не поверите. Мне было так больно, чуваки, так мучительно больно, и я вдруг засмеялся. Блин, я реально смеялся весь вечер, и родители не знали, что со мной делать. Они так и не выключили телевизор, и в новостях все рассказывали о Башнях Солнца, о тысячах погибших, о трагедии, о взрывчатке, о терроризме, о чрезвычайном положении, а я смеялся и не мог понять, почему мне смешно. Мне было странно и жутко от себя самого. Я всегда любил шутить, и мне казалось, что только что со мной случилась, именно случилась, лучшая шутка, вершина моей, так сказать, вербальной карьеры, хотя я ничего, вовсе ничего, не сказал. Мама почему-то плакала, папа ходил по комнате, они решали, что лучше сделать, а я все не мог успокоиться, и даже голос немножко сорвал. Я никак не мог понять, пока одна из десятка серьезных девушек, говоривших по всем каналам о произошедшем, вдруг не сказала, что история повторяется. И я вспомнил, ребята, что таким был конец старой-доброй А. Понимаете, у меня в мозгу будто молния пронеслась, и я понял, почему я смеюсь, и почему это вообще может быть смешно, когда столько людей погибло. И, в общем, затем я сделал нечто действительно странное. Я вышел в окно. То есть, это было в гостиной, на первом этаже, и произошло не так странно, как прозвучало. Я вышел в окно и пошел босиком по траве, было холодно от росы, и очень темно. Мама закричала, вылезла за мной, поймала меня и прижала к себе. В руке у нее был мобильный. Из динамика доносился голос диспетчера. Он просил уточнить адрес. Вот так я попал в дурдом. Но меня там полюбили, а больше меня, друзья мои, нигде не любили. Счастливый конец (моей социальной жизни). Пока-пока-пока-пока. Не забываем подписываться и ставить лайки, и называть меня долбанутым в комментариях!

Я выключил камеру, и Леви сказал:

— Ты простоял тут почти десять минут.

— А я остановился? Прости, я увлекся.

— А я нет, я знаю эту историю.

Я посмотрел на симпатичную кудрявенькую девушку, теребившую юбку, сидя на пухлом диванчике. Глаза у нее были заплаканные, а лицо внимательное. Она явно ко мне прислушивалась. Я подмигнул ей.

— У вас все точно не так плохо!

Она улыбнулась уголком губ и принялась рыться в сумке. Наверное, одна из тех невротичек, которые бояться поехать окончательно.

— Видишь, если я хоть кому-то помог, все было не зря! Вот как выглядят чокнутые, леди!

Леви потащил меня дальше, и мы замерли напротив нашего кабинета под номером девятнадцать. Девятнадцать — мое счастливое число. Девятнадцатого я родился, может быть, девятнадцатого я даже умру, а это, как известно, два самых важных дня в жизни человека.

Кабинетом нашу комнату назвать было сложно. Вероятнее всего, она существовала до перестройки кинотеатра под психологический центр и содержала в себе усталых работников, делящихся размышлениями о зарплате и погоде. Иными словами, это была комната отдыха. Она была тесной, так что пространства едва хватало для наших стульев. Козел обычно сидел в кресле у окна и наблюдал. На полу лежал симпатичный ковер, на стенах висели картины с успокаивающими морскими мотивами, и чайничек с подсветкой стоял в углу, лежали вазочки с печеньями, на небольшом столике были карандаши и краски, и много бумаги для выражения тайной агрессии и застарелых страхов. Мы, правда, давным-давно не рисовали, может потому, что Козел ничего не понимал в искусстве.

Так вот, все уже собрались, а мне нравилось приходить позже других, потому что тогда я чувствовал себя главным героем.

— А вот и я!

— А вот и он, — мрачно подтвердил Леви. Козел отвел взгляд от окна, сказал:

— О, а я думал, что кого-то не хватает.

— Не врите, вы обо мне не думали.

Козел задумчиво кивнул. У него были глаза завязавшего алкоголика, с желтоватыми белками, но не припухшие, а потухшие. Он носил усы щеточкой, намекавшие на возможность установление им тоталитаризма в нашем уютном обществе, однако безвольный подбородок даже этот намек на внушительность несколько сглаживал. Никто не знал, сколько Козлу лет, но мы все сходились на мысли, что его лучшие годы уже позади.

Я занял свое место, с удовольствием вытянул ноги, заулыбался чокнутым, а потом понял: что-то не так.

— Серьезно? — спросил я. — У нас новенький?

Я подумал, может быть, я ошибаюсь, может быть, Господь решил подшутить надо мной и помешал своей большой всемогущей ложкой мой мозг, и все как-то замутилось. Значит так: нас всегда было пятеро. Группа существовала уже четыре года, и я был последним новеньким. Леви привел меня в эту группу, сказав, что тут весело. Сам он в ней торчал с первого дня ее основания и держал всеобщую омерту о том, что Козел профнепригоден и эмоционально выгорел лет десять назад. В общем, в успешном и сытом Новом Мировом Порядке, открытом для тоталитаризма нового исторического типа, было здорово участвовать в чем-то таком простом и отстойном, как неудачная групповая терапия. Это давало некоторую свободу. В общем, да, пятеро. Кроме меня и Леви — Рафаэль, классический интроверт в худи с капюшоном, с мечтами о творческой профессии и интересом к контркультуре семидесятых. Рафаэль был примечателен своим лицом мерзавца. У него были большие, светлые глаза, всегда холодный взгляд, впалые щеки подростка, стесняющегося съесть свой ланч при одноклассниках, и высокий аристократический лоб. Если бы я снимал с чокнутыми фильм, то Рафаэль получил бы роль избалованного, богатенького мальчика, благодаря фактуре. Однако суть его была совершенно противоположной. Он был чрезмерно тревожный, мрачный, нелюдимый подросток с обостренным территориальным чувством, или как это называется, когда тебе могут вмазать за то, что ты сел на его стул.

В общем, над Рафаэлем я много смеялся, но он мне нравился, в особенности этой своей хрупкостью перед обстоятельствами ежедневной социализации.

Еще одна чокнутая тоже провалила тест на пригодность для жизни в обществе, правда, совсем иным способом. Ее звали Лия. Когда мы впервые встретились, напомню, мне было двенадцать, Лия сказала вот что:

— Мне нравится твое лицо. Трахну тебя, пожалуй.

То были крайне, даже по моим меркам, необычные слова для двенадцатилетней девочки. Лия не училась в нашей школе, в отличие от других чокнутых, распределенных по двум параллельным нашему классам. И это была, пожалуй, самая лучшая услуга, оказанная когда-либо институтом надомного образования нашему обществу.

Лия сидела, закинув ногу на ногу, как та дамочка из «Основного инстинкта», и я был уверен, что если она решит переменить позу, то я увижу больше, чем хотел бы. У Лии было аккуратное, гибкое, худенькое тело, она была похожа скорее на статуэтку, ну, знаете, сувенирные балерины, выполняющие противоестественные па. Изящество ее маленького тела несколько сглаживала косуха с чужого плеча, в которой было, кажется, пулевое отверстие. Леви говорил, что Лия сняла ее с трупа своего парня, когда убила его. Я говорил, что не стоит лжесвидетельствовать, девчуле, наверное, неприятно, что мы считаем ее менеджером дьявола по злу в среде подростков Ахет-Атона. И, знаете что? Я спросил у нее про курточку.

И Лия сказала, небрежно так:

— О, с трупа сняла.

— Вот прям шла, а тут бац, и труп, а тебе как раз курточка глянулась. Та, ведь, самая, которую ты так просила у Санты на Рождество вместе с хорошенькими тетрадками и лазерной эпиляцией, или что там еще любят девчонки.

— Нет. Я убила его ради курточки. Шокирован? Отсосу за пятерку, чтобы ты пришел в порядок.

К Лии никакого подхода не существовало. Гадость, которой Лия еще не сказала и не сделала, вероятнее всего просто не выбралась пока из бесконечной паутины вероятного. Лия пугала меня почти так же сильно, как пугала Леви, однако я относился к ней даже с некоторым восхищением. Не каждый решится превратить свою жизнь в перфоманс только из отвращения к себе. Многим достаточно бухать водку с Ред Буллом в баре, тайно надеясь, что сердце остановится.

Еще была Вирсавия, тощая девчонка с горящими глазами, собиравшая длинные, светлые волосы в два неряшливых пучка по бокам. Во рту у нее все время была клубничная жвачка, а больше, собственно говоря, ничего. Поэтому Вирсавия и оказалась здесь. У нее была анорексия, иногда Вирсавия боролась с ней, а иногда с теми, кто пытался Вирсавию вразумить. Борьба шла жестокая, погибших измеряли в килограммах, а Вирсавия выплакивала литры слез, сидя на подоконнике и фотографируя свой слабо освещенный двор, чтобы написать в инстаграмме пост про невероятную легкость, ощущение внутреннего полета и сладость во рту, которую дает ей Ан. Вирсавия говорила о своей болезни, как о подружке. Леви утверждал, что у нее какая-то шиза, но это было совершенно неважно, потому что все мы заглядывались на ее ноги и губы, тронутые прозрачным блеском. Вирсавия, судя по всему, хотела исчезнуть — она голодала, красила губы прозрачным блеском, носила минимум одежды, выпускала из себя кровь при расстройствах, собирала волосы в крохотные, тугие пучки. Словом, все ее манипуляции с телом так или иначе вполне сводились к уменьшению доли себя в этом огромном мире. Казалось бы, у такой хрустально-прозрачной девушки должен быть тихий голос феи из мультика. Но к этой внешности Тинкербелл Господь решил добавить волю Иосифа Сталина и характер Саддама Хусейна. Вирсавия, без сомнения, всегда получала то, что хотела. А хотела она не масс-маркетовский косметос, не завести парня, не стать моделью и даже не новый айфон. Вирсавия хотела спасать мир. Пусть даже в очень маленьких масштабах.

Бывают такие люди, которым не все равно. Из них правда потом получаются обычно люди вроде моего отца, ждущие, когда подействует «Золофт», однако в ранней молодости у них бывает иллюзия, что в мире все будет так, как они хотят.

Вирсавия, пожалуй, вообще сбросила мир со счетов, и оттого ему было Вирсавию никак не достать. Вирсавия боролась за открытие детской площадки рядом со школой, это она добилась увольнения поварихи, которая подала нам просроченную лазанью быстрого приготовления, Вирсавия выгнала из школы самого директора, потому что какая-то малышка пожаловалось Вирсавии, что он ее трогал. Вирсавия была защитницей слабых и угнетенных, не боящейся конфронтаций с кем бы то ни было. Когда мы говорили о том, чего бы хотели в своем будущем, Вирсавия сказала, что мечтает поймать настоящего маньяка. Или встретиться с очень мстительным призраком.

Мы с Леви смеялись над ней, но втайне восхищались ее способностью действовать. Я, может, тоже хотел все права на всей земле защитить, спасти тысячу пуштунов, вернуть проституткам чувство самоуважения, границы собственного тела и паспорта, достойно проводить в последний путь всех умирающих и дать инвалидам шанс прожить жизнь так, как заслуживает того каждый человек. Я бы тоже хотел разобрать Новый Мировой Порядок на кусочки и равно разделить наши богатства между всеми земными народами.

Но я-то в интернете рот открывал, а Вирсавия правда делала мир чуточку лучше. И заставляла других участвовать в этом. Однажды мы с Леви обнаружили себя сажающими деревья около детского сада. Это было откровением в семь утра в воскресенье.

Словом, всегда было так: парень с эпилепсией, боящийся постепенного угасания своего сознания, парень с биполярным расстройством, такой эффективный в своей аффективности, девчушка с анорексией, выплескивающая внутренние конфликты в общественную деятельность, парень с социофобией, которому зря досталось лицо мерзавца, и самая жуткая психопатка в Новом Мировом Порядке по версии «Макси Дайджест».

Я привык к чокнутым, они были мне как семья, в том смысле, что иногда я их почти ненавидел, но сердце мое все же могло замереть от нежности во время душевного разговора.

Но теперь в нашей компании появился он. В принципе, больше я пока что ничем не располагал, но был заранее уверен, что все последующее мне не понравится. От него пахло тяжелыми сигаретами, он был кудрявый, почти как я, а может даже чуть больше, что меня уже разозлило, русый, под глазами у него были не синяки, так, тонкие полоски. Лицо его сложно было назвать красивым, однако в его не слишком пропорциональных и не слишком выразительных чертах было что-то по-настоящему привлекательное. Это была загадка почище присуждения Генри Киссинджеру Нобелевской Премии Мира. Одет наш новый чокнутый был вполне обычно, и я долго думал, почему меня его прикид так меня удивил. На новеньком были бежевые бриджи с тонким черным поясом и белая рубашка с синими горизонтальными полосками по бокам. Ему бы еще перчатки для яхтинга, и можно обхватывать тросы и любоваться со знанием дела на какое-нибудь синее, южное море.

В этом-то и была загвоздка. Я посмотрел в окно и увидел, как в магазине напротив загорелась Рождественская гирлянда.

На коленях у странного новенького был горшок с большой, зубастой венериной мухоловкой. Ее цветы (головы) были похожи на крабики для волос, или на тайное местечко Лии. В одной из пастей сидела оса, ее голова торчала между прутьями зубов. Выглядело даже комично, особенно если забыть, что ферменты растения переваривают эту осу заживо. Оса была похожа на заключенного, который собирается поорать на надзирателей, используя своеобразный тюремный сленг. Так-то, в тюрьме тоже есть ферменты, которые переваривают в людях остатки эмпатии и всякие надежды на лучшую жизнь. И где долбаный новенький взял долбаную осу долбаной зимой?

Новенький улыбался, расслабленно, мечтательно и самоуверенно, будто у него был план, и в нем просто ничего не могло пойти не так. Словно этот план уже работал.

Учителя таких просто обожают, такие парни иллюстрируют сомнительную мудрость «полюбите себя сами, и вас полюбят другие», такие парни получают права и катаются в кинотеатры под открытым небом вместе с девочками, о которых ты мечтаешь.

Я спросил:

— Шизотипическое расстройство?

Психиатр рассказала мне один маленький секрет: этот диагноз ставят особо загадочным личностям, которым ни один другой диагноз не подходит, но полноценных психозов они не выдают.

— О, — сказал Козел. — Ну точно, этот, как его…

Козел пощелкал пальцами, покачал головой, словно звук ему не понравился.

— Саул, — ответил новенький. — Я — Саул. А ты — Макс. Ириска-из-Треблинки.

— Ты смотрел мой видеоблог?

— Я на него подписан.

— И тебе нравится?

— Вообще нет. Ты прям безнравственный чувак.

— Спасибо.

— Не благодари меня. У меня психотравма. Могу кинуться на тебя.

— Ты меня заинтриговал. И выбесил. Это я должен вызывать у людей такие чувства!

Леви засмеялся, и я посмотрел на него.

— Саул правда классный. Смешной очень.

— Смешной?

Я сполз со стула и встал на колени.

— Это я, я, я смешной! Смешной и жалкий в своих истероидных попытках заработать хоть капельку вашего внимания! Это меня, меня, меня недостаточно любила мама! Это я хочу, чтобы все на меня смотрели! Эй, Козел, я делаю это ради вас, теперь в наших посиделках есть хоть что-то от психотерапии.

— Твои травмы детства никому не интересны, Макси.

— А вам стоило выбрать другую профессию!

Вирсавия засмеялась, Лия сделала то, чего я от нее и ожидал, сменила позицию, продемонстрировав мне свою дельту Венеры, Рафаэль скучающе смотрел в окно, пытаясь скрыть неловкость, похожую на раскаленную иглу в его мозге. Я подполз к Леви, положил голову на его колени.

— Ты просто не можешь так со мной поступить!

— Нет, я имею в виду Саул просто прикольный. Абсурдный такой.

— Как японские сериалы восьмидесятых? Да, кого я обманываю, он станет твоим лучшим другом, ведь он похож на японские сериалы восьмидесятых даже больше, чем японские сериалы девяностых похожи на японские сериалы восьмидесятых.

— Успокойся, Макси, ты же не на хорошей групповой терапии, где все принимают чувства друг друга и гоняются за гештальтами.

Одну руку Леви держал у меня на голове, другой рисовал в блокноте разноцветные грибы с желтыми глазами, яркие-яркие и совершенно бессмысленные. Леви часто рисовал маленькие картинки, чтобы очистить голову. По выражению глаз у психоделических героев его рисунков на полях всегда можно было определить его настроение, хотя Леви и не знал этого. Я ему просто не говорил. Оранжево-синие, желтоглазые грибы были грустными из-за Калева.

Вирсавия сказала:

— Саул из приюта. Это та-а-ак трагично и загадочно.

Глаза Вирсавии загорелись, словно Саул вызвал в ней какой-то энтузиазм, какую-то жажду деятельности. Вирсавии нравились многие мальчики, в основном, из-за их внешности. Душевные качества мужчин, впрочем, как и их тачки, деньги, статус в школе, ее не интересовали. Запасть она могла на любого, если вдруг Вирсавию возбудила родинка на его пальце или, к примеру, изгиб его губ. Про родинку даже не совсем шутка. Так попал Леви, причем объектом любви Вирсавии, два раза с ним погулявшей, была та же родинка, которая, как клялся Леви, станет меланомой, если он не будет избегать попадания солнечных лучей на нее. Верно говорят: никогда не знаешь, что к добру, а что к худу. Ну, или не так говорят. Да и в принципе какая разница, кто там и как говорит, Фуко как-то утвердил в качестве общего места, что дискурсов так много, что они наскакивают друг на друга, делая мир таким противоречивым.

А может, он такого и не говорил, и тогда все еще сложнее, потому что мир-то остался противоречивым, но общего места в таком случае уже нет.

— Да, давай, — сказал Козел. — Расскажи-ка тут о себе, Саул. Будет немного похоже, как будто я правда работаю, если кто зайдет.

Я вернулся на свой стул в настроении мрачном, завистливом. Даже, на секунду, сам себе разонравился. Потом решил, что я, вообще-то, умудряюсь любить себя таким, какой я есть, то есть совершать невозможное. А приуныть немножко от новенького в твоей уютной компании намного более достойно, чем все те моменты, когда я открываю рот не для того, чтобы положить туда литий или ириску.

— Я из приюта, ну да. Так и сказала Вирсавия. Я не буду с ней спорить. Я жил в приюте в Дуате. А затем меня усыновила мама Рафаэля.

Я посмотрел на Рафаэля и понял, что в его глазах куда больше безысходности, чем обычно. Ну да, как же, как теперь жить виртуальной жизнью, когда к тебе подселили нового брата.

— Интересно, — сказал я. — Если родители усыновляют нового ребенка, значит ли это, что старый — некомпетентен?

Рафаэль показал мне средний палец. Какая небанальная аргументация. Вирсавия сказала:

— Заткнись, Макси.

— Ты любила мои семитские глаза! Мои кудри! Тебе даже мой неправильный прикус был мил! Вот как ты теперь со мной, а?

— Кудри у Саула очень пружинистые, — мечтательно сказала Вирсавия.

— Мы вообще не о нем! Мы сейчас о Рафаэле!

Рафаэль вздрогнул.

— Что?

— Живешь теперь с Саулом?

— Ну, живу. Вернее нет, это он живет в моей комнате, в моем доме, в моем городе, в моей стране, в моей…

— Галактике! — сказал Леви.

— Да, в моей Галактике!

— Кашу твою еще не съел? — спросил я. Но Рафаэль ответил с неожиданной яростью:

— Съел! Ненавижу его!

— Знаешь, тебе в детстве стоило больше сказок читать. Во-первых, они учат делиться, а во-вторых понял бы шутку сейчас.

Рафаэль сильнее натянул капюшон, пробормотал что-то невразумительное. Саул сказал:

— А это — мой любимый цветок.

— Да, — сказал Леви. — Я тебе хотел об этом рассказать, он обожает эту мухоловку.

— Это не мухоловка, — обиженно сказал Саул. — Продавец сказал мне, что он — инопланетный. Он — цветок с Венеры.

— У нас есть еще кое-что с Венеры, да, Лия? — спросил я.

— Да! Мои гонококки!

— Ненавижу эту женщину, она испортит любую шутку преждевременным панчлайном!

Саул задумчиво гладил цветок, и я подумал, может ли венерина мухоловка переварить подушечку пальца. Вопрос был интересный, жаль не нашлось пока таких чокнутых ученых, которые бы все прояснили. В это я верил твердо: если есть тупой вопрос, однажды, пусть не сейчас, найдется магистр, одержимый этим вопросом, готовый написать труд о венериных мухоловках в сто страниц, потратить тысячу часов в библиотеке, а потом скормить растеньицу свой гребучий палец.

— Так, — сказал Козел. — У нас тут все-таки не балаган.

— Тогда уберите Макси, — засмеялась Вирсавия, но Козел продолжил, не обращая на нее внимания. С этим педагогическим методом у него проблем не было, а других он не знал. — Вот у нас Макси вернулся из больницы. Макси, расскажи нам, что ты чувствуешь?

— Вы опять спрашиваете меня, что я чувствую, чтобы удостовериться, что вы сами чувствуете хоть что-нибудь?

— Нет, просто надеюсь отвлечь вас и выпить виски, у меня фляга под пиджаком.

Я устроился на стуле поудобнее, принялся отряхивать колени, хотя пол был чистым.

— Чувствую ли я хоть что-нибудь? Пока я был в больничке, мой друг тут застрелил двоих школьных хулиганов, и у меня по этому поводу амбивалентные чувства. Тех бычар я терпеть не мог, но друга любил. Так что вроде бы круто, но в целом отстой. Плюс, неужели не мог этот мой дружочек дождаться меня, я бы ославил его на весь мир, а у меня мгновенно прибавился бы миллион подписчиков. Как вы знаете, я делаю все ради славы.

Саул гладил пальцем свой любимый цветок, осторожно, как женщину после секса, по крайней мере другого сравнения на ум почему-то не приходило. Многовато чувственности и любви для растения. Я встал, принялся ходить по кругу: Леви, Саул, Вирсавия, Рафаэль, Лия, и опять Леви, и так далее.

— Вот не знаю, Саул из приюта, а Лия начинает знакомство со слов «отсасываю за пятерку», и как бы все мы разные, а это так непросто. Калев вот вообще умер. И я задаюсь вопросом, важным жизненным вопросом: если политика сведена до функция администрирования идеального общества, и в Новом Мировом Порядке все так хорошо, левиафан либеральной идеологии поглотил все попытки к сопротивлению, объявив их просто образом жизни, и нам остается лишь сохранять диспропорцию нашего богатства и бедности стран Третьего Мира, то, какого, скажите-ка, мне вместо карамельного сиропа налили в коктейль шоколадный?! Раз все проблемы уже решены, можно заняться и Максом Шикарски, но что-то никого не волнует, что я давлюсь шоколадным сиропом в школьной столовой!

Теперь я больше не ходил по кругу, я прочерчивал линии от одного чокнутого к другому.

— Нет, серьезно, Лия, у тебя сегодня были неудачи?

Лия вытянула руку так резко, что я не успел среагировать, она схватила меня за член и сказала тягучее «нет», пустив язык между зубов.

— Сделаю с тобой развратную гифку, Лия!

— Сделай со мной что-нибудь еще.

— Если продолжишь сжимать руку, малышка, я не смогу ни с кем ничего сделать и придется сублимировать, устроив диктатуру правого типа в какой-нибудь банановой республике, а?

Лия разжала руку, и я тут же отскочил от нее. Вирсавия сказала:

— Теперь понимаешь, что чувствуют девчонки от приставаний?

Я кивнул на Козла.

— Девочки, теперь я понимаю, что значит негласный общественный договор о безразличии и культура насилия. Слава чокнутой Валери Соланас, озабоченной диабетичке Андреа Дворкин, и дважды чокнутой Суламифь Файерстоун. Я обратился в новую веру, восславим Богиню и откажемся от…

Рафаэль сказал:

— Ты сбился с темы.

— Да, точно. Что я чувствую? Блин, ребятки, вам когда-нибудь приходило в голову, что в нашем поколении все на свете уж точно — зрители. Я вот, к примеру, в собственную жизнь совсем не вовлечен, в гипомании я даже слышал закадровый смех, как будто я, это не только я, но и парень, который смотрит на меня, сидя на диване. Странное чувство? А вот у меня есть сюрприз для вас! Все чувства странные!

Я щелкнул пальцами:

— Эй, Леви, мне стоит записать эту речь на видео?

— Нет, — сказал Леви. — Никому не понятно, что ты говоришь.

— Это тебе непонятно, потому что ты ушел во внутреннюю эмиграцию.

— А по-моему ты просто сбиваешься с мысли.

Леви достал из кармана таблетницу, сунул таблетку под язык и закрыл глаза, проглатывая ее. О, эта одержимость собственным телом и фильмами с дурными спецэффектами.

— Мы родились в мире, где каждый из нас может быть странным. Вот в чем дело. Мы можем быть какими угодно, но это ничего не меняет.

Лия сказала:

— Я уже потекла, лягушонок.

— Заразись-ка сифилисом слегка, Лия.

Я достал из кармана пачку сигарет и закурил, Козел отхлебнул из своей фляжки, а Леви пошел и открыл окно.

— Здесь, в Ахет-Атоне, нет никаких проблем, все так скучно, так уныло, что один паренек берет пушку и вышибает двух других, как в компьютерной игрушке. Таков его образ жизни. У психиатров появился повод прописывать детишкам больше «Рисполепта», фармацевтические компании получат сверхприбыль вместе с медиахолдингами, а бедняжка Макс Шикарски будет задаваться вопросом «почему», но у него нет ответа!

Рафаэль сказал:

— Мне тоже очень жаль…

— Тебе не жаль. Ты видел Калева в школе, и самое близкое твое с ним знакомство состоялось, когда тебя стошнило на его ботинки перед школьным спектаклем, — тут я постарался изобразить интонацию Хамфри Богарта. — Луи, думаю, что это начало прекрасной дружбы.

Вирсавия пожала плечами:

— Ну, ужасно, что так происходит. Но я не понимаю, как это связано с обществом.

— А я все связываю с обществом, потому что мне скучно жить, и я развит не по годам, и больше ничего другого не умею.

Я затянулся, мне тут же захотелось выбросить сигарету и закурить другую. Я понял, что меня трясет. Мне самому казалась необъяснимой столь бурная реакция, желание всех научить жить как следует у меня, конечно, было с детства, желание поговорить и погромче, тоже, но я чувствовал себя на сцене, словно у моих губ был микрофон, и я говорил прямо в него, и мне хотелось протянуть руку и взять стеклянную бутылку с холодной водой, оставленную заботливой ассистенткой, сделать пару больших глотков, а потом разбить ее себе об голову.

Даже в глазах потемнело. У меня, как у хорошего еврея, было в жизни два пути: стать комиком или получить Нобелевскую премию. А в тот момент я вдруг понял: это все совершенно не смешно, я совершенно не смешной. Леви волновался за меня, он протянул руку, но не успел схватить меня, я отскочил, затянулся и, запрокинув голову, выпустил дым в потолок.

— Это и есть наше время, я не знаю, что сказать, поэтому говорю все, что угодно. Я могу приплести сюда любую тему, сделав свою речь ну совершенно бессмысленной.

— Ты уже это сделал, — сказал Рафаэль.

— Ах, какая вы поддерживающая группа, что бы я без вас делал.

И Козел вдруг спросил:

— Нет, Макси, я имею в виду, тебе больно? Это очень простой вопрос. На него есть простой ответ.

Лицо у него неожиданно стало внимательным, если бы не фляжка в его руке, сошел бы за человека, у которого пока не стоит отбирать диплом.

Я склонил голову низко-низко, так что шея заболела. Леви как-то сказал мне, что с этого ракурса я еще сильнее похож на лягушку. Мне тогда стало так обидно.

— Пока меня не было, — сказал я. — Умер мой друг. А мы даже не попрощались. И я не помню, что сказал ему в последний раз. Наверняка какую-нибудь дрянь.

И Козел, которого мне вдруг перехотелось так называть, сказал:

— Терять человека — это очень больно, Макс. Особенно, если он уходит таким путем. Сложно понять, как что-то исчезло из твоей жизни навсегда. Мы все учимся жить с этим.

— Я умею жить со всем, с чем угодно. Я живу под одной крышей с женщиной, которая по ошибке добавила в мой деньрожденный торт хайлайтер.

— Макс, — сказал Козел, закрыв флягу. — Иногда случается что-то плохое, а сказать об этом нельзя ничего. Иногда случается что-то, совершенно не связанное с политикой, и с войной. И в мировом масштабе это событие не имеет никакого значения. Но оно важно для тебя лично, и ты имеешь право на свою собственную, личную боль. Бывает, что-то случается, а пошутить про это тоже нельзя.

— Он уже пошутил утром, — сказал Леви.

— Надо сказать, удачно, — добавил я и понял, что все смотрят на меня странно. Кроме Лии, ее взгляд совершенно не изменился, остался таким же острым, отстраненным и темным, как всегда. Остальные были обеспокоены. И тогда я понял, что меня трясет до кончиков пальцев, что я ощущаю странные спазмы, как будто я плачу.

Плакать я умел только от усталости, после приступов гипомании, ошалев без сна и еды, в которых, как мне казалось, я совершенно не нуждался.

Меня встряхивало, словно я захлебывался рыданиями, просто совершенно сухими. Это, наверное, тоже было смешно, только никто не смеялся. Губы Лии растянулись в тонкой улыбке, а Леви подался ко мне, остальные смотрели с волнением.

И я сказал:

— Прошу прощения, пацаны и дамы. Эмоции зашкаливают.

— Ты потерял друга, Макс, — сказал Козел. — Мне жаль. И всем здесь. Мы уже говорили об этом с Леви. А теперь говорим об этом с тобой. Эта боль не пройдет сразу.

А я подумал: врешь ты все, поэтому-то ты и Козел.

Эта боль никогда не пройдет.

Я сказал:

— Вас что ли из колледжа не выгнали?

Получилось не слишком внятно, и я вдруг добавил:

— Я просто не знаю, почему. И это меня убивает. Вдруг я в чем-то перед ним виноват, вдруг я мог что-то сделать. Почему? Ну почему?

Я понимал, что больше я не поговорю с Калевом, никогда. Раньше все было проще. Я часто обижал его, а потом всегда мог извиниться. И я медлил, потому что у меня было время.

А теперь они похоронили Калева, они опустили его в землю в одной ужасной, мрачной, деревянной коробке специально для этих дел. И я не услышу его голос. Никогда. Он не скажет:

— Не парься, все оукей.

Ничего больше не оукей, потому что Калев убийца и лежит под землей. Мне показалось, что меня сейчас стошнит.

Саул сказал:

— У меня когда-то тоже умер друг. Это был несчастный случай. Его сбила машина. Мы с группой тогда были на экскурсии, он ее так ждал.

Я посмотрел на Саула, вид у него был совершенно спокойный, странновато-обаятельный. Он почесывал свой любимый цветок, поставив горшок на колени.

— Ты это видел? — спросил я.

— Да. Я видел, как это случилось, и не поверил. Но он умер не сразу. Он провел целую ночь в больнице, и я до самого конца думал, что все будет хорошо, что все не может быть плохо. Но все вот так и кончилось. И потом один чувак сказал: из тьмы мы вышли, и во тьму уходим, или что-то типа того. А был такой летний день, и я подумал: ужасно страшно быть одному в темноте, там, внизу.

Я задрожал сильнее. Саул пожал плечами:

— Но я купил инопланетный цветок, тот парень, продавец, сказал, что в нем может жить человеческая душа, если взять землю с могилы и в нее цветок посадить.

— Развели тебя, как лоха, — сказал я. — И всех нас вообще, как лохов, развели.

Сухие спазмы, заменяющие мне слезы, не прекращались. Почему это вообще случается с маленькими мальчиками и девочками? Почему, если нужно умирать и лежать на кладбище целую вечность, не видеть неба над головой и ток-шоу на экране телевизора, ни буквы в книжке, ни единого родного лица, это нужно делать так рано.

И как можно выбрать именно это? Вопросов было так много, и я все представлял Калева, совсем одного в каком-то очень страшном месте, толком не умея представить самого этого места. Мне казалось, что я стою голый перед всеми чокнутыми, или даже больше, чем голый — без кожи.

Я был отвратителен сам себе, и я вышел, несмотря на то, что кто-то кричал мне вслед. Козел молчал. Наверное, он думал, что помог мне. Я не знал, стоило ли ему похвалить себя. Я не выбежал, как девочка-подросток, узнавшая, что папа запретил ей идти на концерт любимой группы, я вышел быстрым шагом, потому что мне было так стыдно, и я хлопнул дверью, потому был так зол.

Я прошелся очень решительно, а у автомата с газировкой вдруг понял, что не знаю, куда направляюсь. Каков мой пункт назначения? Смерть, наверное. Всем нам суждено исчезнуть однажды, и все, что мы любили, уйдет вместе с нами.

Но что остается?

Ушел Калев Джонс, остался Макс Шикарски, остался Леви Гласс, остался Эли Филдинг. Мы знаем что-то о Калеве, мы что-то можем о нем сказать, но началась игра в испорченный телефон, и вот уже наши, скажем, знакомые из колледжа, никогда не узнают настоящего Калева. Он был живым человеком, а стал пунктом в моей биографии.

Мертвый дружок, ему было всего четырнадцать, какая трагедия, это сложило меня, как личность. Я прислонился к стене и закрыл глаза, зажмурился так крепко, надеясь, что в уголках глаз появятся слезы, и станет чуточку легче.

Я услышал, как монетки падают в жадную прорезь автомата с неприятным металлическим шумом, он проглотил их, затем выплюнул что-то тяжелое. Через некоторое время в моей руке оказалась банка, я открыл глаза. Кола лайт. В этом был весь Леви, он пытался позаботиться о моем здоровье или заставить отупеть от аспартама. Надо сказать, был в этом смысл. Тупорылым людям живется легче. Да и тупорылым животным — тоже, они становятся звездами ютуба, и их печатают на кружках.

Я сказал:

— Ага. Спасибо.

Леви кивнул, он встал рядом, и я почувствовал тепло его руки. Мы молчали. Я открыл банку и делал неторопливые глотки. От сладкого и вправду становилось чуточку, но легче.

— Хочешь сходить к нему? — спросил Леви.

Я покачал головой. А потом вдруг подался к Леви и выпалил:

— Я хочу сходить в его старый дом!

Глаза Леви расширились, он медленно кивнул, но потом все равно спросил:

— Зачем? Поддержать его родителей?

— Нет.

Я подумал, что для меня ответ слишком короткий, но слова будто закончились, я вытряхнул последнюю крошку из пачки, которая досталась мне при рождении, и теперь казалась, что я все израсходовал. Некоторое время мы молчали, Леви меня не торопил. Он с ужасом рассматривал пятно грязи прямо перед собой и выглядел загнанным в ловушку. Наконец, я хорошенько встряхнул новую пачку слов и с хлопком открыл ее:

— Его больше нет, понимаешь ты это? Он исчез навсегда. Все, что он когда-либо знал, говорил и помнил — растворилось. Можно верить в рай и ад, в перерождения, в любимый цветок, но все это бесполезно. Калева теперь не существует, не существует его привычек, его чувств и мыслей. И кое-чего от него не осталось даже в нас. Ты, к примеру, когда-нибудь интересовался, какой была его первая пижама, любил ли он замороженные вафли, и сколько у него пломб? Все это ушло навсегда. Или нет. Его родители ведь знали. Но Леви, все, что мы можем сделать для него — вытащить из небытия хоть кусочек. Мы должны узнать, почему Калев сделал это. Никто не знает этого, Леви, никто не узнает, и еще одна важная часть Калева уйдет навсегда. Мы не должны этого допустить. Это значит убить его, понимаешь?

Я говорил лихорадочно, и взгляд Леви пытался зацепиться за мой, я понял, что стою слишком близко к нему, но Леви не отстранял меня.

— И что ты предлагаешь? Дедукция? Индукция?

Я пощелкал пальцами, повторил его слова, а затем сказал:

— Леви, что обожал Калев?

— Теперь уже не знаю. Убивать людей, наверное.

— Шутка в стиле меня. Хвалю. Он обожал «Шерлока».

— И? А мне нравится «Игра Престолов».

— Странно, что умер он, а не ты. Так вот, Калев знал, что уходит. И если так, он хотел бы поговорить с нами.

— Он мог поговорить со мной в любой момент.

— Может, Калев хотел поговорить со мной. Или просто не мог сделать этого напрямую. Мы пойдем к нему домой, и мы узнаем, почему все так. У всего ведь есть причина, Леви?

Я спросил так отчаянно, что Леви вынужден был согласиться.

Неопубликованное: Спиральки

Уже стемнело, когда мы встретились с Эли, ошалевшим от душной закусочной, и пошли к Калеву. Эли сказал:

— Да, ну конечно, блин, да, его родителям грустно — ну просто жесть.

А я подумал, что Эли просто не хочет возвращаться домой, и не хочет быть один, и все такое прочее, и я понял его. Мы пошли в сторону дома Калева, и чем дольше мы шли, тем теснее прижимались друг к другу, и вот дорога уже казалась широкой. Пошел снег, и его хлопья, оранжевые в свете фонарей, ложились на наши шапки, присыпали крыши домов и машин, придавая всему странное, сказочное очарование. Ахет-Атон стал совершенно рождественским. Я подумал: мы так прижимаемся друг к другу, чтобы, впервые, оставить место для Калева, или просто так похолодало, а, может быть, нам тревожно. Не было возможности выяснить — мы молчали. Я думал: эй, мир, чего же ты такой сложненький?

То есть, вот Макс Шикарски, ему повезло родиться в самой богатой части земли, он наслышан о настоящих страданиях, о тех, кому не хватает лекарств и хлеба, кто умирает в тюрьмах и под бомбами. А с Максом Шикарски — все хорошо. Он, значит, чокнутый малость, не слишком богат, но смерть от голода и подавляющего большинства болезней ему не грозит. Макс Шикарски может позволить себе заниматься всякой хренотой целыми днями, и тем самым удовлетворять свою потребность в самореализации. Пирамида Маслоу Макса Шикарски обладает крепким фундаментом, она достроена — от основания до верхушки.

И ему нечего бояться в будущем, кроме, разве что, террористов или рака легких, но об этом всегда можно забыть на долгое, долгое время.

Почему тогда Макс Шикарски вообще все еще способен испытывать настоящую боль? Почему он не стал овощем, одним из симпатичных, с блестящими боками, журнально-привлекательных овощей, расфасованных по пакетам в супермаркете?

У Макса, конечно, есть шанс опуститься и лет через пятнадцать тоже ждать, сидя на кухне по восемь часов, пока подействует «Золофт».

Но сейчас я чувствовал себя таким живым, что мне было противно. Я так привык быть просто зрителем, и в этом смысле мне совершенно не нравилось выходить на сцену. Раньше я думал: как много в мире боли, и что это очень страшно, просто невыносимо несправедливо быть счастливым здесь и сейчас, когда кто-то умирает в невыразимых мучениях.

Теперь же меня посетила простая мысль: у каждого есть пятнадцать минут славы, когда больно, и больно невероятно, и тогда уже все остальные — просто зрители, а у тебя болят от софитов глаза, и тебе невыносимо жарко.

У меня уже бывали депрессивные эпизоды. В основном, я лежал на диване и трогал свой член, пытаясь передернуть на «Лики смерти», ощущая себя неспособным ни на что реальное и значимое. Вот эта предельная пассивность, ужасная бессмысленность любого действия и казалась мне несчастьем. На самом деле она была ничем. Не ничем по сравнению с, а просто ничем. Отсутствием.

Теперь я правда чувствовал боль, и она билась во мне, как злая птица, не желающая сидеть в клетке, и я понял, что не могу ее выпустить, что у меня нет ключа, и что я боюсь этой птицы, боюсь, что она расклюет мне руки или глаза.

Наверное все, как и всегда, решалось словами, но на этот раз нужных у меня не нашлось. Мы шли, и становилось все холоднее. В небе над нами высыпали звезды, похожие на далекие снежинки, еще не спустившиеся вниз.

Мы проходили одинаковые, благополучно-белые дома, и искали тот, на котором в этом году никаких гирлянд не будет, и в окно елку с хрустальной звездой над ней никто тоже не увидит.

Интересно, подумал я, соседи Калева до сих пор говорят о нем за ужином, и вздыхают так тоскливо, цокают языками, и изрекают вечные мудрости вроде:

— Вот это, мать ее, жизнь. Никогда не угадаешь.

Тут патетическая затяжка отца семейства, дети, смотрящие в свои тарелки, мать, думающая о том, что завтра надо взять машину и сгонять к собственной матери, ведь жизнь так скоротечна. Сцена так себе, но зато позволяет ненадолго забыть о налогах и сокращениях.

Эли сказал:

— Но мы ведь поддержим их, и все такое прочее?

— Это придется делать тебе. Я готов поддерживать только мамку Леви.

— Да заткнись уже, придурок!

— Именно таким образом называет меня господин, который тратит все свои карманные деньги на биодобавки для правильной работы сердца?

— На антиоксиданты, Макси, если ты хочешь умереть в сорок лет, я тебе мешать не собираюсь, но постараюсь протянуть тут как можно дольше.

— А то. Место-то хорошее.

Эли вдруг толкнул сначала меня, потом Леви.

— Успокойтесь. Мы подходим к его дому. Надо себя вести так, как будто мы…

— Больше не смеемся? — спросил я. — Как будто наша жизнь тоже кончена? Послушай своего болотного короля, Эли, нужно вести себя естественно, вот и все.

Леви сказал:

— Да. Но к тебе самому твой совет не относится.

— Это еще почему?

— Дайте-ка подумать, — протянул Леви, с точностью копируя интонацию своего отца. Это была наша старая шутка, настолько палеолитическая, что никто уже не помнил, что в ней смешного. Ядро этой шутки давным-давно растворилось в многократных повторениях, но одна эта нехитрая фраза до сих пор вызывала у нас обоих смех.

Этим хороша долгая дружба. Даже двое отдельно взятых друзей — это совершенно новая человеческая культура со своим языком и традициями, неповторимая и непонятая. Вот стану, значит, президентом, и велю к каждому человеку приставить по квалифицированному антропологу. Вот тогда-то мы все узнаем, вот тогда-то мы на свете и заживем, и не останется нерешенных загадок.

Правда для этого придется вывести множество антропологов, отстранить их от человеческой природы для объективности наблюдения, и вместо загадки «что такое человек и человечество?» появится другая — «что такое антрополог и… антропологовечество, наверное?».

— Спорим, — сказал Леви. — Ты опять думаешь про расу антропологов.

— С тех пор, как узнал значение этого слова. А ты представляешь, как роботы, стреляющие лазерами из глаз, захватывают Ахет-Атон, чтобы не думать о том, как будешь смотреть предкам Калева в глаза.

— Ну, да. Всегда помогает представить самый худший вариант из всех. Или самый лучший. В этом случае самый лучший, наверное.

Только Эли молчал. И хотя я видел его улыбку, она казалась мне какой-то чужой, как будто художник закрасил его истинное выражение лица.

Мы и вправду увидели дом Калева без единого украшения. Любимые его матерью клумбы замело снегом, и почему-то это выглядело так тоскливо и бесплодно. Свет горел только в одной комнате.

Раньше, когда мы приходили к Калеву вечером, и все было нормально, горели три окна. Что ж, подумал я, по крайней мере родители Калева начали проводить время вместе. Колумнистам-психологам такая шоковая семейная терапия и не снилась.

Эли протянул руку, привычно откинул крючок, открыл калитку, и со мной вдруг случилось странное ожидание того, что Калев — жив. Что это он нам откроет. Это ощущение не приносило никакого облегчения, потому что некоторая часть меня связи с реальностью не рвала. Так что я думал: Калев откроет нам, но он мертв, поэтому у него в голове будет дыра.

Дверь распахнула его мама, и я сказал:

— Добрый день, миссис Джонс.

— Рада, что ты вышел из больницы, — сказала она совершенно бесцветным голосом. Мне стало так ее жаль, что я сказал:

— А вам бы неплохо…

Леви толкнул меня в бок, и я не закончил фразу словами «попасть туда». Я сказал:

— Впустить нас внутрь. На улице холодно.

Она отошла от двери, и мы вошли в теплый дом. Здесь было уже несколько грязновато. Не так чтобы совсем запущено, но родители Калева не убирались со дня его смерти. Я понимал, почему. Каждая пылинка еще несла в себе присутствие этого человека.

Миссис Джонс всегда была очаровательной для своего возраста (Калев был поздним ребенком) женщиной, она выглядела моложе, улыбалась и красилась, как будто ей едва стукнуло сорок, ей безупречно шла почти вся одежда, в которой она появлялась, у нее было обаятельнейшее лицо, которое не портил возраст. Миссис Джонс работала в какой-то волонтерской организации, собирала гуманитарную помощь для бедных за пределами Нового Мирового Порядка, занимаясь контейнированием нашего благородства. Дело это было, как я считал, вредное. Потому что избавление от чувства вины с помощью вливания денег в очередную благотворительную организацию на самом деле развязывает правительству руки. Удовлетворенные сердобольные альтруисты садятся у телевизоров и смотрят, как бомбят придуманных злодеев.

Они ведь сделали для невинных все, что могли.

Но без этой крохотной помощи кто-то умрет. Вот в чем штука: в мире нет ничего простого, поэтому и непонятно, что делать.

Рассуждения о социальной функции благотворительности позволили мне на некоторое время забыть о том, как изменилась эта милая женщина. Не было больше улыбки, не было ямочек на щеках и дорогой матовой помады на губах, волосы были в беспорядке, а одежда на миссис Джонс оказалась такой домашней, что дальше некуда — спортивный костюм, в котором она так и не начала бегать, хотя собиралась «для здоровья и хорошего настроения». Теперь ни того, ни другого у нее, кажется, не было.

Она не поседела за полмесяца, но потеряла много волос, теперь они казались совсем жидкими. Даже черты ее лица будто слегка изменились, может быть, сказывалась припухлость из-за слез.

Я посмотрел на кончик ее покрасневшего носа, постарался расфокусировать взгляд.

— Мы просто хотели посмотреть на его комнату, — сказал Леви.

— В последний раз, — добавил Эли.

— Если вы, конечно, разрешите.

Миссис Джонс кивнула.

— Да-да, разумеется, мальчики, проходите. Сварить вам какао?

Она задала этот вопрос с такой надеждой, что мы не смогли отказаться. Казалось, она умрет, если мы не позволим позаботиться о себе.

— А где мистер Джонс? — спросил Леви.

— На работе, — рассеянно ответила миссис Джонс. — Должно быть.

— Уже поздно, — сказал Эли. Миссис Джонс взглянула в окно и пожала плечами. Она ушла на кухню, оставив нас одних. В гостиной было множество коробок из-под пиццы, пахло сыром и засохшим тестом.

Раньше в этом доме всегда было очень чисто.

— Думаю, они разведутся, — сказал я. — Когда мы подходили к дому, я решил, что горе их объединило. Но, видимо, все-таки нет.

— Еще бы, — сказал Леви. — Калев же не просто так умер. Теперь, небось, будут решать, кто виноват.

Эли сказал:

— Давайте-ка тут не сплетничать.

И мы одновременно, как будто снимались в фильме и получили команду режиссера, посмотрели на фотографии Калева, висящие над камином. Он везде улыбался.

Здесь, в гостиной, все еще были следы присутствия Калева — его толстовка валялась на диване, его медали за соревнования по бегу висели на стене, на том гвозде, который вбил он сам. И от этого всего становилось как-то еще тоскливее.

Все, что от Калева осталось — уже не он. И это все-таки нужно, необходимо любить, несмотря ни на что, потому что ничего другого у нас нет. Дурацкие фотки, дурацкие медали, его дурацкие книжки и любимые блюда.

Опосредованные свидетельства.

Я сам стал себе так противен в своей слюнявой скорби, что вскочил навстречу миссис Джонс, взял у нее две кружки какао, вручил Леви и Эли, затем получил свою.

— С апельсиновым сиропом, — сказала миссис Джонс. — Это странно, но Калев любил, чтобы я готовила какао так.

— Мы знаем, — сказал Леви, он смотрел в пол, вид у него был кроткий, и это в какой-то степени скрывало неловкость, а вот Эли без конца тер лицо, готовый, может быть, даже расплакаться. Я не видел, улыбается ли он и сейчас.

Миссис Джонс сказала:

— Я рада, что вы здесь. В доме так пусто без него.

Почему же пусто, подумал я, ваша гостиная полна мусора. Однако Леви наступил мне на ногу, не больно, но ощутимо, в профилактических целях, чтобы я немножко помолчал.

Мы пили какао в тишине. Апельсиновый сироп в нем и вправду ощущался очень странно, и я подумал: неповторимые у людей вкусы, отстой какой. Вот и исчез один из немногих, а может быть и единственный, кто любил такой какао.

Миссис Джонс вдруг заговорила:

— Знаете, я считаю его кто-то надоумил. Думаю, в интернете. Я читала, что такое бывает.

— Наверное, — сказал Эли, мы с Леви закивали.

— Не мог он сам. Он же не такой. Вы же понимаете. Он же… спортсмен.

Мне захотелось засмеяться, это все было так абсурдно. Ну, да, у Калева все было отлично с бегом, тренер его хвалил. Это потому, что в свободное время Калев много тренировался, бегая от хулиганов.

— Может они с ним что-то сделали, — продолжала миссис Джонс. — Может, они угрожали его покалечить. Вы не знаете? Вы ведь должны знать. Он был вашим другом. Я помню, как забирала вас четверых из школы, когда вы были маленькими.

А теперь нас осталось трое. Это то, что случается, рано или поздно, со всеми компаниями друзей. Обычно, правда, после того, как всем становится крепко за шестьдесят. Калев как-то сказал, что мы будем жить в одном доме престарелых, чтобы не было скучно.

А я сказал, что покончу с собой после сорока, потому что мне наверняка все надоест.

Но это Калев покончил с собой.

Я и не заметил, как выпил его противный какао.

— А можете остаться на ночь? — спросила миссис Джонс, поправляя растрепанные волосы. От нее пахло сигаретами, на кухне она выкурила минимум три. — В его комнате так пусто. Я не могу спать, пока в его комнате пусто.

Я тут же кивнул, а Леви сказал:

— Спрошу у родителей. Но, думаю, они разрешат.

Эли молчал.

Я понимал, что ему вовсе не хочется провести еще некоторое время в доме мертвеца, и в то же время Эли чувствовал себя обязанным. Все эти коммеморативные ритуалы, официальные фразы из некрологов и религиозных гимнов: почтим память, любим, помним, скорбим, вспоминаем и молимся. И никто не умеет просто попрощаться, выкурить сигаретку и сказать «до свиданья, Калев, а теперь мы как-нибудь без тебя». Такая странная культурка.

Мы поднялись по лестнице в полном молчании, в скорбном молчании, иначе говоря. И я подумал, что открою дверь с ноги (ну, вряд ли) и увижу надписью кровью (абсолютно точно) на стене. Что-то вроде «найди меня, Макси».

Миссис Джонс замерла у лестницы, она запрокинула голову, и казалось, что она смотрит на небо. Как будто второй этаж ее дома стал раем для Калева, местом, куда, как ей говорили в детстве, уходят умершие слишком рано, и там им хорошо. Я подумал, если она сейчас расплачется, я не выдержу и скажу, что ей не стоит отрицать наличие второго этажа в ее доме.

Но она не расплакалась, обхватила себя руками, и я подумал, что она как будто вправду не видит нас, а видит облака и свет, или как там дети представляют то, что приходит после темноты смерти.

На двери Калева была табличка «Не входи!», а под ней «Осторожно, ребенок!». Наверное, их никогда не снимут.

— Ты в порядке, Макси? — спросил Леви. — Пустишь нас?

— Мне плохо оттого, что так бывает, — сказал я, затем галантно поклонился и отошел от двери, пропуская внутрь Леви и Эли. В комнате горел свет. Наверное, очень-очень долго горел. Может быть, родители Калева просто не решались выключить его. Как будто здесь болеет ребенок, которому страшно оставаться в темноте. И где были мои кровавые надписи, беспорядочно разбросанные вещи, где были мои очевидные улики?

Я увидел комнату Калева такой, какой запомнил ее, с виду — ничего нового, разве что все покрыто тоненьким, пока едва заметным слоем пыли. По комнате Калева без труда можно было определить возраст мальчишки, который в ней жил — слишком мал, чтобы выбросить все игрушки, но слишком взрослый, чтобы играть в них, вот и упокоились на стеллаже крохотные поезда, навсегда замершие на ювелирно-миниатюрных железных рельсах, реалистичные машинки и вертолеты. Детские книжки про мумий и оборотней стояли так высоко, что ребенку, который когда-то читал их, было теперь никак до этих книжек не добраться, а на уровне глаз были хрестоматии и приключенческие романы. Я видел коллекционного Дарта Вейдера, которого Леви подарил Калеву на двенадцатый день рожденья, видел драконов из набора резиновых фигурок, которых я подарил Калеву еще раньше, наверное, когда ему исполнилось семь. Если присмотреться, в комнате было множество наших подарков, и я видел, что Леви и Эли с удивлением ищут свои.

Если бы Калев был жив, мы бы даже не обратили внимания, насколько его жизнь состояла из нас. На стене над кроватью висели наши фотографии. Мы вчетвером — от самых маленьких Макси, Леви, Калева и Эли до последних моделей этого полугодия.

Как это странно, стоять в комнате человека, которого уже нет, но в месте, где он жил, ничего еще не изменилось. Те же темно-синие шторы, с ракетами, смешными, словно нарисованными детской рукой, звездами и планетами, окруженными тонкими кольцами. Комнаты всегда растут медленнее их хозяев, чуть отстают во времени. Мы все хотели такие же обои три года назад. Та же кровать на втором ярусе и стол под ней, а на нем все еще раскиданы фломастеры и школьные тетради.

— Ты хотел что-то посмотреть, — сказал Леви, голос у него был слабый, так что даже упрек в нем едва чувствовался. На его телефоне зазвонил будильник, и Леви достал таблетницу.

Эли сказал:

— У него здесь было классно, правда?

— Правда, — ответил я. — И не скажешь, что тут жил парень, которого вполне могут объявить самым молодым убийцей десятилетия.

— И мы его никогда больше не увидим, — медленно протянул Леви.

— Ну, почему же? Может, про него фильм снимут.

— Макси!

И я замолчал. Я не знал, с чего начать. Подошел к его письменному столу, стал заглядывать в тетради, испытав некоторый стыд. У Калева был убористый почерк, поэтому его всегда объявляли дежурным по школьной доске. Именно о его буквах я думал, когда представлял слова «классная работа» на темно-синей поверхности. Эли подошел к окну, приоткрыл его, будто стало невероятно жарко, и прохладный воздух зимнего вечера ворвался в комнату, словно бы чуточку успокоив мое бьющееся сердце.

В тетрадях Калева оказались только домашние задания, и я подумал: что ж ты не маленькая девочка, где твой слюнявый дневничок с влажными фантазиями об убийствах?

Почему ты кинул нас здесь, почему ты сделал такую ужасную вещь, что с тобой было не так?

Почему мы этого не заметили?

Я сказал:

— Он должен был что-то оставить.

Эли продолжал смотреть в окно, и я подумал, что он просто боится расслабиться и заплакать, что он весь напряжен, а мне повезло, потому что плакать я не умею. Эли сказал:

— Он все время говорил про голод. Все время.

Я продолжал листать тетрадь за тетрадью. Сочинение по творчеству Стейнбека, казалось, волновало Калева больше, чем вопрос, как достать пушку в интернете. Вот чего не было — компьютера. Его забрали полицейские, будут теперь копаться в запросах Калева на Порно Хабе и искать так нужное им «где достать пистолет, когда тебе четырнадцать и тебя все достало». Посмотрят наши переписки.

Я и не заметил, что передаю просмотренные тетради Леви. Он аккуратно складывал их на краю стола, поправлял стопку, придирчиво осматривал ее, а затем начал собирать фломастеры и ручки. Леви хотел прибраться.

— Вы как? — спросил Эли.

— Страдаем, — ответил я. — А что насчет тебя?

Эли посмотрел вниз, во двор.

— А помните, это я хотел умереть зимой?

Да, я прекрасно помнил тот разговор. Тогда мы были маленькие, может быть, восьмилетние, и сильно заинтересовались смертью, когда кот Эли отправился к праотцам в результате несчастного случая, включающего в себя пьяного водителя автобуса и зов кошачьей любви.

Я сказал, что хочу умереть летом, потому что летом светло, и умирать не так страшно. Эли сказал, что хочет умереть зимой, потому что зимой отстойно все равно, Калев сказал, что хочет умереть осенью, потому что его мама говорит, что осенью у всех депрессия. А Леви выбрал весну, потому что весной все цветет, а у него аллергия.

Так и решили. Но Калев, вот, передумал.

Я отошел к стеллажу с книгами, том за томом вынимал любимые книги Калева, листал их в поисках записки или вырванной страницы.

— По-моему, я все усложняю, — сказал я, отложив «Бродяг Севера» вслед за «Наследником из Калькутты». — Может, не так уж сильно он любил «Шерлока». А может я не так уж сильно его любил.

Я провел пальцем по стеллажу, представив, что наткнусь на вырезанные буквы, но только снял слой пыли. Леви громко чихнул.

Эли сказал:

— Ну что, пойдем домой?

— Мы обещали ей остаться, — сказал я. — И мы только начали.

Я полез под стол, стукнувшись головой, принялся искать записки, но столкнулся только с пылью, проводами и засохшей мандариновой коркой. Ее взял в руки, повертел немножко и выбросил, потому как она ничего из себя не представляла, как моя личность, к примеру. Я видел кроссовки Леви, утепленные с ортопедической подошвой, просто адово дорогие. Один шнурок у него развязался, и я решил исправить положение.

— Гляди, вот это бантик!

— Кроет тебя? — спросил Леви сочувственно. Мне не хотелось вылезать из-под стола, так что ответ, скорее всего, был положительный. Я хотел об этом сообщить, но Леви вдруг подпрыгнул, я увидел, как кроссовки с силиконовой синей прослойкой на подошвах отрываются от пола.

— Невидимые ручки!

— Что?

— Ну, вернее ручки-то видимые. Чернила невидимые. Да и чернила видимые, но в темноте!

И я понял, о чем говорит Леви, выглянул из-под стола, увидел, что Эли тоже отвлекся от печальных созерцаний пустого двора. Эли метнулся к выключателю, щелкнул им, и свет в комнате погас. Впервые за долгое время. Я подумал, что даже в худшем случае, если мы не узнаем ничего нового, это все хорошо скажется на счетах за электричество четы Джонс.

Результат простейшего по своей сути действия превзошел все мои ожидания. Набор ручек с чернилами, видимыми только в темноте, Калеву подарили за победу в очередном спортивном соревновании, и мы ему очень завидовали. Я испытывал по этому поводу особенную печаль — мяч, прилетевший с неожиданной стороны на уроке физкультуры, теоретически мог убить меня, и я падал в среднем раза четыре за день. Способность запутаться в собственных ногах была одним из моих немногочисленных талантов.

Так вот, уж очень сильно я завидовал Калеву, его победе, хорошим отношениям с телом и, уже за компанию, этим классным космическим ручкам, чьи стержни тоже светились в темноте. Они мне очень нравились, но я не представлял, как и зачем их можно использовать. Можно, наверное, было писать записки в школе, но учились-то мы в светлое время суток, а попытки поместить в записку в самодельную камеру обскура, закрыв свет руками, привлекали бы гораздо больше внимания, чем телефон под столом. Значит так, дигитальная эра лишила нас этого удовольствия.

Но можно было ругаться на учителей в сочинениях, надеясь и страшась, что они сядут проверять их затемно, по недомыслию не сразу включив свет.

В общем, теперь я видел, что Калев справился и нашел своим призовым ручкам функцию. Это было очень красиво. И почему-то очень страшно.

На синих обоях, на белом потолке (как он достал-то? вставал на стул?), на полу были спирали, переливающиеся неоново-синим. Нервные, неровные, большие и маленькие. Они были словно звезды в ночном небе. От всего этого несло каким-то первобытным безумием, пещерным ужасом. Я вылез из-под стола, встал в центре комнаты, запрокинул голову и увидел, что спирали на потолке не раскиданы в произвольном порядке. Они сами сходились в одну большую спираль.

— Рекурсия, — сказал Леви, помолчал, а потом добавил:

— Я ничего не понимаю. Если вам показалось, что я что-то понимаю, то это не так.

— Теперь у нас скорее есть еще один вопрос, чем хоть какой-то ответ. Круто.

Эли пытался размазать пальцем большую спираль на стене, но она не поддавалась.

— Он говорил, что видит их, когда закрывает глаза. Спирали. Я подумал, это как цветовые пятна, ничего особенного.

— Пространственные конструкции, спирали там, треугольники, круги и пирамиды обычно имеют какой-то эзотерический смысл, — сказал я. — Я смотрел один видос про тайные сообщества. И одну книжку читал, а там было сказано про спиральные структуры небесных туманностей, про золотое сечение, и про половые губы мамки твоей, Леви.

— Я буду следующий в нашей компании, кто закажет пушку в интернете.

— А откуда у него пушка кто-нибудь вообще знает?

Эли и Леви пожали плечами. Движение у них получилось удивительно синхронное. Я снова взял тетради, которые Леви заботливо сложил в стопку, принялся их перелистывать. Сначала никаких неоновых надписей не было, и я почти заскучал. Я почувствовал дыхание Эли и Леви, склонившихся к тетради в моих руках. Все мы волновались и, знаете этот момент, когда скриммер готов обрушиться на тебя в кинотеатре, и ты прекрасно знаешь — сейчас что-то случится, становится так неприятно, и в то же время тебя переполняет гордость от осознания того, что ты-то уже знаешь, сейчас будет страшно.

Ты уже все угадал.

Однако чувство это померкло к тому времени, как я стал перелистывать третью тетрадь.

— Кто-нибудь скажите, что здесь, наверное, ничего нет. В фильмах ужасов это обычно работает.

— Мы не в фильме ужасов, — сказал Леви, и мы нервно засмеялись, потому что именно в этот момент я перелистнул страницу и увидел светящуюся синим надпись. Можно сказать, она меня даже не удивила, просто усилилось ощущение, что я — герой ужастика. Отчего-то оно показалось мне приятным.

Убористым почерком Калева в тетради поверх темных букв, которые нельзя было разобрать в темноте, синим светились слова «голодный желтоглазый бог». Мы принялись листать дальше, втроем, ошалев от нетерпения. Периодически эта фраза повторялась, одна и та же, и с каждым разом она казалась мне все более жуткой. Повторенное много раз превращается в бессмыслицу.

На обратной стороне я увидел надпись «а кто один?». Знак вопроса был старательно выведен в начале, но от точки под ним уходила злая линия. Наверное, Калев отбросил ручку.

Я отчего-то подумал, что он сделал эту надпись в последний день перед тем, как. Но почему гребучие невидимые ручки? Неужели Калев просто решил их наконец-то использовать.

Он хотел, чтобы это увидели. Он не хотел, чтобы это увидели.

Он хотел, чтобы это увидели мы.

В этот момент резкий порыв ветра раскрыл окно, взметнулись занавески, и мы закричали, тетрадь выпала из наших рук на пол. Ветер хлестал в окно, и я подумал, мог ли Калев стать призраком?

Мысль была детская, дурацкая, и я постарался избавиться от нее как можно скорее.

Ветер утих, и я увидел снег на подоконнике. Леви непременно захотелось бы стряхнуть его, но отчего-то он не стал. Я включил свет, и спирали вокруг нас исчезли. Вернее, не исчезли. Снова стали невидимы. Теперь я чувствовал себя окруженным ими. Был у меня один такой знакомый, который считал, что кто-то пишет невидимые буквы на его потолке. Думаю, понятно, где я его встретил.

Я посмотрел на карту мира, висящую на стене. Новый Мировой Порядок, огромный, благополучный, длящийся от бывшего Токио до бывшего Дублина, и россыпь красных точек вокруг него. На этой карте тоже было множество невидимых спиралей.

Мне захотелось отвлечься, подумать о чем-то забавном, и я понял, что особенно смешит меня в нашей великой стране, монстре Франкенштейна из всех великих стран: Новый Мировой Порядок никогда не делал вид, что имеет какую-либо идеологию, кроме сытого процветания. Ушел в прошлое век идеологий, и его место занял век гипермаркетов. Каждый губернатор Нового Мирового Порядка руководствовался своими понятиями о том, что хорошо и правильно, традиционалистские регионы соседствовали с либеральными, и всякий мог выбирать по себе, куда податься. Иногда ради желания курить в барах приходилось переезжать за Океан. Я жил в месте относительно умеренном, без левого и правого уклонизма, но я знал, что легко могу попасть в антиутопию на любой вкус безо всякой бумажной волокиты.

Новый Мировой Порядок был объединен идеей о медийных забавах и хороших ресторанах, он был Мультивселенной абсурда, в которой могли соседствовать ультраправые христианские общины и наркоманские коммуны, и те и другие делали вид, что борются с системой, которая их уже проглотила.

Но у нас было что-то общее — страх перед внешним миром, страх перед нашими привилегиями, страх перед голодными и бедными людьми. Это было забавно, мы так боялись тех, кому нечего есть, как истеричные дети, которые убивают ос просто потому, что теоретически они могут укусить. Очень просто использовать высокоточное оружие против тех, кто стреляет из автоматов времен Холодной Войны. Это же сколько крови можно пролить, нажимая на кнопки. Компьютерные игры, пропагандирующие жестокость в прошлом, у нас тут жестокость стала компьютерной игрой.

— Ты что, Макси?

— Пафосно думаю, потому что испугался.

Эли сказал:

— Вы считаете, эти спирали что-то значили? И фразы про какого-то бога.

Леви пожал плечами:

— Ну, он чокнулся. Это точно.

— Осторожнее с правами чокнутых, молодой человек. Я вот тоже чокнулся.

— Мне от тебя отойти?

Мы засмеялись, но тут же затихли, потому что это знание (мы смеемся в комнате мертвого ребенка, нашего мертвого друга) вытравить было нельзя, как застарелый аромат лекарств из больницы.

Я поднял тетрадь, поднялся по лесенке на кровать Калева и понял, что подушка все еще пахнет его шампунем, но этот запах уже уходил из реальности. То, что осталось от Калева.

Мы вместе поместились на кровати Калева без труда. На ночевках мы умещались тут вчетвером, а теперь оставалось одно незанятое место. Я выключил свет, и над нами, как звезды, снова зажглись спирали. Мы стали смотреть.

Калев был как фотография, которая выцветает. Вот нет его вещей в школьном шкафчике, а вот почти не осталось запаха его шампуня на подушке, и я, наконец, понял, почему говорят, что человека больше нет.

Я следил взглядом за спиралями на потолке, я подумал, что они тоже выцветут, может быть, очень скоро. Но в них хранилось что-то важное.

У Калева было одеяло с ракетами, у них были красные крылья. Мы очень смеялись над этим одеялом, а сейчас лежали, укрывшись им до самых носов, и я видел свои полосатые носки, белые носки Леви и оранжевые носки Эли. Нужно было что-то сказать, но ни одна шутка о маме Леви не шла в голову, а ведь я думал, что этот источник будет бить до самой моей смерти.

Еще не было десяти вечера, а мы лежали так, словно собрались спать.

— Надо позвонить родителям, — сказал Леви.

— Напишу отцу смс, — ответил я. Эли продолжал молчать, и я видел, что его зубы не поблескивают в темноте, он больше не улыбался. Пока Леви уговаривал родителей разрешить ему остаться у Калева, мы с Эли печатали сообщения родителям. Отец Эли был военным, его воспитательным девизом оставалось нехитрое: пока ты увлекаешься футболом и тачками, мне все равно, что ты делаешь, просто будь мужиком. Мама Эли работала в библиотеке Ахет-Атона, я полагал, потому что для этой умной, тонкой, интеллектуальной женщины не нашлось иного места в социуме: ее общество никто не мог выдержать. Миссис Филдинг имела привычку растирать в пыль самооценку первого, кто привлечет ее внимание. Возможно, библиотека Ахет-Атона пустовала не только потому, что любую книгу можно было достать в интернете.

Леви сказал:

— Это был сложный бой.

— Ты вообще его выиграл?

Леви пожал плечами.

— Я не понял. Возможно, они за мной приедут.

— Это всегда возможно.

Мы пригрелись, и меня начало клонить в сон, но всякий раз в мой мозг врезались эти спирали надо мной. Должен же быть у всего этого хоть какой-то смысл. И мне так отчаянно хотелось его найти. Я снова открыл тетрадь и увидел ту самую надпись про голодного желтоглазого бога.

— Это, наверное, его фабула, — сказал Леви. Его палец уткнулся в букву «о», прошелся дальше. — Ну, знаете. Голоса в голове приказали ему это.

— Вы думаете он еще здесь? — спросил Эли. — Ну, его душа.

— Меня не спрашивай, я еврей. Вы кстати замечали, что я единственный в школе еврей, и у меня у единственного в школе не еврейское имя?

— Кстати, почему?

— Папа упоротый. Сказал, что если еврейские имена стали модными среди не евреев, значит евреям лучше ими не пользоваться.

— Странная позиция.

— Ну, да. Он ж больной. Не знаю, как он вообще умудрился взобраться на мою мамку и сделать меня.

— Интересно, а почему модны еврейские имена? — спросил Эли. Мы все старательно отвлекались, но взгляды наши возвращались к спиралям на потолке. Прямо над нами. Он лежал здесь, вытянув руку, и рисовал их, одну за одной.

— Наверное, потому что мы живем в утопии, после конца времен. В Небесном Иерусалиме.

Я начал напевать песенку «Сияй, сияй, маленькая звездочка», и Леви легонько толкнул меня в бок.

— Это жутко. Прекрати.

Эли сказал:

— Может быть, он правда ни в чем не виноват?

Он натянул одеяло, закусил красное крыло нарисованной ракеты. У ракеты круглые иллюминаторы, желтые, словно в них горит свет, а само одеяло темно-синее. Везде темно, только желтые кружочки в маленьких ракетах, рассыпанных по космосу неосторожным ребенком. Лучшая метафора для подросткового возраста.

— Это как? — спросил я. — Опять компьютерные игры виноваты?

Эли пожал плечами. Мы снова надолго замолчали, а потом я заметил, что Леви засыпает. Эли широко зевнул. Было в этом что-то правильное, провести ночь в комнате Калева. Как бы попрощаться.

Эли и Леви заснули, я долго смотрел на спящего Леви, во сне он чуть хмурился, словно беспокоился о чем-то, я получше укрыл его одеялом и достал телефон. Я включил камеру и долго рассматривал свое лицо, я часто так развлекался, считал свои веснушки и путешествовал между нарциссизмом и деперсонализацией, смотрел, как блестят в темноте мои глаза. Я включил запись.

— Это снова про Калева. Может сделаю из этого отдельное видео потом. Не знаю. Пока началу не хватает фееричности, как мамке Леви в постели. Блин, нельзя же палить Леви.

Я повернулся в его сторону, он спал, и я положил руку ему на голову.

— Это про спиральки, — зашептал я. — Калев рисовал спирали и писал про какого-то бога. Голодного и желтоглазого. Еще там был вопрос, очень простой. А кто один? Спиральки, спиральки, спиральки. Я хочу, чтобы это что-то значило. Если мой друг решил убить себя просто так, потому что поехал, то это ведь полный отстой, правда?

Последнюю фразу я прошептал так отчаянно, что мне стало самого себя жалко, а это было чувство непродуктивное, на него имели право только кассирши в супермаркетах. Тогда я начал тихонько болтать обо всем на свете, и хотя я неизменно возвращался к тревожащему слову «спираль», через некоторое время я почувствовал, что засыпаю.

Подкаст: Сумасшедшие сны

Я спал беспокойно, и снилось мне, на кровати моего друга, убийцы и мертвеца, нечто вполне ожидаемое, и в то же время невыносимое. Вернее, тут ведь как: сюжета у сна толком не было, он сложился из разрозненных сцен, как будто кто-то взял десяток короткометражек, порезал их и слепил в одну.

Сначала мы с Леви сидели на берегу Океана, и он смеялся, но как-то не совсем правильно, словно звук шел несколько вразрез с картинкой, запаздывал. Над нами было такое солнце, что Леви казался почти золотым. И я подумал: это я пошутил, или что вообще происходит? Тогда я попытался его спросить, и Леви перестал смеяться, он надолго задумался, взгляд у него был расфокусированный, как будто он снимал себя на видео.

Такой особый взгляд, я его знал сразу из нескольких источников: он бывал у людей, которые сосредоточились на изображении на экране компьютера или телефона, бывал у людей, которым назначили слишком большую дозу нейролептиков и бывал у людей, которым только что хорошенько двинули. По-своему задумчивый и слепой взгляд.

Только Леви умел смотреть так безо всякого к тому повода, словно потерялся где-то по пути, и сам не заметил, как остался совсем один. Потом он находил меня, или я его находил. Я пощелкал пальцами у Леви перед носом и повторил вопрос.

— Это о Калеве, — ответил Леви очень серьезно и кивнул.

И тогда я понял, что рисую палкой спирали на песке, одну за одной.

— Там мертвецы, — сказал мне Леви. — Внизу. Все это уходит так далеко вниз.

— Это сказал Калев?

— Я не знаю.

Я взял Леви за руку, чтобы он не потерялся здесь, потому что песка было слишком много, а Океан казался подавляюще огромным. Это было странное чувство, как Океан может быть еще больше, чем он есть, ведь берега и так не видно?

— Мы должны идти, — сказал я, не зная толком, куда именно. Я подумал, что за нами кто-то наблюдает.

— Ты только представляешь, сколько на свете мертвецов? — мечтательно говорил Леви. Он шел, чуть пошатываясь.

— Калев, например, — ответил я, и, сделав шаг, оказался совсем в другом месте. Я обернулся и увидел, что мы в таком черном лесу, с деревьями, вонзившимися в звездное небо, как острия мечей. И с этой точки зрения, подумал я, звезды — это раны. Они казались мне желтоватыми, и я подумал о гное.

Я так хорошо помнил свои мысли, словно в них и была соль сна. Я подумал о гное, а потом о том, как не соответствует этот образ хрустальной чистоте звезд. Мне отчего-то стало страшно, и первым моим импульсом было убедиться, что с Леви все в порядке. Но вместо него передо мной стоял Калев. Половина его головы была снесена выстрелом, я видел мозг. Уцелевший глаз был лимонно-желтым, отчего я сразу подумал о лимонаде, и о том жарком дне, когда Калев был еще жив.

Теперь-то сомнений не было, его рот был чуть приоткрыт, и я видел зубы, измазанные кровью.

— Зомби из тебя второсортный, — сказал я. — Не напугал бы третьеклассницу.

Но коленки у меня тряслись.

— Где Леви?

Если Леви нет — нужно его найти, во снах все сложное становится таким простым.

— Он должен быть здесь, я потерял его.

— Ты думаешь, что все это шоу? — спросил Калев. Голос у него был гнусавый, почти неузнаваемый. Где-то далеко заиграла популярная песенка, она зудела в моей голове, и я не мог вспомнить, как же она называется и какие там слова. Я посмотрел под ноги и увидел толстых, желтых, блестящих личинок, они вгрызлись в землю, и были как звезды, но — с обратной стороны. Сверху, из-под пелены черной земли, они выглядели бы именно так. Большие бескрылые светлячки.

Калев взял меня за руку, и ладонь его оказалась холодной, а вот пальцы — лихорадочно горячими. Правая рука, подумал я, он держал в ней пистолет, эти пальцы нажимали на курок. Они были такими неподатливыми.

— Куда мы идем? — спросил я. — Мы идем туда, где Леви?

Между стволами деревьев я увидел зарево огней, музыка становилась громче, запахло сладким попкорном и чем-то еще, тоже сладким, но скорее больничным.

— Шоу века, — сказал я. — Мы опаздываем на него?

— Мы все равно опоздаем, — ответил Калев. — Я уже опоздал.

— Где Леви? Он на месте?

— Его место в первом рядом. Но почему ты не спрашиваешь, где я?

Мой взгляд снова вернулся к отсутствующей части черепа Калева.

— Потому что тебя нет, — ответил я. — Зачем ты сделал это? Почему, Калев?

— Потому что я был в программе. Она называется «Все звезды». У меня был маленький номер. Я ничего не значил.

— Просто закуска, — сказал я, думая о попкорне.

Калев кивнул, и мне показалось, что мозг его колыхнулся. Кусочек жира в сетке сосудов — все его сознание.

— А что будет? — спросил я. — Знаменитые телки в полупрозрачных платьях? Мартини? Кому-нибудь вручат «Оскара»?

Калев пожал плечами. Я увидел, что тень его в неверном, далеком свете намного длиннее, чем ей полагается быть.

— Эйлин Уорнос, например. Ты хочешь посмотреть на нее в прозрачном платье?

— А то. Она — хористка?

Я никак не мог вспомнить, кто такая Эйлин Уорнос, какая-то актриса? Певица? Что она пела и пела ли что-нибудь вообще?

— Но почему в лесу? — спросил я. — Это не место для шоу. Где они рассадят зрителей?

— Есть подземный партер. Ты тоже будешь сидеть там. Я помахаю тебе со сцены.

Голос его казался глухим и очень далеким, отчего-то мне показалось, будто я говорю с Калевом по телефону. Желтый свет, льющийся из-за деревьев, казался слишком сильным, и я подумал о зареве, которое поднималось над Аламогордо.

— Будет все, — продолжал говорить Калев. — Хористки, химикаты, бесплатные напитки, этнические чистки, голод, и эти маленькие бутерброды.

— Канапе? — спросил я.

Калев кивнул. Я старался переступать через желтых, светящихся, толстых личинок, обходить земные звезды, но Калев шел прямо по ним, и они вспыхивали под его ногами. Маленькие взрывы.

— Мне нужно найти Леви. Он весь дрожит. Никто не придет, если меня не будет рядом.

— Ты слишком много думаешь об этом. Впереди столько всего.

Я споткнулся о длинный, извивающийся корень. Вполне типичное для меня событие, разве что не хотелось упасть на личинок, копошащихся в черном покрове гнилых листьев. Я полетел вниз и выпустил руку Калева. Он крикнул:

— Мы и так опаздываем, Макси, а я еще должен выступить! Ты не можешь кинуть меня здесь!

И эти последние слова будто бы правда принадлежали Калеву, и я подумал, что глаз его, единственный уцелевший глаз, должен снова стать серым, человеческим. Мне стало очень холодно, и я понял, что лежу в яме. Как леволиберальный интеллектуал четырнадцати лет от роду я, конечно, подумал о расстрельном рве, но это оказалась отдельная, вполне отвечающая моему индивидуализму могила. Из нее мне тоже были видны звезды. Я попытался выбраться из ямы, и для этого мне пришлось встать на гроб. Земля была заледенелая, такая твердая, что ранила пальцы. Я выбирался долго, грязно ругаясь и периодически сваливаясь обратно. Наконец, я обнаружил себя на нашем городском кладбище. Могила располагалась под крючковатым деревом, зимой оно казалось фантазией Тима Бертона, но к лету неизменно зеленело и становилось, может быть, самым красивым деревом во всем Ахет-Атоне, с кроной шикарной, как волосы Вирсавии, когда она распускала их.

Где-то далеко слышался шум поезда, а небо висело низко, в предвкушении рассвета. Я стоял на холме, и вниз, к ограде, спускались ряды одинаковых, благополучных могилок. У нас отличное кладбище, здесь можно было даже устраивать пикники. Уютное расположение ухоженных надгробий, далекий шум проходящих поездов, напоминающих о том, что все в жизни конечно, деревца и кустики, и оградки, все такое кукольное, для трехлетних пессимисток.

Красивое, искусственное место, жаль, что когда тут лежишь, тебя уже мало волнует удачный ландшафт. Я посмотрел на надгробие у своей могилы и увидел чужое имя. Калев Джонс. Годы жизни такие, что жалко называть.

И много-много цветов, сладко и свежо пахнущих, белых цветов. Чтобы «помним» было не просто словом, чтобы придать ему вес. Мы, евреи, поступаем в этом плане мудрее, приносим к нашим могилам камни. Я посмотрел на цветы и подумал: а Калеву стоило бы принести мешок карамелек. Он их любил.

В этот момент я понял, что больше не сплю, я думал слишком ясно, ушла лихорадочная суетливость сна, и остались неторопливые мысли. Я представлял кладбище Ахет-Атона и думал о том, что нужно сходить на могилу Калева с его ужасными, такими короткими, годами жизни.

Открыв глаза, я увидел молочную глазурь предрассветного неба. Я посмотрел на Леви, он чуть нахмурился, словно я опять употребил слова «член» «твоя» и «мамка» в одном предложении. Я положил руку ему на голову и ощутил на виске, под большим пальцем, биение жилки. Где-то там, в его голове, загадочные взлетающие сигналы, эпилептические линии, электрические импульсы готовили его к новому дню.

Я осторожно выбрался, переступив через Эли, и подумал, что успею застать рассвет над кладбищем. Оно располагалось не так уж далеко от дома Калева. Хорошо он подгадал, недалеко переселился.

Утренний свет, делавший все таким зыбким и ненадежным, уже проникал в окно, и было холодно, я понял, что совсем не выспался, хотя мы уснули так рано. Я выглянул в окно, глянул на унылый пейзаж и подумал, что это отличный день для того, чтобы покончить с собой — нужно присмотреть за папой.

На цыпочках я отправился к двери, думая о том, что куплю карамелек в супермаркете, что положу их туда, где теперь Калев со всеми своими терзаниями по поводу того, что взрослые не покупают нужные конфеты на Хеллоуин.

Умер, значит, и лежит. Было в этом нечто неправильное, и нечто забавное тоже, потому что смерть, как я уже говорил, абсурдная штука, панчлайн долгой шутки.

Я уже практически добрался до двери, миновав все препятствия и удивившись собственной ловкости, когда услышал шевеление за спиной. Я обернулся и на секунду подумал, что увижу Калева (это же его долбаный дом!), мысленно представил удар левой от Господа Бога в свое сентиментальное, суеверное табло, но увидел Леви. Вид у него был сонный и растерянный, я помахал ему рукой, одними губами прошептал:

— Иду к мамке твоей.

А он одними губами прошептал:

— Заткни пасть.

Полное взаимопонимание.

Леви слез с кровати, несмотря на его болезненность, телом своим он управлял куда лучше меня, была в нем несколько даже задевавшая меня ловкость. Эли проигнорировал все его движения, как, впрочем, и мои. Быть может, дело было в его отце, чей громкий голос Эли приходилось выдерживать по утрам или, к примеру, Господь наделил его устойчивой нервной системой, но разбудить Эли было практически невозможно. Он спал под шум работающего телевизора, разговоры, музыку и, как он сам признавался, даже под вопли своего отца про поколение слабых мужчин.

И все же я старался вести себя потише, потому что друг Эли умер, и…

В общем-то, все мы любим находиться на особом положении, болеем и ждем кружки чая, грустим и мнем платочки в руках и, в конце концов, теряем кого-то и вокруг нас ходят на цыпочках, это ведь такая травма, ну такая травма. Я посмотрел на комнату Калева в последний раз, очень хорошо понимая, что больше не вернусь сюда никогда. Леви тоже надолго замер у двери. Мы вышли, не нарушив молчания, хотя мне это, нужно сказать, давалось тяжело.

Я прошептал:

— Пойдем на кладбище?

— Решил превзойти самого себя и устроить себе завтрак там?

Меня разобрал смех, и некоторое время я сосредоточенно удерживал себя в узде, Леви прижимал ладонь ко рту, словно только что случайно выдал чей-то секрет. Я прислонился к поручням лестницы, чтобы перевести дух, и увидел миссис Джонс. Мое веселье только разгорелось, Леви же сразу сделался серьезным. Я не ожидал, что миссис Джонс бодрствует в столь сложное для нее время. Я бы, наверное, положился на транквилизаторы и постарался бы сократить свое присутствие в реальности до минимума. А она напомнила мне моего отца с его бесконечным ожиданием.

«Золофт» никогда не подействует, подумал я.

— Доброе утро, миссис Джонс.

Она стояла у фотографий, рассматривала Калева. Обернулась миссис Джонс слишком резко, словно бы ожидала увидеть не нас, как я пару минут назад ожидал увидеть не Леви. Вот это ощущение, наверное, в нашем материалистичном мире и можно назвать призраком человека.

— Я приготовлю вам завтрак, — сказала она тоном, не терпящим отказов. На секунду в ее голосе блеснули прежние нотки, и она стала на себя похожей, но это длилось недолго.

Мы сели за стол на их тесной, уютной кухоньке, а миссис Джонс стала петь какую-то веселую, диссонирующую с ситуацией песенку, и я подумал: чокнется она, или все-таки нет? А миссис Джонс ни о чем не думала, она была увлечена приготовлением оладушек из магазинной смеси, и все время доливала молока в миску, так что Леви даже сказал:

— Наверное, хватит.

— Прикольный комментарий, — сказал я. — Можно считать сразу несколькими способами.

А потом я увидел, что миссис Джонс плачет над миской. Мне захотелось ее обнять, но она была взрослая женщина, и я вдруг засмущался.

— Миссис Джонс, — сказал я, смотря на ее трясущиеся плечи. Я все-таки встал и даже обнял ее, и почувствовал удушающую смесь запаха пота и дезодоранта. Она была теплой и дрожащей, как маленькая девочка. Обалденно было ощущать себя педофилом и геронтофилом одновременно.

— Все в порядке, — сказала она. — Все в порядке.

Но ничего не было в порядке. Леви сказал:

— Нам так жаль.

Миссис Джонс еще некоторое время терпела мои объятия, а потом спросила:

— Вы будете оладьи с медом или с кленовым сиропом?

— С медом, — сказал я, а Леви ответил:

— С кленовым сиропом.

Завтракали мы молча, терзали неровные, политые сладким оладьи. Одновременно подгоревшие снаружи и сырые внутри, они заработали место в фонде золотых метафор моего состояния после гипомании. Я заставил себя съесть половину, а Леви сосредоточено снимал ложкой кленовый сироп.

Миссис Джонс сказала:

— Спасибо, что пришли, правда.

А пахнут оладьи, подумал я, очень хорошо. Ну точно лучше, чем миссис Джонс. Я наткнулся на взгляд ее покрасневших глаз, увидел розоватые белки с прожилками пухлых сосудов, и мне стало не по себе.

Я спросил:

— А где все-таки ваш мистер Джонс?

— На работе, — повторила она, и я понял, что он ушел. Я отчего-то почувствовал на своих плечах всю тяжесть мира, словно это я был виноват в том, что ее бычок урулил из стойла после того, как их сын застрелил двоих человек. Кроме того, может дело было в оладьях. Нельзя взять смесь «Мистер Кто-То-Там», приготовить из нее цемент для пытки грешников и остаться безнаказанной.

Я сказал:

— Все не будет в порядке, миссис Джонс. Но вы сможете жить с тем, что все не в порядке. Ну, знаете, этого хотел бы Калев.

Вот ты лицемер, Макси. Калев хотел пустить себе пулю в голову, и он сделал это. Теперь можно до бесконечности примерять на него любые клишированные фразы, и он больше не скажет «нет». Этим мертвецы хороши.

Леви сказал:

— Вам нужно ко врачу.

И за сим проглотил свои утренние таблетки.

— Это правда поможет, — добавил он. — Хотя сейчас так не кажется.

Мы сидели с ней еще некоторое время, затем она сказала:

— Ну, мне надо собираться на работу.

Тоже, конечно, соврала. И я подумал: надеюсь, ты не хочешь покончить с собой. Может, твой муж уже застрелился в каком-нибудь мотеле, в номере прямо за неоновой вывеской, в котором невозможно уснуть. Каков отец, таков и сын, и все такое.

— Пожалуйста, — сказал Леви. — Держитесь.

— Да, если надумаете убить себя подумайте дважды.

Миссис Джонс задумчиво кивнула мне в ответ, и это ее спокойствие было дополнительным показателем того, насколько далеко от Земли она находилась сейчас.

Подумайте дважды, потому что кое-кто уже совершил такую ошибку. Самого худшего я, конечно, не добавил. Миссис Джонс выпроводила нас с Леви, мягко, но настойчиво. Мы вышли из дома Калева и увидели, как она села у окна, похожая на старушку.

— Думаешь, убьет себя?

— Только не предлагай ставить на это деньги.

— Предлагаю. Мне как раз нужно купить карамельки для Калева.

Леви посмотрел на меня, как на чокнутого (хе, таким я и был).

— Калеву больше не нужны карамельки.

— Это как сказать.

Мы зашли в магазин, затем я поведал Леви о своем сне и понял, что он вызывает у меня куда больше эмоций, чем казалось на первый взгляд. Внутри все перекручивало, сжимало, как будто мои внутренние органы решили стать ближе друг к другу. Я закурил и увидел, что руки у меня дрожат.

Леви сказал:

— Стремно, Макси.

— А тебе что снилось?

— Мне снилось, что симпатичная блонди предложила мне водить роботомашину, и я случайно разрушил Токио. Ну, знаешь, как Годзилла. И там было столько неоновых вывесок, и все такое трешовое и яркое, и мне было здорово, скорость чувствовалась, и все такое прочее.

Леви рассказывал восторженно, и у меня поднялось настроение, хотя, учитывая, что мы были на полпути к кладбищу, это было удивительно. Мимо нас по пустой улице проехал мусоровоз, а мусорщик помахал нам рукой. Леви скривился, а я крикнул:

— Доброе утро!

Мусорщик унесся в конец улицы, оставив после себя сладковатый запах отходов благоустроенной жизни, а мы свернули к кладбищу. За ночь выпало много снега, и пейзаж с могилками за оградой хотелось встряхнуть, как снежный шарик.

— Как насчет того, чтобы посетить тихое место этим ранним утром? И я не про донорский центр Ахет-Атона.

— Я знаю, что тебе нужно туда.

— Ты помнишь, где он лежит?

Леви кивнул, и я понял, как нам обоим странно было это слышать. Я спросил у себя, перестану ли я когда-нибудь удивляться, и не нашел ответа. Господь Бог до меня тоже не снизошел. Я открыл низенькую калиточку, и она надсадно скрипнула, словно бы мы ее разбудили. Кладбище раскинулось передо мной, как эпичнейшее полотно. Правда, художник был совершенно без фантазии, но его творение можно было назвать батальной панорамой несколько после битвы.

— Ты хочешь что-то найти, — задумчиво сказал Леви, он крутил молнию на куртке, смотря в небо. Наверное, ему не нравилось здесь быть, но он мог что-то с этим сделать, оказавшись мысленно в другом месте. А я смотрел на расчищенные дорожки между прерванными линиями жизни и думал о вечном. Деревьев было множество, и все это были сильные, довольные, напитанные растения. На кладбищах, говорил мой папа, хорошая земля. А я всегда отвечал ему, что если он не хочет предложить сельскохозяйственную реформу, то пусть даже не заикается о земле на кладбищах.

Мы поднимались вверх, на холм.

— Знаешь, — сказал я. — Египтяне верили, что важно писать на гробницах имя, потому что тот, кто его прочитает, пусть даже он ничего с собой не принесет, уже благословляет умершего. Так что они, наверное, благодарны археологам.

— Я слышал, что египтяне даже воровали друг у друга гробницы, заменяя на них имена.

Цветов было много, наверное, оттого, что скоро Рождество, и все они как-то стыло пахли, а, может быть, мне казалось. Иногда я останавливался у надгробных камней и читал имена, а потом шел быстрее, обгонял Леви и почему-то смеялся.

— Ну ты чего? — спросил Леви. — Все-таки кладбище.

— Думаю, нам надо расширять границы справедливости. Дать право голоса мертвецам!

— Надеюсь, ты не чокнешься снова, я не хочу, чтобы ты сидел в больничке еще месяц.

Я закурил, а Леви принялся дуть на свои пальцы, так что в этом холоде мы выпускали изо ртов одинаковые белые облачка.

— Вот он, — сказал Леви. И я понял, что Калев лежит ровно там, где я оставил его в своем сне. Рядом с тем красивым деревом. А на красивом дереве висел вниз головой Саул. Он был похож на иллюстрацию к одной из карт Таро, кажется, она называлась Повешенный. Ровно под ним стоял горшок с его дурацкой венериной мухоловкой, уютно обмотанный шарфом. Это было даже как-то трогательно.

— Ты еще и у могилы моего мертвого друга тусоваться собираешься? — спросил я. Саул не сразу обратил на нас внимание. Мне казалось, что он покачивается, и у этого движения был какой-то дурацкий, стремный эффект.

— Он меня уже бесит, — сказал я. А Леви сказал:

— Прекрати.

Саул помахал нам обоим рукой, неторопливо и с каким-то значением, словно был персонажем заумной книженции, которую никто бы не купил в магазине.

— Что ты, мать твою, делаешь на могиле моего лучшего друга?! Господь, как ты позволил ему это?!

— Я — твой лучший друг, Макси!

— А я драматизирую!

Саул сказал:

— Решил посмотреть, что у вас тут в Ахет-Атоне после смерти.

— То же, что и при жизни. Тоска и чувство смутной неудовлетворенности.

Саул вытянул руку вниз и погладил свой любимый цветок, словно почесал его.

— Мне жаль про вашего друга, — сказал он. Никакой жалости в его голосе слышно не было, и я сказал:

— Ничего тебе не жаль. Ты его даже не знал. Сегодня тысячи людей по всему земному шару умрут, и тебе их не жаль, и мне их не жаль, и…

— Макси, — сказал Леви. — Мы пришли к Калеву, так?

— Ну, да.

Я посмотрел на бумажный пакет с карамельками в моих руках. На нем были нарисованы довольные детские рожицы: девочка с косичками и мальчик в кепке, повернутой козырьком назад, так их носил Леви. Я развернулся к надгробию. Оно было таким простым, серый, унылый, скучный камень, и тебе под ним теперь всегда лежать.

— Я все принес, — сказал я. — И шипучки, и с джемом, и эту самую карамельную карамель, и с шоколадной начинкой тоже, можешь не переживать. Хотя вряд ли ты переживаешь. Тут вот еще парень стоит, он чокнутый. В смысле из чокнутых. Ну, мы тебе рассказывали. Ты теперь тоже чокнутый.

Я почувствовал руку Леви на своем плече, он так низко склонил голову, что я даже не понимал, кто из нас кому помогает не заплакать (в моем случае — метафорически).

— Хватит уже страдать по тебе, Калев, — сказал я. — Надо тебя отпустить. Но ты же знаешь, что я все помню? Ты обещал первым получить права, стать популярным в школе и познакомить нас с девчонками. Ну, этого уже точно не получится. Слушай, и что за дурацкая эпитафия? Я читал одну очень прикольную, вроде бы французскую, в монастыре каком-то. «Под сей плитой почил игумен. Он был донельзя неразумен: умри неделею поздней, он жил бы дольше на семь дней.» Смешно, правда? На самом деле было много смешных эпитафий, они были у всякого разного старого народа аналогом мемов, наверное. Да и не так страшно, когда ходишь по кладбищу и видишь, что люди смогли пошутить о собственной смерти. Хотя, наверное, в самый последний момент никому не смешно. Но все равно прикольно. Моя любимая вот какая: «В этом доме не платят налогов на печные трубы, Стоит ли удивляться, что старая Ребекка не смогла устоять против такого жилища». А у тебя эпитафия дурацкая. Могли бы и ничего не писать, раз уж фантазии у твоих предков нет. Опозорили тебя, как в тот раз, когда купили рюкзак с уродливой черепахой, как у младшеклассника.

Мой взгляд снова скользнул по буквам, вырезанным на этом унылом камне. «Прости, сынок».

Унылые слова, унылое надгробие, унылое кладбище в унылом городе. Я сказал:

— Эли бы сейчас непременно расплакался. Он вообще у тебя был?

За Калева ответил Леви.

— Не был.

Мы с Леви посмотрели друг на друга, а затем — на небо. Оно было по-зимнему пустым: ни облачка, ни птички. Когда мы с Леви были маленькими, его мама объясняла нам, что такое смерть. Она говорила, что мертвые больше не живут с нами, они отправляются на небеса. И я подумал: клево побывать в месте, где ни разу не был. Логического завершения этой мысли вроде желания полетать с крыши или искупаться с тостером у меня не возникло, но моя мама все равно испугалась, когда я рассказал ей о смерти с восторгом, как о путешествии, которое когда-нибудь предприму.

Прошло много лет, мы стали старше и поняли, что люди уходят в противоположном направлении, не вверх, а вниз, однако в минуту отчаяния оба мы посмотрели на небеса. Я встряхнул пакет, а потом принялся рассыпать карамельки по белому снегу, укрывшему свежую горку земли над Калевом. Я сыпал их на цветы, и на снег, и яркие фантики разбавляли эту идиотскую, скучную, совершенно никому не способную понравиться белизну.

— Эй, — сказал Саул. Я обернулся и увидел, что он стоит позади нас. — Дай вот ту, с малиновой начинкой.

— Ты серьезно?

Саул пожал плечами.

— Я же из приюта.

— Ты не можешь все этим оправдывать, — сказал Леви.

— Поспорим?

Он протянул руку открытой ладонью к нам, и я увидел длинную линию жизни. Даже при учете всей ее продолжительности, качество оставляло желать лучшего. Я читал множество историй о бедных сиротах, заканчивающих свою жизнь в программах для реадаптации заключенных, ширяющихся вместо обеда в перерывах между двумя сменами работы в доме престарелых. Мне не хотелось, чтобы с Саулом такое случилось, хотя он мне и не нравился. Теперь передо мной был живой человек с дурацкими кудряшками, смешным выражением лица и в просто невероятно идиотских зеленых штанах, и я не хотел, чтобы он стал частью какой-то грустной истории. В общем, перебрав в голове свои сложные мысли и чувства, я решил, что легче распутать наушники в трясущемся автобусе за остановку до выхода. Я вытряс из пакета оставшиеся карамельки, протянул ему парочку одетых в розовые фантики. С малиновой, вот, начинкой.

Саул неторопливо развернул обе, засунул себе под язык, сделал еще пару шагов и оказался на одном с нами уровне, перед могилой Калева, усыпанной цветами и конфетами.

— Выглядит, как будто какой-то некрофил хочет склеить его труп, — сказал я, Леви сначала засмеялся, а потом прошипел:

— Макси!

Саул сказал:

— Звучит прикольно.

И мы снова надолго замолчали, по выражению лица Леви я понял, что он думает о чем-то своем. Я принялся раскапывать снег ногой, просто от скуки. Мне казалось, нужно еще постоять, в идеале дождаться, пока уйдет Саул вместе с этим его любимым цветком, а потом уже что-нибудь решать, идти в школу или домой, жить дальше или выстрелить в оставшихся двоих хулиганов. Некоторое время я задумчиво ворошил снег, а потом заметил, что на ботинке блестит что-то красное. Снег под моей ногой стал розовым. Первой моей мыслью стало странное предположение о том, что я поранил ногу. Боль я чувствовал так себе, без энтузиазма, оттого мог и не заметить, что наступил, скажем, на осколок стекла, поразивший подошву моего дешевого ботинка. Но вслед за этим осознанием боль не пришла, и я понял, что с моей ногой все в порядке. Леви отшатнулся, а Саул тут же отломил от дерева ветку, принялся ворошить ей снег. Лицо его выражало разве что интерес, а вот Леви зажмурился, правда через некоторое время открыл один глаз.

Под слоем снега была кровь. Я метнулся к дереву, к ужасу всех последователей нью-эйджа и леди викканок, отломал еще одну ветку, и мы с Саулом вдвоем принялись вспахивать снег. Кровь, конфеты и цветы, все смешалось.

Леви сказал:

— Должно быть кто-то полил его могилу свиной кровью или что-то типа того. Думаю, Калева теперь не любит многие.

— Или любят. Это уж как посмотреть. Давид и Шимон мало кому нравились. Уверен, даже их родители были не в восторге от этих парнишек.

— Меня сейчас стошнит.

— Да-да, это они слышали частенько.

Саул сказал:

— Наверное, это какой-то оккультист. Я знал одного оккультиста. Он торговал мороженым, но нравилось ему приносить в жертву животных, чтобы соблазнять женщин.

— Я больше никогда не куплю мороженое, — сказал я. — А твои истории не имеют никакого смысла.

— Имеют, — сказал Леви. — Посмотри.

Голос его и вправду звучал испуганно. Это, конечно, меня не особенно шокировало. Леви пугался шприцов, валяющихся на асфальте. Однако окровавленная могила все еще могла внушить мне некоторый трепет. Я проследил за взглядом Леви и увидел такую простую штуку, сделавшую мне мгновенно так страшно, как никогда не было.

Я увидел спираль. Она смотрелась на свежей земле, как ожог. Небольшая, над изголовьем гроба, покоившегося глубоко внизу. Ее очень легко можно было не заметить. Я наклонился к спирали, чтобы рассмотреть ее. Казалось, она уходила глубоко в землю.

— Ножом так не вырезать, — сказал Саул. — Да и затекла бы она уже.

— Итак, жертва — Мать Земля, нападавший — сукин сын без совести и чести. Свидетели? У нас есть свидетели? Только луна здесь свидетель, я прав? — я говорил быстро, но то и дело поправлял очки, пытаясь получше рассмотреть спираль. Я услышал, как Леви приблизился.

— Как клеймо, — сказал он. В этот момент мы увидели нечто такое, от чего затошнило даже меня, а я умудрился передернуть на «Лики смерти», что было моим главным жизненным достижением к четырнадцати годам.

Спираль с хлюпающим звуком выплюнула немного крови. Словно она работала, как насос. Кровь была смешана с землей, грязной, склизкой, размокшей землей. Как будто что-то выплюнуло ее оттуда, какой-то внутренний чавкающий клапан.

Леви отшатнулся, а Саул сказал:

— Вот это странно.

— Не более странно, чем носить с собой венерину мухоловку и укрывать ее шарфом, — ответил я, и понял, что мои губы едва двигаются. Ощущения были странные. Я взял палку и засунул ее в центр спирали, почувствовал давление, и кровь вырвалась с очередным толчком. Саул сказал:

— Ого. Суй глубже.

— Леви, твоя мамка…

— Макси! Просто всунь эту идиотскую палку!

И я надавил на ветку, вгоняя ее глубже в землю. Кровь пачкала блестящие обертки конфет, цветы, и от нее таял снег. Это была кровь Калева? Я не знал. Мне нужен был ответ.

— Мужики, там Калеву, по ходу, плохо, — сказал я, засмеялся громко-громко, и понял, что не могу перестать. Мой голос разносился над пустынным кладбищем, пугал ворон, а кровь все выбивалась из-под земли, и я подумал, а если она все здесь затопит, что мы будем делать?

Когда кровь подобралась к носкам моих ботинок, Леви потянул меня назад. Мы должны были удивиться, всплеснуть как-нибудь руками интересно, закричать, но мы только смотрели на странную спираль у изголовья могилы Калева.

Саул подал к нашему опустевшему Круглому столу разумную мысль:

— Нужно посмотреть, есть ли такое на других могилах.

А я сказал:

— На двух конкретных. Где лежат Шимон и Давид?

— А я знаю? Я же их ненавижу.

Леви криво улыбнулся, а затем побледнел еще больше. Я достал телефон, включил камеру и увидел, что объектив не передает ничего не обычного — разворошенная земля, в конфетах, и в грязном снегу, и в цветах. Вот и все.

— Леви, — позвал я. — Саул!

Они склонились ко мне, смотря на экран.

— А я не удивлен, — сказал Саул. — Если бы такую хрень можно было увидеть просто так, все бы перестали ходить на фильмы ужасов. А они кассовые.

Леви сказал:

— Сюда мне смотреть нравится намного больше.

Я попытался сделать несколько фотографий — везде только потревоженная нами идиллия детской могилки. Никакой крови, ни следа спирали. Никогда еще я так сильно не врубался в метафору медиа, меняющих реальность. Кровь, наконец, остановилась, и я вытащил палку.

— Со стороны выглядит так, как будто мы просто осквернили могилу, — сказал я.

Леви отвернулся, а Саул присел на корточки рядом с палкой. Капли крови с нее упали на его любимый цветок, прямо в разверстые пасти.

— Настоящая, — сказал Саул со знанием дела. Отчего-то мне захотелось ему поверить. Леви отошел к дереву, прислонился к нему, словно искал поддержки.

— Мерзость, — сказал он. — Мерзость, и я бы на нашем месте не ходил смотреть на другие могилы.

— Но ты не на нашем месте, — сказал я.

— Вообще-то на нашем. То есть, на месте одного из нас.

Диалог получился забавный, в меру абсурдный, и я бы похвалил наше самообладание, если бы не видел, что трясет и Леви, и Саула, и даже меня. Я не смог закурить с первого, со второго и с третьего раза. Я выругался, и, может быть, это помогло. Саул взял у меня сигареты, не спрашивая разрешения. Мне было жаль оставлять могилу Калева, тем более в таком виде, но я не мог прикоснуться к разбросанным конфетам и цветам.

Вот, подумал я, хотел почтить твою память, а получилось вот что. Типичнейший Макс Шикарски.

Мы спускались по холму вниз. Классовое разделение действовало даже тут, в последнем месте, где человек еще что-то значил. На холме покоились люди побогаче, словно красивый вид, открывавшийся с него, мог утешить их в смерти.

А внизу лежала чернь, которой не на что было посмотреть.

— Значит, ты чокнутый, Саул? — спросил я как бы между делом. Вопрос был такой очевидный и глупый, что я бы посыпал себе голову пеплом, если бы рядом нашлось что-нибудь, что можно было сжечь без риска навлечь на себя гнев Божий и быть принятым за сатаниста. Мне просто хотелось говорить о чем-нибудь другом, не о крови, которую мы оставляли за спиной. Я смотрел на свои ботинки. На них все еще были красные пятна, я попытался их сфотографировать, ничего не вышло.

— Просто уточняю. Вдруг ты попал к нам по ошибке, и тогда есть шанс, что твоим словам кто-нибудь поверит.

Я посмотрел на Леви, он казался мне слишком задумчивым, и я пощелкал пальцами у него перед носом, заставив Леви встрепенуться.

— Что тебе надо?!

— Тебе стремно?

— Еще как!

Саул пожал плечами, сказал, медленно, спокойно, как и всегда:

— Мой психиатр говорит, что я чокнутый. У меня шизотипическое расстройство. Ты вчера угадал.

— Прикольно. Знаешь, что это означает на языке психиатров?

— Шизотипическое расстройство, — сказал Саул, не особенно задумавшись.

— Нет. Это означает: понятия не имею, что там у тебя, больной ублюдок, и не хочу вникать.

Леви пошатнулся, свернул с верной дорожки, но я поймал его перед тем, как он повалился на чье-то последнее пристанище, оскорбив тем самым кого-нибудь в простыне с прорезями для глаз, полного тоской по прожитой жизни. (В равной степени мое описание подходило для извращенца и призрака, а я любил все двусмысленное, и настроение у меня чуточку поднялось).

— Ты совершенно точно в порядке?

— Да, просто оступился.

Леви обогнал сначала меня, а потом и Саула.

— Мы правда должны посмотреть. Пойдемте.

Он выглядел обеспокоенным, но у него на это были ясные, как разгорающийся над нами зимний день, причины. Саул вдруг остановился у одной из могил. Вид у него был такой, словно он хотел застать кого-то врасплох. Свой замотанный в шарф цветок он вручил Леви, а сам начал разгребать снег.

— Только не гладь его, — сказал Саул, не оборачиваясь. — Он насторожен к чужим людям.

— Надо же, у них с Леви уже столько общего.

Руки Саула быстро покраснели от холода, как только он стряхнул блестящий снег с могилы и обнажил черную землю, то принялся дуть на свои пальцы. Мы сделали пару шагов вперед. Последнее пристанище некоей Элизабет Грейуотер не представляло собой ничего интересного (как, если мыслить статистически, и она сама).

— Никаких спиралей, — сказал я. — Вообще ничего необычного, кроме эпитафии.

На надгробном камне красовались слова: «вместе навсегда», более характерные для обручальных колец. Никаких цветов у могилы не было. Наверное, чувак, которого так любила Элизабет, покинул ее раньше, а больше ее никто не любил. Так в жизни часто бывает. Я закурил снова, и мы пошли дальше.

— Для получения качественной выборки нам бы хорошо очистить от снега все могилы, — сказал Леви. Над нашими головами пролетела ворона, села на ближайшее дерево и издала громкий, отчаянный возглас. Без тебя-то, подумал я, так не готично было, привет.

В голове у меня стало совсем пусто. Я привык к тому, что в мире, в целом, у всего есть причины и следствия (от сигарет с ментолом не стоит, а любая социально-экономическая проблема современности восходит ко Второй Мировой Войне). Но эта спираль на могиле Калева, и спирали, нарисованные светящимися в темноте чернилами в его комнате, и кровь, кровь, кровь. Все это не имело никакого смысла, кроме, может быть, символического.

Но мы ведь не были в картине долбаного оккультиста-романтика, мы были в реальной жизни, где не должно было происходить ничего подобного. Я почувствовал, что меня тошнит и решил, что не стоило избавляться от всех конфет, по крайней мере от мятных.

(Кровь, цветы и конфеты. И земля, а что под ней? Что там под ней, Макси?).

— Теоретически, — сказал Саул. — Это может быть шутка.

— Ладно, Господь, ты меня подколол, теперь заканчивай!

— Я серьезно. Может там правда пакет со свиной кровью и какой-нибудь механизм.

— Тогда это самая бесполезная растрата неплохого технического мышления и фантазии, — сказал Леви. И мы снова надолго замолчали. Солнце уже поднялось, и теперь его бледно-лимонадный глаз смотрел на нас сверху безо всякого интереса. Он давал немного блеска снежному покрывалу вокруг, в остальном же был совершенно бесполезен. Мы замерзли, а может все еще дрожали от испуга.

— Думаете, нам ожидать рассвета мертвецов? — спросил Саул. Тон у него был совершенно спокойный, будто бы Саул говорил о надвигающейся метели, чем-то вероятном в это время и в этом месте. Тогда я понял, почему психиатру Саула не охота с ним разбираться.

Давид и Шимон лежали не так уж далеко от ограды, неподалеку от которой начиналась железная дорога, и я еще отчетливее слышал шум проходящего поезда, думал, что если бы я умер, мне бы понравилась некоторая беспокойность этого места. А может то была защитная реакция, потому что даже за все купоны мира папа с мамой не купили бы мне места получше.

Они лежали не так уж далеко друг от друга, Шимон ближе к краю, а Давид в середине ряда. Примерно так же их пытались рассадить в школе, чтобы они не мешали нам учиться. Теперь-то точно никто никому мешать не будет. Сначала мы подошли к Шимону, и я не увидел на его надгробном камне никакой эпитафии. От этого стало даже как-то легче. Я ненавидел Шимона и частенько желал ему смерти, однако был уверен, что он дотянет до политически корректной смерти от инфаркта после пятидесяти. Наступать на его могилу казалось мне кощунственным. С Калевом мы были друзьями, он бы понял. Так что я опустился на колени, как скорбящий друг или брат, и принялся стряхивать снег рукавом. Я не думал, что найду что-нибудь интересное. Более того, я уже не думал и о том, что увидел на могиле Калева. Все это показалось мне таким далеким и ненастоящим. Наверное, так шизофреники думают о галлюцинациях во время ремиссии.

Но рядом с надгробным камнем я обнаружил спираль. Она не кровоточила, как свежая рана, но и фотоаппарат не мог ее зафиксировать. Критическое мышление выигрывало у мистических событий с отрывом в одно очко. Саул сказал:

— Может кровь там, под землей.

— Там под землей мертвый придурок, который сломал мой велосипед, — сказал я. Мы снова склонились над спиралью, но ничего не происходило. Теперь это был просто знак, будто ребенок вывел его палкой.

Мы отошли к могиле Давида. Я прочитал эпитафию. «Любовь к тебе, сынок, умрет лишь вместе с нами». Ну, надо сказать, если бы родители знали Давида лучше, это случилось бы много раньше.

— Твоя очередь, Леви, — сказал я.

— Я не притронусь к этому. Кладбище — источник трупного яда.

— И вдохновения для готических романов. Давай, давай.

— Нет!

Но в этом не было необходимости. Я на самом деле был абсолютно уверен в том, что увижу. Как никогда. Когда Саул стряхнул снег, перед нами предстала еще одна спираль. Они все были одинаковые. В отличии от тех, которые рисовал Калев, разных, странных, созданных в минуту тоски и смятения, спирали на могилах были нарисованы не дрогнувшей рукой. Человеком, так сказать, знакомым с основными принципами черчения.

— Может, раскопать ее? — спросил я. — Но мне Шимон меньше нравился. Давайте с него начнем.

— Ну, давайте, — сказал Саул.

— Нет, больные придурки, это гребаная могила! Мы не будем раскапывать гребаную могилу!

Над нами пролетел вертолет, мы одновременно запрокинули головы, наблюдая за ним.

— Это может быть важно, — сказал я. — Для Калева. Тут причина всего. Ну, может не всего, потому что все знают, что причина всего — Господь Бог. Но…

— Нет, Макси!

— Да плевать Шимон хотел на свою могилу!

Леви явно хотел добавить что-то еще, потому что замолчал он внезапно. И я понял: сейчас все случится. Только теперь до меня дошло то, что сразу нужно было понять. Он был не просто обеспокоен. Я метнулся к нему. Больше всего на свете я боялся, что Леви ударится о надгробный камень головой, что он умрет здесь. Хотя, конечно, кладбище лучшее место для этого дела, надо признать.

Я всякий раз думал, что привык к его припадкам, потому как человеку свойственна некоторая адаптивность. Но, видимо, не мне. Припадки Леви всегда пугали меня. Наверное, потому что Леви узнал, что такое эпилептический статус раньше, чем что такое секс, и мне приходилось слушать о его страхах, так они передавались мне.

Наверное, в припадках было что-то забавное. По крайней мере, хаотичные подергивания были свойственны клоунам в той же степени, что и одержимым дьяволом из второсортных фильмов. Я был абсолютно уверен: смешное в них найти можно, но почему-то не искал.

Леви лежал на снегу, его колотило, как будто внутри него сидело какое-то существо, путешествующее по его телу, желающее вырваться наружу, запертое и злобное. Припадки Леви вызывали у меня суеверный ужас, и я этого стыдился.

Когда я был маленьким, то узнал, что от нашего семейного еврейского наследия (Шикарски были в этом последовательны так же, как и Тененбаумы) остались только истории о диббуках. В детстве я был увлечен тем, что рассказывала мне мама, и хотя атмосфера была не очень зловещая (мама накладывала симпатичным, капризным женщинам румяна или красила их губы, а я сидел за соседним столиком, перед зеркалом, лампы на котором выступали как бубоны, и играл с кистями), меня все это очень трогало. Дух умершего (или то, что им только казалось, точно уже никто знать не может), живущий в чужом теле. Древний, как человек, ужас перед паразитарной инвазией мешался у меня со страхом чего-то, у чего даже названия нет, и когда мама рассказывала, как живое тело отторгает душу мертвого, я представлял что-то такое.

Страшные, бессознательные движения, кажется, будто все кости должны переломаться, будто с жизнью это вовсе не совместимо.

Я быстро сбросил с себя куртку, подложил ее под голову Леви, чтобы он не ударился, перевернул его на бок, и это далось мне с трудом, я всегда боялся сломать ему что-нибудь, хотя он был полон какой-то странной, никуда не направленной, убивающей его силы.

Ладно, была одна забавная вещь — пена, стекающая по его подбородку. Я дразнил его так в детстве, когда мы чистили зубы.

Прошла почти минута прежде, чем приступ Леви закончился, тело его расслабилось, и я тут же нащупал его пульс. Саул сказал:

— Ого.

Голос его оставался спокойным, а я боялся что-нибудь говорить, потому что мне не хотелось, чтобы Саул видел, что я испугался. Он стоял так, словно ничего не случилось, и я подумал, что ничто не имеет для него значения, и это круто. Он был в прямом смысле, как парень из кино, как персонаж, прописанный не слишком талантливым сценаристом, и потому ему было на все плевать, он просто шел по сюжету, оставленному ему каким-то студентом, живущим на кофе и сигаретах в ожидании зарплаты за свою идиотскую писанину.

— Такое бывает, — наконец сказал я. — От сильных потрясений. Правда, обычно сразу.

— А просто так бывает?

— И просто так бывает. Легче сказать, от чего не бывает. В принципе, Леви здесь можно прям заранее оставить.

К концу моей фразы он открыл глаза, взгляд его был по-особому расфокусированный, смотря так он вообще не должен был меня видеть. Такой туманный взгляд неотсюда.

— Макси! — сказал он, вцепившись в мою толстовку так, что костяшки его пальцев побелели почти так же сильно, как его губы.

— Привет-привет, — сказал я и улыбнулся. Леви не помнил своих припадков, иногда из памяти стиралось и еще что-нибудь, недавно произошедшее, поэтому важно было успокоить его и дать понять, что все в порядке.

— Где…

— На кладбище, — сказал я, проглотив продолжение о том, что я нашел место, где ему, пусть простит за тавтологию, самое место. — Мы навещали Калева.

— Калев не здесь, — Леви зажмурился. Голос его был тягучим и странным. — Выше.

Я сказал:

— Но уже все в порядке. У тебя случился припадок, и мы сейчас поедем домой, хорошо?

— Я лежу на твоей куртке.

— Ты лежишь.

Я вытер ему рот рукавом толстовки.

— Фу, — сказал Леви.

— Ну, так.

Он смотрел на мое лицо так, словно не видел его в общем — путешествовал от глаз к губам, затем к носу, как если бы я воспринимался фрагментарно, перестал быть целым. Леви снова закрыл глаза, и я испугался, что он уснет, после припадков с ним такое бывало.

— Давай-ка подниматься, — сказал я. — Поедем домой.

— А как же раскапывать могилы? — спросил Саул.

Я поднял указательный палец вверх.

— Время придет. Оставь мне свой телефон.

— Он есть у Леви. С ним все в порядке?

— Скоро будет.

Я не стал просить Саула помочь мне поднять Леви, действие это было настолько привычным, что я его даже не осмысливал, не планировал.

Леви облокотился на меня, как пьяный, пока я застегивал куртку.

— Все в порядке? — спросил он вдруг. — А действительно все ли в порядке?

Я кивнул.

— В полном. Все хорошо, Леви.

Кроме, конечно, долбаных спиралей, качающих долбаную кровь из-под долбаной земли. А так все в порядке. Спасибо, что спросил.

— И мы сейчас куда-то пойдем? — спросил Леви, интонация у него была вроде как и капризная, но как-то акварельно смазанная. Не эмоции, а их отзвуки, далекие, дрожащие, ничего не значащие. И я был уверен: Леви почти все равно, что я отвечу.

Мы медленно пошли к выходу, и я не сразу заметил, что Саул остался позади.

— Эй, — крикнул я. — Ты с нами?

— Неа, — ответил он, и я не стал спрашивать, почему. Леви засыпал на ходу, и я говорил ему:

— Господь Всемогущий, я уверен, что ты поспишь на остановке с большим комфортом, давай, напряги оставшиеся нервные силы, ты сможешь продержаться еще чуть-чуть, Рокки!

— Меня не так зовут, — сказал Леви.

— Вот это сюрприз. Чего еще я о тебе не знаю?

— Ничего ты обо мне не знаешь, — сказал он и слабо улыбнулся, и я понял, раз он поддерживает игру, значит ему лучше. Я усадил его на остановке, вытащил из его кармана телефон.

— Что ты делаешь?

— Буду смотреть твои сообщения.

— Ладно, — сказал Леви, уткнулся мне в плечо и закрыл глаза. Я нашел номер его мамаши, который, согласно самому себе, должен был знать наизусть, сообщил ей, где мы находимся, и она пообещала выехать немедленно, тем самым избавив нас от мучительного столкновения с общественным транспортом.

Мы сидели на неудобной скамейке (хотя Леви, конечно, было абсолютно все равно), и я рассматривал постер за стеклом. На нем обаятельно улыбался очередной популист с громким лозунгом «Сейчас самое время!». А у громких лозунгов есть эта очаровательная недосказанность, пространство для воображения, как женские ноги под юбкой.

Искусство, возбуждение и рейтинги строятся по одному и тому же принципу, подумал я, да так собой восхитился, что достал собственный телефон, принялся снимать. Я рассказал о своем сне, а затем о спиралях, но так, словно бы история с ними тоже произошла в моей голове, а не в реальности.

— Сегодня, кроме лайков, жажду еще и ссылок на всякие разные веселые теории заговора по поводу спиралей! Может быть, вы лично знаете какого-нибудь масона, который провел ребрендинг в своей ложе? Вперед, шизофреники, ваш час настал! Те же, кто не в курсе, о чем я говорю, что за трупы, какие спиральки, и кто такой Калев Джонс, во-первых: проснитесь, а во-вторых ссылка на мое первое видео с подробным разъяснением ситуации в описании!

Это было прикольно, описания еще не было, и видео, по сути, еще не было, я говорил о том, что случится в будущем.

— Пока-пока-пока, — сказал я, и выключил запись, потому что увидел, как к остановке подъезжает машина матери Леви. Ни мой, весьма громкий, голос, ни шум, его не разбудили.

Подкаст: Ложись! Бойня в школе Ахет-Атона!

Мамаша Леви, хоть и работала психотерапевтом, допустила все возможные ошибки в воспитании сына. Она щебетала над ним заботливой птичкой, а то, как она перекрывала ему кислород своей гиперопекой, почти было похоже на эротическую игру. Леви был маменькин сынок, отчаявшийся контролировать что-либо, и потому контролировавший исключительно свое тело. Надо сказать, какое-то время я был убежден, что мама Леви воспитала его таким образом для того, чтобы написать, наконец, свою диссертацию.

А потом моя собственная мама рассказала мне странную историю, и я подумал, что, может быть, некоторые люди просто не могут выдержать этой ответственности. Ну, знаете, привести в этот мир новое, чтоб его, существо и смотреть, что с ним будет дальше.

Нужно быть, по моему мнению, абсолютно бесчувственным человеком, чтобы сознательно решиться завести детей.

В общем, мама мне сказала, что в роддоме она скучала (эпидуральная анестезия, и дорогая клиника, оплаченная родителями, с которыми она тогда еще не рассорилась окончательно, и спутниковое телевидение, и все дела), пока ей не принесли меня. То есть, она, конечно, уже видела, в первый раз, вот (тут она долго мялась, чтобы не сказать что-то вроде «когда тебя вытащили из меня, лягушоночек»), но тогда не рассмотрела. А теперь взяла меня на руки, и я так на нее посмотрел, очень серьезно (мама клялась, что это было в первый и последний раз), и она вдруг поняла, что должна сделать меня счастливым.

— Это окситоцин, — сказал я. — Он так делает.

— Неа, — ответила мама, чмокнув меня и оставив на моей щеке след фиолетовой помады. — Я просто поняла, что привела тебя сюда, в этот мир. Ты был такой серьезный, словно мне не доверял.

— Я был прав?

Мама пожала плечами, она собирала кисти в тубус.

— Ты был настоящей лапушкой, моя лягушечка. И я подумала, что отдам за этого малыша все на свете. Я так испугалась, и так обрадовалась. Правда, потом меня отпустило. Ты спал только на руках, представляешь? Мы с папой держали тебя по очереди. Ну, знаешь, у меня постродовая депрессия, у него — просто депрессия. Я правда думала, что мы закончимся к твоему первому дню рожденья.

Я поднял большой палец.

— Но я люблю тебя, лягушонок. О, слышал бы ты, какой ор ты поднимал, когда я пыталась уложить тебя в кроватку! Просто жесть, я даже писала на форумах, что хотела выкинуть тебя в окно.

— Расскажу это своему терапевту.

Я любил маму со всеми ее подростковыми словечками, кисточками, маленькими татуировками и детскими гримасами. И я знал, что мама любила меня. Наверное, так и должно было быть. У мамашки Леви окситоциновая фаза затянулась. Может быть, Леви исправно спал по ночам, или был какой-то особенно трогательный малыш, или слишком часто болел, но восторг и ужас молодой матери так и не оставили ее. В общем, она слишком серьезно отнеслась к этой миссии. Леви закрывал дверь перед носом своей мамки, орал на нее, уходил из дома со скандалами (но обязательно возвращался до темноты), однако как только Леви чувствовал некоторое беспокойство, он тут же мчался потреблять мамины любовь и заботу. Словом, если верить моему психотерапевту, эту стадию Леви должен был пройти в три года. Опоздав на одиннадцать лет, Леви только начинал делать первые самостоятельные шаги в этом сложном мире.

И его мама была от этого в ужасе. Просто она еще не слышала моих о ней шуток.

Пожалуй, я бы правда с радостью проделал с миссис Гласс все, о чем говорил. Она была маленькая симпатяжка с нежными, большими глазами и классными большими сиськами, так что однозначно, в каждой шутке была доля горькой правды. Миссис Гласс одевалась очень скромно, застегивала под горло длинные платья, с которыми опоздала больше, чем на полвека, много курила, и в чертах ее лица так хорошо угадывались черты Леви, они даже пугались и злились одинаково. Вот и сейчас миссис Гласс кинулась к Леви, и я подумал, что абсолютно так же Леви смотрел на кровь в пульсирующей спирали.

Какой интересный, если вдуматься, символизм.

— Макси! Помоги мне!

В зубах у миссис Гласс была зажата сигарета, так что реплика вышла не очень внятной, зато навела меня на мысли о минете.

— Здравствуйте, миссис Гласс, я…

— Одно слово, и ты остаешься здесь.

Я посмотрел на Леви с тоской и волнением, решил что здесь я точно не останусь. Мы погрузили Леви в машину, он пробормотал пару раз «ма», так что не было понятно, это первый слог моего имени или призыв его матери.

— Можно я сяду с вами на переднее сиденье?

Миссис Гласс выбросила сигарету, покачала головой.

— Нет, прости.

Самообладание к ней уже вернулось, но я видел, что пальцы ее все еще подрагивают. Вот это самообладание. Хорошо, что она выбрала работу с людьми, а не с мелкими деталями. Вроде члена папки Леви. Я устроился на заднем сидении, и Леви, широко зевнув, положил голову мне на колени. Теперь он мог крепко заснуть.

— Почему вы вообще вышли так рано? Еще полчаса до начала занятий.

— Потому что нам не спалось, — ответил я. — Всю ночь думал о вас, и…

— Макс! Расскажи мне все с самого начала.

— О моих эротических фантазиях?

— О том, что случилось с Леви.

Я вздохнул, самым скучным голосом рассказал самую скучную историю, исключив из нее кладбище, кровоточащие спирали и Саула с его любимым цветком. Миссис Гласс слышала такое уже много раз, но кивала с неизменным взволнованным интересом. Она склонилась к прикуривателю, зажав в зубках еще одну сигарету.

— Как думаете, я заслуживаю небольшой награды за то, что я за ним присмотрел?

— А ты бы оставил его совсем одного?

— Никогда, вы же знаете.

Я послал ей воздушный поцелуй, и миссис Гласс взглянула в зеркало заднего вида с усталым раздражением.

— Макс, это совершенно невыносимо.

— Неправда. Вы же знаете, что я никогда не сделаю вам больно, солнышко.

— Не смей называть меня солнышком.

— Вы моя прекрасная дама! У нас куртуазный роман! Ваш муж — мой феодал, раз уж он здесь мэр. Я ничего от вас не хочу, только локон ваших волос, желательно не с головы…

Она затормозила у обочины.

— Выходи из машины, Макс.

— Простите, иногда я не могу себя контролировать. Вам же это знакомо?

— Что?

— Я имею в виду, вы психотерапевт, а я псих, и вы должны были встречаться с подобными случаями.

— Никогда я не видела ребенка более наглого и развязного.

— Я уже почти не ребенок.

Я знал, что миссис Гласс любит меня. Не по ночам и ртом, как я бы того хотел, но кое-что лучше, чем ничего вовсе. Она знала, что я заботливый друг, и этого ей было достаточно, чтобы терпеть мои комментарии по поводу ее лифчиков.

— Ладно, — сказал я. — Просто я завидую Леви, мне не хватает материнской любви.

Миссис Гласс слабо улыбнулась, мысли о Леви всегда вызывали у нее мечтательную нежность, и ее улыбка была до смешного похожа на улыбку Леви.

— Понимаете, с собственной матерью я разрушил отношения в детстве, когда слишком громко орал. Но я ведь просто был маленьким, нервным детенышем, и очень хотел любви.

— Хорошо, что ты это признаешь, Макс, но я не твой терапевт.

— Моя мама любит все цветное. Но даже когда я болел ветрянкой, во мне не хватало оттенков, чтобы заменить ей палетку «Urban Decay».

— Макс, пожалуйста.

— Ну хоть вы меня любите?

Она сдалась. Открыла бардачок, достала упаковку ирисок и протянула мне.

— Люблю, Макси.

— Я думаю, вы еврейка.

— Что?

— У вас семитские глаза. О, этот взгляд, отражающий избранную природу нашего народа!

Я принялся выпутывать ириски из плена упаковки, и мне стало так тепло и приятно оттого, что миссис Гласс возила в бардачке закуску для меня. Она то и дело посматривала в зеркало заднего вида, чтобы наткнуться взглядом на спящего Леви. В какой-то момент выражение ее лица изменилось, стало по-мышиному напряженным, испуганным.

— Твои ботинки, Макси. На них кровь.

— У меня обалденно длинные ноги, правда?

— Откуда на твоих ботинках кровь, Макс?

— Вы все время повторяете свои вопросы, как будто я их не понимаю.

— Потому что ты делаешь вид, что не слышишь меня. Откуда кровь?

— Шла у меня из носа, — сказал я. — Вчера, когда Гершель врезал мне. Я просто не мыл ботинки.

Миссис Гласс задумчиво кивнула, заправила прядь волос за ухо, и взгляд ее вернулся к дороге.

— Будь осторожнее, Макс. Хорошо?

— Если вы так просите, моя прекрасная дама.

— «Прекрасная дама» нравится мне больше, чем «солнышко». Давай начнем с этого.

— Давайте начнем с поцелуев.

Она раздраженно цокнула языком и замолчала. Я всегда вызывал у миссис Гласс странную досаду, словно она понятия не имела, как объяснить мне, что я живу неправильно, а ведь это было важнейшей частью ее профессии.

— Ты чувствуешь себя лучше? — наконец, спросила она.

— Ну, да. Жду, пока подействует литий. Кстати, а «Золофт» подействует?

— Я думаю, твой отец делает большие успехи.

— Он плачет.

— Да. Он плачет. Это намного лучше, чем то, что происходило с ним в прошлом году.

Я смотрел в окно, следя за проезжающими мимо машинами, за вывесками магазинов, за потухшими, мертвоглазыми фонарями. На меня вдруг накатила тошнотворная усталость, и я широко зевнул.

— Поспи, Макси, — сказала миссис Гласс. — Я позвоню в школу и предупрежу, что Леви не придет, а ты задержишься.

Но я уже знал, что тоже не приду. Дождусь, пока Леви придет в себя, и пойду домой: выставлять видео и ждать комментариев. Мои мысли неизменно возвращались к спиралям (по спирали, хе), и я подумал: это и есть журналистский зуд, который заставляет людей бросать свою жизнь в огонь горячих точек, который заставляет их искать правду. Это было азартное чувство, приятное и опасное, и я наслаждался им. Я бы хотел узнать все, даже если это стоило бы мне жизни. Или, может быть, в свои четырнадцать я до конца не верил, что что-то может стоить мне жизни.

Но у жизни Калева ведь нашлась цена.

Я зевнул снова, закрыл глаза, прислонился головой к окну, чувствуя, как мысли внутри тоже слегка потряхивает от движения. Миссис Гласс разъезжала на темно-синем «BMW» представительского класса, и это было забавно, потому что саму ее звали Мерседес. Сокращенно — Мерси. Испанских корней у нее не было, но ее отец был преподавателем испанской литературы в каком-то из университетов Лиги Плюща (в Йеле, кажется), и имя миссис Гласс было прямым свидетельством того, что он был впечатлен своим предметом. Я представлял, как «BMW» мягко продвигается по главной артерии Ахет-Атона в сторону его сердца, и эта однотонная фантазия усыпила меня.

Я очнулся, когда миссис Гласс затормозила. Делать это мягко она не умела. Наверное, вся ее нежность уходила сыну, остатки разбирали клиенты, а на навыки вождения ничего уже не осталось. Леви жил в самом прекрасном месте, которое я мог себе представить (и я не о том месте, где он жил четырнадцать лет назад). Дом его был небольшим, но таким запредельно благополучным, что казался сказкой. Он был белоснежный, с таким широким, свободным фронтоном, с круглым окном чердачной комнаты, с большой террасой, крышу над которой удерживали колонны. Этот дом был окружен высоким кованным забором. Он был похож на кукольный домик кинозвезды. Кукольный, потому что звезды обычно отстраивали себе особняки протяженнее. Дом Леви был тесно сжат и потому как-то особенно уютен. У них был чудесный сад, заснеженный и мертвый сейчас, зато невероятно цветущий летом. Позади дома был маленький розарий миссис Гласс, где она снимала стресс, ухаживая за кем-то менее проблемным, чем мой папа.

Еще во сне я услышал, как на подъездной дорожке похрустел гравий, а затем нас немного тряхнуло, когда миссис Гласс остановилась. Мерседес Гласс, подумал я сонно, слишком много шипящих для тебя, солнышко.

Затем ко мне пришла еще одна мысль, и уже с ней я открыл глаза.

Саул сделал это.

Он ведь был у могилы Калева до нашего прихода. Это он предложил проверить Шимона и Давида. И он даже гениально предположил, что это чья-то шутка. Какой-то механизм. Я почувствовал такую злость, что мне понадобилось сильно поработать над собой, чтобы прийти в себя. Я помог Леви выбраться из машины. Спать он будет еще часа два, это точно. Я вел его очень осторожно, знал, что ноги у него в таком состоянии заплетаются. Миссис Гласс судорожно искала в сумке ключи. Пока мы с Леви стояли на крыльце, я снова вытащил из его кармана мобильный, нашел в списке контактов Саула и позвонил ему.

— Ты, мать твою, больной! Ты серьезно решил, что мы купимся?!

Я заорал так, что миссис Гласс вздрогнула, Леви только сказал:

— Давай-ка потише, Макси.

Саул неторопливо ответил:

— Привет, Макс! Как Леви? Так ты решил раскапывать могилу или нет?

— Пошел ты, — сказал я, затем грязно выругался, вырвав из пухлых губок миссис Гласс раздраженный стон.

— Ну ты и истеричка, Шикарски, — ответил Саул. — Это даже классно.

Я присовокупил к уже использованным еще несколько ругательств и нажал на кнопку сброса. Леви сказал:

— По-моему, ты с ним слишком груб. Кстати, с кем? И это что — мой телефон?

Миссис Гласс, наконец, открыла нам дверь, и я понял, что угадал. Они уже все украсили к Рождеству. По крайней мере, внутри. Снаружи дом еще ждал своих многочисленных гирлянд.

— Знаете, миссис Гласс, по-моему вам стоит радоваться, что я дружу с вашим сыном. Смотрите, какой он дивно наивный.

— Макси, не ругайся при моем мальчике.

— Вы просто не знаете, что он способен произнести, если наступит на плевок.

Я улыбнулся елке в центре гостиной, как старой знакомой. Хотя, конечно, это была совершенно другая елка, чем в прошлом году, однако украшенная точно так же. Отец Леви не слишком любил перемены, даже крохотные. Так что казалось, будто из года в год в их гостиной стояла одна единственная елка. Она пахла, как джин тоник в мамином стакане и светилась, как мама после того, как опустошит этот стакан.

Дом был украшен блестящими снежинками, столбики под поручнями лестницы увивали, как странный, инопланетный плющ, гирлянды, и у Леви дома всегда было столько света — из-за длинных, широких окон, постоянно чистых, словно время и грязь были над ними совершенно не властны. Все здесь дышало приближающимся праздником, и я смотрел на звезду, застывшую на вершине елки, с детским восторгом. Серебряные и синие шарики, разноцветные диоды, сияющие в своем особом ритме (очень медленно, ведь у Леви эпилепсия), как мне все это нравилось. Под елкой еще не было обернутых в блестящую бумагу коробок с подарками, но я был уверен, что они уже хранились где-то в тайниках отца Леви, он всегда был крайне обстоятелен в этом вопросе. Был у него подарок и для меня, что-то мне подсказывало, что это не ночь с его женой. Наверное, дело было в том, что он спрашивал меня не так давно, как я отношусь к скейтбордам, и я ответил, что положительно, ведь катаясь на скейтборде по оживленной трассе можно стать участником ужасной трагедии, а я так люблю ужасные трагедии.

Гостиная была очень светлой. Знаете, есть такие особые места, которые всегда выглядят хорошо. Обычно это интерьер в бежевых тонах, классика, подкрепленная страхом экспериментов. Все здесь дышало богатством и благополучием, даже цветы, стоящие в дизайнерской вазе на стеклянном столике, казалось, чувствовали себя важно.

У каждой детали в доме был смысл, а все потому, что им занимался профессиональный дизайнер, так что от люстры до паркета, все должно было работать на композицию. Мне казалось странной идея жить в произведении искусства, но Леви утверждал, что дом это всегда просто дом.

Говорят, настоящее богатство отличают скромность и простота. Во всяком случае дома у Леви не было мраморных полов, зеркал в золотых рамках, похожих на троны кресел. Зато был подлинник Джексона Поллока на стене, о котором Леви говорил так:

— Парня стошнило краской, это отвратительно.

Что-то подсказывало мне: отец Леви придерживается того же мнения, однако знает, что искусство — выгодное вложение денег, цены на него растут истерически, их можно раздувать почти до бесконечности.

— Ты проводишь его в комнату, Макси? — спросила миссис Гласс. — Мне будет сложно подняться с ним по лестнице.

— А когда я уложу вашу крошку спать, вы останетесь со мной наедине, так?

— Не так. Но я приготовлю тебе кофе.

— И на том спасибо.

По лестнице Леви шел с неохотой, с капризной ленцой, и я сказал:

— Давай-ка, мне нужно быстрее скинуть с себя этот балласт, твоя мамка не бывает влажной достаточно долго.

— Ага, — сказал Леви, зевнув. Это значило, что он совершенно не понимает, что я говорю. Наконец, мы преодолели сложный этап нашего пути, и я посмотрел на елку сверху вниз (как птица). Звезда на верхушке блеснула мне. Я открыл дверь в комнату Леви, дотащил его до кровати. Леви сказал:

— Только не уходи.

— Не уйду, ты меня утомил.

Леви подтянул к себе одеяло, а я принялся стягивать с него куртку, а затем и ботинки.

— Что ты думаешь делать в будущем? — спросил Леви довольно деловитым для его состояния тоном.

— Бухать водку с «Ред Буллом» через ноздри, как принц Гарри.

На его ботинки налипла кладбищенская земля, и я подумал, что в интересах миссис Гласс как можно скорее пригласить их горничную. У земли, как мне показалось, в черном прятался розоватый подтон крови. Но, может быть, я ошибался, может быть, я просто перенервничал. Может быть, я с самого начала просто перенервничал. Оттого и купился на дешевый фокус Саула.

— Это все он виноват, — сказал я, снимая собственные ботинки. Я не решался посмотреть, кровь на них или краска. — Я тебе говорю.

— Он виноват, — повторил Леви. — Да, ты прав. Во всем виноват Гитлер, я понимаю.

— Я говорю не о Гитлере.

— Но ты всегда говоришь о Гитлере.

— Это чудовищное преуменьшение.

Я лег на кровать рядом с Леви и уставился на огромного ящера, глядящего на меня сверху вниз. У него были металлические ребра и большие, красные глаза. Все в комнате Леви было сделано согласно его плану. Он, как Господь Бог, создавал свой маленький мир за шесть дней, без перерыва диктуя дизайнеру свои условия. Я еще помнил, как Леви звонил мне по ночам, осененный новой, свежей идеей.

— И там будут доисторические растения, только яркие, как граффити! Понимаешь? Круто, да? И джедаи с лазерными мечами!

— Не уверен про джедаев, — отвечал я.

Леви, судя по всему, ценил мое мнение, потому что джедаев не было. Был странный, кислотный парк Юрского Периода с разноцветными динозаврами плоть которых перемежалась разнообразными механизмами, были глазастые, мультяшные цветы. Динозавры были выполнены с анатомической точностью, они смотрелись как фотографии в центре 2D картинки. Комната казалась меньше, чем она была, из-за этих огромных, доисторических зверей на стенах и потолке. Стеллаж с книжками по форме напоминал скелет мегалодона, только масштаб был не тот. Я увидел длинные ряды фантастических книг, которые Леви выстраивал в своем, особом порядке: от треша в мягких обложках до классики вроде Лема или Азимова. Комната Леви была так похожа на тематический парк развлечений, что я никак не мог принять ее, как должное. Над кроватью висел светильник — раскрытая пасть тираннозавра со светящимися зубами. Под подушкой я нашел «Падение Гипериона» Стивенса, немного полистал его, пока Леви устраивался поудобнее, но взгляд мой неизменно возвращался к ботинкам, стоящим у кровати.

Я снова попытался думать о комнате Леви, об этом странном, фантазийном пространстве, вырванном из его сознания и помещенном прямо в реальный мир. Повсюду лежали упаковки с таблетками, у каждой была особенная функция. У своего компьютера Леви проводил большую часть времени, там лежало сразу несколько пачек, на книжной полке было то, что ему нужно было выпить незадолго перед сном, а все, что необходимо употребить перед ним непосредственно, лежало на тумбочке. Отчего-то это неуловимо напоминало «Матрицу». Добро пожаловать в пустыню Реального, таблетки и фантазии.

Вот почему, подумал я, у меня не получается перестать думать об этих дурацких ботинках. Это они здесь — реальное, они из мира земли и крови. Доисторический рай Леви не выдерживает этого давления. Я повернулся к нему, лицо у Леви было совершенно безмятежное, можно каждую веснушку посчитать и ни разу не сбиться. Одна рука покоилась на подушке, другой он сжимал ткань толстовки на моем плече.

— Ну, ну, — сказал я. — Все уже в порядке.

Он меня не услышал, и мне вдруг стало так пронзительно жаль его. В этой комнате, выдранной из его мечты, в богатом и безупречном доме, в жизни, где у него все получится, он оставался таким беззащитно-больным.

— Все будет нормально, — сказал я, и мне вдруг стало стыдно, что я не вставил никакой шутки про его мамку и про то, как вставить ей. Но я мог себе это простить, Леви ведь меня не слышал.

В комнате Леви был странный порядок, посреди взрывного китча его воображения все все равно на своих местах, книжки — корешок к корешку, коллекционные фигурки из «Звездных войн» — как на параде, вещи разложены в шкафу по цветам и сезонам. Я осторожно разжал пальцы Леви, пленившие мою толстовку, встал, прошелся по пушистому, похожему на шерстяную траву ковру к окну и увидел, что идет снег. Он шел непрерывным потоком, толстыми хлопьями, будто праведники устроили там, наверху, бой подушками.

Папа говорил, что в мире всегда должно быть как минимум тридцать шесть праведников, и на них он держится. Таково было одно из его обрывочных знаний об иудаизме, почерпнутое из тех пяти раз, когда он от отчаяния ходил в синагогу. А я думал, что тридцать шесть для нашего маленького шарика это даже многовато.

Миссис Гласс мягко, почти неслышно открыла дверь, я увидел ее отражение на стекле, она поманила меня за собой. Я аккуратно взял свои ботинки, прошел мимо спящего Леви и вышел в коридор, смутный, темный по сравнению с комнатами и гостиной. Миссис Гласс сказала:

— Пойдем на кухню, Макс. Тебя нужно накормить.

— Я уже ел.

На кухне я сел за высокий стул (впрочем, надо сказать, маленькая миссис Гласс смотрелась на нем куда более нелепо), подтянул к себе чашку.

— С сиропом? — спросил я.

— С сиропом, — она кивнула и улыбнулась. Мне казалось, она хочет о чем-то со мной поговорить, но не знает, как начать. Она водила пальцем по столешнице, и я мог наслаждаться блеском прозрачного лака на ее ногтях. Моя мама бы такого не потерпела. Если бы у нас было побольше денег, мама купалась бы в блестках каждое утро.

— У Леви сейчас новая терапия, — сказала миссис Гласс, наконец.

— Я знаю.

— Просто это ведь не могло произойти просто так, ни с того, ни с сего. Это может значить, что ему становится хуже. Макси, пожалуйста, ты не должен скрывать от меня подробностей. Я его мать, и…

И поэтому спала с ним в одной кровати до десяти лет, или что?

Я сказал:

— Мы говорили о Калеве.

Она задумчиво кивнула.

— И?

— Я обещал его раскопать, потому что соскучился.

Миссис Гласс неожиданно, наверняка даже для самой себя рассмеялась. Я отпил кофе, ощущая тягостную сладость сиропа.

— Макс, он мог сильно чего-то испугаться.

— Вы хорошо его знаете.

— И хорошо знаю тебя.

Я был близок к тому, чтобы рассказать. Это было странное ощущение непреодолимости (словно перед тем, как кончить), даже какой-то неизбежности. Миссис Гласс мастерски давила на мое чувство вины, мне казалось чудовищной сама мысль о том, что она не знает причину припадка Леви, и это заставляет ее волноваться. Но, к счастью, в этот момент мне дал отсрочку для внутренней борьбы отец Леви. Мистер Гласс вошел на кухню быстро и решительно, как в политику Ахет-Атона, как в свою миленькую женушку, как в список самых богатых людей нашего городка.

— Доброе утро, — сказал он, затем посмотрел на меня с некоторым удивлением. Леви говорил, что у его отца скорее всего синдром Аспергера. Я охотно в это верил.

— Что ты здесь делаешь так рано, Макс? — спросил он, загружая капсулы в кофе-машину.

— Думал, вы уже на работе.

— Прекрати, Макс.

Мистер Гласс все слова произносил с одной и той же предельной нейтральной интонацией, так что его злость решительно нельзя было отличить, скажем, от дружелюбия. Я вообще не был уверен, что и то, и другое существовало. В детстве мистер Гласс даже пугал меня.

В Леви не было буквально ни единой его черты, он весь был репродукцией матери. Мистер Гласс был светловолосый и светлоглазый, Мистер Гласс был по-блокбастерному красивый мужчина, совершенно, впрочем, лишенный лживого обаяния, присущего политикам. Зато он был классным администратором, а это, в сущности, единственное, что требуется от мэра крохотного городка.

— А вы что здесь делаете так рано? — спросил я.

— Работаю над предвыборной речью. Мне нужен слоган.

— Как вам «безрадостный мэр для безрадостного городка»?

Мистер Гласс на секунду задумался, затем совершенно спокойно сказал:

— Мне не нравится. Это не привлечет избирателей.

— Честность недооценивают, как добродетель совершенного истеблишмента.

Миссис Гласс сказала:

— У Леви был припадок.

И мистер Гласс тут же повернулся к ней, посмотрел на нее странным взглядом, пустым, каким-то особенно заброшенным, вырывающим из позвоночника искры мурашек. Грустил мистер Гласс, надо сказать, пронзительно.

Я в очередной раз повторил историю о ранней прогулке и печальных разговорах, на этот раз почти поверил в нее сам. К тому времени, как я закончил, в моей чашке осталась только кофейная гуща. Я протянул чашку миссис Гласс.

— По-моему, это лягушка, — сказал я. — Или пудель. Не понимаю. Я думаю, это значит, что кофе закончился, и мне пора.

Как только я встал, мистер Гласс сел на мое место перед миссис Гласс. Теперь выражение его лица снова было задумчивым.

— До свиданья, Макси, — сказал он. — Я еще поговорю обо всем этом с Леви.

— Удачи, — сказал я. Мы с Леви прекрасно лгали, не договариваясь о деталях. Эли и Калев считали, что у нас есть какая-то телепатическая связь. Я вспомнил, что Эли должен уже давно быть в школе, написал ему, что не приду, и он ответил мне смешными стикерами с грустными котами. Я сказал, что расскажу ему кое-что вечером, и чтобы он был ко всему готов. Мое загадочное сообщение так и осталось непрочитанным к тому времени, как я вышел из дома Леви.

— Эй, миссис Гласс! — крикнул я. — Могли бы предложить отвезти меня обратно!

Она выглянула в окно.

— Я не могу, Макс, скоро у меня клиент!

— Так же сказала мне проститутка!

Окно с треском закрылось, и я пошел по усыпанной гравием дорожке к воротам.

Я дошел до остановки, обстоятельно выкурил три сигареты прежде, чем дождался автобуса, и отправился домой. К концу моего ожидания я оказался присыпан снегом, как рождественский сувенир. Замерзший еврей, кстати, отличная идея для сувенирной продукции. Когда автобус проезжал через кладбище, я все думал, как там Калев. Это ведь была его кровь. Наверное. Затем я вспомнил о Сауле и разозлился еще больше, чем прежде. Хотя, надо сказать, исполнено было тонко.

Однажды я обклеил весь класс фотографиями мертвой бабули Рахиль (вторая уже на исходе, но повторять шутку дважды — дурной тон). Вернее, на них бабуля была живая, фотки я взял из Фейсбука, однако контраст получился годный.

Все потому, что Рахиль не пригласила меня на вечеринку. Правда, возможно, она не пригласила меня как раз потому, что я шутил про ее мертвую бабулю, и про тампоны, а ведь у бабули Рахиль был рак матки, и все это выходило весьма двусмысленно.

На следующий день мне было так стыдно, что хотелось убить себя.

Словом, я мечтал отомстить Саулу. Даже если после этого жизнь станет нестерпимой.

Дома папа спал на диване, горел свет и работал телевизор, показывали какой-то ситком с закадровым смехом про далекое будущее. Основная его комичность заключалась, видимо, в низкобюджетности. Я сказал:

— Привет, папа, — зная, что он, скорее всего, не отреагирует. Пришлось укрыть его пледом, усыпанным крошками от чипсов, и только затем двинуться дальше. Мне вдруг стало необъяснимо приятно, так бывает, когда по какой-то причине оказываешься дома слишком рано, и по телику, пока все на работе, идут глупые комедии, а день в самом разгаре, и есть оптимистичное представление о том, что у всего существует только начало.

Я взял из холодильника банку имбирного эля, поднялся к себе и некоторое время валялся на кровати, наслаждаясь газировкой.

Я смотрел в потолок, наблюдая за движением крохотных мошек, пришедших из маминых роз в горшках, которые она упрямо продолжала привозить домой. Мама хотела превратить свою комнату в розарий, но она скорее была хосписом для цветов. Это были отбитые розы-наркоманы, так перекормленные удобрениями, что дольше недели не протягивали ни в коем случае, однако каждая из них привозила в наш дом новых мошек. Впрочем, их жизнь тоже была очень короткой.

Парочка сейчас путешествовала по потолку, они были такие незначительные, едва существующие, что могли показаться (могли и являться) обманом зрения. Я вдруг подумал: Саул совершенно точно ни при чем. Мы ведь увидели спирали на стенах и потолке комнаты Калева. Вряд ли Саул спланировал свою шутку настолько хорошо, что пробрался в дом Калева, раскрыл его загадку с невидимыми чернилами и предугадал, когда мы появимся на кладбище. Это уже не говоря о том, что за механизм находился под землей, и как он выбрасывал кровь.

Саул вообще, строго говоря, не был похож на человека, любящего шутки (хорошие, плохие и злые). Мне стало стыдно, я подумал извиниться перед ним, затем с облегчением вспомнил, что Саул мне не нравится.

Еще я подумал, что мне страшно. Вот почему я так медленно соображал, вот почему я так спешил обвинить Саула во всем. В таком случае у меня появился бы шанс забыть навсегда о спиралях, и о том, что Калев называл голодным желтоглазым богом.

Если у всего есть объяснение, можно спустить эти воспоминания в темные воды памяти и опорожнить только при встрече с психотерапевтом.

А если ничего не ясно? Если все так сложно, и я не готов дать ни одного ответа даже самому себе?

Я вскочил с кровати, принялся расхаживать по комнате и подумал, что если бы здесь был Леви, он непременно считал бы мои шаги. Леви спал, и я завидовал ему. У него был шанс, пусть и крохотный, не вспомнить о том, что случилось на кладбище. Я никак не мог остановиться, я захлебывался в диком желании делать хоть что-то: двигаться или говорить. В то же время мне было сложно сосредоточиться, и я подумал, что все это похоже на гипоманию, только на этот раз у меня правда имелась нехилая такая причина немножко сойти с ума.

В конечном итоге я заставил себя сесть за компьютер, на некоторое время отвлекся от всего, монтируя видео. Один раз в мою комнату заглянул папа, посмотрел на меня, но, когда я спросил, что у него случилось, собрался ретироваться.

— Класс, — сказал я. — Не забудь обсудить с мамой Леви проблемы с доверием, и то, что она делает, что Бог запретил с твоим сыночком.

— Ты — мой сыночек, — сказал отец и крепко закрыл дверь. Ничего нового мы друг о друге не узнали. Я выставил видео и стал ждать комментариев. Процесс этот был довольно-таки волнительным, я отходил от компьютера и возвращался к нему, делал вид, что мне все равно, стараясь посмотреть сериал, и сдавался, обновляя страницу снова и снова.

Все комменты с призывами к ненависти относительно меня я пропускал, поскольку не был способен к самокритике. Обычно меня интересовали комментарии, где меня хвалили, или споры, из которых можно было узнать что-нибудь интересное.

Но сегодня было кое-что еще. Над последним видео, в котором я превратил свой ужас перед кровью, выходящей из-под земли, в сон, я сидел особенно долго, думая, выставить его или нет. В конце концов, было решено рискнуть. Я, конечно, вызвал к социальной жизни огромное количество исключенных из нее шизофреников. К двум часам дня я узнал примерно вот что:

1. Правительство нас обманывает, земля не круглая.

2. Правительство нас обманывает, Элвис не до конца покинул зал, он скрывается где-то в Латинской Америке.

3. Как и Гитлер.

4. Правительство нас обманывает, нефть на Земле давным-давно закончилась, и теперь в качестве топлива используют маленький подземный народец.

5. Правительство фторирует воду, чтобы сделать нас покорными.

6. Бойни в Заливе Свиней все же не было.

7. Она была, но в другом измерении.

8. Возможно и даже необходимо установить ченеллинг с Землей-0, точно такой же, как наша, только с другой стороны Вселенной.

9. Линдон Джонсон и ЦРУ подстроили убийство Кеннеди ради войны во Вьетнаме.

10. Глобальное потепление нужно, чтобы сократить население Нового Мирового Порядка, когда наступят проблемы с ресурсами, и оно поможет сохранить единство страны и видимость законности.

11. СПИДа не существует.

12. Меня не существует.

13. Зато существуют глобальные предикторы.

Словом, я был в полном восторге от количества дезорганизованных людей, имеющих доступ к интернету. Они делали его прекраснее. Все эти теории заговора не имели ни малейшего отношения к спиралям, желтоглазым голодным богам и мальчикам-убийцам, однако я все равно отлично развлекся. Я качался на стуле, потребляя мамин диетический салат, которого она не заслужила, бросив меня один на один с папой в период обострения, когда мой взгляд, путешествующий по странице с комментариями, наткнулся на слово «спирали» в довольно большом тексте. Сначала я глянул на ник человека, не поленившегося написать очередной длинный, безумный пост.

Его, или ее, звали «Сахарок». Почему-то мне стало неуютно от этого простого слова. Может быть, я просто подозревал, что обладатель этого сладкого имечка не совсем здоров психически.

С другой стороны, и у меня был сладкий ник в интернете, и я был не совсем здоров психически, за сим было решено отставить интроецированную ненависть и посмотреть в глубину ужаса перед…

Перед спиралями, нарисованными ребенком на потолке.

Я отошел к окну, широко открыл его, закурил и вернулся к компьютеру. Волнение мое, если вдуматься, было беспричинным. Максимум событий, которые могли случиться со мной оттого, что я прочитаю чьи-то психотические размышления в интернете заканчивался на безудержном смехе, который разбудит папу. Я глубоко затянулся, отчего-то почувствовал себя очень взрослым и начал читать:

«Ты спрашивал про спирали. Привет.»

Начало было не слишком жизнеутверждающее. Мое глубинно нежное отношение ко внутреннему синтаксису было попрано, но думать, почему Сахарок начинает свой текст с тезиса, а приветствие вставляет потом, времени не было.

«Ты должен знать, что такое спираль. Кривые удаляются от точки или приближаются к ней. Спираль — это не круг. Она никогда им не станет.»

Вот это жизнеутверждающее, полезное утверждение. Здесь мне стоило бы промотать пост, почувствовать скуку, вспомнить про тошнотворно скучные уроки геометрии, но почему-то перед глазами всплыли эти чертовы светящиеся спирали, которые никогда не станут кругами. И еще одна чертова спираль на чертовом кладбище, которая кругом, быть может, никогда не станет, но другие невозможные вещи совершает с легкостью.

«Нужно прийти в точку или убежать от нее. Точка это сердце, цель для ружья. Дошедший до цели становится недостижим для смерти. Но затем он удаляется. Это путь крови.»

Тут меня, конечно, прошибло холодным потом. Я испытал ужас странного толка: все это можно было объяснить простейшим совпадением, чокнутые любят говорить про кровь, но в то же время у меня не хватало уверенности, чтобы сделать это. Такое бывает с шизиками, есть у них странное обаяние, которое, при удачной химической реакции с нашими внутренними проекциями, позволяет им затянуть контрагента в психотическую яму.

И ты почти веришь, хотя часть тебя вопит о том, какой это все бредовый бред.

«Они приходят к нему так, и удаляются от него, потому что это бесконечность. Я могу привести цифры, но ты не поймешь. Это сложные пространства. Но все мы знаем, когда он очнулся. Точка отсчета спирали. Каждый раз заново, маленькие спиральки — маленькие смерти. Большие спирали — маленькие войны. Эта Земля — просто огромный пирог для него. Очень давно.»

Я подумал, что все это звучало даже бредовее ченнелинга с параллельной Землей. Бредовее, и в то же время стремнее.

«Я могу кричать об этом. Все равно меня не услышат. Владельцы медиа-холдингов и банкиры знают, что им не нужно уничтожать нечто, чтобы оно перестало существовать.»

Ладно, подумал я, а ты знаешь, как меня завести. Еще пару слов о контроле СМИ над реальностью, и я расстегну ширинку, Сахарок.

«Но все в порядке. Я не боюсь. Больше никаких загадок. Он питается нами, кормится плотью. И тобой тоже, ему нравятся мальчики вроде тебя, Ириска, облизывающие кровь, которая остается.»

Сам ты чокнутый, Сахарок. И все же, надо признать, обращение заставило меня вздрогнуть. Это всегда жутковато, правда?

«Они реальны, реальнее, чем вам позволят думать. Доброе утро, Хиросима. Доброе утро, Белжец и Собибор. Доброе утро, Нанкин. Доброе утро, Бабий Яр. Первобытный сад. Мы изменились.»

На этом Сахарок закончил свое глубокомысленное сообщение, оставив меня в прострации.

— Вот бывает, — протянул я вслух. — Что тебе сказали все, что ты любишь, но ощущение осталось какое-то странное.

Я свернул все окна, уставившись на рыжий огонь на фоне джунглей Вьетнама.

Все это такие глупости, Макси. У парня едет крыша, и, может быть, это вообще не парень, не стоит приписывать свой пол любому мыслящему существу по умолчанию.

Но он говорил о голоде, говорил о крови.

Я смотрел на заставку моего рабочего стола, пока экран не погас, и я не увидел свое отражение: голова чуть склонена набок, а на губах — улыбка. Я не знал, откуда она взялась. В голове моей путешествовали отдельные строчки из поста Сахарка, и я пытался остановить их, как непослушных питомцев. Я ждал, когда проснется Леви, знал, что первым делом он позвонит мне.

По крайней мере, одного вопроса больше не стояло. Теперь не нужно было решать, возвращаться к спиралям на кладбище или нет. Раскапывать ли землю над Калевом. Сама мысль об этом поступке вызывала у меня сильное внутреннее противодействие, возможно, у меня все-таки имелось хилое Супер-Эго, недовольное моими планами на вечер. Я дернул мышкой, экран загорелся, и, обновив страницу, чтобы ответить Сахарку, я понял, что комментарий удален. Я проверил несколько раз, надеясь, что просто потерял его в потоке ругательств, адресованных мне (это не страшно, я умел ругаться грязнее лет этак с шести).

Нет, у меня не возникло параноидных мыслей о том, что правительство удаляет сообщения пользователя с ником «Сахарок». Но Сахарок мог играть в игру на опережение с какими-нибудь воображаемыми агентами. Это было логично для просто чокнутого. Но я не знал, можно ли причислить его к просто чокнутым.

Я поискал пользователя с таким ником, но нашел только симпатичную школьницу года на три младше меня, ведущую блог о своих бальзамах для губ. Вряд ли она имела какое-либо отношение к крови, даже менструальной.

Я вдруг почувствовал себя героем фильма, но тут же сам себя успокоил:

— Если бы ты был в кино, Сахарок обратился бы к тебе по имени, и ты испугался бы, как много он знает о твоей жизни, задрот.

Хотя это был бы относительно неплохой вариант. Можно было снова обвинить во всем Саула. Я некоторое время терзал поисковик запросами о спиралях, перво-наперво вышел на стремную статью в «Википедии». Жутковата она, правда, была от наличия теорем и формул, а не от глубоких эзотерических смыслов. Кроме того, что я уже знал о символике спирали (знал? или чувствовал инстинктивно, спираль — иконический символ, это все так понятно), мне удалось совершить экскурс в уморительно скучный мир орнаментов народов Земли. Калев рисовал разные спирали: свернутые и развернутые, и я подумал, что он хотел сказать две вещи.

Или не хотел сказать ничего, может, он рисовал их, когда говорил по телефону, отыгрывал давно забытые детские мечты разукрасить обои. Больше никаких загадок, Сахарок, кроме одной.

Кто кормится плотью?

Тот, наверное, у кого такие большие зубы. Или желтые глаза.

Все эти энциклопедии символизма для студентов университетов и желающих набить себе татуировку с глубоким смыслом меня не удовлетворяли. Лунарные и солярные символы, эволюция и инволюция, рождение и смерть, и еще больше бинарных оппозиций, не представляющих никакого интереса. Никто из авторов статей не мог сравниться с Сахарком, не умел так построить интригу, не умел так навести саспенс.

Мой взгляд зацепился только за одно слово: погружение. И я подумал: глубже и глубже. На этот раз предметом моих забот была не миссис Гласс. Я подумал о могилах. Спираль — это лабиринт, а в лабиринте ищут Граали и минотавров, ведь так? Часто без особенного представления о том, что там на самом деле есть (так же лишаются девственности, я слышал). Я посмотрел на часы и понял, что Эли уже дома. Я позвонил ему, он взял трубку быстро.

— Вы меня бросили!

— У Леви случился приступ.

— Миссис Джонс сказала, что с Леви все было в порядке!

— Ладно, подловил. Дело в том, что мы ходили к Калеву.

Эли сразу же замолчал. Я услышал мяуканье его котов, затем Эли потряс коробкой с сухим кормом.

— Господь Всемогущий, Эли, если ты замолкаешь, я начинаю думать, что говорю с одинокой старушкой.

— Зачем вы были на его могиле?

— Затем, что он зависал с нами иногда, тусовался. Знаешь, это еще называется дружба.

Я зажал телефон между щекой и плечом, ввел запрос «спирали на могилах», совершенно очевидный с самого начала. Я встретился лицом к лицу с невротической стороной интернета, с анонимными крипи-тредами. Все, чему не верят даже шизофреники.

— И там у Леви случился приступ? — спросил Эли. Я кивнул, некоторое время недоумевая, почему Эли молчит, затем сказал:

— Ага. Потому что нам было капец, как страшно.

— Поэтому я туда и не хожу.

— Не в экзистенциальном смысле. Мы видели кровь, идущую из-под земли.

И я подумал: все эти люди, чьи истории я видел на экране, попали в ту же ловушку, что и я. Из динамика доносился нервный смех Эли, и я все понимал. Объяснение «это реально, но я не смог заснять все на видео» не работало. Потому что все реальное можно было заснять на видео. И даже нереальное. Не существовало только того, чего нельзя было зафиксировать.

Остается только найти крипи-тред и рассказать, как все было, надеясь, что хоть кто-нибудь поверит в то, что ты говоришь правду. Или забыть. Тех, кто забыл, наверное, было больше. Спирали на могилах не были в тредах самой популярной темой, им было не сравниться с призраками, странными существами на ночных дорогах и мутантами, обитающими в канализации. Я нашел только четыре истории, и ни в одной из них не фигурировала кровь. Надо сказать, как и любая правда, они не производили особенного впечатления на читателя. Даже я, кровно (кровно!) заинтересованный в этих долбаных спиралях, в какой-то момент захотел передернуть от скуки. Параллельно мы с Эли болтали обо всем, что было в школе, я узнал, что Гершель ведет себя непривычно тихо, что по литературе задали нечто неподъемное, а учительница по физике опять чокнулась, но не в том смысле, в котором я, а просто сильно ругалась на наш класс. Слушая Эли и читая крипи-тред, я решал сложную проблему: сказать ему, что то, что он принял за шутку — правда, или же нет.

Я узнал кое-что важное. Никто не писал о крови, идущей из-под земли. Люди писали о спиралях, не размывающихся в дождливые дни, о метках на могилах, прикрытых цветами и травой. Всегда — над изголовьем. Я проникал в чужие печальные истории, продолжая слушать радостные вопли Эли о неких важных переменах в школьной столовой.

«Мой брат погиб в теракте».

«Застрелена в магазине».

«Он работал миротворцем, и я так гордилась им, а потом мне сказали, что он мертв. Вместе с ним погибло так много людей, об этом говорили по телевизору».

«Машина въехала на полной скорости в автобусную остановку.»

Чьи-то близкие, погибшие на месте и слегка помучившиеся. Четыре — слишком маленькая выборка для статистики. И все-таки никто из тех, чьи могилы были отмечены спиралью, не умер от болезни, никто не умер от старости, никто не умер, утонув в озере по пьяни. Всегда насильственная смерть. Значит, так. Был (может быть!) голодный желтоглазый бог, были теракты и преступления, были спирали на могилах, не кровоточащие, почти даже незаметные. Ничего не значащие истории с финальным вопросом «а вы видели такое когда-нибудь?» или «что это значит?». Викторина для самых внимательных, я был уверен, что спиралей намного больше.

И если бы всякая из них кровила, как дырка мамашки Леви пару дней в месяц, об этом бы уже вопили в соцсетях, и неважно, что это нельзя зафиксировать на камеру, люди умеют организовываться довольно быстро.

Правда состояла в том, что эти спиральки не представляли никакого интереса и ничего не значили. Только одна девушка спрашивала, может ли это быть знаком какого-нибудь тайного общества некрофилов. Что ж, резонные опасения, крошка.

А вот с Калевом что-то пошло не так.

Я сказал:

— Эли, собирайся и приходи ко мне в гости.

— Прям сейчас?

— Я страшно соскучился, мне нужен твой солнечный свет, чтобы расти, потому что я — овощ. Понимаешь?

— Что ты несешь?

— Ты уже надеваешь ботинки?

— Нет, но…

— Я жду тебя через полчаса.

Я бросил трубку, снова уставился на экран. Мне вспомнилась еще одна фраза из поста Сахарка. «Мы изменились», так он писал. Еще он писал о преступлениях Второй Мировой Войны. Расплачиваемся за грехи предков, подумал я, интересно.

Я принялся кое-что проверять, через десять минут позвонил Леви.

— Как ты?

— Лучше. Родители ругались, приколись?

Поворот был действительно неожиданный. Миссис Гласс ни на кого, кроме меня, никогда не поднимала голос, а это, я считал, достижение где-то в районе дзен-буддизма, представить же мистера Гласса, закатывающего скандал, было и вовсе невозможно.

— О чем?

— Не знаю, они сказали мне идти в свою комнату.

— А ты не иди свою комнату, — ответил я. — Иди ко мне. Ты мне нужен, как свидетель, как человек, как друг.

Помолчав, я добавил:

— Но только если сейчас тебе лучше.

— Ты такой взвинченный, Макси. Ты пил свои таблетки?

— Да-да-да, я пил свои таблетки, твои таблетки, и таблетки, которые нашел в саду.

— Макси!

— Так ты придешь?

Леви помолчал, и я чувствовал, что он оценивает свои состояние, прислушивается к себе.

— Да, — сказал он, наконец. — Я возьму такси.

Через полчаса Леви и Эли оба сидели у меня в комнате, на моей разложенной кровати. Я расхаживал перед ними, потрясая тумблером с горячим кофе, и мне сильно повезло, что он был закрыт.

— Знаете, что такое двадцатый век? Эпоха-убийца. А что такое двадцать первый век?

— Следующая эпоха? — спросил Эли.

— Бинго, молодой человек получает оскорбление! Нет, тупица! Это эпоха-суперубийца.

Леви тяжело вздохнул, взгляд у него все еще был чуточку туманный, но вид, несмотря на внешний скепсис, все-таки заинтересованный.

— Принято считать, что увеличение количества массовых убийств в двадцатом и двадцать первом веке связано со многими факторами. Во-первых, более совершенные системы уничтожения, во-вторых, более функциональные системы государственного управления. Не один Гитлер помышлял себе мир без евреев. Но до него у правителей не было шансов воздействовать на реальность так капитально, не правда ли? Маргинальные психологи считают, что чрезмерная жестокость — обратная сторона чрезмерной гуманности. Освобождая себя, мы освобождаем и зверя внутри нас. Немаргинальные психологи считают, что это все человеческая природа, и что она была такой всегда. Мы склонны к жестокости, и стоит скорее объяснить, почему мы не делаем этого, чем почему мы это делаем. Экономисты считают, что темпы развития оставляют огромную массу людей за пределами экономической системы, вынуждая этих людей совершать преступления, присоединяться к террористическим организациям, и все такое прочее.

— Макси, ты не на уроке, — мягко сказал Эли. Я грязно выругался и добавил:

— Видишь, я знаю! Общепринятое мнение, словом, состоит в том, что либо у всего есть рациональная причина, либо так было всегда. Так вот, ребятки, а что если это не так? Что если двадцатый век превратил нас в совершенных убийц?

Эли и Леви смотрели на меня во все глаза, я не понимал, чего в их взглядах больше — восхищения или скепсиса. Я знал, что говорить умею так, как хорошие любовники — трахаться. Им нравилось, как я говорю, но они считали, что я несу чушь.

— Что если мы живем в мире, в котором все теории заговора — правда? — спросил я. — Ребятки, что если мир устроен так, потому что нас щипает, как травку, древний бог?

Они молчали, и я добавил:

— С большими желтыми глазами.

Или не большими. Я не знал.

Леви и Эли все равно молчали. Эли почесал нос, стараясь скрыть неловкость, Леви сложил руки на груди.

— Да, я знаю, что вы скажете. Теории заговора — это попытки объяснить мир для чайников, оправдать существование в нем зла и заменить необходимость вечного поиска сложных причинно-следственных связей наличием очень простого образа врага.

Леви пожал плечами.

— Нет, мы этого не скажем.

На телефоне его зазвенел будильник, и он положил таблетку под язык. Я закурил, отгоняя рукой дым в сторону окна, отпил кофе и сказал:

— Давайте-ка просто попробуем представить, что это правда. Как Леви представляет мамочку в своей постели, когда не может уснуть.

— Да завали ты уже!

Эли откинулся назад, на кровать, и уставился в потолок.

— Я не понимаю, к чему ты ведешь!

Экспрессия в его фразе подсказала мне, что Эли уже отчаялся. Для того, чтобы окончательно убедить меня в этом, Эли издал горестный стон, какие в количестве извлекали из него сложные уравнения.

— Я понимаю, — сказал Леви. — И не уверен, что хочу слушать дальше. Может фильм какой-нибудь посмотрим?

— Думаешь, Калев хотел бы, чтобы мы смотрели фильмы?

— Ну, да. Если бы это были «Звездные войны».

— «Звездные войны» — программа стратегической оборонной инициативы Рэйгана, которая едва не сорвала соглашения по ядерному разоружению. Ядерное разоружение! Война! Миллиарды погибших!

— Макси, успокойся!

— Уговорил. Но тогда обещай послушать меня.

И я рассказал им все, с самого начала. Леви, правда, сидел, уткнувшись взглядом в экран телефона, пока я не перешел к части об исчезнувшем посте Сахарка.

— Это забавно, — сказал он. — Потому что ты — Ириска.

— Леви!

— Что, Макси?

— Ты меня слушаешь?

— Это просто чокнутый, Макси. Это ничего не значит.

— Ты вообще помнишь о крови?

Леви кивнул, и я повернулся к Эли. Он молчал, смотрел в потолок, и я понял, что он мне верит. И тогда я вроде как еще понял, что пути назад нет. Все это правда случилось и, может быть, не стоило идти на могилу Калева в тот день и час. Утихомирив свои сложные чувства, я отпил еще кофе и поставил свой тумблер с символом FARK (революционные вооруженные силы Колумбии, так-то, это вам не русалочка из «Старбакса»!) на стол.

— Я перейду к делу. Калев попал в чью-то ловушку.

— И сейчас ты скажешь, что его разум подчинил голодный желтоглазый бог, потому что на эти мысли тебя навел шизофреник из интернета? — спросил Леви. — Тогда у меня плохие новости для тебя, Макси. В таком случае ты — тоже шизофреник из интернета.

— Ты просто боишься. Ты не можешь найти более логичного объяснения всему происходящему.

— Не могу, но более нелогичное найти сложно.

Мы все на некоторое время замолчали, и я подумал, что совершенно не знаю, как поступить дальше. Я полагал, что Сахарок, может быть, не совсем чокнутый. То есть, до определенной степени, конечно. Но папа мне как-то говорил, что когда ты сумасшедший, мир становится неровным. Это очень важное слово — неровный. Местами ты видишь много больше, чем другие, однако в основном мир подергивается туманной дымкой, завесившей твой мозг. Но остаются вещи, которые ты знаешь непревзойденно.

— Я думаю, — сказал Леви. — Это совпадение. Даже довольно оправданное с точки зрения теории вероятностей. Да, ты спросил про спирали, и к тебе пришел этот чокнутый Лобачевский, который помешан на них.

— А как же голодный желтоглазый бог? Как же тот чуви, который кормится нашей плотью?

— Макси, бредовые фабулы иногда повторяются. Тебе не стоит впадать в паранойю.

— И это говорит мне человек, который считал, что повариха хочет отравить нас!

— Это другое, она правда хочет. Ты видел ее глаза вообще?

Пока мы спорили, Эли рассматривал шнурки на своих ботинках, словно бы пытался постичь суть узла и бантика на нем, у него было сосредоточенное лицо, и — никакой улыбки.

— Эли? — спросили мы с Леви одновременно, и он не отреагировал. Я успел снова закурить прежде, чем Эли ответил. За окном начинало темнеть, небо приобрело светло-фиолетовый оттенок перед тем, как умереть до самого рассвета. В мире все циклично: уход и возвращение солнца, смена времен года, сезоны в сериалах, все открывается и закрывается, и открывается снова. В детстве эта мысль успокаивала меня, когда я думал, что однажды умру, и меня больше не будет. Я был уверен, что вернусь, как и все на свете. Даже история состоит из повторений.

Теперь, конечно, я знал, что навсегда ушел, к примеру, Калев. Верь в реинкарнацию, как парень из магазина со свечками, где все время пахнет травой, погибший в аварии, или не верь, как повесившийся два года назад школьный сторож, а в этой жизни мы уже не встретимся. Такие правила.

Эли посмотрел в окно, взгляд его стал темнее от накрывающей улицу черноты. Он сказал:

— Я не знаю, звучит как-то совершенно бредово.

Я выругался, но Эли вытянул руку, останавливая меня, и мягко продолжил:

— Но я хочу посмотреть, что там. Блин, понимаете, если есть хоть маленький шанс, что Калев был нормальным, что он сделал это из-за…

Он снова замолчал, потом уверенно добавил:

— Из-за чего-то, то мы должны ее найти. Причину. Вы поняли, короче.

Я хлопнул в ладоши.

— Двое против одного!

— Что?

— Тройничок с твоей мамашей, Леви.

Я выключил компьютер, открыл шкаф и принялся искать фонарик.

— Мы с Эли пойдем на кладбище, — сказал я. — Посмотрим, что под спиралью.

— Ты имеешь в виду, — сказал Леви. — Что вы раскопаете могилу.

— Да, но эвфемизмы помогают мне примириться с этим. Эли, сгоняй в гараж и принеси садовую лопату.

— Макси, ты не можешь делать вид, будто это нормально!

Леви развернул меня к себе за воротник, и я уставился на него. Можно было пересчитать все веснушки на его носу, внести хоть немного ясности в происходящее, но я не хотел успокаиваться. Мне нужно было быть взвинченным, чтобы не бояться. Не бояться, что я неправ и, тем более, не бояться, что я прав.

— Вы не пойдете туда без меня, — сказал Леви.

— Ты не слишком хорошо выдерживаешь вид крови, так что прости. Это не я схватил припадок посреди кладбища.

— Макси, это могила. Могила Калева! Оставь ее в покое!

Я схватил пульт и включил телевизор на полную громкость, продолжив собираться.

— Нет, послушай меня!

— Нет уж, детка.

— В тебе вообще есть что-нибудь человеческое, Макси?!

— Мне говорили двое моих любовников, что мое сердце подобно золоту, но я не способен поделиться им с другими.

— Прекрати петь, это ужасно!

По телевизору показывали репортаж о гражданской войне в Либерии, где миротворцы Нового Мирового Порядка из чистого, комфортного западного мира стояли на страже спокойствия жителей, и я вспомнил статистику по поводу славных убийств и изнасилований, совершаемых нашими миротворцами по всему миру. Люди в бирюзовых касках, военные, которые убивают за мир во всем мире. Вот во что превращаются дети любви, когда не убьют в себе полицейского вовремя.

Значит так, там, где Новый Мировой Порядок еще не ведет войны, он ведет квази-войны, которые называет миром, как завещал Оруэлл. Новый Мировой Порядок, обладающий неизмеримо большим запасом ядерных боеголовок (о таком не могут мечтать Пакистан и Северная Корея, двое задротов на школьной вечеринке, которым остается смотреть вслед по-настоящему крутым парням), мог бы навязать свою волю практически любой стране.

Мог бы уничтожить любую страну. Но вместо этого мы ведем такие изматывающие войны. Это, безусловно, выгодно экономически. Война — это что-то вроде омолаживающего крема с токсичными компонентами. Может расправить ваши морщины, может заставить вашу кожу слезть, как у Фредди Крюгера. Все, в общем, имеет свой смысл. Пока есть внешний враг, работает военно-промышленный комплекс, а еще врагом так удобно пользоваться, чтобы манипулировать своим народом. Короче говоря, я знал все эти объяснения эпохи постправды, такие пространные и включающие в себя столько факторов, что их невозможно даже сосчитать.

Но что если есть кто-то большой, как земной шар, и такой голодный, а мы — только его тонтон-макуты. Франси Дювалье, кстати говоря, называл себя электрическим возбудителем душ. (Возбудитель душ? В каком нужно быть состоянии, чтобы убить двоих человек, а следом — себя?).

Я снова посмотрел на экран, показывали черную женщину, рыдающую над тем, что могло быть ее мужем, братом или сыном, однако им не осталось. На пыльной дороге растекалась лужа крови, и я видел осколки костей. Это даже не страшно, когда человек настолько непохож на человека, так сильно изувечен, что выходит из зловещей долины вниз, к ассоциациям с мясным магазином.

Но она так рыдала, большие капли, стекающие по ее эбонитово-черным щекам, отчего-то очень меня впечатлили, оператор взял отличный кадр. Странно, подумал я, что камера может так красиво представить совершенно реальное страдание. Внизу бегущей строкой плыла реклама вечернего реалити-шоу о талантливых детях, запертых в одном загородном доме. Анонс обещал интриги, ненависть и любовь среди двенадцатилетних.

— Макси!

Репортаж продолжался, на заднем плане слышались выстрелы, и корреспондент говорил о том, как Новый Мировой Порядок поддерживает спокойствие на грязных улицах Монровии. Как будто не было очевидно, кто спонсировал беспорядки. Такие тесные домики в трущобах, цветные зонтики, защищающие от солнца, грязные вывески магазинчиков, где перепродают гуманитарную помощь, выстрелы и мертвые люди, все это — наша работа. И чужая беда. Я подумал, что если стану журналистом, буду говорить правду.

А это значит — рано умру. Что, в какой-то мере, абсолютно нормально. Потому что правда такая штука, что ее не уничтожишь и не скроешь, она не сделана из мяса и костей. Но можно, конечно, провозгласить отказ от наследия позитивизма и объявить, что на все вопросы существуют только субъективные ответы, а в разрушенном Кабуле отгрохать пятизвездочный отель выше минаретов.

Эли помахал лопатой у меня перед носом.

— Все в порядке?

— Резонерствую, как будто я старый дед с метастазами в мозге. Хорошо, что не вслух. Знаешь, что я сделаю, когда вернусь из Афганистана или Колумбии?

— Прививки? И если вернешься, Макси, — сказал Леви.

— Устрою стендап шоу. Нельзя же думать обо всем этом так серьезно. Ни о чем нельзя думать так серьезно.

Я выхватил лопату у Эли и, закурив, пошел вниз. Папа снова сидел на кухне, на этот раз он делал чай, и я подумал, что миссис Гласс права. Это прогресс.

— Куда вы, мальчики?

— Раскопаем могилу Калева.

— Только не кури дома, хорошо, Макс?

Я не был уверен, что папа меня услышал, но, может быть, оно и было к лучшему. Я пожалел, что сейчас зима, и велосипед останется в стойле. Мы пошли к остановке. Леви на ходу застегивал куртку.

— Ребята, надо срочно передумать.

Эли пожал плечами.

— Но оттого, что мы передумаем, Калев не вернется.

Он вдруг широко улыбнулся и напомнил мне совершенно обычного себя.

— Калев бы не обиделся. Он бы порадовался, что мы не хотим забыть.

— А мы не хотим забыть? — спросил Леви.

В автобусе мы ехали молча, я крутил в руках лопату, а Леви сосредоточенно играл во что-то на телефоне, закусив губу. Эли смотрел в окно, на проплывающие мимо желтоглазые домики. Он думал о моих желтоглазых богах, я готов был поставить на это.

Когда мы вышли на остановке, Леви сказал:

— Никогда бы не поверил, что я окажусь здесь снова.

— Однажды окажешься, — сказал я. — Довольно скоро с твоими-то выходными данными.

Калитка на этот раз проскрипела пронзительнее.

— А как мы это объясним, если нас запалят?

— Скажем, что я — некрофил, а вы пытались меня отговорить.

Дорога до могилы Калева на этот раз показалась мне короче. Леви в течение всего пути отговаривал нас, и мне пришлось пойти быстрее. У старого дерева я увидел тени, редкие фонари не дали мне опознать их сразу. Зато я услышал голос Саула:

— Неа, это не прикол. Просто я еще особо никого не знаю.

И я понял: он хочет забрать моего мертвого друга, моего желтоглазого бога и мою сенсацию.

— О, — сказал я. — Чокнутые. Эли, ты же хотел с ними познакомиться?

Они стояли вокруг Саула, словно он был телеевангелист, соизволивший раздать автографы. На Лии была такая короткая юбка, что я видел покрасневшие от холода коленки под тонкими колготками. Вирсавия курила, а Рафаэль стоял, сложив руки на груди, он явно был недоволен своим так называемым братом.

Долбаный Саул притащил сюда всех чокнутых. И это, в какой-то степени, было даже хорошо.

— Привет! — крикнул я. — Пришли ловить призраков, малыши?

Вирсавия затушила сигарету о ствол дерева и вышла вперед, под свет фонарей. Она казалась инопланетно красивой со своими космическими пучками и блестящими губами. Вирсавия улыбнулась, и я увидел, как сверкнули ее зубы.

— Саул сказал, вы видели кровь. Много крови.

Язычок Вирсавии скользнул по губам.

— А сейчас ее нет? — спросил я.

— Нет, — сказал Рафаэль. — Только спираль какая-то.

Он направил луч фонаря в мою сторону, и я зажмурился.

— Ладно-ладно, отличная демонстрация того, как ты ощущаешь себя, когда с тобой кто-нибудь заговаривает.

Над нами сияла полная луна, и я подумал: отличное время для того, чтобы копать могилы, хорошее начало для истории, которая станет основой для аттракциона под названием «комната ужасов».

Лия стояла дальше всех. Она пинала дерево ногами в тяжелых ботинках, чтобы согреться.

— Надеюсь, вы не соврали, — сказала она, когда мы проходили мимо. Тон был угрожающий, и я хотел что-нибудь заявить, но Эли помахал ей рукой.

— Привет. Приятно познакомиться. И со всеми вами тоже. Я — Эли! Вам, наверное, обо мне рассказывали.

— Неа, — сказал Саул. — Но я недавно в клубе.

— Нет, — сказал Рафаэль.

— Никогда о тебе не слышала, — добавила Вирсавия.

Лия только покачала головой.

— Извини, Эли, — сказал Леви. — Просто там мы, в основном, обсуждаем проблемы.

Я засмеялся, а затем понял, где я. Мы все обернулись к могиле. Рафаэль направил луч фонарика на надгробие, затем он скользнул ниже. Кровь ушла в землю, впиталась.

— Ты все им рассказал? — спросил я у Саула. Он пожал плечами.

— Примерно. Ты злишься?

Я злился. Но в то же время чокнутые были как нельзя кстати. Фонарики, полная луна, темные надгробия, идущие вниз от холма, все это напомнило мне о каких-то детских страшилках, которые мы старательно рассказывали друг другу на Хеллоуин. Ощущение было скорее кайфовое, но не без внутреннего ужаса.

Лия спросила:

— Серьезно, раскопаете могилу вашего дружка?

— Мы не будем вынимать гроб, — сказал Эли. — Просто посмотрим, что там с этой спиралью.

Он наклонился к надгробию, под светом фонарика Рафаэля принялся высматривать спираль.

— И мы вообще не ожидали увидеть вас здесь, — сказал Леви.

— Я думал, мы будем тут одни, — ответил Саул. — Я не предполагал, что вы вернетесь. Это все-таки ваш друг.

Тут я вогнал лопату в черную землю, демонстрируя свой зубодробительный, фирменный цинизм. Эли отскочил, отвернулся, Леви сделал пару шагов назад, но остальные чокнутые окружили меня. Спираль под лезвием лопаты разрушилась, и я даже удивился (хотя чего еще ожидать?). Я откинул землю в сторону Рафаэля, и он тоже отскочил.

— Осторожнее!

— Прошу прощения!

Ничего не было, даже червей, которых непременно вставили бы в фильме. Скучная, мерзлая земля.

— Видишь, — сказал Леви. — Я же говорил.

— Ты же ничего не видишь.

— Догадался по тому, что никто не начал орать.

Я продолжил копать, но уже без особенной надежды. Леви и Эли тоже приблизились.

— Ладно, — сказал Леви. — Похоже на какой-то некромантский обряд.

— Это тебя утешило? — засмеялась Вирсавия.

— Оукей, — сказал Рафаэль. — Я же говорил, что они все выдумали. Небось Макси эту спираль и нарисовал.

Саул натянул шапку на уши, пожал плечами.

— Да, может показалось.

И я подумал, как же его ненавижу. Лия сказала:

— Если я пришла сюда ради этого, Шикарски, то…

Договорить она не успела, поскольку увидела, ради чего пришла. Я мгновенно перестал думать о неоколониализме, психоактивизме и клиторе мамули Леви, казалось, из меня вышибло нормальную жизнь, как вышибает дух от хорошего удара под дых.

Они были там, в земле. Желтые, похожие на личинок и светлячков одновременно существа из моего сна. Саул сказал:

— Ого. Этого никто не ожидал.

Желтоглазый бог, подумал я, желтоглазый. А вот и его глаза. Это было по-своему красиво. Они были, как драгоценные камни, как золотые самородки.

— Что это?

— Они что, живые?

— Они пьют кровь?

— Блин, может достать их?

— По-моему они желейные. В смысле, ненастоящие.

— Что за тупость, как они могут быть желейными?

Я даже не знал, кто и что говорит, я мгновенно спутал все голоса. Я вспомнил Калева, чья голова была наполовину снесена выстрелом (такого не сделает обычная пушка, условность сна), и шоу «Все звезды», в котором у него была такая маленькая роль.

Я приподнял одну из этих странных штук на лопате так, чтобы все могли ее рассмотреть. Она была круглая, мягкая на вид, в ней просвечивались сосудики, наполненные чем-то прозрачно-розоватым. Она словно светилась изнутри.

— Положи это обратно! Вдруг оно опасно!

— Непохоже, — сказала, вроде бы, Лия. — Я думаю, это трупоед.

— Почувствовала в нем родственную душу? — спросил я. Язык словно онемел, как рука, если решаешь подрочить себе, предварительно подержав ее в холодной воде.

Вирсавия выхватила у меня лопату, так что трупоед едва не шлепнулся на землю.

— Подвинься, Шикарски, — сказала Лия, мой взгляд снова скользнул по ее коленкам, красным от холода и многочисленных минетов, исполненных на автозаправке. Лия нацелила объектив камеры на трупоеда, и лицо ее стало вдруг еще более удивленным, чем секунду назад.

— Я же говорил, — сказал я. — Ну, или не говорил. Я не помню.

Вирсавия потянулась рукой к светящемуся трупоеду, и Леви заорал:

— Прекрати, он может быть носителем какой-нибудь инопланетной заразы! Ты же не хочешь закончить, как мужики в «Чужом»?!

— Отвали, Гласс!

Вирсавия снова облизнула губы, с них исчез весь блеск, но клубничный аромат — остался. Я учуял его, когда она наклонилась ко мне. Рафаэль сказал:

— Может, отнесем это в лабораторию?

— Конечно, — сказал я. — В Ахет-Атоне же есть жутко-секретная суперлаборатория на этот случай.

Хотя я, конечно, зауважал Рафаэля. Две сегодняшних реплики при Эли явно дались ему с большим трудом, потому что даже огромные, светящиеся личинки в могильной земле — не повод для знакомства.

Тут Вирсавия все-таки дотронулась до трупоеда. Его мягкие ткани прогнулись под ее пальцем. Саул сказал:

— Только не дави сильно. Вдруг он укусит.

Вирсавия отдала лопату мне, взяла трупоеда на ладонь. Он недовольно, слепо завозился, как детеныш. Вирсавия сказала:

— Так он питается кровью? По-моему, у него нет зубов.

Леви пожал плечами:

— Думаю, он ее впитывает. Через вот эти, ну, сосудики.

— Где у нас значок специалиста по инопланетным животным? В любом случае, он достается тебе.

И с чего я вообще взял, что трупоед — инопланетное существо? А еще с чего я взял, что он вообще существо, а не часть существа? Вирсавия сжала его в кулаке, не слишком сильно, как птичку, которую боялась выпустить.

Так ты безглазый, подумал я, или ты и есть — глаза?

— Так, ну он совершенно точно не кусается.

Эли сказал:

— Ребят, вы думаете тут таких полное кладбище?

Я покачал головой.

— Нет. Я думаю, они связаны с трагедиями. Они жрут жертв. Не просто мертвых людей.

Лия выхватила трупоеда у Вирсавии, поднесла к глазам, так что свет, исходящий от него, осветил ее лицо. Саул сказал:

— Думаю, оно безвредно. Вообще похоже на какой-то орган.

Лия криво улыбнулась, глаза ее стали по-особенному пустыми, а затем она сжала руку, и я услышал треск лопнувшей плоти. Я ожидал какой-то космической жижи, как в мультиках, но из-под пальцев Лии вырвался сноп искр. Все это резко стало похоже на магию, Лия с визгом разжала руку, и я увидел, как трупоеды в земле взрываются один за другим. Смотрелось как ювелирно-крошечные салюты. Мы все отскочили, но не слишком далеко. Искры взлетали вверх, и я понимал, что эти штуки не умирают. Не в традиционном смысле, во всяком случае. Они уходили.

Подземные звезды, подумал я. Сколько их, наверное, должно быть под местом, где были башни-близнецы или, может быть, на руинах газовых камер Освенцима-II.

— Ты чего наделала?!

— Ты убила его!

— Блин, Лия!

Я сказал:

— Отставить панику, дамы и господа. Эта хрень живет и здравствует, она просто отчалила. Не думаю, что проблема решается так просто.

Лия вытянула руку, и Рафаэль направил на нее луч фонарика, я увидел кучу маленьких ожогов, как прыщики или веснушки. Лия не выглядела так, будто ей больно. Белые браслеты шрамов, идущие по запястью вверх, красноречиво говорили о том, что Лия умеет терпеть боль.

— Ладно, — сказал Саул. — Вы лучше подумайте. Если они сразу все так среагировали, то, может, они какая-то одна штука и…

Он не закончил, потому что мы все это поняли, переглянулись, блестя белками глаз в темноте. Кто-то или что-то, частью чего были трупоеды должно было, в таком случае, заметить нас. Мы посмотрели на небо, все вместе, как будто это было движение в заранее разученном танце. Я увидел далекую красную точку самолета посреди белых звезд.

— Все плохо, — сказал Леви. — Все очень, очень, очень плохо.

— Кто поверит чокнутым? — спросила вдруг Вирсавия. — Ну, то есть у нас же нет доказательств.

— Две чокнутые мелкие телки в Салеме устроили такое шоу, что из-за них погибло двадцать человек.

— Это было в семнадцатом веке, Макси!

Я пожал плечами и понял, что мы все еще стоим в правильном кругу у могилы, будто какие-то культисты.

— Давайте успокоимся! — сказал Эли, голос у него был такой жизнерадостный, словно он не стоял на кладбище после наступления темноты, только что посмотрев прощальный личиночный салют. Я взял лопату и принялся возвращать землю с могилы Калева на место, приглаживать ее. Мне хотелось навести порядок. Так делала мама, когда нервничала. Пожалуй, это были единственные моменты, когда она и вправду наводила в нашем доме порядок.

Я не знал, что делать дальше, как действовать, и это приводило меня в отчаяние. Некоторое время все мы молчали, обуреваемые, наверное, похожими чувствами. Кажется, если с тобой случится что-то особенное, то отреагируешь так же, как в любимом фильме. И поэтому даже как-то нарциссически обидно, когда вместо этого просто люто тормозишь.

— Ну, давайте, расслабимся, — сказал Саул. И мы сразу все успокоились, и благодать такая наступила, но на самом деле нет. Я вспоминал вырывающиеся из-под земли снопы искр. Словно Тинкербелл восстала из мертвых.

— Если мы не можем это сфотографировать, — сказал Рафаэль. — Может, нам нужно сказать людям, чтобы они посмотрели сами?

— Да, конечно, все так и бросились разрывать могилы жертв недавнего взрыва в торговом центре, — сказал я. — Зато попадем в сообщество «Пранки, которые зашли слишком далеко». Что тоже приятно.

Лия поднесла ладонь к губам, словно хотела попробовать ожоги на вкус. Вид у нее был совершенно первобытный, и я подумал: ты, дикая тварь, непременно понравилась бы этому стремному богу.

Леви с надеждой спросил:

— Ну что, расходимся?

Саул сказал:

— Пойдете ко мне в гости? Там все обсудим.

Тут, конечно, Рафаэль не выдержал.

— Ты живешь в моем доме! В моем!

Мы двинулись к дорожке, которая должна была вывести нас с кладбища, но я уже ни в чем не был уверен. Мне казалось, что земля подо мной плывет.

— Мои родители ни за что не отпустят меня так надолго в день, когда у меня случился приступ.

— Тогда не спрашивай у них, — я ему подмигнул. Леви цокнул языком, но к телефону не потянулся.

Лия шла позади нас, как маленькая хищница. Это вызывало смутную тревогу. А может, из-за ее остеомиелита она просто была прекрасным персонажем для зомби-апокалипсиса.

— Поднимете руку те, у кого сейчас синдром деперсонализации-дереализации?

Чокнутые взметнули руки вверх в едином, тоталитарном порыве, только Эли продолжал идти, как ни в чем не бывало, но исключительно потому, что не знал значения этих слов.

— Знаете, — сказал он. — Теперь я, по крайней мере, знаю, что мой друг не был какой-нибудь мразью. Все случилось не просто так. И с этим нужно разобраться. Чтобы таких вещей больше не повторялось.

Вирсавия пожала плечами.

— Может, это мозговые слизни? И они заставили его?

Она вытащила из кармана прозрачный бальзам для губ с крохотными блестками, принялась мазаться им на ходу и вслепую, но так ловко, что ее движения вызывали восхищение. Я понял, что мне придется в очередной раз повторить всю эту историю с самого начала.

Я говорил, пока мы ждали автобуса, и к концу моего рассказа все, кажется, начали понимать еще меньше, чем в начале.

Рафаэль (а теперь и Саул) жил рядом с озером, на самой окраине города, так что в автобусе мы ехали долго. Леви иногда доставал телефон, вертел его в руках, но родителям не звонил. В конце концов, он отключил телефон, поводил пальцами по бесчувственному экрану, и я вдруг почувствовал особенность момента.

Мы вышли на конечной остановке, под ругань водителя, считавшего, что нам совершенно зря не сидится дома. Двое из нас, Рафаэль и Леви, я знал, с ним солидарны.

Дом Рафаэля, казалось, выражал его стремление к одиночеству. Он стоял на отшибе, далеко от остановки, далеко ото всех других домов, далеко от цивилизации вообще, среди такого количества деревьев, что можно было сказать — в лесу. Мы пошли по дорожке, которую летом окружала настолько высокая трава, что казалось, эта тропинка непременно должна вести к ведьминскому пряничному домику.

Мы с Леви были у Рафаэля один единственный раз, еще в детстве, когда его мамуля-энтузиастка решила подружить его с какими-нибудь другими, рандомно выбранными, младшеклассниками. Мы ели торт, играли и смотрели представление с чуточку пьяным клоуном, а Рафаэль закрылся в своей комнате. Это, конечно, было фиаско, и больше нас не звали.

Однако я однозначно вел себя лучше, чем Гершель, разбивший проигрыватель отца Рафаэля.

Дорожка была узкая, и мы шли по ней, растянувшись длинной процессией. Я шел первым и снова закурил, так что можно было представить, что мы — играющие в паравоз детишки. Темные тени деревьев вокруг казались мне совсем жуткими, и я вздрагивал всякий раз, когда протянутые, как пальцы, ветви, касались меня.

Так что могло случиться с Калевом? Он сказал: этого достаточно? Неужели голодный желтоглазый бог просил его: покорми меня.

Дом Рафаэля (и Саула) был небольшим, он уютно подмигнул нам глазами окон (с электричеством у них всегда были небольшие проблемы), и я почувствовал облегчение. Я вдруг понял, как был напуган все это время. Лия сказала:

— Эй, Рафаэль, уверен, что пустишь меня в дом?

— Пустит, если не будешь оставлять за собой зеленую слизь, триппер-герл.

— Заткнись, Шикарски.

Это была моя самая старая из ныне здравствующих шуток. Триппер-герл, как супер-герл, только без компромиссов с реальностью.

Мы все собрались у порога, как будто пришли выпрашивать сладости на Хеллоуин. Видок у нас наверняка был соответствующий. Рафаэль нажал на звонок, и нам открыла его мама, миссис Уокер. Открыла, надо сказать, так быстро, что мы даже испугались.

Я никогда не видел отца Рафаэля. Кажется, он работал юристом, причем в Дуате. Может быть, Рафаэль тоже никогда его не видел. Но миссис Уокер знали все. Она выглядела моложе своего возраста, у нее были хищные черты лица, гарантировавшие ей репутацию стервы, но душа миссис Уокер была светлее помыслов маминой детки Леви. Миссис Уокер мне нравилась. Она тоже занималась благотворительностью, но, в отличии от мамы Калева, контактно, здесь и сейчас. Рафаэль рассказывал, как пару раз у них на ночлег оставались бездомные, и одна из девочек-подростков, которым помогала миссис Уокер, даже его поцеловала.

Официально миссис Уокер не работала нигде, однако след ее деятельности прощупывался во всем Ахет-Атоне. Это она ввела веганское меню в заводской столовой, боролась за права работников супермаркета, сокращенных под прошлое Рождество, осуждала притеснения по поводу национальности и сексуальной ориентации на стенах школьного туалета и собирала деньги для единственного в городе больного СПИДом, мистера Донована, вернувшегося из Дуата не только с пораженческим настроением человека, не сумевшего построить карьеру, но и с самым опасным венерическим заболеванием столетия. Словом, миссис Уокер была решительно везде, и на все у нее была своя, четко определенная позиция. У нее хватало энергии на все, казалось, она жила в гипомании и безо всяких последствий. Миссис Уокер была Вирсавией в своей возрастной категории.

Сейчас она стояла перед нами с улыбкой, сияющей, как новенький автомобиль в солнечный день. На ней было обтягивающее платье, на нем имелось декольте, с которым было не до шуток.

— Привет, ребята! — сказала она, и я понял, почему Рафаэль боится общаться с людьми. Такой напор и меня чуточку пугал. Миссис Уокер была похожа на коварную домохозяйку из какого-нибудь нуарного фильма, я был уверен, что где-то в ее доме непременно должен был храниться пистолет, еще я был уверен, что стрелки на ее веках должны были уколоть палец тому, кто решится до них дотронуться.

— Добро пожаловать!

— Степфордская жена, — шепнул я Леви. — Либеральная версия.

— Что-что, Макс? — спросила миссис Уокер. Я удивился тому, что она знает мое имя.

— Восхищенный шепот пронесся по рядам, — ответил я. Рафаэль сказал:

— Привет, мам, — и первым прошел в теплый дом. Саул улыбнулся миссис Уокер, и я впервые увидел, чтобы он делал это настолько нежно. То есть, я не так уж долго его знал, но впечатление это все равно производило.

Мы оросили миссис Уокер градом наших приветствий, следуя за Рафаэлем. В гостиной было почти жарко от огня в настоящем камине, над которым грелись настоящие вязаные рождественские носки. Вирсавия сказала:

— Круто. Почти как в старых фильмах.

Она достала телефон и сфотографировала себя, рука ее вдруг показалась мне такой хрупкой, что косточки под тонкой кожей Вирсавия должна была своровать у птичек. У нее был бы шанс к ним подкрасться — губки уточкой она смастерила очень натурально.

Из кухни доносился запах яблочного пирога, и Вирсавия, почувствовав его, сморщила нос. Я вспомнил, как она говорила, на одной из наших встреч, что голод делает ее свободной. Свободной, потому что она контролирует свое тело, как никто другой. Ни у чего нет власти над ней. Эта экзистенциальная тирада чокнутой малолетки очень меня впечатлила.

— Тирада чокнутой малолетки, — сказал я вслух. — Это подходит под любые мои слова, а, Леви?

— Ага, Макси.

— Мама, — сказал Саул, и было видно, что это слово ему непривычно. — Мы пойдем наверх, ладно? Мы надолго.

Все его обаяние плохого парня слетело мгновенно, и Саул мне даже понравился. Миссис Уокер чуть вскинула аккуратно выщипанные брови, затем губы ее растянулись в улыбке еще шире.

— Да, конечно, ребята.

Казалось, для миссис Уокер не было ничего радостнее факта, что у ее сыновей есть друзья. Леви это тоже замечал, вид у него был напряженный, он готовился отбивать атаку в случае, если миссис Уокер решит нас расцеловать.

— Скоро будут печенья, — объявила она. — И если у вас есть какие-то проблемы — обращайтесь.

— У меня аллергия на имбирь, — предупредил Леви.

— И на все ныне существующее, — сказал я. — Кроме манго.

— Да, точно, на манго нет никакой аллергии. Хотя это странно.

Миссис Уокер кивнула, сказала:

— Я учту, малыши.

И мы поднялись вверх по лестнице вслед за Саулом и Рафаэлем. Надо признаться, за семь лет в этом доме практически ничего не изменилось. Все тот же скандинавский уют из журналов, оставленных в самолетах, все та же гордость среднего класса, от которой Рафаэлю приходилось открещиваться в интернете. Саулу, должно быть, очень нравилось здесь. Это место было похоже на то, что называют своим домом персонажи фильмов. Еще на картинки, которые иллюстрируют цитату «дом там, где сердце», красивым шрифтом пущенную поверх. А вот комната Рафаэля (теперь и Саула) была совсем другой. В ней я видел войну, которую вели двое новоявленных братьев.

— Вы живете вместе? — спросила Лия.

Саул пожал плечами.

— Ну, пока что. Родители хотели дождаться меня и сделать ремонт в моей комнате по моему вкусу. По-моему, это здорово.

— А по-моему — нет, — сказал Рафаэль.

Комната была разделена, и напряжение между двумя половинами было такое сильное, что стоило ожидать приказа о возведении Берлинской стены. Половина Саула выглядела какой-то по-особенному необжитой, словно бы он не верил, что его вещи останутся тут надолго. О, приютское очарование потерянных мальчиков безо всякого Питера Пэна. Саул жил, как в гостинице, и вещи его (любимый цветок на столе, книжки, тетрадки, перочинный ножик с царапинами, идущими по корпусу, как годовые кольца на срезе пня) лежали как-то нарочито временно, не слишком удобно, с тайной уверенностью в том, что вскоре соберутся в рюкзаке. На стене висела парочка плакатов из старых фильмов, я узнал «Касабланку» и «Унесенных ветром», и раскрашенный им, когда Саул, наверное, был еще ребенком, постер из журнала «Дисней» с мультяшным лисом Робином Гудом. Я подумал, что сочетание странное, и еще подумал, что у Саула совершенно не получается создать вокруг себя то уютное ощущение места, в котором живут. У всего был привкус больницы и гостиницы, даже немытый стакан из-под кока-колы выглядел каким-то заброшенно забытым, унылым.

Было видно, что Саул здесь так недавно, что ему страшно ко всему этому привязываться. А еще он старался занимать как можно меньше места. Рафаэль же владел этой комнатой безраздельно с самого рождения и по недавнее время. Так что от его половины комнаты наоборот исходило ощущение тесноты, вынужденной сдавленности. Плакаты с полуголым Игги Попом и печальным Куртом Кобейном висели друг к другу так близко, что легенда панк-рока нарушала личное пространство гранж-идола девяностых. Порвалась связь времен, подумал я, или что-то вроде того приключилось. На половине комнаты Рафаэля царил такой порядок, что ему, как человеку, который борется с Системой, должно было быть немного стыдно. Я увидел листы с печатным текстом, тут и там исправленным шариковой ручкой. Рафаэль редактировал очередной рассказ. Я взял первый лист, прочитал предложение из случайного абзаца.

— И он почувствовал, будто плоть его разрывают сотни миллиардов насекомых.

Я сказал:

— Надеюсь, это не эротическая сцена.

Вирсавия и Леви засмеялись, а Рафаэль вырвал у меня лист, послышался треск бумаги.

— Это личное. И я уже исправил.

— Ты исправил «миллиардов» на «миллионов».

— Отвали, сказал же, Шикарски!

Я достал сигареты, но Рафаэль заворчал:

— И не кури у меня дома.

— А когда ты скажешь, что я тебе вообще не нравлюсь?

— Ты мне вообще не нравишься.

Вирсавия сказала:

— Давайте-ка лучше разберемся, что нам делать, м?

И мы вдруг молча расселись на кроватях Саула и Рафаэля и надолго замолчали. Надо было подумать, что нам, в сложившейся ситуации, предпринять, но мой взгляд то и дело возвращался к Саулу. И я подумал, что его бы тут не было, если бы не одна ужасная ситуация.

Рафаэль рассказывал об этом полгода назад. А случилось все, когда он был еще совсем малыш, было ему пять лет, и в доме появился младенец. Его маленький брат. Но прожил он совсем недолго, в четыре месяца с ним случилась беда безо всяких на то причин. После этой истории Рафаэль, как он сам говорил, убедился (и слишком рано), что все бывает просто так.

Его мама гуляла с малышом, он лежал в коляске и, по ее задумке, наслаждался свежим воздухом. В какой-то момент, когда миссис Уокер нагнулась, чтобы заботливо поправить на нем одеяльце, она увидела, что младенец не дышит. Так все и закончилось для еще одного маленького Уокера, и никто не мог объяснить, почему.

В общем-то, Рафаэль называл его несбывшимся братом и никогда не произносил его имени. Поэтому мы его и не знали. Просто маленький Уокер, мальчик, который никогда не пошел в первый класс.

У меня от таких историй всегда было страшное ощущение всеобщей несправедливости. Почему маленький Уокер умер, еще не научившись ходить, а Калев умер до того, как засунуть свой член в место более социально приемлемое, чем дышло пылесоса, а мамина двоюродная сестра разбилась на машине в неполные двадцать, и это тоже так мало. Короче говоря, почему мы не можем непременно доживать до славных восьмидесяти пяти, безо всяких таких сюрпризов? Невротиков, развязывающих войны, стремясь остаться в истории было бы меньше, и мы бы разумнее относились к себе и миру, зная, что не умрем завтра.

Хороший, короче говоря, проект, свести к минимуму глупую смертность, только несбыточный.

Но, короче, вот крошка Уокер покинул сей мир несправедливым, обидным образом, и это сделало, много позже, счастливым одного несчастного маленького человека. И мне не верилось, что такова была задумка, потому что она жестокая, но если все это случайность, то парадоксальным образом какая-то высшая справедливость вдруг появляется.

А у маленького Уокера на том кладбище тоже есть могилка, только безо всяких подземных светлячков, потому что у его смерти нет разумного объяснения, и неразумного тоже.

Я сказал:

— Так, ребята, мы сделаем вот что…

Вирсавия перебила меня:

— Убьем их всех?!

— Что?

— Лопатой!

— Ты дикая!

— Я думаю, что трупоеды опасны.

— Неа, — сказала Лия. — Если бы я не попыталась убить его, он бы меня не обжег.

— Так-так-так, — сказал я. — Мы не знаем, что это такое, и чего там с ним делать. Но давайте-ка я напомню вам, дорогие друзья, что нам четырнадцать, и верх нашей озабоченности — вопросы, связанные с венерическими заболеваниями и техниками минета, да, Лия?

Она толкнула меня в бок со страстью, так что у меня аж в глазах потемнело, и я поднял палец, собираясь переждать боль.

— В общем, — продолжил я. — Пусть этим занимается общественность. Я, если честно, не знаю с чего начать. Раскапывать могилы убитых и убийц, похищать оттуда светлячков? Это тупо.

— А что есть не тупые методы?

— Есть. Мы расскажем обо всем в интернете, — сказал я. — У меня есть канал на Ютубе.

— Да, мы видели.

— Он отвратителен.

— Ага. Полный отстой.

— Уверен, тебя убьют.

Я раскланялся.

— Спасибо, спасибо, спасибо! Ради этого я и живу!

Леви сказал:

— Ближе к делу, Макси!

Я посмотрел на темное окно, за которым плясали под порывами ветра ветви деревьев. Мне вдруг показалось, что я ощущаю чей-то взгляд. Такое случается посреди ночи с нервными детьми.

— Мы запишем видео, где вы подтверждаете мои слова. Большинство людей сочтут нас шизофрениками, двое или трое — проверят, и уже их сочтут шизофрениками, но еще двое или трое — проверят, и так далее до полной смены научной парадигмы.

— Это работает? — спросил Эли.

— В пределах полугода.

Саул сел за свой письменный стол, включил компьютер.

— Но большинство людей, — сказал я. — Все равно сочтут нас клоунами. Вы к этому готовы?

— Нет, — сказала Вирсавия. — Я хочу быть классной в интернете.

— Это и есть «быть классной в интернете», — сказал я. — С тобой могут быть даже мемы, если ты покажешься людям достаточно шизофазической.

— Я надену на голову мешок.

— У меня есть балаклава.

— Серьезно, Макси?

— Потому что я субкоманданте Леви.

— Чего? — спросил Леви.

— Это было очень тонко. Субкоманданте Маркос называл себя именем своего погибшего друга.

— Но я не погиб!

— Это вопрос времени, Леви! Я заберу твое имя!

Саул оттолкнулся от стола, отъехал на офисном стуле с колесами подальше, к кровати Рафаэля, сдвинулись Лия и Эли, теперь мы все вошли в кадр вебкамеры.

— Пусть с этим разбираются ученые, они поймут, что делать, — сказал я. — А мы не поймем.

Я чувствовал себя непривычно мудрым и в то же время трусливым. Я хотел узнать, что с Калевом, но я правда не понимал, с чего начать. Куда там вели эти подземные звезды, и странные сны, и пользователь с ником Сахарок, и все эти километры статистических данных о преступлениях и терактах?

— Я уже записываю, — сказал Саул.

— Момент моей неуверенности мы вырежем.

Я смотрел на экран. Мы сидели, как испуганные детишки перед первым в их жизни экзаменом, тесно прижавшись друг к другу и смотря большими глазами на монитор. Наконец, я собрался с духом и понял, с чего начать.

— Доброе утро, добрый день, добрый вечер, доброй ночи! По возможности подставьте любое исчисление суток, принятое в вашей культуре! Моя социальная активность растет, как видите, сегодня вы можете познакомиться почти со всеми людьми, которые могут выносить меня дольше пятнадцати минут.

— Я не могу, — сказал Саул.

— Но ты делаешь это.

— Только благодаря тому, что периодически отключаюсь от реальности.

Саул был по-своему артистичный, и я даже немного приревновал к нему камеру.

— Сегодня я расскажу вам непридуманную историю бойни в школе Ахет-Атона. И, сюрприз, как и любая правда, она покажется вам фантастичной. Предчувствую шквал комментов про шизофрению, шизофазию и паранойю, но против таких как вы у меня есть шапочка из фольги.

Тут, конечно, все пошло не по плану, потому что Вирсавия сказала:

— Мы нашли маленьких монстров на могиле Калева Джонса!

Я приложил руку ко лбу, тяжело вздохнул.

— Знаешь, обычно мы тут, в интернете, пытаемся сохранять интригу.

Я некоторое время пересказывал историю Калева с самого начала, все, что я узнал, о голоде, о спиралях, о стремном желтоглазом боге, Эли и Леви то и дело добавляли какие-то детали. Казалось, все разом потеряли страх перед камерой, вели себя так расковано, как только возможно. Может, дело было в том, что мы увидели сегодня глаза пострашнее камеры.

Не говорил только Рафаэль, он незаметно отодвигался, выползая из кадра, я протянул руку и схватил его за рукав.

— Молчаливый свидетель остается на месте.

Тут я дошел до самых фантастических деталей моего повествования.

— Предупреждаю: далее пойдет нечто такое, от чего шизотипические девочки намокнут, а обсессивно-компульсивные мальчики нажмут на красный крестик в углу экрана. Остальным — добро пожаловать в мир необъяснимых событий. И мне хотелось бы извиниться за то, что в предыдущем видео я ввел вас в заблуждение. Мне вовсе не снилась окровавленная спираль. Я видел ее в самой реальной реальности.

Леви так активно закивал, что стал похож на механическую игрушку.

Тут опять все начали говорить наперебой, не давая мне рассказать толком, что произошло.

— Светящиеся личинки под землей на могиле Калева Джонса!

— Спирали появляются там, где похоронены убитые люди!

— Они высасывают кровь!

— Это вроде какой-то бог!

Я был благодарен Лии и Рафаэлю за то, что они молчали. Лия выглядела спокойной, а Рафаэль даже покраснел от пристального взгляда камеры. Я пощелкал пальцами, подался вперед.

— Мальчики и девочки, факты таковы. Возможно наше время: распухшие медиа-монстры, заставляющие нас нарциссически деградировать и смотреть на чужое страдание, транснациональные корпорации, испытывающие термофильные вакцины на детях, подросточки, вкалывающие по восемнадцать часов, чтобы у вас были прикольные кроссовки, поставки обедненного урана, классные массовые убийства и «Монсанто», просто «Монсанто» — это обед для стремного монстра. Добро пожаловать в мир, где все теории заговора — правда!

Тут я рассказал то, что, по моему мнению, пытался донести до меня Сахарок, разве что более или менее связно.

Мои ненаглядные друзья кивали, хотя уже не так уверенно.

— Калев Джонс, как и многие другие наверняка стал жертвой, он был одержим кем-то или чем-то, его заставили сделать то, что он сделал. Убив себя, он смог предотвратить еще больше смертей. Возможно. И прежде, чем вы будете калечить пальчики, играя в игру «кто первый напишет, что Ириска несет бред», послушайте меня. Я сейчас обращаюсь к тем, кто любопытен, кто все равно пойдет, найдет могилы солдат, могилы людей, умерших от руки массовых убийц и в терактах, вы увидите эти спирали.

Но что если они исчезают со временем?

— Попробуйте сходить на могилы жертв взрыва в торговом центре. Прошло мало времени и, может быть, вы увидите. Я хочу, чтобы вы увидели, но даже если там ничего нет, просто подумайте о человеческих существах, умерших рано и трагично, о тех, кто больше не думает и не чувствует, и о том, как это все, в сущности, больно. Подумайте о том, что каждый из нас может сделать, чтобы такого больше не случалось. Что каждый из нас может сделать, не лишая жизни ни одно человеческое существо.

Я помолчал, а потом широко улыбнулся.

— Пожалуйста, — сказал я, раскинув руки и случайно дав в нос Лии. — Не считайте это кощунственной шуткой.

Но я знал, что они посчитают. Большинство из них.

Когда я кивнул, показывая, что закончил, Саул пару раз хлопнул в ладоши. Я так и не понял, понравился ему мой финальный аккорд, или это все был сарказм. Оставалось только подрезать видео в начале и в конце, и можно было приступать.

Лия сказала:

— Неплохо, Шикарски. Теперь отсосу за шоколадку.

— Пятидесятипроцентная скидка? Я чувствую себя польщенным, Лия.

Леви сказал:

— Итак, мы расшарим видео по всему интернету, и? Разве ты сам не говорил, что это будет «пранк, который слишком далеко зашел»?

— Говорил, но это лучшее, что мы можем сделать.

— Хреново быть четырнадцатилетними, — сказал Саул. Эли снова сидел в глубокой задумчивости, и я подумал, что он прежний уже стал бы другом каждому здесь, даже Лии.

— Так, — сказала Вирсавия. — Теперь предоставим все копам?

— Или нянечкам для душевнобольных. Смотря насколько нам повезет, — сказал я. Леви пожал плечами.

— В одном Эли был прав. Калев был бы нам благодарен. Уже за то, что мы все не забыли.

Мне вдруг стало обидно за Калева, и за нас. Люди, которые даже не были с ним знакомы, вдруг впряглись за его посмертную честь, а он никогда этого не узнает. На меня снова накатило душное ощущение утраты, захотелось открыть окно, выглянуть в темноту наступающей ночи и убедиться, что я все еще жив.

Вот оно как бывает, когда умирает близкий человек. Накатывает волнами. Мама рассказывала что-то такое о смерти своей кузины. Кажется, говорила она, что когда-нибудь этот океан обмелеет, но он — неа.

Неа, так и говорила. Мне казалось, что если закрыть глаза, можно услышать шум этого океана.

В общем, мы снова молчали, и на этот раз Рафаэль не протестовал, когда я закурил. За окном слышался далекий собачий лай, он придавал особенную, депрессивную ноту всему происходившему. Мой папа непременно оценил бы немую сцену, а затем повесился бы.

Через некоторое время Саул сказал:

— А хотите выпить какао?

И я вспомнил, что через неделю — Рождество.

Ток-шоу

Проснулся я от телефонного звонка. При этом настроение мое тут же рухнуло вниз стремительно, как очередной пассажирский самолет. Я широко зевнул, шаря под подушкой в поисках телефона. Сон еще не до конца сошел с меня, и в голове моей играла мелодия из песни «Детка, мы выезжаем на ночное шоссе», она на редкость бессмысленно коррелировала с рингтоном на моем мобильном.

Я еще раз широко зевнул и попробовал насладиться первыми секундами этого утра, единственными за сутки, когда я еще не думаю о брендировании, как идеологии капитализма. На меня еще не обрушилась вся радость этого чудесного мира, и я смотрел на просеивающееся за окном утро сквозь давно немытое стекло. Мне послышался скрип качелей за окном, и я отчего-то подумал о Калеве. Эта мысль окончательно разбудила меня, одновременно с этим в руку мне привычным образом лег корпус телефона.

— Да-да-да? Доброе утро, сэр, или кто вы там? Я не успел посмотреть! Какой сейчас год? Они уже передали черный чемоданчик Рэйгану?

В ответ я услышал голос Эли, непривычно серьезный:

— Макси, мы встречаемся на остановке через час.

Я глянул на часы, понял, что в школе нужно быть минут через пятнадцать, а я безнадежно проспал.

— Ты тоже проспал, — сказал я. Эли ответил мне очень решительно, так что волной его энтузиазма меня чуть не смыло с кровати, захотелось что-то делать, куда-то идти.

— Мы не идем в школу. Мы едем в Дуат, Макси.

— Ты все-таки решил начать самостоятельную жизнь без котов, как я тебе и советовал?

— Мы едем к Билли.

Билли — старший брат Эли. Ему было двадцать шесть лет, восемь из которых он посвятил карьере из актера. Шесть из этих восьми он прозябал в качестве актера третьего плана во второсортном сериале. Такая вот математика успеха. Билли приезжал домой пару раз за год, словно безо всякой на то причины, но всегда — очень голодный. В доме его не любил никто, кроме Эли. В городе он тоже мало кому нравился (хотя наша обожаемая Габи некоторое время была в него влюблена). Короче говоря, Билли списали со счетов все, кроме его младшего братишки, что, безусловно, многое говорило о терпении Эли.

— Зачем? Он покончил с собой?

— Макси!

— Он же творческий человек! Я оставляю ему право хоть на какую-то самореализацию!

Эли сказал:

— Мы едем туда из-за Калева. Я попросил Билли устроить нас в какое-нибудь ток-шоу.

— Зачем? Мы уже выложили все в интернет. Ты, кстати, проверял комменты?

— Взрослые не буду смотреть твои видео в интернете.

— Ну и что? Взрослые все равно бесполезны.

Эли сказал:

— Взрослые теперь ответственны за судьбу Калева.

— Господь теперь ответственен за судьбу Калева.

— Я не хочу, чтобы его считали преступником, если его мозг сожрал древний бог!

Я вздохнул, потянулся, послушал, как хрустят косточки (или суставы, я точно не знал), а потом до меня дошло, что именно говорит Эли.

— Стой-стой-стой, ты имеешь в виду, что нас покажут по телику?

— Ну, да. Билли сказал, что все устроит! Я договорился с ним ночью, когда не мог заснуть!

Я громко хлопнул в ладоши, не сразу заметив, что выронил телефон, сказал в динамик:

— Просто скажи мне, где я должен быть через час!

— Через пятьдесят пять минут! На автовокзале!

Я метнулся в душ и под струями горячей воды некоторое время думал о том, как мне повезло, а не о телочках (что совершенно несвойственно четырнадцати годам). Короче говоря, я понял, что сегодня наступят мои те самые пятнадцать минут славы. Это было интересное наблюдение про меня самого, такого энтузиазма я от себя не ожидал. Социальные феномены существуют дольше, чем живут, прямо как большинство браков. Все давным-давно презирают телик, включая меня, но оказаться в нем все еще кажется успехом, как будто подключаешься к магии, которую видели в телевидении твои бабушки и дедушки.

Ну, и еще в телевизор, в отличии от интернета, большинству людей хода нет. Сразу чувствуешь себя исключительным. Хотя статистически в телике больше придурков. И сегодня мне предстояло стать одним из них. О, сколько чудных мемов могло родиться в этот день. Расстраивало только одно: моя единственная чистая толстовка была с логотипом «Волмарта». Папин подарок на прошлое Рождество и свидетельство того, как он далеко зашел в своих поисках. Я надел ее, долго раздумывал причесаться ли и, в конечном итоге, предпочел естественность лицемерию. Я собирался быстро поесть и устремиться к автовокзалу, сияя от нетерпения. Мне даже было немного стыдно за то, что я вовсе не думаю о Калеве. В детстве у каждого случаются такие моменты с похоронами, особенно дальних родственников. Кто-то умер, и все будут жалеть тебя, а еще можно не ходить в школу, здорово-то как, только стыдно очень. Я хотел помочь Калеву и, с моей точки зрения, уже сделал для этого все возможное. Теперь была очередь Эли стараться. Все это было похоже на вахты у постели болеющего товарища. Разве что Калев никогда нас не поблагодарит.

Еще спускаясь по лестнице, я заподозрил на кухне какой-то вкусный запах. Пахло жареным беконом, пахло маслом, пахло кофе и апельсиновым соком. Ну, знаете, так пахнет по утрам на кухне в нормальных домах у нормальных семей. Я сам себе не поверил. Папа стоял у плиты, и на нем был свежий свитер, а на джинсах — ни единой неподходящей ему по возрастному статусу потертости.

— Кто вы, и что вы сделали с моим отцом? — спросил я. Папа помахал мне рукой, на губах его играла слабая, задумчивая улыбка. Я почувствовал облегчение, мне захотелось подняться к себе в комнату и снова надолго заснуть. Это было приятное чувство.

— Садись, — сказал папа. — Я приготовил тебе завтрак.

И я прошел по кухне, как загипнотизированный, сел на стул и увидел перед собой вполне сносную яичницу. Папа не сотворял ничего такого уже пару лет. Яичница не была пережарена, не была она и сырой, казалось, к папе вернулось, по крайней мере, чувство времени.

Бекон хрустел, в яичнице было достаточно соли, а у кофе был правильный, только чуточку горьковатый вкус. Папа сказал:

— Мне кажется, «Золофт» действует.

— Ты был таким же, когда мама тебе дала?

Он пожал плечами.

Как-то Ханна Тененбаум зашла в синагогу, чтобы насолить своим родителям, она всегда и все делала им назло. В тот вечер Аби Шикарски в последний из пяти раз молился Богу о том, чтобы перестать страдать как Иов, безо всякой на то причины. У мамы к тому времени не было секса уже полгода, и она не стала тянуть со знакомством. А ровно через девять месяцев мир встретил меня. Так что, в какой-то мере, я правда ощущал важность религии в своей жизни.

Мама говорила, что она любит папу, потому что он — полная противоположность мужчины, которого хотели бы видеть ее мужем мамины родители. Папа говорил, что он любит маму, потому что у мамы родинка под коленкой, не позволяющая ему умереть. Я так и не понял, шизофрения у папы вдобавок ко всем его проблемам, или он просто романтичный.

Это очень странно. Мы все приходим в этот мир и сразу попадаем в какую-то семью (или ни в какую, как Саул, но это тоже важно, это не тот случай, когда отсутствие оставляет вещество нетронутым). И вот мама и папа, или бабушка и дедушка, или брат, или сестра, или орда сердобольных тетенек из приюта, или волки в лесу начинают обтесывать нас наждаком. До трех лет мы уже становимся людьми готовой внутренней формы, а дальше только украшаем себя всячески, растем и набиваем шишки.

Я родился у девчонки, которая ненавидит своих родителей и парня, который ненавидит себя самого, и поэтому мне больно там, где другим нет, и наоборот. Короче, человек это такой особенный способ изранить ребенка. И часто вовсе не так, как когда-то изранили тебя самого.

Вот почему я никогда не хотел детей. Мне не хотелось кромсать живого человека, чтобы посмотреть, как получится.

Я сказал:

— Папа, ты что решил перестать завтракать не до конца размороженными мини-пиццами?

— Решил, — сказал папа. — Твердо.

Я показал ему большой палец, сказал, что горжусь им.

— Знаешь, мой психотерапевт говорит, что я — твой функциональный отец. И мамин. Что я — отец одиночка. В четырнадцать двоих поднял.

Папа засмеялся.

— Мой терапевт тоже мне так про тебя говорит.

— Она знает, что я ответственный. Никогда не забываю про презервативы.

Я подумал, что это самый вкусный завтрак в моей жизни, и почему-то мне стало себя так жаль, что я засмеялся. Папа сказал:

— Я люблю тебя, Макс.

— Да-да, и яичница — способ сказать об этом. Я знаю, пап.

— Ты расскажешь мне, как твои дела?

Я задумался. Сказать можно было все или ничего. И я ответил:

— Я курю.

— Это вредно, Макс.

Я знал, что мне не уместить в короткий рассказ все, что было сейчас со мной, а у меня осталось всего десять минут до выхода, если я хотел не опоздать на автобус до Дуата и попасть в телевизор.

— Ты никогда не думал, что вокруг тебя слишком много событий, и они сжимаются в кольцо, которое задушит тебя?

— В те три месяца, которые я проучился в колледже, меня один раз пригласили на вечеринку.

Я широко улыбнулся папе и поправил очки. На тарелке оставалось все меньше моего завтрака, и я подключил к процессу кофе и апельсиновый сок.

— Сегодня отличный день, — сказал я.

— Как твоя карьера в интернете?

— В интернете я прикольный.

— Это здорово.

— Ты никогда не думал, пап, как странно, что мы должны быть благодарны нашей семье за тех людей, кто мы есть? Даже если наши родители как будто ничего не сделали для этого. И как вообще странно — попасть при рождении в определенную семью и стать кем-то, кем при других раскладах ты быть никак не мог.

Папа сказал:

— Наверное, это странно. Хотя не так странно как то, что мы вообще попадаем в этот мир, да еще таким странным способом.

Я засмеялся.

— Сегодня, в общем, я чувствую себя очень значимым, — сказал я. — Кем-то, кто может сказать что-то важное.

— Ты вроде хотел стать журналистом.

— И у меня почти получилось, сэр. Разве что вам придется выплатить издержки корпорациям, подавшим против меня иск.

— Не паясничай, Макс.

— Давно ты не произносил фраз с «не», кроме «не хочу жить».

Теперь засмеялись мы оба.

— Ты не опоздаешь в школу? — спросил папа. Я покачал головой. Это, конечно, не была совсем уж ложь. Одним махом допив сок, я встал из-за стола.

— Я люблю «Золофт», — сказал я.

— Я тоже, — ответил папа. — Ты не забываешь пить нормотимики?

— О, да, точно, выпью по дороге в школу.

Тут я, конечно, уже солгал, но сделал это так небрежно, с лоском, что самому понравилось. На улице было уже совсем светло, свежо и солнечно, однако же по-зимнему прохладно. Я поспешил к автовокзалу, от моего дома он располагался не так уж далеко, и я дошел бы до него вслепую, благодаря славным детским воспоминаниям о самых вкусных хот-догах.

Автовокзал в Ахет-Атоне был маленький, с кассами, двумя закусочными и одной, совершенно шикарной, тележкой с хот-догами. Я даже пожалел, что позавтракал. Когда я увидел чокнутых и Эли, у всех них в руках было по хот-догу. Они растянулись на круглой скамейке, окружавшей единственное на автовокзале дерево. Когда-то очень давно его росток, как в социальной рекламе, пробился сквозь асфальт, и его решили пощадить. Всюду стояли припаркованные «Грейхаунды» с растянувшейся по широким бокам рекламой. Эли сразу же пихнул мне в руки билет, сказал:

— Автобус отъезжает через десять минут!

— Ого! А тебе правда некогда объяснять?

Леви сказал:

— Надеюсь, мы вернемся до вечера, иначе мои родители буквально сойдут с ума.

Вирсавия сказала:

— Они буквально сойдут с ума, когда увидят тебя по телику.

— И тебе самому на себя смотреть нельзя, — сказал я. — Может случиться припадок.

Это было приятное ощущение, мне даже не нужно было здороваться с чокнутыми, чтобы войти в разговор, мы словно и не расставались на ночь. Вирсавия была ярко накрашена. Она сказала:

— Я всю ночь читала, как выглядеть покруче на экране. Блин, и камера непременно добавит мне хотя бы пару кило.

Я сказал:

— Это даже хорошо.

— Так, стойте, а обязательно прямо сниматься? — спросил Рафаэль. Саул сказал:

— Ну, лучше бы да. Все-таки чем больше людей, тем более веской выглядит идея.

— Да, Гитлер тоже так считал.

— Макси, заткнись! Лучше придумай речь!

Вирсавия крепко обняла меня, и я почувствовал леденцовый запах дешевых духов из косметического отдела в супермаркете. Этот аромат удивительно ей шел.

— Я придумаю, — ответил я. — В автобусе.

Я увидел, что хот-дог у Вирсавии в руке даже не начат, и она, заметив мой взгляд, сказала:

— Хочешь?

— Ответ предусматривает шутки про латентный гомосексуализм?

Вирсавия сделала вид, что задумалась, потом засмеялась.

— Неа.

Наверное, она отчаянно пыталась его съесть, но у нее не вышло совладать с желанием быть легкой и контролирующей. Всем знакомые поражения. В этот момент я подумал, что никто нас не будет слушать. Компания чокнутых детей раскрыла мировой заговор, классно же? Это меня раззадорило, я страшно хотел быть услышанным.

Леви спросил:

— А они будут нас гримировать? У меня сто пудов аллергия на грим.

Мы двинулись к автобусу, причалившему к остановке. В последний раз я видел Дуат, когда был совсем маленьким, туда меня возила мама, и мне хотелось зайти в тот же магазин игрушек, где мы были, и проверить, такой же он большой или нет. Я был уверен, что мне понравятся софиты и камеры, понравится мир шоу-бизнеса, о котором я столько читал. Начинался, без сомнения, лучший день в моей жизни. Господь Всемогущий, восславим же созданные тобой для рабов твоих «Золофт», ток-шоу и междугородние автобусы.

Я был уверен, что голодный желтоглазый бог, несмотря на свое говорящее название, не является Богом, как, впрочем, и дьяволом. Это просто была очень голодная сущность, она как бы не имела отношения к миру, она только питалась им. Своего рода это был сверхмогущественный микроорганизм. По крайней мере, так мне казалось. Может быть, из-за встречи с подземными звездами.

Возможно, думал я, благодаря нашей поездке в Дуат какой-то другой мальчик, вроде Калева, не попадется на удочку этого существа. Это будет как спасти Калева, только хуже. Сублимация, как говорит мой психотерапевт.

В автобусе мы расселись по двое, и Леви пустил меня к окну.

— Тебе бы подумать над речью, — сказал он. — Мне помогает сидеть у окна.

— Да? Не далее как три месяца назад ты звонил мне в три часа ночи и утверждал, что тебе уже ничего не поможет.

— Я говорил про эпилепсию.

В «Грейхаунде» пахло резиной, бензином и чипсами. Я почувствовал то волнение, которое охватывает людей, редко путешествующих, мне захотелось метнуться Дуату навстречу быстрее автобуса, оказаться там сию же секунду. Саул о чем-то разговаривал с водителем, Лия и Вирсавия сели за нами, я слышал, как одна из них выдувает и лопает пузырь из жвачки.

— Эй, Шикарски, а у тебя член обрезан? — спросила Лия. Вслед за этим вопросом последовал болезненный пинок по ноге.

— Сама посмотри, солнышко, — ответил я. — А тебе зачем эта информация?

— Я слышала, в Дуате много жидов в шоу-бизнесе. Может, если ты сойдешь за своего, они дадут нам шоу получше.

— А, да. Мы выпьем по стопочке крови христианских младенцев, покажем друг другу свои обрезанные члены, и как-нибудь договоримся.

Автобус резко тронулся, и великая сила инерции толкнула нас с Леви к спинкам впереди стоящих кресел. Эли выглянул к нам.

— Макси, ты справишься? — спросил он строго, но улыбка тут же разгладила его лицо.

Я пожал плечами.

— Легко. Я умею делать из слов предложения, этого достаточно.

— Нет, я серьезно.

— Хотя из всех слов меня интересуют только два: неолиберализм и вагина. Первое разрушает, второе созидает. Бинарные оппозиции.

— Что ты несешь?

Я снова пожал плечами. Эли протянул руку и положил ее мне на голову, словно был сюзереном, благословляющим меня.

— Попробуй донести до них мысль. Ты же всегда хотел донести до людей какие-то свои мысли. Это ради Калева. Представляешь, как будет здорово, если его родители поймут, что он не убийца? Если его не будут ненавидеть.

Я подумал, что здорово было бы, если бы Калев завтра пришел в школу, и вырос, и прожил бы долгую, счастливую жизнь, умерев в окружении изрядно поднадоевших ему внуков. Но говорить об этом не стал. Эли единственный из нас сидел в автобусе один. И будет сидеть один еще очень-очень долго. Я приложил два пальца к виску, салютнул Эли.

— Нет проблем.

— Какая ответственность, а, Шикарски? — протянула Лия. Мне казалось, что я буквально ощущаю ее усмешку.

— А была бы ты более приятным человеком, солнышко, я бы разрешил себя обнять.

Ноготь Лии больно впился мне в руку, и я отдернул ее. Леви сказал:

— Просто не обращай внимания.

Некоторое время за окном пробегали домики, затем мы ехали вдоль железной дороги, и иногда нас обгоняли поезда, а потом по обеим сторонам шоссе протянулся лес. Мы играли тут летом, когда были совсем маленькими. Я, Леви, Эли и Калев. Уже года три лес нас не интересовал, но я еще помнил журчание речки, и причудливых больших жуков, которых мы ловили в банки, шаткие шалаши, которые называли гостиницами для бродяг и строили в количестве. По реке стремительно несся яркий мусор, и иногда мы старались выловить его, правда Леви в этом не участвовал. Все это было весело, и бессмысленно, и когда мы обедали, еда казалась такой невероятно вкусной оттого, что мы устали, и от того, как мы собирали ее, предыдущим вечером, в смешные рюкзачки.

Короче, это было настоящее, мальчишеское детство со всей его любовью к мусору, к диким, неизученным местам и к опасностям, даже если самой крупной из них была бешеная лисица, почтившая нас своим присутствием аж два раза.

О, эти счастливые летние дни. То, что после шестидесяти, когда я буду думать, придется ли мне мужественно бороться с Альцгеймером, останется у меня от того времени, которое я сейчас помню во всех подробностях. Мне нравились такие интенсивные воспоминания, которые, в конечном счете, и означают меня.

Когда Макс Шикарски говорит о самом себе, он говорит и обо всех этих сладких летних днях у быстрой реки.

Он говорит о хлопьях с шоколадным молоком.

Он говорит о военных хрониках.

О книжках, которые читал в детстве. Да обо всех прочитанных книжках вообще.

О банке лимонада, которую выиграл в супермаркете.

О своих родителях и о лучшем друге.

Обо всем, что разворачивалось с самой его первой минуты на земле.

И это прикольно. Я вдруг понял, кто я такой, и как мне нравится, кто я есть, пока за окном текло черно-белое марево зимнего леса. Я чувствовал радость, и в то же время тревогу. Насчет последнего мне не все было понятно.

Лия и Вирсавия болтали, я слышал, как Вирсавия говорит:

— Меня нет, но я существую.

И из наушников Вирсавии лилась музыка, вернее только ее тень. Лия ответила:

— Ну и? Тебе четырнадцать, это пройдет, если не убьешь себя в ближайшие пару лет.

Они обе засмеялись, снова хлопнула жвачка. Леви возил пальцами по экрану телефона, отправляя мультяшных птичек в мучительный полет. Мы ехали навстречу лучшему, по мнению ряда туристических сайтов и девчонок из инстаграмма, городу земли. Я стал напевать песенку о девочке, которая любила рок-н-ролл, и Леви сказал:

— Тшшш.

— Ты вдохновлен?

Автобус подскочил на кочке, неповоротливый синий «Грейхаунд», рекламирующий фермерские продукты.

— Я боюсь умереть от отека Квинке прямо там!

В этот момент я снова взглянул на лес и подумал, что понимаю, отчего тревога, и то липкое чувство, которое французы называют дежа вю. Именно этот лес мне снился, именно через него Калев вел меня на программу «Все звезды», и как я сразу его не узнал было для меня загадкой. Меня передернуло, и Леви заметил это.

— Все в порядке?

— Нет, — сказал я. — Вспомнил тот сон. Про Калева, у которого не было половины головы, и про лес, и про все такое.

— Ужас, — сказал Леви, продолжая сбивать дурацких зеленых свиней. — Жесткий сон.

— Ты меня вообще слушаешь?

Он сосредоточенно кивнул, высунул кончик языка, а потом легонько вскрикнул:

— Да!

— Если ты сейчас не кончил, оно того не стоило!

— Наконец-то я победил младшеклассника!

— Ну, можно и умереть со спокойной совестью.

Со спокойной совестью умереть, подумал я, глядя на полосу леса, проносящуюся мимо. Теперь он казался мне темнее, и деревья были словно обугленные скелеты, такая метафора прямиком из печи в лагере смерти. А где же большие желтые глаза?

Что значит шоу «Все звезды» в свете всего, что я узнал? Я, конечно, подумал о каком-нибудь забойном апокалипсисе, но если бы древний бог с желтыми глазами хотел его устроить, все было бы слишком просто.

Что если шоу «Все звезды» идет уже очень давно, и все на свете правда просто зрители? Если наш мир последовательно превращают в зал кинотеатра?

(Ладно-ладно, не все на свете — просто зрители, из нас выходят актеры, исполняющие самые разные роли в классическом треугольнике Карпмана).

Размышляя о том, что грандиознейшее шоу всех времен и народов уже запущено, я и не заметил, как задремал. Сон мне пришел мутный, не вполне пересекающий границу с реальностью. Мне снилось, что я еду все там же, в «Грейхаунде», и все туда же, в Дуат, и даже смотрю на лес, только и оттуда на меня смотрят. Я повернулся к Леви, но Леви не было, и автобус был пуст, я прошелся по салону, но на месте водителя тоже не оказалось никого. Тут я, конечно, запаниковал. Лес все длился и длился, хотя я совершенно точно знал, что он должен был закончиться. Сначала я не различил людей, стоящих у кромки леса, потому что все они были скорее силуэты, чем реальные существа. Затем я понял, что это они смотрят на меня, хотя головы их опущены. Людей было очень, очень много, я видел, как тени уходят далеко в лес, стоят между деревьев-скелетов в совершенно одинаковых позах.

Хористы, подумал я, они нужны любому хорошему шоу.

Я так и не понял, мертвые эти люди или нет, но мне очень не хотелось, чтобы автобус останавливался. Я сел на место водителя, нащупал ногой педаль газа и давил на нее что было сил, пока образы людей, стоящих у леса, как странные солдаты какой-то забытой армии, не смазались. Когда я обернулся, то увидел Калева. Он сидел в кресле, опуская и поднимая подлокотник. Кровь, вытекающая из его головы капала на обивку. Я подумал, что это не отмоется. Я сказал:

— Ты как долбаный Виктор Паскоу.

— Виктор ухмыляется, плоть на нем гниет.

Автобус разгонялся все быстрее, и вот я уже не видел, что там за окном. Все сложилось в бессмыслицу, за стеклом мелькали теперь сплошные яркие пятна, которых здесь быть не должно. Калев мягко пропел:

— Привет, конфетка Энни. Не принимай все так близко к сердцу. Ты же знаешь, что скоро лето!

Когда он пел, кровь стекала по его губам и подбородку за шиворот, как будто малыш, которому мама забыла повязать слюнявчик, пообедал вишневым вареньем. Калев всегда пел не то чтобы хорошо, но приятно. У него всегда так было, во всем — чуть выше среднего, такова Божья награда.

— Твоя голова, — сказал я хрипло. — Она не должна так выглядеть.

— Это не главное. Главное, как ты представляешь меня.

Глаза его теперь были человеческими, но казались светлее, чем были на самом деле, может быть, так я представлял мертвых. Вернее, не глаза, а глаз. Один уцелевший, другой — красный: разорванные сосуды и заливающая его кровь. И зрачок, как глазок яичницы, которую проткнули ножом.

— Ты хочешь помочь мне?

— Наверное. Я больше не знаю, чего я хочу.

Я посмотрел в сторону окна и увидел за ним белый шум, пустые волны, запертые в экране телевизора, начинающийся шторм.

— Ты правда хочешь этого? — спросил Калев. — Ты хочешь этого для меня?

— Я хочу помочь тебе, — сказал я. — Но мне надо, чтобы и ты помог мне. Почему ты? Почему не кто-то другой?

— А почему не я? Ты правда задумываешься о том, какую маслину выковыривать из пиццы, когда играешь с едой?

— Нет, но…

— Неважно, почему я. Потому что я услышал его однажды. Ему не было важно, кто я такой. Калев Джонс не имеет значения. Но ты — ты другое дело, Макси.

— Макс Шикарски значение все-таки имеет?

— Ты — шоумен, Макси. Это классно. Это прикольно. Это меняет мир.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты ему нравишься, потому что ты — забавный. Это — катастрофа. Он — катастрофа. Каждая катастрофа на этой долбаной Земле.

— Он питается болью?

— Насилием. Убийствами. Ему нужен был мир, где это нельзя остановить. Идеальная гармония.

— Откуда он?

— Откуда — мы. А он — ниоткуда.

Калев коснулся своего носа привычным, нервным движением. Я знал его давно и, конечно, помнил, что прежде Калев ковырялся в носу, когда нервничал, однако ко второму классу эта порочная привычка покинула сей мир. Было ужасно забавно — комичный жест, замена ловле козявок, у мертвеца с простреленной башкой. Воистину, привычка — вторая натура.

Калев сказал:

— Он проснулся от запаха крови. В самой большой заварушке, которая тебе так нравится.

— Вторая Мировая Война?

Калев сказал:

— Фабрики смерти. Поля смерти. Планета смерти.

— Ты — просто мое подсознание, подкидывающее мне готовые решения, так?

Калев продолжил напевать:

— Твой папа сказал тебе, когда ты была еще девочкой, такие вещи приходят к тем, кто их ждет.

— Мать твою, Калев! Что ему от нас нужно?

— Что тебе от него нужно?

Вторая Мировая Война. Как просто — точка отсчета современности. А современность это, в таком случае, голодный желтоглазый бог?

— Это все выглядит как долбаный бред долбаного шизофреника!

— Мир вообще-то довольно сумасшедшая штука, — сказал Калев. Я вспомнил, как он всегда успокаивал меня. Он вообще был практически невозмутим, его невозможно было застать врасплох.

— Нет, все-таки ответь, почему ты, в конце концов, сделал все это?

— Он говорит тебе — раз, говорит тебе — два, говорит тебе — три.

Калев был таким сильным и, в принципе, довольно смелым. Но все это ничего не значило. Как там? Калев Джонс ничего не значит.

— Я хочу рассказать обо всем.

— Ты хочешь привлечь его внимание. Это плохо.

— Собираешься меня отговаривать?

— Нет, ты ведь все равно сделаешь это.

— Ты думаешь, он сожрет меня?

Калев покачал головой, я увидел движение его мягкого мозга. Как гребучее желе. Меня затошнило, для сна ощущение было очень отчетливое.

— Будь осторожен, — сказал Калев. — И запомни несколько правил. Один: камера тебя любит. Два: чистить зубы нужно два раза в день. Три: неважно говоришь ты правду или нет, всего этого не существует. Четыре: у него нет слабых мест, потому что все места принадлежат ему. Пять: смотри за дорогой.

Я понял, что довольно долго нарушал последний и, может быть, самый важный пункт. Когда я обернулся к лобовому стеклу, то увидел фуру, несущуюся в сторону «Грейхаунда» во весь опор. Я вздрогнул и с этим проснулся.

«Грейхаунд» неторопливо пристраивался на остановке, и я увидел небоскребы Дуата, фрейдистские члены капитализма, туристические достопримечательности и источник хлеба и зрелищ для тысяч офисных работников. Я неспешно зевнул, Леви сказал:

— Ты разговаривал во сне.

— И что я говорил?

Эли сказал:

— Ты говорил его имя. Калева.

Мы подождали, пока все пассажиры, в основном серьезные дамы и господа с портфелями, покинут зал, как Элвис когда-то, а затем растянулись нашей большой компанией по салону. Водитель курил сигареточку, отдыхая после долгого переезда. Я проспал полтора часа, хотя сон казался мне очень коротким. После него я оказался в некоторой прострации и изрядном мандраже.

— Билли встретит нас, — сказал Эли. — Он обещал.

Билли нас не встретил. Этого стоило ожидать. Мы прождали его пятнадцать минут, я успел выкурить три сигареты, Вирсавия — две, а Лия — одну единственную. Остальные воздержались. Прямо перед нами приветственным, возбуждающим красным сиял «Бургер Кинг», откуда выходили люди с большими картонными стаканами, наполненными бодрящим, дешевым кофе. Стаканчик с кофе, кстати, такая же статусная вещь, как модель телефона. Берешь кофе в «Бургер Кинге»? Отправляйся на свою низкооплачиваемую работу, обслуживающий персонал. Средний класс пробуждается в «Старбаксе». Саул сказал:

— Охренеть. Круто. Дуат.

И, как всегда, в голосе его не хватало эмоций.

— Слушай, Саул, если Бог — режиссер, то ты попал в это кино через постель. У тебя просто нет таланта.

Саул пожал плечами, казалось, он не особенно обращает на меня внимание, поглощенный созерцанием зимнего Дуата.

Я и сам вдруг почувствовал себя таким маленьким, не только себя, но и всех нас, словно мы были малышами, которых учительница привезла на экскурсию в этот мир высоченных домов и дорогущих магазинов. Я запрокинул голову наверх, и мне казалось, что небоскребы с рекламой, пущенной по щитам на них, обступили меня, как взрослые. Эли сказал:

— Не волнуемся, я знаю, где живет Билли. Мы просто к нему пойдем.

Но я не волновался, меня захватило волной, которая несла город вперед, и я наблюдал за желтыми такси, юрко влезающими в утренний поток машин. Все было прекрасно: и белый снег, укрывающий город, и вздымающиеся из него красные, бежевые и серые дома, и широкие глаза витрин, и бродяги, разгуливающие в этот прекрасный день с бутылками вина в бумажных пакетах, и серьезные бизнесмены с кожаными чемоданами, спешившие в метро, потому что оно быстрее доставит их к месту назначения. У всего был чудно праздничный вид, и сам Дуат был как подарок, такой радостный и красивый. Всюду сияла рождественская реклама, красная, как кровь, как пульсирующее сердце города. Одинаковые слоганы (подари своему близкому что угодно, от кока-колы до донорской почки) заполонили мое сознание.

— А мы скучные провинциальные подростки, да? — спросила Вирсавия. Я повернулся к ней, и мне показалось, что она себя устыдилась — слишком короткой юбки, айфона не той модели, или даже чего-то внутри, такого провинциального, что наворачивались слезы.

— Зато мы меньше подвержены гипоксии, — сказал Леви.

— А я один раз был тут в театре, — добавил Рафаэль. — Знаешь, очень шумно. И слишком много людей.

— Тебе и в Ахет-Атоне слишком много людей, — сказал я, и все мы засмеялись. Это была, отчасти, защитная реакция. Все вдруг стало очень серьезным: большой, сияющий город, мертвый Калев, видео, выставленное в интернет и огромная, странная теория заговора. У меня закружилась голова. Лия вытащила из пачки еще одну сигарету и пошла вперед.

— Решила устроиться на работу в массажный салон, солнышко?

— А какие у тебя планы, Шикарски? Подрочишь на место, где стояли башни-близнецы?

Я пожал плечами.

— Ты, кстати, знаешь, что после их обрушения на Манхэттене еще несколько месяцев пахло гарью?

Лия не ответила, только поправила не слишком чистые волосы, и я понял, что здесь ей так же неуютно и прекрасно, как и всем нам. Леви сказал:

— Осторожнее со шприцами. Говорят, СПИДозные люди специально колют ими людей в метро. Держитесь подальше от подозрительных тощих челов.

— То есть, ото всех веганов, которые нам попадутся?

Я провожал взглядом людей с ухоженными собаками в костюмчиках, синие таксофоны, облепленные объявлениями, заснеженные машины, похожие на спокойных, шерстистых бычков. Вирсавия шла, уткнувшись взглядом в экран телефона, она неловко лавировала между людьми, выбившиеся из прически блондинистые пряди щекотали ей щеки.

— Тут недалеко есть каток. Хотите на каток?

— Ага, — сказал Саул. — Было бы прикольно. А я знаю тут кафе. Меня однажды возили в Дуат потенциальные усыновители.

— Судя по тому, что они остались потенциальными, так себе вышла поездка, — сказал я.

— Ага. Чувак ко мне пристал, а его жена увидела это и залепила ему пощечину.

— Фу, — сказал Эли. — Но я зато знаю бар, где наливают несовершеннолетним. Билли рассказывал.

— Билли кинул нас, — сказал я. — Ты все еще ему доверяешь?

— Наверняка у него просто появились страшно срочные дела.

Людей было много, и мы шли по одному вдоль дороги к метро. Мне было странно от потока людей, двигавшихся навстречу, я чувствовал себе героем одной из тех игрушек, в которые залипал Леви, и собирал воображаемые очки, лавируя между хорошенькими девушками, вонючими бродягами и белыми воротничками. За избегание бездомного я получал, конечно, сразу двадцать баллов. К тому времени как я увидел вход в метро под мятно-зеленым навесом, мне удалось набрать две сотни баллов. Я напевал песню, которую услышал от Калева во сне, слова легко ложились на язык, и Леви смотрел на меня с подозрением.

— Ты точно в порядке?

— В абсолютнейшем.

— Нет такого слова.

— Есть, просто оно редкое. Потому что абсолют в природе практически не встречается!

— Блин, — сказал Эли. — Он мог бы предупредить и сказать, оплатит ли нам такси.

Эли ожесточенно бился с реальностью, пытаясь дозвониться брату, и я почувствовал себя посреди настоящего приключения. Начало пути героя отчетливо отдавало ароматами сэндвичей, пота и мочи. На платформе было жарко и грязно, поэтому подходящие к ней хромированные поезда казались с виду почти стерильно чистыми.

— Мы запутаемся, — сказал Рафаэль. — Это фактически неизбежно.

— Нет-нет, — ответил Эли. — Я точно все знаю. Даже не переживайте. Все будет в порядке.

Он, конечно, слишком нервничал, чтобы мы ему поверили. Эли сосредоточено изучал карту, Леви обхватил себя руками, подозрительно посматривая по сторонам, Вирсавия снова красила губы, а Лия докуривала сигарету, бросая вызов обществу. Но, надо признать, это было намного менее шокирующим, чем бродяга в боа, спящий под лестницей.

— О, классный парень, — сказал Саул.

— Твое будущее.

— Макс, почему ты меня так ненавидишь?

— Он истеричка, — сказала Лия. — Просто забей на него.

Она помолчала, а затем, со сладкой улыбкой, добавила:

— С другой стороны — похоже на твое будущее.

— И твое, — сказал Саул, и она толкнула его, Леви заверещал:

— Нет! Нет! Только не толкайтесь на платформе, иначе вы точно трупы! Возможно, и мы трупы! Цепная реакция пойдет непредсказуемая!

— Класс! — сказал я. — Это как игра в домино!

Вирсавия пыталась найти правильный ракурс для селфи, в итоге на фотографию попал Рафаэль, они тут же начали спорить о дальнейшей судьбе кадра. Я потянул Леви за капюшон куртки.

— Иди сюда, не хочу, чтобы Лия столкнула тебя!

— Тогда не подавай ей идеи!

— Может быть, это мой идеальный план твоего убийства?

В центре платформы абсолютно бездарно играл какую-то песенку из семидесятых гитарист. У него был усилитель, что позволяло ему заглушать мой внутренний монолог.

— Смотри, — Леви показал на него пальцем. — Наркоман, сто пудов.

— Или студент, — ответил я.

— В Дуате это одно и то же!

— По-моему ты перечитал республиканских газеток, — сказал я. Поезд, похожий для моего провинциального глаза на какого-то библейского масштаба зверя, раскрыл перед нами свое брюхо, и мы метнулись в свободным, рыжим и желтым, сиденьям. Места хватило всем, хотя нам и пришлось некоторым образом рассредоточиться по салону.

Мы с Леви сели у окна, и когда поезд нырнул в тоннель, я долгое время рассматривал провода за стеклом, блестящие поручни, кудрявых чернокожих девочек с яркими губами, и огромный, просто безразмерный сэндвич в руках у человека с явными признаками диабета, как сказал бы Леви. А он и сказал:

— Зацени, ему сэндвич точно нельзя.

— Предлагаешь отобрать?

— Нет, он же его обслюнявил!

— Алло! Билли! Билли!

Мы с Леви засмеялись, и Эли вытянул ногу, стараясь стукнуть меня по ботинку. Какая-то степенная дама с жемчужными гвоздиками в ушах посмотрела на нас с осуждением, и я склонил голову, как джентльмен вековой выдержки.

— Прошу прощения, мэм.

Она не ответила, но улыбнулась с тем странным, старушечьим обаянием, свойственным богатым дамочкам крепко за семьдесят. У нее непременно должны были быть беленькая, уставшая от жизни собачонка и бриллиантовое колье, доставшееся от покойного мужа.

Все эти люди были такими колоритными, как персонажи фильмов: тощая бледная девушка с длинными светлыми волосами и татуировками на шее, невротичный мужичок в дешевом костюмчике, чернокожий парень в кроссовках слишком холодных для этой зимы, громко разговаривавший по телефону. Я подумал, что где-то сбоку непременно обнаружится безликий оператор, потому что нельзя же собрать столько правильных, дуатских типажей в одном вагоне. Вирсавия продолжала делать селфи, она кидала на экран разного рода соблазнительные взгляды, и почему-то это дурацкое действие придавало ей очарования. Я заметил, что Леви тоже ей любуется. Поезд чуть покачивало, и я подумал, что это приятное чувство, о котором быстро забываешь, если приходится часто ездить в метро. Толстячок как раз уронил на большое, удобное пузо несколько колечек лука, и я сказал:

— Спорим, поднимет и сожрет.

Леви кивнул, шепнул мне:

— Но попытается сделать это незаметно.

Толстячок накрыл пятно на куртке рукой, подхватил луковые колечки и сделал вид, что вытирает бороду.

— Класс, — сказал я.

— Меня сейчас стошнит.

На каждой остановке Лия выглядывала, чтобы посмотреть на станцию, пару раз ее волосы чуть не защемило. Саул спал, вытянув ноги, и людям приходилось переступать через его наглость. Ох уж эти приютские детишки, которые думают, что все им должны.

Я понятия не имел, когда нам выходить, и названия станций текли сквозь меня, как ночная радиопередача. Эли неожиданно скомандовал всем идти, так что нам пришлось проскочить на платформу в последний момент. Мы снова замерли на середине, и поток людей огибал нас, как река — камень. Платформа была открытой, и я видел золотой свет, льющийся на поезд, на ближайшие высотки, играющий со спинками машин и прядками блондинок. Все это было славно, светло и тревожно. Мы вышли в город. Это был район пустоглазых кирпичных многоэтажек, дешевых супермаркетов с неулыбчивыми кассиршами и остросоциальных граффити. Поезд над нами прогромыхал дальше прорезать утренний Дуат.

— Зайдем в супермаркет! — попросила Вирсавия. — Я хочу диетический молочный коктейль!

Глаза у нее засверкали, и я подумал: этой девочке стало лучше, стоит ее поощрить. Я приобнял Вирсавию за талию, объявил:

— Ничего дурного не случится, Билли наверняка страдает от похмелья в квартире, которую ему сказали покинуть в течении недели из-за долгов! Оставим же его в пограничной ситуации и возьмем обязательный, утренний, диетический коктейль для нашей принцессы.

— А я тебе не принцесса? — спросила Лия.

— Ты — ведьма, которая превратила меня в лягушонка.

Мы зашли в первый попавшийся супермаркет, где нам обещали абсолютно все продукты по смехотворной цене.

— Ну, они преувеличили, — сказал я. — Сомневаюсь, что у них есть уитлакоче.

— Это вообще что такое?

— Мексиканский кукурузный грибок, который они точат, потому что…

— Потому что они чокнутые! — сказал Леви.

В супермаркете было просторно и на редкость светло.

— Прикрой глазки, детка, а то тебя хватит припадок.

Я был уверен, что и меня хватит, люминесцентных ламп было слишком много, они придавали всем продуктам в ярких упаковках на полках болезненно привлекательный вид. Вирсавия метнулась к молочным продуктам, как героиня должна устремиться к герою в последнем акте слезливой пьесы.

— В школьных спектаклях, — сказал Леви. — Она такую прыть не проявляла.

— Ты читаешь мои мысли.

Я принялся рассматривать разнообразные пакетики с чипсами. Одних только рифленых — десять брендов, от пяти видов в каждом. Это было жутковато и абсурдно, учитывая, что не во всем мире люди могли позволить себе более, чем чашку риса в день. Десятки видов чипсов, включая те, что с шоколадом, все в бездумно-симпатичных упаковках. Дереализацию можно было словить только от осознания количества приятных альтернатив. От обилия цветов и форм я чувствовал себя странно, как в картине авангардиста. Саул взял пачку чипсов со вкусом перца чили и уитлакоче прямо у меня из-под носа.

— Иронично, — согласился я. В этот момент я услышал голос Эли.

— Билли! Ты здесь!

Сначала в голосе Эли зазвенела радость, затем раздражение, как будто неопытный дирижер вдруг решил почесаться и был понят превратно.

— Ты даже, блин, не был дома!

Я увидел Билли, он стоял у касс в костюме белого медведя и раздавал флаеры.

— Билли Филдинг, — говорил он непременно вместо заготовленного его работодателями текста. — Вы могли видеть меня в таких сериалах как «Лето, прощай» и «Менеджер».

Я крикнул:

— Эй, Билли, собираешься пройтись в этом по красной ковровой дорожке?

Билли пожал плечами, бросил:

— Заткнись, Макс.

Это у него всегда получалось ловко, от подколок он уворачивался, как Нео в «Матрице», и мнил себя таким же избранным. Билли повернулся к Эли, пожал плечами:

— Прости, друг попросил меня подменить его.

— У тебя нет друзей, — сказал Леви. Вирсавия захихикала, она расплачивалась за свой молочный коктейль. Лия стояла рядом, и я знал, что ее карманы полны сладостей, хотя держалась она как никогда естественно, вся скованность из ее движений ушла. Вот бы мне так что-нибудь любить, подумал я, как Лия любит воровать.

Билли вздохнул.

— Ладно. Надо же мне на что-то жить, как думаете? Я не ожидал, что вы приедете так рано!

— Но ты сказал нам приехать рано!

— И я не ожидал, что у тебя столько друзей, Эли!

— Токсичный брат, — протянула Вирсавия.

— Это ты на Тумблере набралась? — спросил я. Мы постепенно сосредоточились вокруг Билли так, чтобы бежать ему было некуда. Если честно, я не особенно понимал, как Билли умудряется оставаться неудачником, будучи щедро наделенным внешними данными. Он был высокий, с красивыми, аристократичными чертами. У него не было той милой непосредственности, что делала красивым Эли, зато Билли мог бы сыграть английского денди, если его вытряхнуть из костюма белого мишки. Я подозревал, что причина его неудач кроется в том, что он абсолютно бездарен и перебарщивает с гранатовым вином.

— Ты договорился о шоу? — спросил я.

Билли протянул руку над моим плечом, вручил кому-то флаер, повторил свое заклинание о Билли Филдинге.

— Да-да, конечно. Договорился.

Он довольно улыбнулся, и я подумал, что Билли с этой договоренности тоже что-то поимел. Рука медведя вдруг ослабла, и он задергался. Это Билли искал что-то в кармане.

— Так ты выглядишь во время припадков, — сказал я Леви.

— Заткнись, Макси.

Билли сказал кассиру, что выйдет покурить, мы пошли за ним. У помойки он наполовину вылез из своего костюма, достал тонкие, дорогущие сигареты, подкурил, напряженно затянулся и выпустил дым.

— Дам вам ключи, малыши, и вы мотайте-ка отсюда. Подождите меня пару часов, и я приду, ладно?

— Ладно, — сказал Эли. — Только ты нас больше не кидай. Ты что хотел, чтобы мы стояли у твоей двери все эти пару часов?

— Ну, нет, однажды я бы взял трубку. Просто мне было неудобно выпутываться из костюма.

У Билли была потрясающая способность оставаться абсолютно невозмутимым, насколько бы мразотно он себя ни вел. Это даже очаровывало. Но, видимо, не продюсеров.

Получив ключи, мы двинулись за Эли между красных многоэтажных зданий. Я увидел растрепанную женщину, курившую на балконе в одной ночнушке, даже смотреть на нее было холодно (такова эмпатия), и сама она дрожала. К тому моменту, наконец, пошел снег, и он хлопьями оседал на ее плечи. Отчего-то эта женщина средних лет в душевном раздрае очень меня впечатлила. Я следил за хитросплетением пожарных лестниц, за продрогшими, голодными, глазастыми котами, за бабушками, поливавшими цветы за окнами, за надписями, оставленными подростками.

В морозном воздухе мне то и дело чудился привкус гари, и хотя я, совершенно точно, придумал его, он казался мне пронзительно-реальным, и на секунду я подумал о том, что хлопья снега — это пепел.

Леви говорил:

— Слушай, если твой братец такая мразь, может быть ни о чем-то он не договорился. Может быть, просто продаст нас на органы, а? Не зря же он удивился, что нас так много.

— Билли, конечно, своеобразный, — сказал Эли. — Но не настолько.

Саул пожал плечами.

— А даже если и продаст — все равно же прославимся.

Мы все засмеялись. Среди моря незнакомцев, среди неправильно припаркованных машин и домов с грязными ругательствами на стенах, мы чувствовали себя дружными, как никогда. Я вдруг решил, что все эти люди — мои друзья, и это важно. Билли жил в одном из неприметных домов, в его подъезде было сильно накурено, откуда-то сверху неслись крики, обертона типичного супружеского скандала. Лестница была крутой и длинной, с щербатыми ступеньками, по ней непременно должны были подниматься алкоголики с такими же зубами.

— О тоска многоквартирных домов, превращенных в пепельницы! — воскликнул я. — Спорим, здесь кто-нибудь повесился?

Лия сказала:

— А чего тут спорить? На этом пролете воняет так, как будто у того висельника даже есть компания.

— По-моему просто воняет алкашом.

— Да нет, это мусор!

— Незачем спорить, — примирительно сказал я. — Друзья, так пахнет жизнь в большом городе, если у тебя нет денег. Обоссанные социальные лифты Нового Мирового Порядка, и все такое прочее.

Билли жил на последнем этаже. Квартирка у него была крохотная, тесная, но отчего-то по-своему уютная. Больше всего она напоминала меблированные комнаты из фантазий и реальности Ремарка.

— Нормально, — сказал Саул. — Жить можно.

Мы все задумчиво кивнули. Комнатка была одна, на кухне с трудом можно было уместиться втроем, в ванной капля за каплей срывалась на коврик, постеленный у трубы.

— Подтекает, как твоя мамка, когда меня видит, Леви.

Он толкнул меня локтем в бок, получилось безболезненно, но как-то обидно, Леви это умел.

— Все, прекрати.

В комнате почти все место занимала кровать, впритык к ней стояла тумбочка, к стене прижимался колченогий стул.

— Как будто Билли умеет играть в тетрис, — сказал Леви.

— И жизнь его — тетрис, — ответил я, а Эли лег на кровать и стал смотреть в потолок.

— Он придурок, — сказал, наконец, Эли.

— Рад, что мы все взглянули правде в глаза, — ответил я. Окошечко было маленькое, чуть больше экрана планшета, из-за снега совсем ничего не было видно, потерялись очертания дома напротив, и осталось только движение пушистых хлопьев. Лия вытряхнула из куртки множество сладостей в ярких упаковках.

— А ты явно покупаешься на маркетинговые штучки про цвета и рисунки, — сказал я.

— Ага. Только я граблю корпорации.

— Хвалю тебя, солнышко.

Мы расселись на кровати, и, хотя нам было тесно, во всем присутствовал какой-то особенный уют, появляющийся иногда в совершенно незнакомом месте с хорошо знакомыми людьми. Лия взяла упаковку маршмеллоу, пять шоколадок, леденцы, круассан с марципаном, божественно кислые жвачки в баночке с надписью «токсичные отходы» и несколько мармеладок в виде вампирских зубов. К последним налипли волоски и пылинки из ее кармана и, подумав, Лия, одну за одной, съела их сама. Это вызвало у Леви ужас, с которым невозможно смириться.

Остальное мы разделили по-братски, а потом долго смотрели в маленькое окно, пытаясь угадать, что там за ним. Я сказал:

— Окно другого дома.

— А по-моему видно парк.

— Какой такой парк, мы даже не проходили парка!

— По-моему отсюда должно быть видно мост.

Вирсавия сидела, обняв подушку. Она одна не участвовала в разделе наших общих богатств, пила свой обезжиренный молочный коктейль и покачивалась, следя за снежинками. Я вдруг вскочил, принялся расхаживать по комнате.

— Дамы-дамы-дамы, и господа, мы на пороге величайшего открытия! Сэр, десять из десяти, еще немного, и мы изменим мир!

— Я думаю, нас примут за сумасшедших, — сказал Леви.

— Даже если так — мы все равно будем первые, кто скажет правду. Джордано Бруно, к примеру, вообще сожгли на костре. Нам грозит разве что какой-нибудь иск от правительства!

Я пощелкал пальцами, повторяя:

— Джордано Бруно, Джордано Бруно, Джордано Бруно.

Мир, казалось, разгоняется. Я чувствовал его биение, я вдруг понял, что действую с ним заодно. Я надкусил круассан, вручил его обратно Лии.

— Я убью тебя, Шикарски.

— Солнышко, в душе ты настоящее сокровище.

Тут она пнула меня под коленку так сильно, что у меня в глазах заплясали остроконечные звезды.

— Успокойся, Шикарски, и больше не ешь мою еду.

Но я не был готов успокоиться. Зато я был готов действовать. Квартирка вдруг показалась мне страшно тесной, мои друзья болтали, а я не мог подключиться к их разговору, потому что имел на каждую реплику по пять ответов, и выбор оказался слишком тяжелым. Учитывая, тем более, что я не понимал прямо-таки всего, что они говорят. Все диалоги словно через вату, но диалоги для лохов, монологи — вот что главное.

— Макси! Макси! Макс!

Леви явно пытался дозваться меня довольно долго, учитывая что он обратился ко мне по полному имени.

— Да-да-да? Тебя что-то беспокоит? Садись, перед тем, как устроить сахарное шоу, я решу все твои мелкие проблемки.

— Ладно, вперед, у меня эпилепсия.

— Пей таблетки по расписанию.

— А ты пил таблетки, Макси?

Я пожал плечами. Это было неважно, и я об этом даже не помнил.

— Лучше скажи, мне причесаться? Мне в первый раз в жизни причесаться, или мир должен принять меня таким, какой я есть?

— Макси, это серьезно, я не хочу, чтобы ты попал в дурку.

— Ладно, — сказал я. — Ну, поехали домой.

Саул засмеялся, а вот Леви остался серьезным. Я прошел в темный коридор, полный фальшивой решимости, мне хотелось дожать этот комичный момент до конца. Тут в дверь позвонил Билли, и я кинулся ему открывать, с собачьей радостью обнял его. Билли сказал:

— Макс, отвали, это новая куртка.

Куртка действительно была новая, кроме того брендовая. Я спросил:

— Спускаешь всю зарплату на шмотье, которое не видно под костюмом медвежонка?

— Одежда для актера почти так же важна, как и внешность.

— Ты забыл про талант, хотя неудивительно.

Билли отодвинул меня, прошел в комнату и объявил:

— Такси будет через десять минут. У меня есть знакомая на шоу «Не сегодня». Я с ней договорился, можете изложить свою чокнутую теорию.

Тут, конечно, все замолчали. Саул спросил:

— А это разве не то шоу, которое вело расследование о плесени в сыре?

— О плесени, — сказал Билли. — Которой в сыре не должно было быть. Это важно.

— Они разве не дают высказываться всяким психам? — спросила Вирсавия.

Билли сказал:

— Слушайте, «Не сегодня» смотрят намного больше людей, чем «Сегодня».

— Потому что они противопоставляют себя официальным новостям, — сказал я. — Рассказывая всякую чушь, которая не имеет никакого значения ни для кого, кроме парочки ушедших в дефект шизофреников.

— Так вы хотите в телик или нет?

Билли стоял перед нами со скучающим выражением лица, но мне почему-то думалось, что он хочет, чтобы мы поехали с ним.

— Тебе ведь не пришлось долго ее уговаривать? — спросил я. Билли пожал плечами.

— Она посмотрела ваше идиотское видео в интернете. Сказала, что это настолько тупо, что может стать сенсацией.

Я раскланялся, сердечно его поблагодарил, посмотрел, как Билли возводит глаза к потолку.

— Короче, она обещала мне помочь, если я вас пригоню. Я начал аккуратно, просто сказал, что мой брат чокнулся.

Тут я Билли даже зауважал.

— Пусть все у тебя будет хорошо, — сказал я, подхватил куртку и выбежал из квартиры. Я несся по лестнице вниз и думал, что даже если упаду — ничего страшного не случится. Слишком все славно складывалось.

Такси уже стояло у дома, и я подумал, что проедусь на настоящей, киношно-желтой машине, с этой покрытой клеточками табличкой. Я сел рядом с водителем, пахнущим табаком и тако мужичком с черными усами.

— Вам стоит гордиться вашей растительностью, — сказал я. — Есть у меня знакомый, который очень гордится своей растительностью. В прямом смысле, у него есть любимый цветок.

Я засмеялся, затем моментально стал серьезным:

— Короче, вы классный. И я классный. Это здорово.

Таксист посмотрел на меня со смесью приязни и недоумения, потом добродушно рассмеялся. Разместить нас в машине оказалось сложно, а Билли наотрез отказался вызывать второе такси.

— Мне его еще оплачивать, — сказал он и закурил свою дорогущую, неоправданно роскошную сигарету.

— Скажи, что ты нашел эту пачку в метро, — пробормотал Эли. В конечном итоге, Леви сложился странным, не слишком физиологичным образом, Лия и Вирсавия оказались на коленях у Саула и Эли, а Рафаэль так прижался к стеклу, что я судорожно вспоминал, где это его необходимо выдавить в случае аварии и размышлял, справится ли Рафаэль с этим.

— Это худший день в моей жизни, — сказал он, и Вирсавия погладила его по голове.

— Ты делаешь все еще хуже.

Но на самом деле в тот момент он легонько улыбнулся. Я хотел над этим как-нибудь пошутить, однако движение машины в артерии дороги так увлекло меня, что я бросил думать.

— А ведь ему все равно пришлось вызвать машину.

— Остался лишь один человек, — сказал я. — Которому пришлось вызвать такси. И этот человек — ты сам.

— Ну и жмот твой брат.

Машина вертелась в рождественском городе, движение стало чарующе ненадежным из-за метели, и таксист выглядел очень напряженным.

— А мы едем участвовать в шоу, — сказал я.

— Это здорово, — ответил он мне. И я понял, что впервые встретил необщительного таксиста. От нас у него явно болела голова. Я обернулся к ребятам.

— Вы готовы, дети?

— Заткнись, Макси! — ответили они почти в один голос.

— Я хочу услышать «да, капитан» или хотя бы «глубже, о Господи»!

Ехали мы долго, и я понял, что мое нервное возбуждение охватило и всех остальных, разве что было чуть менее интенсивно. Еще чуть-чуть, и нас увидит весь Новый Мировой Порядок. Даже если мы будем казаться фриками, найдутся люди, которые нам поверят. А если так, то все это уже не зря. И сколько у меня будет подписчиков!

Телестудия выглядела вовсе не так, как я ее себе представлял. По крайней мере, снаружи. Логотип канала располагался над одной из сотен высоток, в которых тесно дружили стекло с железом. Бок ее украшал большой рекламный щит с непрерывно меняющимися анонсами программ. Мы подождали Билли, посидели у фонтана, где летом, наверное, телевизионщики любили уплетать взятый на вынос ланч. Сейчас было пусто, да и фонтан умер, чтобы возродиться весной. Я закурил, чувствуя себя персонажем фильма. Мне, если вдуматься, и предстояло стать персонажем. Медиа делают из нас картинку, плоский образ на плоском экране, и мне хотелось испытать это, посмотреть на себя отредактированного, выхолощенного, переведенного на язык телеэфира.

— Макси, — сказал Леви. — Если ты хочешь остаться…

— Что?! Ты серьезно? Я за два шага от исполнения мечты всей моей долбаной жизни!

— Ты презираешь телик!

— У меня к нему амбивалентные чувства. У нас созависимость.

В этот момент к студии подъехала еще одна машина, Билли вышел из нее, преисполненный чувства собственного достоинства, свойственного выморочным, опустившимся аристократам.

— Пойдемте, малыши, — сказал он на редкость дружелюбно. Саул спросил:

— А экскурсию нам проведут? Я бы хотел посмотреть на аппаратную.

Я бы тоже хотел.

Внутри сновало множество людей, у меня моментально закружилась голова. Все было блестящее и суетное. Билли сделал один единственный звонок, и ровно через три минуты нас встретила милая, глазастая ассистентка с идеальным естественным макияжем. На ней был строгий костюм, который она наверняка купила в день, когда узнала, что ее берут сюда на работу. Из-за него она выглядела старше своих лет.

— Добрый день! Молодые люди, сейчас с вами поговорит режиссер, съемки через час, но мы успеем вас подготовить.

— Говорите так, как будто у вас тут серьезная контора, и никто из нас не видел передачу про то, что холодильники придумали инопланетяне, — сказал я.

Она засмеялась, потом словно бы устыдилась этого и молча поманила нас за собой. Мы последовали за ней, оставив Билли в холле. Мы проехались в лифте вместе с ожесточенно спорившими о судьбе какого-то сериала сценаристами. Судя по всему, дела у них шли не очень, и ради драмы они были готовы прикончить парочку раковых больных. Это я понимал и ценил.

— Главное, не волнуйтесь, — сказала ассистентка, я все пытался рассмотреть ее имя на бейджике, но она как-то ловко уворачивалась от моего взгляда. — Мы верим вам безоговорочно.

— Мы не чокнутые, — сказал Леви.

— Мистер Филдинг сказал, что…

Тут она замолчала. Я пожал плечами.

— Что мы из клуба при дурдоме.

Она покраснела, и это придало ей какой-то живой, обаятельный вид. Я сразу понял, что она едва закончила университет, и что ей тут не нравится.

— Вроде того.

— У нас нет ни единого шизофреника, — сказала Вирсавия.

— Но у меня шизотипическое расстройство, — добавил Саул. — Я постараюсь больше молчать, чем говорить.

— Говорить буду я, у меня все в порядке.

— У него биполярное расстройство, — сказал Леви. — Но все остальные практически в норме.

— У тебя эпилепсия.

— Это не отражается на моей способности тестировать реальность.

Двери лифта раскрылись, и мы пошли по длинному, узкому коридору, в самый неожиданный момент свернув к двери. Режиссер был человек бородатый и взвинченный, с глазами, в которых еще плескалась вчерашняя вечеринка. Но мне он понравился, потому что дело свое любил, весь его кабинет был усыпан, как снегом, заметками, в которых наверняка никто, кроме него, не разбирался.

На столе у него стоял термос, кофе дымился в чашке с надписью «Кто же здесь босс?». Я облокотился на стол и наклонился к нему, мне хотелось получше его рассмотреть.

— Ну что, сделаете меня звездой? — спросил я. Режиссер смотрел на меня секунд с десять, а потом широко улыбнулся. Эли толкнул меня в сторону.

— Мы хотим рассказать правду. О том, что случилось с Калевом Джонсом.

Саул сказал:

— Но мы не уверены, что это правда.

Вирсавия добавила:

— Зато мы видели кое-что ужасное.

— Да, — кивнул Рафаэль. — Просто не смогли это сфоткать.

— Потому что это нельзя сфоткать, — сказала Лия. Но режиссера не волновало ничто из того, что мы сказали. Кроме, может быть, моей реплики. Он достал сигареты, закурил и выдохнул дым в сторону, его ассистентка приоткрыла окно.

— Приятно с вами познакомиться, молодые люди. Я — мистер Кларк. Вы мне представитесь?

Мы, конечно, сделали это, но одновременно, так что я удивился, когда он различил наши фамилии.

— Макс Шикарски, Леви Гласс, Саул и Рафаэль Уокер, Эли Филдинг, Лия Харрис и Вирсавия Митчелл.

Он щелкнул пальцами ассистентке, как будто она была милой, обученной трюкам собачкой.

— Отдай распоряжения.

— А вы будете снимать нас просто вот так? — спросил Леви. — Без сценария?

— Это ток-шоу, малыш. Если ты хочешь высоких рейтингов, в конце концов, тебе придется отказаться от сценария.

— Значит, вы все-таки хотите, чтобы мы выглядели глупо, — сказал Саул. Я отмахнулся:

— В телике все выглядят глупо.

Взгляд мистера Кларка стал на редкость холодным.

— Так вы хотите рассказать свою историю?

— А вы хотите стать акулой в мире шоу-бизнеса?

— Вы мне нравитесь, мистер Шикарски. Что-то может получиться. Мисти, как там записи и фотографии, связанные с Калевом Джонсом?

— Я сейчас уточню.

Мисти покинула нас, непрерывно отдергивая юбку, чтобы скрыть свои симпатичные колени. Мистер Кларк еще некоторое время смотрел на нас, у него был взгляд художника.

— Мы не пустим запись, если вы не будете интересными.

Правда его, вероятно, вовсе не интересовала. Его интересовала возможность нам не платить. Это становится действительно важным, когда принадлежишь к огромному медиа-холдингу. Максимизация результатов при минимизации затрат, этика в полнолуние становится экономикой. Мистер Кларк смотрел на нас, и я впервые понял, что оценивают мою внешность, и движения, и манеру говорить. Мой, можно сказать, товарный вид. Я не думал, что в дешевых ток-шоу такие мелочи могут иметь значение.

— Я понял! — сказал я. — Леви, все очень просто! Транснациональные корпорации это юридические лица, фактически люди, субъекты, такие монстры Франкенштейна, а люди — это товар, продукт. Кто об этом писал? Кто об этом писал, а?

Леви пожал плечами.

— Маркс, наверное.

На этот вопрос он всегда отвечал одинаковым образом. Мистер Кларк улыбнулся, потом полез в ящик стола.

— Типовые договоры, — сказал он. — Вам нужно это подписать.

Свой я даже читать не стал, оставил подпись там, куда мистер Кларк ткнул толстым пальцем с подрастающим ногтем. Вирсавия и Эли тоже себя этим не утруждали, зато Саул, Лия, Рафаэль и Леви стояли со своими договорами долго, а Леви еще и частенько спрашивал какие-то скучные юридические подробности. Я не мог найти себе места, не слушал его вопросов и не совсем отдавал себе отчет в том, что происходит. Даже снег за окном, казалось, кружился быстро, словно Господь включил быструю перемотку.

Мистер Кларк говорил:

— Наша ведущая с вашей концепцией в общих чертах ознакомлена. Она будет задавать вам наводящие вопросы. Все нужные врезки мы пустим потом. Фото и видео, к примеру, надписи. Ваша задача поговорить с ней, как можно более непринужденно. Расслабьтесь, мы вырежем все ненужное.

— А если вы вырежете что-нибудь нужное нам? — спросил Саул. Мистер Кларк пожал плечами, отпил кофе, поморщился от его жара.

— Мы отправим вам видео для согласования.

Мистер Кларк хлопнул в ладоши, спросил, готовы ли мы гримироваться и снова вызвал Мисти, чтобы она проводила нас в гримерку. Отдельной гримерки, как в фильмах про кинозвезд, нам, конечно, не полагалось, так что все мы имели удовольствие слушать вопли Леви о том, что сейчас он начнет задыхаться. Мне было искренне жаль девушку, которая им занималась.

Я сам попал к девчонке, которая с первого взгляда очень мне понравилась. На ее фиолетовом шарфе болталась брошка с синим мультяшным глазом. Ей не хватало короны на голове, она выглядела не просто крутой, но так, словно поймала волну, и это исходило от нее. Она была девчонка-Курт Кобейн в драных джинсах и растянутом, беспримерно классном свитере. У нее были ловкие, красивые руки и внимательные, зеленые глаза.

— Моя мама — визажист, — предупредил я. — Если вы сделаете что-нибудь противоправное, я пойму.

Она улыбнулась уголком губ.

— Не поймешь, — сказала она. — Ни у кого еще не получилось.

Я засмеялся, и она подождала, пока я закончу.

— А правда попасть в телик так легко? — спросил я.

— У меня есть знакомая, которая утверждает, что для этого достаточно съесть просроченную «Филадельфию».

Тут взгляд ее мгновенно изменился. Она как будто подметила во мне какую-то мелочь, и вид у нее стал почти нечеловеческий — распахнутые зеленые глаза, чуть склоненная набок голова.

— Ты — девчонка из крипи-тредов, — сказал я.

— А ты радио-мальчик. Помолчи.

Голос у нее был мягкий, поэтому «помолчи» получилось совсем не обидным, и я даже послушался. Я любовался на ее сосредоточенный взгляд и на странную мимику, и мне казалось удивительным, что можно одеться как героиновая девчонка из времен, когда все зависали в гаражах, но выглядеть как мертвая, викторианская, вечная молодая леди.

Она делала со мной все эти штуки, все, что мама называла коррекцией и выравниванием тона. Мама говорила, что камера — как злобная бывшая, она найдет все твои недостатки и с радостью их продемонстрирует. Я посмотрел на бейджик девушки, увидел, что она — мисс Паркер и улыбнулся.

— У тебя классные синяки под глазами, — вдруг сказала она, и мне стало приятно, что мисс Паркер хочет не только превратить меня в симпатичную картину, которую сможет переварить взгляд камеры, но и видит во мне реальном что-то особенное.

Короче, ей удалось меня полностью очаровать, и я сказал:

— Когда я стану звездой, ты будешь моим визажистом?

— Когда ты станешь звездой, — сказала она, и я не понял, положительный это ответ, или все-таки нет.

В общем, мне стало ужасно жаль, когда нас отправили на студию, то есть в ту ее часть, где, собственно, и происходит магия. Я рассматривал камеры и софиты (или как там назывались эти штуки, которые «да-будет-студийный свет», и которые добавляют теней на лицо, на что все время жалуется мама).

— Зацени магию, Леви!

— Стремно это все. Может, домой поедем?

— К мамочке хочешь?

— Отвали, Макси!

Я посмотрел на потолок с этими фонарями, затем на занятых, безразличных к нам операторов. Все это было страшно интересно, ново. И у меня было странное ощущение от того, что комнатка, которая казалась мне герметичной (два бежевых дивана, стеклянный столик с бутылками воды от спонсоров и кресло ведущей), на самом деле продолжалась чисто техническими штуками: черными взглядами камер, операторами в кепках, лампами. Как будто то, что казалось реальным прежде, расширялось. На стене позади нас был зеленый экран, туда проецировались потом все эти видео, результаты опросов и виды ночного Дуата. Ведущая уже сидела в кресле, у нее был раздраженный вид, она взглянула на нас так, что люди похрупче меня могли бы и поежиться. Эли вот шепнул мне:

— По-моему она злобная.

— Какого хрена они опоздали? — бросила она Мисти. — Я, мать твою, здесь вечно должна сидеть? Мисти, еще один такой прокол, и ты полетишь сажать апельсины обратно в долбаный пригород долбаного Дильмуна первым же рейсом. И ни один долбаный трудовой кодекс меня не остановит.

— Вы повторяетесь. Если вы еще раз произнесете слово «долбаный», — сказал я. — Вам тоже придется сменить профессию.

— Это тот гребаный чокнутый ребенок? — спросила она у Мисти. — Надеюсь, он достаточно чокнутый.

По крайней мере, моим советом она воспользовалась. У Мисти дрожал голос, она убрала прядь волос за ухо, почти прошептала:

— Садитесь, как вам удобно, хорошо?

Может, и правда лучше апельсинки выращивать где-нибудь под Дильмуном. Я слышал, как Вирсавия шепчет что-то вроде:

— Прославься, прославься, прославься, милая, стань звездой.

Эли сказал:

— Мы делаем это ради Калева, Вирсавия!

— Его родители нас возненавидят, — сказал Саул. Я тоже об этом думал, но отступать было некуда. Если об этом не рассказать — никто никогда не узнает. Правда, истина и после правды — это не только мой статус в Фейсбуке, но и мое жизненное кредо.

К нам ко всем прицепили маленькие, смешные, словно шпионские микрофончики. Я сел между Леви и Лией, прямо напротив ведущей. Она была такая блестящая, плотно накрашенная блондинка, с прической волосок к волоску и очаровательным, чуточку детским лицом, черты ее полностью противоречили впечатлению, которое она на нас произвела. Я склонился к Лие:

— Солнышко, ты же не отдрочишь мне?

— Тебя непременно возбудит камера, так что наверняка — да.

Кто-то, кого я даже не увидел, дал команду «снимаем!», и я подумал, что все заработало. Леви рядом со мной завозился. На лице ведущей, за секунду перед командой, лампочкой зажглась очаровательная, бумажная улыбка.

— Доброй ночи, дорогие телезрители. С вами Энн Вандер и «Не сегодня». Не сегодня выборы, не сегодня налоги, не сегодня просроченные кредитные карты, не сегодня сокращения на работе. Погрузитесь в мир самых странных событий Нового Мирового Порядка. Сегодня у нас особый выпуск, школьники из Ахет-Атона, городка, где разыгралась трагедия Калева Джонса и его обидчиков, расскажут нам что-то, что может кардинально изменить наши представления о личности убийцы.

Объектив большой камеры повернулся в нашу сторону. Леви шепнул мне:

— Прекрати улыбаться, ты выглядишь как чокнутый.

Я наклонился к нему и сказал:

— Я и есть чокнутый.

Я был почти уверен, что мою реплику услышат. И мне это нравилось. Мне вдруг все стало очень нравиться. Энн Вандер повернулась к нам, одарив нас нежной улыбкой, которой я бы теперь ни за что не поверил.

— Некоторые из телезрителей наверняка уже увидели ваше видеообращение. В нем вы утверждаете, что Калев подвергся влиянию какой-то сущности.

Тут она сделала паузу, и я подумал, что в нее стоило бы вставить закадровый смех. «Не сегодня» было особенной программой. Циничной до невозможности и далеко не такой простой, как казалось. Телеведущая, нормальная до тошноты, говорила с разными фриками, и в этом контрасте была самая суть. Энн Вандер как бы шептала людям по ту сторону экрана «ну мы-то с вами знаем», и возносила тем самым телезрителя на недостижимый уровень морального превосходства. Я увидел в кресле мистера Кларка. У него был очень довольный вид, но он явно был бы не против закурить и нервничал по этому поводу.

Я сказал:

— Привет-привет-привет. Да, у меня есть подозрение, что мы раскрыли заговор столетия. Это даже круче известия о том, что правительство фторирует воду!

Эли сказал:

— Калев Джонс ни в чем не виноват.

Вид у него был самый отчаянный, и я подумал, что мои маленькие садисты перед теликом непременно насладятся.

Вирсавия блестяще улыбалась, Рафаэль смотрел в диванную подушку, Лия сложила руки на груди, всем видом выражая пассивную агрессию, а Леви дрожал. Только Саул держался легко и непринужденно, как и везде.

— Я кратко изложу в чем суть, — сказал я. — Вы не против?

Энн Вандер кивнула, сказала свое хорошо артикулированное «да, пожалуйста», и я подумал: это совершенно незаметно, что ты долбаная стерва, Энни.

— Дорогие друзья, вы же знаете, что за семь шагов от любой статьи в Википедии можно дойти до Гитлера. И это не случайно. История Калева Джонса тоже начинается с Гитлера.

— Макси, — прошептал Леви, но я его уже не слушал. Внутри меня все кипело, и я должен был говорить.

— Как и вся наша цивилизация, родные и близкие, эта история начинается с преступлений и ужасов Второй Мировой Войны и десятилетия до нее. Послушайте, в мире много неизведанных фактов: почему дантисты дерут с нас столько денег, куда девается зубная фея, когда мама и папа начинают экономить, кто лишил девственности мою подружку Лию.

— Я не твоя подружка, Шикарски, — прошипела Лия. Она ударила меня по ноге, и мистер Кларк улыбнулся. Я вспомнил его завет вести себя непосредственно.

— И почему она не моя подружка? — закончил я. — Но самое главное, родные и близкие, какого черта мы все-таки убиваем людей? Я сейчас не буду обелять человечков, и это не закончится ревизией Холокоста, расслабьтесь и слушайте. Моя мысль предельно коротка: мы пролили море крови, и это пробудило что-то, пришедшее неизвестно откуда и неизвестно почему. Зато известно — зачем. Я не знаю, это может быть существо из влажных фантазий Говарда Филлипса Лавкрафта, или какая-нибудь древняя желтоглазая солярная дрянь, но оно здесь, и оно питается кровью и смертью. И мы все, да-да, вы там, у телика, тоже, служим ему. Наши мертвецы, наши убийцы, мы все кормим его. Мир сходит с ума, ребята, он превратился в шоу «Все звезды», где солирует группа «Тайгер Форс».

— Это дивизия, которая устроила резню в Сонгми?

Я щелкнул пальцами, сказал:

— Спасибо, Саул. Теперь все могут почувствовать себя умничками, а не только я.

— Не за что.

Саул самодовольно улыбнулся, и я подумал, что это будет крутой кадр. Я и не заметил, что вскочил с дивана и стою прямо перед столом. Энн Вандер улыбалась, как мой психиатр.

— Мы служим ему, — сказал я почти с отчаянием. — Политики, которых мы выбираем. Программы, которые мы смотрим. Но для вас это метафора. А для Калева — больше нет. Он писал о желтоглазом боге, и говорил о голоде, он рисовал спирали. И, знаете, такие же спирали вы можете найти на могилах людей, погибших в самых современных катастрофах.

Под взглядом телекамер эта идея стала казаться мне все более шизофреничной, но Калев должен был хотеть, чтобы мы рассказали это.

— Он был одержим этой тварью. Как и многие, очень многие преступники. Серийные убийцы, поехавшие, которые решают пострелять в школе, террористы, решающие подорвать вашу станцию метро. Может быть, каждый гребаный политик, начинающий войну, одержим им.

Леви сказал:

— Ты съехал к политике.

Энн Вандер обратилась к нему, воспользовавшись моментом.

— А что вы думаете, мистер Гласс?

— Я думаю, что от софитов у меня может начаться эпилептический припадок.

Он на секунду замолчал, а потом добавил:

— Но Макси не врет. Мы видели кровь. Могила Калева кровила.

Я засмеялся:

— Как в том суеверии про то, что из мертвого пойдет кровь, если подойдет убийца. Но нам повезло, что Калев Джонс — убийца Калева Джонса.

— Вы не понимаете, — сказал Эли. — Мы — друзья Калева.

— Не все, — добавила Вирсавия. — Но вы должны знать о том, что мы увидели. В могиле Калева живут светлячки.

Тут я сразу вспомнил все видео, где шизофреники рассказывали о магических полях и живущих внутри них диковинных зверях.

— Они были такие блестящие, такие жирные, — продолжала Вирсавия. — Это были части бога.

Тут ее голос вдруг набрал силу:

— И вы нам не поверите, — сказала она, тряхнув головой, и я увидел, как блестки осыпаются с ее похожих на рожки пучков. — Но послушайте, мы видели это все вместе. Эти существа реальны. И они едят наших мертвых, или пьют их кровь, или что-то там еще. В мире происходит, блин, что-то, чего мы не понимаем. Это нельзя сфотографировать, но не все, у чего нет фотки, выдумка. Это так бредово, так глупо звучит. Но каждый из вас должен подумать об этом, хотя бы минуту. Под землей живут гребаные твари. Их много. И они часть какого-то чудовища. Мы сможем с этим что-то сделать, как с глобальным потеплением или…

— С ним ничего не сделали, — сказал Саул. — Это все еще проблема.

— Заткнись! Короче, мы пришли сюда не потому, что мы поехавшие.

А мы были поехавшие, факт оставался фактом.

— А потому, что мы друзья Калева! — снова сказал Эли. Мне захотелось рассмеяться, каждый из нас гнул свою линию, и Энн Вандер даже не приходилось работать.

— Он был хорошим человеком, — продолжал Эли. — Он бы никогда-никогда не сделал ничего такого. Я знал его. Он любил арахисовое масло, и карамельки, и гонять на велосипеде, и «Доктор Пеппер», и у него был «Твиттер», короче, он был как все. Он не был злым. Что-то заставило его, что-то большое и страшное. Это нужно остановить.

Энн Вандер улыбнулась Лие. Она спросила:

— Добавите что-нибудь, мисс Харрис?

Тут Лия грязно выругалась. Этого я от нее и ожидал.

— Не смотрите на нас так, как будто мы чокнутые.

— Но мы чокнутые, — сказал я.

— Да заткни ты пасть, Шикарски. Мы все это видели. Каждый из нас. Тащите детектор лжи, давайте клясться на Библии.

— Я не могу, я — еврей.

— Еще одно слово, и ты — покойник. Мне плевать на Калева Джонса, но я хочу чувствовать себя в безопасности.

Энн Вандер тут же стерла улыбку со своего лица, спросила:

— Может быть, вы замечали, что Калев Джонс ведет себя странно? Прежде, чем все случилось, слышали ли вы какие-то тревожные звоночки?

Леви и Эли одновременно сказали:

— Голод.

Затем они наперебой рассказали историю Калева, ту, что я уже слышал. О том, как Калев убил два раза, а потом умер. Вернее, убил три раза. Энн Вандер делала вид, что слушает. Воистину, хорошо, что она не стала психотерапевтом. Она спросила у Саула:

— А вы, мистер Уокер, что думаете об этом? Вы видели Калева Джонса?

— Никогда. Меня недавно усыновили. Хотя на фотографиях видел.

Я подумал, что Саул наверняка думает о своем любимом цветке, может быть, вспоминает, укрыл ли его одеялком. Вид у Саула был совершенно отсутствующий.

— Я люблю тебя, — пробормотал он, и я понял, что угадал.

— Что, простите?

— Нет, это я цветку.

У Мистера Кларка было лицо человека, узнавшего о крупном выигрыше в лотерею. Рафаэль молчал, и даже когда Энн Вандер спросила его о том, какие отношения были у Калева и убитых им хулиганов, он ответил только:

— Я не знаю.

Я был уверен, что Рафаэля не вырежут при монтаже — он был невероятно трогательный социофоб. Все мы были очень трогательной компанией. Мы говорили еще некоторое время, ругались, перебивали друг друга, и я заметил, что Энн Вандер общается с нами, как с маленькими детьми.

— Осторожнее с этим, — сказал я. — Мне четырнадцать, и я знаю об Иди Амине все.

— Осторожнее с чем? — спросила она. Я растерялся, потому что был уверен, что все сказал. Мистер Кларк показал мне большой палец, и я улыбнулся. Я погладил по голове нервного Леви и снова вышел к столу.

— Это, блин, обалденно, — сказал я. — Спасибо маме, папе и киноакадемии. Но давайте не забывать о мертвецах. Мы не готовы забывать о мертвецах. О призраках.

В этот момент за одной из камер мне почудился Калев. Он был в окровавленной операторской кепке, и он улыбался. Видение длилось всего секунду, но я был уверен, что это не галлюцинация. Хотя, наверное, многие поехавшие в этом уверены.

— Пусть лучше убьют тебя, — сказал я. — Но не преступи черты!

Затем я сказал:

— И эти — одни в своей смерти,

Уже забытые миром.

Как голос дальней планеты,

Язык наш уже им чужд.

Когда-то всё станет легендой,

Тогда, через многие годы,

На новом Кампо ди Фьори

Поэт разожжет мятеж.

Лия засмеялась. И, Господь Всемогущий, насколько же мне нравилось, как я читаю.

— Отличное завершение для этой пламенной речи, — сказала Энн Вандер. — Это ваши стихи?

Я покрутил пальцем у виска.

— Это Чеслав Милош.

Они должны были это вырезать, но я не боялся. Я уже ничего в целом мире не боялся. Я сел на удобный диван и почувствовал, что мы ведем такую непринужденную беседу, приложил бутылку к горячему лбу, словом, ощутил себя как дома.

— Итак, спасибо, что были с нами, дорогие телезрители, — сказала Энн Вандер, сладко улыбнувшись. — Сегодня нам всем есть над чем подумать.

— Снято!

Энн Вандер тут же изменилась в лице, она возвела глаза к потолку.

— Они просто чокнутые!

К нам она даже не обращалась. Я вдруг засмеялся, оттого, что мне было хорошо, и оттого, что мы сделали все то, во что я даже не верил. Это были мои сорок минут славы. Леви приложил холодную руку к моему лбу.

— Тебе нужен литий, — сказал он. Я улыбнулся ему, я видел его как никогда ярко.

Потом я узнал, что это они тоже сняли.

Лайфстрим

Я закурил, рассматривая свое изображение на экране планшета. Я сам себе улыбался. Комментарии текли сплошным потоком, я давно уже отчаялся читать все. Я выхватывал отдельные фразы из этого бурного моря слов, как маленьких рыбок. Меня спрашивали: Меви реален?

Я засмеялся, щелкнув на комментарий, приклеивая его внизу экрана, чтобы все пользователи видели этот высокоумный вопрос.

— О, конечно, Меви реален, — сказал я. — Меви — самая реальная реальность. Мало в чем я могу быть так уверен.

Я широко открыл рот и высунул язык, изображая порно-звезду, потом затянулся, выпустил дым прямо в камеру, наблюдая, как затуманивается на секунду мое лицо. Читать комментарии было занятием успокаивающим, почти медитативными. Что может быть лучше, чем смотреть на то, какими стремными могут быть люди с незнакомцами? Так много предположений.

Девочки в комментариях бурно радовались моему заявлению о Меви. Так они называли нашу с Леви пару. Я даже нашел на Тумблере одноименное сообщество, в котором девчонки выставляли наши фотки в венцах из сердечек и резали гифки из финальной части интервью, когда Леви советовал мне принять литий. Этот кадр пустили после титров, и он чрезвычайно понравился девочкам, которые в обычной жизни и внимания бы на такое не обратили.

Короче говоря, существовало целое сообщество людей, свято убежденных, либо же желающих думать, что я — гей. Мне, может быть, хотелось разочаровать их, но Вирсавия сказала, что это невозможно, и я решил расслабиться. Для этого пришлось постановить, что Меви мне нравится больше, чем всякая экзотика вроде Сакси. Такова цена славы, думал я. А что еще?

Во-первых, девчонки считали меня горячим. В старой доброй дилемме о том, Иосиф Прекрасный я или все-таки лягушка, победил с большим отрывом первый вариант. То есть нет, девчонки все еще делали коллажи со мной и лягушками, но все это было выполнено с обожанием, и я не расстраивался. Горячее меня был разве что Рафаэль, но он сам был этому не рад.

Во-вторых, в интернете имелись мемы со мной. В основном они были про то, что я — поехавший, но остаться для вечности можно в любом качестве, я был не против.

В-третьих, «Ахет-Атоновские детки» стали феноменом. Мы были популярны, как персонажи какого-нибудь долбаного сериала от «Netflix», и в то же время мы были реальны, абсолютно реальны. Я понятия не имел, как и когда Господь успел сделать меня звездой, все произошло так стремительно, что голова до сих пор кружилась. Все эти события были небезынтересны с точки зрения социальной динамики и всей этой чуши, которую впихивают в глотки студентам, чтобы снизить их тревожность от мира и повысить показатели успеваемости. Короче говоря, мы стали героями сериала, который даже не нужно было снимать. Впрочем, ходили слухи, что вскоре нам поступит предложение, от которого невозможно отказаться (но Рафаэль все равно откажется), и про нас снимут фильм. Фильм про долбаного Макси Шикарски и его долбаных друзей. Энн Вандер визжала бы, возможно даже от счастья.

В общем, мы превратились в персонажей какой-то заумной медиа-игры. Сначала я думал, что это быстро пройдет, интернет обладает вечной памятью, однако с сосредоточенностью у него проблемы. Я некоторое время радовался, думая о том, что незнакомые нам люди на другом конце мира присылают друг другу фотки Рафаэля, когда хотят посмеяться над тем, как они стеснительны. Это было освобождающе прекрасное знание, и я понял, что живу ради славы.

Люди в интернете обожали нас за то, что мы чокнутые, и странные, и несем полную чушь перед камерами. За этот месяц нас приглашали в десяток программ, а двое репортеров даже были у меня дома. Им пришлось пообщаться не только со мной, но и с папой. Я только надеялся, что никто из них не повесился после этих жизнеутверждающих бесед.

А еще какая-то прикольная художница нарисовала про нас настоящий комикс, с приключениями и фактами из Википедии, которыми я сыпал на каждой странице. Она даже выдумала нашего врага — древнего бога, который выглядел как огромный, желтый глаз. Короче говоря, мое Эго дошло до некоей сингулярности: плотность комментариев в интернете была так велика, что совпадала с температурой моего члена, когда я их читал. В общем, в какой-то момент я перестал успевать читать все о нас (туториалы о прическе Вирсавии, домыслы о том, кто настоящие родители Саула, фанфики про грустноглазого, сходящего с ума от эпилепсии Леви). Затем я перестал понимать, что пишут обо мне (картинки и гифки, призывы к революции от моего имени, принты для футболок, споры о том, могу ли я сравниться со старым добрым Че, оккупировавшим революции и футболки задолго до меня), и это было странное ощущение. Как будто ты тонешь, и в то же время смотришь на себя тонущего, даже пытаешься схватить за руку, но тебя неизбежно уносит. Какую-то часть тебя, образ, наверное. Короче говоря, интернет был полон моих доппельгангеров, и я чувствовал себя брендом.

Зато теперь я зарабатывал больше мамы. По крайней мере, нам заплатили за десять из десяти передач после «Не сегодня».

— Больше мы никогда так не продешевим, — сказала мама, когда я все рассказал ей о нашей поездке в Дуат.

Короче говоря, я был секс-символом, символом поехавших, символом борьбы с Системой (что было забавно, потому что Система-то и вынесла меня на кипящую поверхность цифрового мира), и вообще больше символом, чем человеком. Мне казалось, что я истончался и исчезал, Вирсавия говорила, что чувствует себя так почти всегда.

Кстати говоря, у ее бьюти-блога теперь был почти миллион подписчиков, так что она периодически поднимала важные темы вроде анорексии и деперсонализации, говорила на них открыто, искреннее и с таким принятием, что люди начали слать ей фотографии своих свежих порезов. Казалось, Вирсавия знала, что с этим делать.

Люди любили нас и одновременно ненавидели. Иногда даже одни и те же, после некоторых интервью фанаты громко отказывались от нас, а ненавистники признавали, что у нас есть определенное обаяние. Люди указывали Вирсавии, как одеваться, чтобы не выглядеть, как шлюха, желали мучительной смерти Леви, смеялись над детством Саула, и, хотя ничему из этого не удалось меня шокировать, а некоторые ругательства я даже внес в свой лист ожидания клевых фраз, мне было странно оттого, что люди могут испытывать что-то настолько сильное (и, в сущности, неважно, в какую именно сторону пойдет это чувство) к школьникам из крошечного, смертельно скучного городка.

Нас осуждали за то, что мы используем смерть Калева, чтобы прославиться.

Нас обожали за то, что мы свихнулись от потери друга.

Нас подозревали в том, что мы — проект какого-нибудь амбициозного режиссера.

Нас уважали за нашу смелость.

Короче, мы стали медиа-вирусом, с которым можно пообщаться.

Я сказал:

— Итак-итак-итак, о чем бы еще вам рассказать? Радио Ириска немножко вырубается.

Тут же посыпались просьбы не уходить, и я подумал, вот будет отстойно, если я никогда не смогу уйти и умру от истощения. До этого, правда, было еще далеко, но перспектива виделась. Я сказал:

— Вам повезло, что я такая истеричка. В противном случае, я предпочел бы есть, пить и спать вашему бесценному обществу.

Я им подмигнул, вернее не им, а камере, но у меня вдруг сложилось впечатление, что я флиртую. В этом, наверное, и была суть популярности. Мне нравилось, что они хотят меня в том или ином смысле (понять, убить, трахнуть, унизить, поцеловать, похвалить).

Интересно, подумал я, а когда я буду играть в фильме самого себя, мне дадут сценарий с собственными репликами? Какой классный абсурд!

— Кто самый сладкий мальчик в интернете? — спросил я. — Кто первый напишет «Рафаэль»?

О, и, конечно, я забыл, четвертый пункт, еще одну новую, странную вещь.

В-четвертых о Калеве Джонсе все забыли, исключая авторов грустных фанфиков и воинствующих поборников аморальности нашей славы.

Что до нашей теории, я уже не был уверен в том, что все это — чистая правда. Мне казалось, что события, произошедшие со мной до съемок, были сном. Я все еще помнил, что мы видели, но все это отдалилось, и иногда я не мог поверить, что мы говорили о голодном желтоглазом боге, считая, что он существует. Наверное, дело было в том, что я слишком долго пересматривал запись. Если повторять слово достаточно часто, оно превратится в бессмыслицу, в странный набор звуков. Параноик с неизбежностью предположил бы, что здесь и кроется ответ на вопрос «почему мы?». Дело было не в том, что мы, в отличии от большинства шизофреников с «Не сегодня», симпатичные подростки, и не в моем особом обаянии, а в том, что в эпоху постправды достаточно повторять что-то достаточно часто, и это перестанет существовать. Но у меня никогда не получалось задуматься об этом всерьез, слишком глупо все выглядело.

Если бы месяц назад мне сказали, как изменится моя жизнь после смерти Калева, я бы, наверное, не поверил. И никто из вовлеченных в эту странную ситуацию не поверил бы. Но в этом и была прелесть жизни по сравнению со скатившимися после второго сезона сериалами. Я не мог предугадать сюжет.

— Итак, дамы и господа, о чем поговорим сегодня? О политических кампаниях поздней сталинской эпохи? О странных сексуальных фетишах? Кто-нибудь знает, что Саддам Хуссейн писал любовные романы? Почему я вспомнил об этом? Все просто: сначала усы, затем странные сексуальные фетиши. И если еще кто-нибудь спросит, обрезан ли я, мне придется поставить этому видео такой рейтинг, который не позволит мне самому смотреть его.

Почти все было славно, и я понял, что быть счастливым реально даже в четырнадцать лет. И даже в Ахет-Атоне. Но, по закону сохранения энергии, я имел приоритетное право на что-то очень плохое. За этот месяц у Леви случилось семь припадков. Очень много, особенно учитывая его обычное состояние. Я боялся, что он умирает. Леви боялся, что он умирает. Родители Леви испытывали схожие опасения, и даже учительница литературы стала к нему мягче. Я не мог представить, что Леви исчезнет навсегда, что у меня может не быть лучшего друга, что однажды он скажет мне что-то, и это будет последний раз, когда я услышу его голос. Я ведь пережил смерть Калева, но теперь снова был беззащитен перед ней.

Я старался не думать об этом, но с темнотой эти мысли возвращались. Леви тяжело болел, и я не знал, смогут ли врачи сделать с этим что-нибудь. Конечно, при ближайшем рассмотрении угроза смерти была не такой уж явственной. Но, когда Леви не думал об отеке мозга или легких, он предполагал, что вскоре у него наступит деменция, и тогда я тоже потеряю его. Словом, по мнению Леви, мне предстояло потерять его в любом случае. Он считал, что хорошо все не станет ни при каких обстоятельствах, и читал статьи на сайтах хосписов, где доморощенные психологи советовали, как лучше пройти через торг, гнев и все другие станции до самого принятия. Я так хотел, чтобы с Леви все было в порядке. Я отдал бы все, даже свою обожаемую славу. Но не было Господа Бога, который спустился бы с небес по лестнице Иакова, или что он там для построил для сообщения с нашими местами, и сказал бы: Макси, делай вот что, чтобы было хорошо.

Кто-то чуткий и эмпатичный написал мне, что я загрустил. Было приятно выхватить в потоке именно это сообщение. Я нажал на него, прикрепляя, и улыбнулся.

— Зацените эмпатичного пользователя Люси-в-облаках. Восславим Господа за умение различать невербальные сигналы!

Я мог смеяться сколько угодно, но эта Люси-в-облаках сразу же вызвала у меня вполне искреннюю симпатию. В моем новом, сияющем мире, где люди представляли, как снимают с меня одежду, хотя мне не исполнилось пятнадцать, я ощущал острую потребность в сочувствии от незнакомцев. Это позволяло мне подзарядиться и продолжить верить в человечество вместо того, чтобы непроизвольно вытирать ладони о джинсы после чтения комментариев под моими фотками в школьном альбоме.

— В порядке ли я? О, более чем. Кто-нибудь уже знает, есть ли в интернете порно про меня? Я хочу пройти через правило номер тридцать четыре, как через инициацию. Тем более, что для этого не нужно символически умирать и таскаться по лесам.

Я засмеялся:

— Хотя если ты порноактер с тобой и это может случиться. Давайте не забывать, натирая себя в разных интересных местах под разные интересные видосы, что порнобизнес — жестокая, бесчеловечная, перемалывающая людей индустрия. Диссоциация себя с собственным телом, венерические заболевания, химические зависимости, поломанные судьбы и травмы половых органов. Держите все это в голове, потому что, я уверен, вас это возбуждает. Меня — так точно! Я проецирую не просто так, а наполовину осознанно! И мастурбирую так же!

Формат лайфстримов нравился мне за возможность вести нарциссические монологи, игнорируя реплики собеседников. В реальности это тоже было возможно, но сделало бы меня неприятным собеседником, которому вручали бы визитки все окрестные психотерапевты. Когда число моих собеседников равнялось тысяче, у меня было девятьсот девяносто девять уважительных причин их игнорировать. Я закурил очередную сигарету, с тоской посмотрел на пепельницу, полную моих шагов в сторону саркомы.

— Я слишком много курю, — сказал я. — Как и всякий нормальный орально организованный человек. Еще грызу ногти, болтаю без умолку, жую жвачку. Да что там, Меви реален по этой же причине.

Я засмеялся, представив эту цитату в каком-нибудь коллаже с нашими фотографиями, который загрузят на Тумблер сегодня вечером. Тут у меня зазвонил телефон, я увидел на экране имя Леви.

— Привет, Леви, — протянул я, подмигнул камере, надеясь, что девчонки, живущие на другом конце мира, снимают свои мокрые трусики.

— Ты чокнутый! Хватит говорить всю эту хрень, Макси! И не подмигивай им! Они будут думать, что мы — педики!

— Ну-ну-ну, — сказал я успокаивающе.

— Ты что издеваешься? Ты в курсе, как это звучит со стороны?

— В курсе. Я слышу свой собственный голос из твоей комнаты.

— Я должен был следить, чтобы ты не наговорил глупостей. Но ты, блин, уже перешел черту. Макси, прекрати!

— Какая тебе разница, ты все равно не читаешь фанфики.

— А ты читаешь?

— Особенно те, где есть постельные сцены!

— Заткнись!

— Я сейчас включу громкую связь!

— Ты не посмеешь!

И я не посмел, потому что очень переживал за него, потому что все время думал, как он умрет, и что в следующий раз я увижу его в гробу.

— Не посмею, — признал я. — Из-за мрачных готичных мыслей.

— Я умру, и ты пожалеешь о каждой шутке про маму мою.

— Да, стоило трахать ее молча. Многие знания — многие печали.

Леви повторил:

— Ты пожалеешь. Будешь плакать на моей могиле, раскаиваясь по поводу каждого сказанного слова.

— Как мучительно, — сказал я. — Даже думать об этом.

Я смеялся, и в то же время понимал, что все это может быть правдой. У этой депрессивной мысли был потенциал. Что до Леви — слава ему не слишком-то нравилась. Конечно, он не делал из этого такой же трагедии, как Рафаэль, и не вопил о том, что хотел бы быть подальше от общества, однако Леви чувствовал себя неловко. Однажды он сказал мне, что ощущает себя тем парнем из «Шоу Трумана», ну, который Джим Керри, и что ему кажется, будто он сходит с ума.

— Это из-за эпилепсии, — предположил я. То была моя маленькая месть за то, что Леви всюду приплетал Маркса.

— Нет, — сказал он совершенно серьезно. — Макси, все стало странным, таким нереальным, правда?

— Спроси у Вирсавии. Она специалист по этим вопросам.

Короче говоря, Леви правда видел в происходящем нечто пугающее, и хотя он периодически общался с фанатами, в основном для того, чтобы пожаловаться им, чувствовалось, что он невероятно напряжен. Может быть, это вполне нормативная реакция на славу, свалившуюся на твою бедную голову безо всяких предупреждений и усилий с твоей стороны. По крайней мере, Леви не просил маму переехать на окраину Нового Мирового Порядка, куда-нибудь в сторону бывшей Японии. Это уже было достижением в условиях, когда Рафаэль, по сведениям, полученным от Саула, дважды расплакался.

Я хотел сказать что-нибудь ободряющее и, кроме того, обрадовать девочек с Тумблера, но Леви опередил меня. И новость у него была не радостная.

— У меня опять случился приступ. Шесть часов назад.

— Погибнешь во цвете лет, — сказал я, поцокав языком. В груди развернулась боль, я вправду испугался. И в то же время не прекратил трансляцию. Вот это странное, болезненное искажение и интересовало меня больше всего. Мне нравилось, что люди видят меня, когда я страдаю. Это был душевный эксгибиционизм, момент наивысшей, почти эротической искренности, и для этого не нужно было ошиваться около детского сада в одном пальто с заплатками.

Несмотря на то, что Леви явно пришел в себя (был способен на искреннюю злость — это точно), я вдруг услышал в его голосе ту самую, стремную растерянность. Вернее, ее отголосок. Сразу после приступов Леви засыпал, затем некоторое время выглядел так, словно попал в туманный, незнакомый город, где никто не говорит на его языке. Леви говорил об этом так:

— Часть меня отправляется в «Сайлент-Хилл».

Я отвечал:

— Надеюсь, что во вторую часть. Там вот есть фрейдистские отсылки.

Мы смеялись, а затем я понимал, каждый раз заново: часть Леви, очень-очень маленькая, даже и не заметишь пропажи, остается там навсегда.

— Мне приехать? — спросил я сейчас. Леви, я знал, хотя и не видел, покачал головой, затем вспомнил, что мы говорим по телефону и сказал:

— Неа. То есть, не сейчас. Родители опять ругаются. Ты приедешь вечером?

Я кивнул, и Леви это наверняка понял. Потом тоже вспомнил, что мы поговорим по телефону.

— Ага. Вечером. Смотри, чтобы они не развелись, а то я стану твоим папкой.

Леви начал ругаться, как мне казалось, с удовольствием, и я хотел ответить ему, но в этот момент мне на почту пришло сообщение, щелчком возвестив о своем присутствии.

— Кто вообще еще рассылает сообщения на почту? — спросил я не то у Леви, не то у зрителей моей трансляции. — Кроме родителей и педофилов?

Окошко всплыло и погасло слишком быстро, я не успел рассмотреть ни отправителя, ни тему письма.

— Если это какой-нибудь злодей, предлагающий мне что-нибудь сомнительное, вы узнаете об этом первыми.

— Макси, заканчивай уже свою трансляцию, — сказал Леви. — И расскажи мне, что происходит.

Я открыл почту с ощущением, что внутри меня разбился стакан (сложно объяснить, но, послушайте, все мы испытывали его хоть раз перед важным экзаменом или тревожным звонком). Я не знал, чем вызвано это чувство, но секунду спустя, взглянув на адрес отправителя, подумал, что интуицией. То есть, ящик-то был стандартный, гугловский, ничего необычного. Только вот адрес начинался со слова «суперсахар». Я, конечно, сразу все вспомнил, и отдалившаяся было история с голодным желтоглазым богом снова возникла передо мной. Тема письма, впрочем, была самая заурядная. Одно слово: привет! И этот наивный восклицательный знак в конце, как будто мне писала мама.

Я сказал:

— Дорогие друзья, трансляция на сегодня закончена, все, успевшие наделать скринов со мной, могут пройти к своим фотошопам. Спасибо-спасибо-спасибо.

Не став читать комментарии (хотя в тайне я надеялся, что меня призывают остаться), я прекратил трансляцию. Голос Леви был взволнованным:

— Что случилось?

— По-моему, мне написал Сахарок.

Я зажал телефон между плечом и щекой, взял банку с колой, все еще крепко сжимая мышку, не спеша отпил. Мне хотелось отложить встречу с Сахарком.

— Читай, — сказал Леви. — Там наверняка что-то важное.

— Новость о том, что его лишили дееспособности?

Я отставил банку с колой в сторону, перехватил телефон и понял, что дальше отступать некуда. Я начал читать сообщение вслух, надеясь, что это избавит меня от необходимости его осмысления:

— Макс, Макс, Макс!

— Он знает твое имя!

— Все теперь знают мое имя, Леви!

— А, точно, забыл. Читай дальше.

— Ты все правильно понял. Ты все понял неправильно. Но это неважно. Ты сказал это вслух, и что? Они превратили все в линейку комиксов. Макс Шикарски — малолетний шоураннер теории заговора, такой смехотворной, что ее не принимают всерьез даже в дурдоме.

— Он что отчитывает тебя?

— Или она. Слушай дальше. Добро пожаловать в игру, Ириска. Теперь ты знаешь, что будет дальше. Ты будешь развлекать их. Смешнее всего тем, кто знает — все правда. Почему тебе повезло? Зазор между правдой и программой. Попади туда, и ты станешь шоураннером. Хорошо. Хорошо, что это с тобой происходит. Я хочу, чтобы ты понял, насколько они могущественны. Ты — глупый маленький мальчик, если думаешь, что тебя не заметили. Они смотрят на тебя, его глаза смотрят на тебя. Я думаю так: ты нравишься ему. Но это не значит, что у тебя не будет проблем. Береги себя, Ириска. С тобой могут случиться очень разные вещи. Или с кем угодно из твоих друзей. Береги их, Макси. Потому что это могут быть единственные люди на земле, которым ты все еще можешь верить. Мне нужно было предупредить тебя. Он противоречив. Ты нравишься ему, но ты можешь быть опасным. В потенциале ты — самый опасный человек во всем Новом Мировом Порядке. Им повезло, что ты чокнутый. Что ты слишком много шутишь. Ты знаешь о Калеве. Ты видел Калева.

Тут я, конечно, вздрогнул. Все это могло быть бредом сладкого шизофреника Сахарка, но откуда он знал, что я видел Калева тогда, на съемках, и он был почти реален? Я откашлялся и продолжил читать.

— Они уже продали тебя. Ты будешь приносить им кровавые деньги. Но он может передумать в любой момент. Помни о том, что он может передумать. И тогда больше никакого золота. Никаких друзей. Никакого Макса.

Тут я истерически засмеялся.

— Что? — спрашивал Леви. — Что там дальше, Макси?

Я не мог остановиться, я все хохотал и хохотал. Наконец, мне удалось выдавить из себя:

— С уважением, Сахарок.

Тут Леви тоже засмеялся, и я подумал, что это определенно нервный смех, смех, который рождается в страхе.

— Слушай, ты же знаешь, что Сахарок — чокнутый. Не пиши ему ответ, ладно? В смысле не связывайся с ним, иначе он сожжет твою семью. Я серьезно. Помнишь маньячные пятницы?

То есть, некоторый период в наших коротких жизнях (примерно год, с двенадцати до тринадцати), когда каждую неделю мы завершали просмотром какого-нибудь подросткового слешера. Это здорово помогало контейнировать агрессию. Из фильмов о поехавших убийцах Леви вынес кое-что очень важное, сложившее его как личность. Одну простую мысль: любой может быть поехавшим убийцей. И это, блин, правда. Самое забавное в том, насколько это чистая правда.

Я быстро перечитывал сообщение Сахарка, тревога росла, и я закрыл окно.

— Ты думаешь это ничего страшного? — спросил Леви.

— Я не думаю ни о чем, кроме вагины твоей мамаши.

— Да заткнись ты!

— Леви, успокойся, — сказал я. — Все будет в порядке. Сахарок просто троллит людей в интернете, как и все мы на этой грешной земле. Я приду к восьми, ладно? Попробуй еще поспать.

— А если поехавший убийца убьет меня? Он упоминал, что ты видел Калева! Он все о нас знает! Мне конец!

— В это сложно поверить, Леви, но ты — не центр мира. Все будет в порядке, ты смиришься с этой мыслью. Отдыхай, я приду к восьми! К восьми, да!

Я положил трубку, выскочил из-за стола и принялся расхаживать по комнате. Услышав звонок в дверь, я закричал, затем сам себя подверг позору и пошел открывать. Из папиной комнаты доносился храп.

— Восславим Господа, — сказал я. — За «Ламотриджин», или что там заставляет тебя спать восемь часов в день сейчас?

Впрочем, был и другой вариант. Иногда папа храпел специально, чтобы мы думали, что он спит, а не решается убить себя. В последнее время, впрочем, папа правда пошел на поправку, теперь из вымоченной в слезах половой тряпки средней степени отжатости, он превратился в человека, который просто продолбал половину своей жизни, и от этого ему грустненько. Спускаясь по лестнице, я вдруг снова ощутил тревогу, задрожали руки и сложно стало глотать.

— Так-так-так, — сказал я сам себе. — Интересно, Венера родилась из пены морской, и все делали вид, что это нормально? Вот эта прекрасная женщина, значит, самозарождается, а потом идет по своим делам?

Я заглянул в глазок. Этому меня научила история с парнем, облившим меня йогуртом. Он проехал для этого больше сорока миль, что было фактически самым длинным в мире расстоянием, преодоленным человеком ради совершенно бессмысленного действия. Был еще Гитлер с его Польшей, но компетентный совет жюри из меня, меня и еще раз меня, исключил его, потому что он преодолел это расстояние не самостоятельно. Но какова ирония: так истово ненавидеть евреев и, с помощью аннексии Польши и создания Рейхсгау Вартеланд, превратить Третий Рейх в самое еврейское государство Европы. Мои предки, если верить папиным периодам просветления, сопровождавшимся интересом к предыдущим звеньям в цепи поколений, происходили из славного города Люблин.

За дверью стоял Рафаэль, я спросил:

— Кто-нибудь держит дуло пистолета у твоей спины?

— Макси, открой!

— Уговорил!

Я впустил его. Рафаэль был бледнее обычного, руки у него дрожали. Либо какая-то бесцеремонная дамочка села рядом с ним в автобусе, либо ему пришлось звонить в пиццерию, либо…

Додумать свою мысль я не успел, потому что Рафаэль выпалил:

— Ты должен меня спасти!

— От кого?

— От Вирсавии.

— Она хочет тебя поцеловать?

Щеки Рафаэля тут же покраснели, я даже позавидовал такому славному кровообращению.

— Она хочет, чтобы я рассказал вместе с ней о социофобии. Чтобы помочь каким-то неуверенным ребятам.

— Скажи, что сначала ты хочешь помочь сам себе.

— Ты не понимаешь, она уже все решила.

У Вирсавии была одна интересная особенность. Если она задумала нечто, по ее мнению, мудрое, важное и совершенно необходимое, то добивалась своего непременно. Не создали на Земле еще подразделения спецслужбы, способного сорвать планы Вирсавии, в разведку еще не ходило таких смелых шпионов, и в оборот не было введено такого высокоточного оружия.

— Просто сдайся, — сказал я. — Кофе хочешь?

Я обожал спрашивать это у гостей. Вроде очень простой вопрос, а заставляет чувствовать себя таким взрослым. Рафаэль кивнул, и мы пошли на кухню. Пока я занимался кофе, Рафаэль говорил непривычно много.

— Я больше не могу, Макс! Зачем я вообще согласился? Я не знаю, почему я рассказываю тебе все это. Просто я ужасно устал. Попросил маму никогда не звать меня к телефону, сменил почтовый ящик, удалился из всех соцсетей.

— И не помогло?

— Ну, из школы-то я не ушел.

— Резонно.

Я поставил перед Рафаэлем кружку с кофе, пододвинул к нему сахарницу. Он поводил пальцем по кружке, затем отдернул его, может быть, потому что обжегся, а, может быть, потому что сам себе показался глупым.

— Все это ужасно. Они обсуждают меня. Блин, я не могу перестать думать, что люди обсуждают меня, даже когда я этого не вижу. Фантастически много людей.

Я приготовил кофе себе, и мы пошли в мою комнату. Там Рафаэль встал у окна, потому что не смог заставить себя усесться на мою кровать.

— Я решил больше никогда ни о чем не высказываться.

— Игги Поп бы так не поступил.

Рафаэль махнул рукой, и я замолчал, мне стало его жаль.

— Но теперь Вирсавия хочет, чтобы я что-то там сказал. Это снова начнется!

Я лег на кровать и закурил, у меня из головы не выходило сообщение Сахарка. Он угрожал мне? Он предупреждал меня? В одном Сахарок был прав, эта игра так затянулась, я и сам забыл, что мы когда-то думали, будто говорим правду.

— А ты не думаешь, что поможешь кому-то этим? Правда поможешь. Кто-нибудь вроде тебя посмотрит на то, как ты выделываешься, и поймет, что это не так уж сложно.

— Дай мне сигарету.

Я подтолкнул к Рафаэлю пачку, он взял ее и некоторое время крутил в руках.

— Слушай, это ведь просто видео. Ты можешь удалять черновики, пока тебе не понравится то, что ты скажешь.

— Но они все увидят меня. Я не хочу, чтобы меня видели.

— Ага. Таких людей на земле море, брат мой.

— Я тебе не брат.

— Со сложностями в установлении личных взаимоотношений, — продолжал я. — Но если ты сможешь помочь кому-то, это значит, что ты сам станешь лучше, Рафаэль.

— Какая типичная мотивационная речь.

— С героиновыми наркоманами не прокатило. Подумал, может сработает на людях, чьи проблемы — чушь собачья.

Рафаэль закурил, недовольно фыркнул и закашлялся, чем несколько сгладил впечатление.

— Кстати, — сказал я. — Если бы девочки с Тумблера слышали наш диалог, то подумали бы, что мы — отличная пара.

— Что? Я не гей!

— Я тоже. Это им не мешает. Я знаю о них все. Я приручил девочек с Тумблера.

— Хватит гордиться этим.

— Они — мои пираньи.

Рафаэль отпил кофе слишком быстро, снова закашлялся.

— Ты же хотел стать писателем, — сказал я. — Привыкай к славе. Или ты хочешь быть безвестным писателем и умереть в мотеле?

— В данный период своей жизни я хочу умереть в мотеле. Точка.

— Это тебе к моему папе. Думаю, у него есть список подходящих для этого мест неподалеку от строительных магазинов.

Рафаэль помолчал, и я вдруг наткнулся на неожиданное откровение. Ему было уютно рядом со мной. Рафаэль воспринимал меня, как человека, рядом с которым он чувствует себя в безопасности. Все равно что держать в руках птичку. То есть, мне тут же захотелось его раздавить, и одновременно с этим сердце мое переполнилось великой жалостью к нему.

Мы по-настоящему подружились.

— Кстати о Тумблере, ты побеждаешь в опросах про самых сексуальных Ахет-Атоновских мальчишек.

Тут Рафаэль всплеснул руками с несвойственной ему экспрессией, расплескал кофе.

— Да не хочу я побеждать ни в каких опросах! Мне противно! Я не должен был ехать с вами, не должен был там сидеть! Понимаешь? Мне уже четвертый день пишет смски поехавшая девчонка. Она говорит, что хочет убить себя. Ты понимаешь, как я себя чувствую?

— Я блокирую их. Социальный дарвинизм, и все-такое.

— Потому что ты мразь.

Прошла пара секунд, и Рафаэль неуверенно засмеялся. Затем он снова стал серьезным, как угроза очередного финансового кризиса.

— Я просто хочу, чтобы незнакомые люди не делали вид, будто это нормально — угрожать мне или ругать меня. Потому что это ненормально ни для одного человека на Земле. Ненормально для них самих.

— Ну, вступая в публичное поле, мы исполняем некий ментальный договор с семью миллиардами контрагентов, или около того.

В этот момент затянул свою протяжную песню Скайп. Рафаэль вздрогнул. Я увидел аватарку Вирсавии: капризно надутые губки, остро подведенные глаза, звездочка на щеке.

— Отойди левее, — сказал я. — У меня тут есть слепое пятно, в нем и стой.

— Может, тебе просто не включать камеру?

— Как же я иначе буду смотреть на себя?

Я ответил на звонок, изображение загрузилось, и я увидел Вирсавию, во рту у нее была трубочка, она тянула газировку из розового, усыпанного красными сердцами (анатомически, надо сказать, нарисованными верно) стакана.

— Где он? — спросила Вирсавия.

— Привет, солнышко. О ком ты?

— Ты знаешь, о ком я говорю.

Она тряхнула головой, и я увидел раскрашенные синим и красным пряди в ее пучках.

— Поверни голову, солнышко, хочу посмотреть на эти милые космические булочки.

— Рафаэль у тебя, — сказала она, и я почувствовал себя как минимум долбаным Ли Харви Освальдом. — Я знаю. Передай ему, что он должен мне помочь.

— Ну, давай-ка начнем с того, что нет такого закона, который обязывал бы его помогать тебе в чем бы то ни было. Особенно если ты хочешь совершить самоубийство или убийство. В этом случае есть даже законы, запрещающие ему…

— Макс!

Я увидел, как она натягивает шапку. Вирсавия наклонилась, позволив мне рассмотреть кое-что, что Боженька не рекомендовал рассматривать вне брака, вытянула из пустого пространства за пределами взгляда камеры шарф.

— Я сейчас приду.

— Вирсавия, подожди.

— Я приду и заставлю его.

— Ты перегибаешь палку.

— Буду через…

Тут она прищурилась, глаза блеснули.

— Не скажу.

— Вирсавия, у меня его нет!

— Я возьму выпить. Папа привез токайское вино.

— Он стоит у меня в комнате, прижавшись к подоконнику.

Я понятия не имел, чем токайское вино круче любого другого, но подозревал, что оно как-то связано с Венгрией и буржуазным потребительским пафосом.

— Папочка разрешил тебе…

Закончить я не успел, Вирсавия отключила связь. Я обернулся к Рафаэлю:

— Я пытался.

— Ты не пытался.

— Слушай, она же тебе нравится.

Рафаэль кивнул так быстро и едва заметно, что уже через секунду я в этом немного сомневался.

— Так проведи с ней время. Она несет токайское вино, и вот это все. Не забудь использовать свои пальцы.

— Что?

Тут он понял, нахмурился и сложил руки на груди.

— Я бы с радостью превратил ваш традиционный секс в групповуху на радость Вирсавии, но не могу, у меня дела. Нужно навестить Леви, потому что нет у него утешителей среди всех, любивших его.

До визита к Леви у меня оставалось еще примерно три часа, но я решил, что нужно дать Вирсавии и Рафаэлю шанс, а затем оправдаться на Страшном Суде, что не только разрушал человеческие жизни, но и строил их по мере сил.

— Ты уверен? В смысле это твой дом, и все такое.

— Папу не кантуй, ладно? От сквозняка, подувшего с неприятной стороны, он может решить свести счеты с жизнью.

— А если он проснется, а тебя дома нет, а тут мы…

— Трахаетесь.

— Нет, просто мы.

— Скажите, что я уехал искать вечной мудрости в горах Тибета.

И тут я, конечно, должен был пафосно покинуть зал, но Вирсавия позвонила в дверь. Я сбежал по лестнице вниз, на ходу застегивая куртку, открыл ей. Из ее розового рюкзачка торчало темное бутылочное горлышко.

— Какой образ — четырнадцатилетняя девочка с дорогущим вином в рюкзачке из кожзама!

Она отстранила меня, осмотрелась.

— Ну и дыра.

— Знаешь что, Вирсавия…

— Нет, я серьезно. Хотя бы попытайся не быть бедным, ладно?

— Это меркантилистская логика, которая низводит человека до субъекта рыночных отношений и не больше.

Она щелкнула меня по носу.

— Сложно бороться против капитализма с новым айфоном в руке?

— Я заработал на него деньги, торгуя ненавистью к Системе!

От Вирсавии пахло по-особенному сладко, как-то совсем конфетно, и я подумал: либо она изменила своей привычке питаться исключительно сладкими напитками и съела пирожное, либо в супермаркет снова выбросили ароматизаторы для тортов, которые она по какому-то недоразумению считает духами.

— Ты не понимаешь, Макси, — сказала она. — У меня есть идея, как помочь людям! У меня будет серия видосов про разные расстройства, я расскажу людям, почему быть чокнутым — не стыдно. Они будут слушать меня. Люди же меня теперь слушают.

— А мама в детстве все равно тебя не слушала, так что какая разница? Никому не утолить жажду родом из детства, которая толкает нас на свершения.

Она не обращала на меня внимания, ее занимали собственные идеи.

— И ты тоже будешь рассказывать. Но потом. Пока я буду тестить стратегии. И очищать комменты от педофилов. Будет безопасное пространство для людей с психическими расстройствами. Чтобы рассказать свою историю.

— Такое пространство уже есть, это дурдом. До свиданья, солнышко.

Она поймала меня за рукав, и я испугался, что сейчас Вирсавия снова щелкнет меня по носу, но вместо этого она оставила прозрачный, липкий след от блеска на моей щеке. Вирсавия поцеловала меня.

— О, — сказал я и впервые понял, что подходящего слова у меня нет.

— Ты хороший мальчик, Макси.

— Для тебя — какой угодно, солнышко.

Она закрыла за мной дверь, как будто была хозяйкой дома, даже не удивилась, что я ухожу. На прощание Вирсавия сказала:

— Если у меня будет настроение, то я, может быть, оставлю тебе немножко денег.

— Ты ужасная.

Дверь захлопнулась, и я остался один на один с миром, искупавшимся в сумерках. Все стало серым, подернулось дымкой, и я принялся думать, где мне провести оставшееся до визита к Леви время. Если они потрахаются в моей комнате, подумал я, то моя кровать потеряет девственность раньше меня. Мысль была глупая, но ей удалось заставить меня засмеяться.

Я двинулся по дороге. На улице было пусто, и это странно диссонировало с моим внутренним состоянием. Со мной происходило столько всего важного, моя жизнь стремилась куда-то, и направление было незнакомым. А Ахет-Атон просто оставался Ахет-Атоном. Сонным, скучным, спящим городком с одним единственным «Макдональдсом» и старичками, играющими в бридж на верандах, когда погода становится выносимой. Я достал наушники, принялся распутывать их на ходу.

— Макс!

Я остановился, воздел руки в небесам.

— За что, Господь?

— Я уверен, ты заслужил.

Я повернулся, увидел Саула. Он качался на качелях, не так чтобы высоко, наоборот, постоянно тормозя движение, его ботинки взрывали снег, поднимая крошечные, белоснежные фейерверки. Казалось, именно этот процесс ему и нравился. Саул сидел, чуть опустив голову, так что выглядело даже жутковато.

— Чего это ты не наслаждаешься тем, что у тебя есть дом?

— Вышел набраться вдохновения.

Я, помедлив, все-таки решился подойти к нему, сел на соседние качели, принялся раскачиваться.

— В этом доме, — сказал Саул. — Живет Руфь. Ей шестнадцать или вроде того. Она сто пудов сфоткает нас вместе.

— Клево, — сказал я. — Люблю внимание. Так на что тебе нужно вдохновение?

Саул вдруг улыбнулся, принялся раскачиваться сильнее.

— На мультик. Теперь, когда я звезда, его сто пудов оплатят. Я сам буду все рисовать.

— Ты не умеешь рисовать.

— В мультах это неважно.

— По-моему, важно.

Я подумал, что в моем круге общения в последнее время совершенно игнорируют необходимость быть квалифицированным хоть в чем-то.

— Он будет называться, — сказал Саул. — «Дядюшка Ничто».

— Звучит стремно.

— Расслабься. Я просто люблю мультики из девяностых. Мой любимый — «Доктор Кац». Только из-за него я вообще согласился на психотерапию.

— Ладно, — сказал я. — И в чем суть твоего собственного мультика?

Саул неторопливо сказал:

— Он про людей, умерев, они превратились в игрушки, которые когда-то подарили своим детям или племянникам, или там внукам. Здесь есть мораль. Никогда не выбрасывай игрушки. В них могут жить души твоих умерших родственников.

— А дядюшка Ничто?

— Он никогда никому ничего не дарил.

— Ты больной, Саул.

— Ты тоже больной, — он пожал плечами. — Но, короче, в каждой серии Дядюшка Ничто будет бездомный и неосязаемый, и когда все другие игрушки в отсутствии детей будут разговаривать и двигаться, он будет просто наблюдателем. Голосом за кадром. Фактически самим зрителем.

— Стремно, — сказал я. — Удивлюсь, если это купят.

— Купят, потому что меня все любят.

— А меня тогда сделают сенатором.

— Может и сделают.

В Сауле меня подкупала какая-то особенная, флегматичная незлобивость. Мне хотелось спросить, куда, в таком случае, деваются души родственников детей из приюта, которым никогда не дарили игрушек, и не его ли отец этот самый Дядюшка Ничто, но я не стал. Саул хотел со мной подружиться, и это было приятное обстоятельство. Я почти преодолел свою зависть к его пижонски изящному мышлению.

— А ты? — спросил Саул. — Если бы мог что-нибудь сделать, то что бы?

— Книгу бы написал, — сказал я. — О мире победившего неолиберализма, где финансисты пишут эротические романы, а в интернете людей склоняют к самоубийству, и все это на фоне диффузного геноцида. Упс. Обидно, когда реальность опережает фантазию, а?

— Мне не обидно.

— Думаю, ты просто с этим никогда не столкнешься.

Мы оба засмеялись.

— Знаешь, — сказал вдруг я. — У меня такая каша в голове. Теперь, когда меня слушают, я понимаю, что повторяю одни и те же вещи. Типа мы все люди, и это важно. Каждый человек на земле — человек.

Саул засмеялся, я достал пачку, и Саул вытянул из нее сигарету.

— Что я могу говорить только всякие банальные вещи, но не могу предложить ничего реального и значимого. А что вместо? Как вообще все должно быть устроено, чтобы Макс Шикарски не докапывался? Может быть центр без периферии и процветание без бедности? Вообще-то как быть с людьми, которые нас ненавидят? Короче, я думал, что я все знаю, а оказалось, что я ничего не знаю.

Саул долго молчал. Мы смотрели на темнеющее небо, чернильное пятно, в которое оно превращалось, грозило распространиться повсюду.

— Тебе четырнадцать, — сказал, наконец, Саул. Я тоже долго молчал, а затем мы захохотали пуще прежнего, от нашего смеха взмыли вверх грязные голуби.

— Ладно, я еще стану последовательнее. В университете выберу курс типа «черное женское сопротивление» или «ар брют», и все сразу станет хорошо.

Мы снова стали раскачиваться, и Саул сказал:

— А помнишь, когда на шоу нам стали показывать фотки разных богов из фильмов?

— Я угадал Зевса.

— Ну, да. И Ктулху был. А потом вынесли желтый торт. Лимонный, значит. И там была очень милая ведущая.

— Ага, хотя, по-моему, она считала нас умственно отсталыми.

Я понял, насколько прочно все это вошло в мою жизнь. Дурацкие шоу, идиотские конкурсы, ведущие с заготовленными вопросами, камеры и микрофоны, вечеринки после съемок с пьяными арт-директорами.

— Клевская жизнь началась, — сказал Саул. — Интересная.

— Тебе не стремно? Рафаэлю стремно.

— Да нормально, — ответил Саул. — Все стало прикольнее, есть стикеры с моим изображением. Правда там мало эмоций.

— У тебя мало эмоций.

Мы опять немного посмеялись, и мне показалось, что я услышал еще чей-то смех. Обернувшись, я увидел кого-то вдалеке, было темно, так что мне осталось только рассматривать силуэт. Я до смешного медленно понимал, что это — Калев.

— Смех! Ты слышал смех?

— Вроде, — сказал Саул. Он крикнул мне вслед, когда я метнулся к Калеву:

— Макс!

Я невовремя вспомнил обо всех крипи-тредах, о непреложных правилах (не следуй за мертвецами, Макс, если еще хочешь попасть на курс по черному сопротивлению). Я ринулся из-под фонаря в темноту. Калев снова засмеялся, и спустя секунду силуэт его исчез, словно и не было ничего.

— Ты слышал? Слышал?

Я остановился, понимая, что дальше идти нет смысла.

— Смех, — сказал Саул. — Как в ситкоме. Да? Такой не очень душевный.

— Не очень душевный, — согласился я.

Тут я понял нечто очень важное. Хотя силуэт явно принадлежал Калеву (его рост, его фигура, его манера чуть горбить плечи), смех совершенно точно был чужой.

— Это Калев, — сказал я. Саул встал позади, заставив меня вздрогнуть.

— Странно, что ты не орешь.

— Я его уже видел. На шоу. Один раз.

— И ты не знаешь, как это объяснить?

— Я поехавший.

— Удобно.

Некоторое время мы постояли рядом, и я отчаянно вглядывался в темноту. Я подумал: а может Калев недоволен тем, что мы паразитируем на его трупе? Леви бы эта метафора не понравилась. Я сказал:

— Мне нужно зайти к Леви.

И неожиданно предложил Саулу пойти со мной. Он кивнул. Мы двинулись в сторону дома Леви не торопясь. Саул рассказывал мне о каких-то редких растениях, которые, согласно его справочнику, растут в Ахет-Атоновском лесу.

— Вот бы дождаться лета, — говорил он.

Я задумчиво кивал, думая о Сахарке, о Калеве, о съемках, во время которых я чувствую себя обнаженным, о припадках, и обо всем тревожном за последнее время. В доме Леви свет горел только на кухне.

Дверь нам открыла миссис Гласс. У нее были заплаканные глаза. Тут у меня, конечно, сердце упало так далеко вниз, что я приготовился почувствовать его в желудке.

— Леви! — выдавил из себя я, поняв что на целый большой вопрос меня не хватит.

— Здравствуйте, — сказал Саул. Я бы посмеялся над этим бессмысленным приветствием, но не смог.

— Леви в больнице, — сказала миссис Гласс. Ее голос был хриплым, она не только много плакала, но и много курила.

— У него эпилептический статус?!

Как я надеялся, что она ответит что-нибудь вроде «аппендицит». Миссис Гласс смотрела на меня с пару секунд, словно не понимала, о чем я говорю. Затем медленно кивнула.

— В какой он больнице?

— К нему сейчас нельзя, ты ведь понимаешь, Макси? Я обещаю, ты скоро его увидишь. Когда все будет в порядке.

Тут я, как в кино, отметил сразу две вещи. Во-первых, его чрезмерно тревожной гиперопекающей мамаши нет сейчас с ним в больнице. Во-вторых его тревожная гиперопекающая мамаша сказала «когда все будет в порядке», а не «если все будет в порядке».

— Можно нам зайти? — спросил я. Миссис Гласс неуверенно кивнула, отошла, впуская нас в светлую, теплую гостиную. Но это не принесло никакого облегчения. Мне казалось, что внутри меня все заледенело. Я мог, с тщательностью сериального детектива, постановить две вещи: миссис Гласс что-то скрывала, а Леви был в порядке. И все-таки она плакала.

— Будете чай? — спросила миссис Гласс. У меня было странное ощущение. Она хотела, чтобы мы ушли, и в то же время хотела, чтобы мы остались.

— Да, пожалуйста. Мы можем вам чем-нибудь помочь? — спросил Саул. Он, казалось, ничего не замечал. Это-то понятно — Саул не знал Леви и его мать так же (близко) как я.

Миссис Гласс приготовила нам пряный чай, в котором плавали звездочки аниса, и мы сели за стол на кухне.

— Мед? — спросила миссис Гласс. Я заметил, что руки у нее дрожат.

— Да, пожалуйста, — повторил Саул, а я смотрел в темную, чайную глубину, и отчего-то меня посетила совершенно иррациональная мысль о крохотном трупе, который просто обязан выплыть из нее. На вкус чай оказался приятным, согревающим, чуточку терпким, и я забыл о секундном отвращении.

— Все будет хорошо, в больнице ему помогут, вам не о чем волноваться, мальчики, — сказала миссис Гласс. И я подумал: какая вы плохая актриса, солнышко, даже мне стыдно. Я вылавливал чайной ложкой звездочки аниса и отправлял их обратно.

— Хорошая у вас кухня, — сказал Саул.

Ну, да. Новейшая бытовая техника и тяжелый старинный стол. Что-то новое, что-то старое, что-то взятое взаймы, что-то синее.

Византийски-синим был сервиз, а вот со взятым взаймы возникли проблемы. Может, поэтому родители Леви так часто ругаются? Этот союз просто не может быть счастливым. Я заметил, как пристально смотрит на меня миссис Гласс. О таком вот взгляде я мечтал долгое время, но сейчас он был знаком опасности. Я подумал, что наблюдать нет смысла. Я не долбаный Шерлок Холмс, чтобы понять что-то по складке на ее юбке или искусанным губам. Я сказал:

— Расскажите мне, что происходит! Что с ним?! Я, блин, должен знать!

Я почти закричал, и в тишине кухни, в эпицентре неловкого молчания, вышло у меня внушительно. Миссис Гласс вздрогнула, ее тепло-темные, большие глаза распахнулись еще сильнее. Саул сказал:

— О, так он не в больнице, — и словно бы совсем не удивился. Миссис Гласс молчала, но шевелила губами, словно бы сублимировала речь.

— Вы что серьезно думаете, что я поверил? Будь Леви в больнице, вы бы уже сползали по двери, ведущей в реанимацию, вниз! Он не в больнице! Но где он? И почему вы плачете?!

Мне не хотелось кричать на нее, не только потому, что она была взрослой. Миссис Гласс, может быть, являлась самым добрым и беззащитным существом во всем Ахет-Атоне. Она задрожала, и я устыдился.

— Простите, — сказал я. — Я не хочу на вас ругаться, я не в этом смысле.

— И я тоже не хочу, — добавил Саул, хотя он-то даже не начинал. Я отвел взгляд. Миссис Гласс была на грани истерики, и я понял, что она проболтается, просто потому, что не слишком хорошо контролирует себя. А ведь миссис Гласс считалась лучшим психотерапевтом в нашем городе. Какой позор.

— С ним все в порядке, — повторяла она, словно бы разговаривая с самой собой, убеждая себя, утешая. — Фред позаботится о Леви. Фред не позволит случиться ничему плохому. Он должен, должен.

Тут она залилась слезами, и я подумал, каким странным видится мир, когда плачешь. Я обнял миссис Гласс точно так же, как обнимал миссис Джонс, и от этого меня прошило ужасом, будто я снова прикасаюсь к матери мертвого ребенка.

— Ну, ну, ну, все будет хорошо, миссис Гласс, не бойтесь, все будет в порядке. Он ведь жив, так?

Она кивнула.

— С ним происходит что-то плохое?

Тут вместо однозначного ответа я получил странное «я не знаю» в виде зябкого передергивания плечами.

— Это как, миссис Гласс? — спросил Саул. Он включился в разговор как ни в чем не бывало, словно мы обсуждали возможность поиграть в «Монополию». Леви всегда восхищался невозмутимостью Саула, а меня она частенько раздражала. Но сейчас я подумал, что это поможет миссис Гласс собраться с мыслями.

— Мой малыш, — сказала она и горше расплакалась. На этой роскошной, просторной кухне совершенно очевидным стало старое утверждение о том, что богатые тоже плачут.

— Мистер Гласс позаботится о нем, вы сами сказали.

Я пододвинул к ней чашку со своим, чуть теплым, чаем. Она обняла ее, как ребенок игрушку. Я подумал: если она будет пить из моей чашки, погрешу ли я против правды, если скажу Леви, что мы почти целовались?

Затем я задумался над тем, скажу ли я Леви еще хоть что-нибудь. Миссис Гласс сделала отчаянный глоток, поморщилась.

— У меня с медом, — сказал Саул. — Хотите?

Она покачала головой, некрасиво, как пятилетняя девочка, утерла маленький, тонкий нос. Она готовилась зарыдать с новой силой, у детей есть такое характерное выражение лица, и я думал, что надо ловить момент, пока она еще в силах говорить.

— Вы не хотели, чтобы он отправился куда-то с мистером Глассом?

Миссис Гласс кивнула. О, эти семейные разногласия успешных людей.

— Он все равно увез его, — прошептала она.

— То есть, вы не договорились? Но вы знаете, куда?

Миссис Гласс сказала:

— Знаю — зачем. Чтобы вылечить его. Леви становилось хуже.

— И стоит из-за этого так переживать? — спросил Саул.

Я засмеялся:

— Боитесь, что у Леви получится сепарироваться, если у него не будет серьезного психоневрологического заболевания?

Миссис Гласс тоже неожиданно засмеялась, отчаяния в ее голосе было больше, чем лихорадочного веселья, что логично, однако и оно присутствовало. Тут кто-то повернул в миссис Гласс какой-то рычажок, и она мгновенно замолчала, я даже испугался, что ей стало плохо. Она вся побледнела, кровь отхлынула от лица, губы приобрели странный, бледно-розовый оттенок, мама называла помады такого цвета МГТХ (мои губы, только хуже).

— Фред не знает, что делает, — сказала миссис Гласс. — Фред думает, что так будет лучше.

— Как будет лучше?

— Отдать Леви. Сделать его здоровым в обмен на…

Тут она замолчала, губы снова налились краской, она открывала и закрывала рот, как зажатая в сети рыбка.

— Фред сказал, что с ним все будет в порядке, — повторила она. — Что Леви будет жить. Что болезнь не уничтожит его разум. Что она больше не вернется. Для этого нужно всего ничего, всего ничего.

— Что нужно? — осторожно спросил я. Саул отпил чай, вдумчиво покивал, словно был ее психотерапевтом.

— Ужасно, — сказал он. — Просто ужасно.

— Заткнись, Саул.

— Ей явно нужна поддержка.

— Ей нужно сказать нам, где сейчас Леви.

Тут миссис Гласс повела себя так, как мы от нее совсем не ожидали. Она вдруг успокоилась, сказала холодным, даже чуточку механическим голосом:

— Я не знаю, где он. Фред забрал его к своему работодателю.

Мой взгляд соскользнул на ее руки, и я увидел синяк, идущий вокруг запястья — гранатовый браслет для женщин, не умеющих выбирать мужчин (впрочем, несмотря на комический и анксиолитический эффект, виктимблейминг — это плохо).

— Работодателю? — спросил я.

— Да. Долговременный работодатель.

— Я думал, штат — его долговременный работодатель.

Миссис Гласс сказала:

— Фред давно собирался. Очень давно. Он вымаливал у него разрешение, хотя я была против с самого начала. Он ответил. И велел привезти к нему Леви. Я ничего не смогла сделать.

Она вновь разгонялась, говорила все быстрее и быстрее.

— Он заберет моего мальчика, заберет моего малыша, моего маленького, маленького мальчика. Вдруг Леви ему понравится?

— Так, я правильно понимаю? Ваш муж хочет продать Леви какому-то педофилу? — спросил Саул.

Я прыснул, а миссис Гласс посмотрела на Саула с невыразимой тоской, так что взгляд ее казался почти комичным.

— Вы ничего не поймете, мальчики. Я сама ничего не поняла. Существо, на которое работает мой муж, обладает огромной силой. Властью. Понимаете, он иногда жалеет своих последователей. Он дает им что-то. Исполняет.

Она сказала «существо». И все остальное было уже неважно. Я почувствовал, что воздуха резко стало не хватать.

— Миссис Гласс, — спросил я очень серьезно. — Мы говорили правду?

— Что?

— На шоу «Не сегодня», и во всех последующих программах, миссис Гласс, мы говорили правду?

Она молчала. Я знал, что она может не владеть подробностями, но знает ответ. Миссис Гласс почти до половины опустошила мою чашку с остывшим чаем. Она сказала:

— Вы говорили правду, — голос ее совершенно лишился всяких интонаций. — Фред говорил с ним. Он не злится. Не злится на вас. Но он хотел видеть Леви.

— Зачем? Зачем он хотел видеть Леви?

— Я не знаю, Макс! — вдруг крикнула она. — Если бы я знала, я бы не пыталась его остановить! Все вышло из-под контроля! Фред одержим этой идеей! Я не уверена, что он способен остановиться!

Мистер Гласс сошел с ума от желания угодить своему работодателю, или он уже ему угодил тем, что сошел с ума? Ответ не такой уж очевидный. Я достал телефон и открыл страницу почты. Я впервые за два года отвечал кому-то через ящик. Надо сказать, почти ушло славное время, когда е-мейл нужен был не для регистрации.

Я не удосужился поздороваться или ответить на его предыдущее письмо. К черту формальности, Сахарок либо скажет мне что-то важное, либо нет. Миссис Гласс не знала, куда ее муж увез их сына. Так каков шанс, что знает Сахарок?

Я отправил всего два слова: где Леви?

Я подумал: если снова будешь говорить долбаными загадками, то…

Но я ничего не мог сделать, мне оставалось только ждать.

— Вы точно не знаете, куда он увез Леви? Это сейчас очень, очень важно.

— Нет, — она для верности покачала головой.

— Что вы знаете о нем? О желтоглазом боге?

Я произнес это вслух, и стало значительно легче. Словно разрядилось какое-то напряжение. Саул сказал:

— Могли бы, в таком случае, подтвердить наши слова.

Миссис Гласс закурила, пепел она скидывала прямо в чашку, и от этого было ощущение такой неправильности, что стало тошно.

— Никто в целом мире не подтвердит ваши слова. Неважно, сколько людей знает правду. Важно, как сильно они боятся.

Она склонила голову, словно извиняясь за эти слова и за те, которые так и не сказала.

— Так что вы знаете о нем?

Миссис Гласс замолчала. Казалось, она действительно старается припомнить, нанизать на леску бусинки подробностей.

— Не больше вашего, — сказала миссис Гласс, наконец. — Это существо подчиняет. Оно, так или иначе, связано со всеми, у кого есть власть. Политики, топ-менеджеры корпораций, владельцы средств массовой информации, даже главы международных благотворительных организаций. Все заражено им.

Так она и сказала. Заражено.

— И он хочет заразить Леви.

— Как Калева?

Миссис Гласс покачала головой.

— Калев — просто еда. Есть те, кем он питается. И те, кто приносит ему пищу. Кто организовывает его пиры.

Миссис Гласс смотрела в окно, в темноту, присосавшуюся к стеклу. Взгляд ее опустевал, будто она приняла сильный транквилизатор.

Я взял ее за руку, она оказалась теплой, кожа была мягкой и нежной.

— Мне нужно знать, куда. В Белый, мать его, Дом? В штаб квартиру Нового Мирового Порядка?

— Макс, ты ведь не думаешь, что он сказал бы мне? Что это так просто узнать?

— А вы не старались?

— Я не могла!

В этот момент телефон завибрировал, оповещая о новоприбывшем сообщении. Сахарок ответил мне. Я вцепился в телефон так, что, казалось, пальцами могу продавить экран.

«Конвейер для сильных мира сего. Стены, увитые молодой порослью. Охрана для загонов, где содержится скот, должна быть подготовлена очень хорошо. За этими стенами им говорят, что такое человек. Всего лишь еда, цель для высокоточного оружия. Они учатся быть безжалостными. И не бояться. Те, у кого есть будущее. Глобальные ковбои, летающие первым классом. Транснациональные сети, потоки финансов и информации. Они мобильны. Они везде. Они больше не привязаны к одному единственному месту. Метастазы уродливых опухолей.»

Ты увлекся, мать твою, подумал я. И тут мой взгляд наткнулся на следующие слова:

«Если он хочет съесть Леви, Леви убивает. Если он хочет взять Леви, Леви учится.»

Конец. Долбаный конец всего. Я едва не разбил телефон от злости, затем все тщательно перечитал, протянул телефон Саулу.

— Это подсказка, — сказал я. — Но я ее не понимаю.

— Подсказка? — спросила миссис Гласс, но вид у нее был такой растерянный, что я не повернул к ней телефон.

— Тут же все очень просто, — сказал Саул. — Проще не бывает.

— Ну?

— Это так элементарно.

— Ты меня уже унизил, вперед.

Саул прошептал мне на ухо:

— Богатство, знания, власть. Их учат там, так он пишет, да? Учат быть сильными мира сего, ну ты понял. Лига Плюща.

Это и вправду было более чем очевидно. Я пощелкал пальцами перед носом миссис Гласс. Она часто заморгала, ресницы потревожили скопившиеся в уголках глаз слезы.

— Где учился ваш муж?

— Что?

— Где он получил высшее образование? Где он посещал все эти курсы вроде «как запихнуть мир в желудок древнего бога»?!

В которых явно не преуспел, судя по тому, что занимал такую жалкую должность как мэр Ахет-Атона.

А если это он указал своему богу на Калева? Если мистер Гласс убил Калева, то есть сделал его убийцей?

— Йель, — сквозь слезы выдохнула миссис Гласс.

— Хорошо, что не Принстон, — сказал Саул.

— Почему хорошо? — растерянно спросила миссис Гласс. Она задела чашку локтем, отправила ее в короткий, фатальный полет. Чашка разлетелась на белые осколки, под дорогими туфлями миссис Гласс растеклась лужа чая с изрядной долей специй и пепла. Как ведьминское зелье.

— Мальчики, пожалуйста, вы не должны подвергать себя опасности!

Но ее слова уже не имели никакого значения. Где-то там мой друг был совсем один, если не считать его чокнутого культиста-отца, конечно, с ним могло произойти что угодно, и он нуждался в помощи. Я знал, что должен делать. И почему-то это совсем не было страшно. О, это успокаивающее свойство дереализации. Я стал частью интересного мне фильма, и этого было достаточно.

Из дома мы выбежали, словно за нами гнался маньяк с бензопилой, а не миссис Гласс с сердечными волнениями о наших судьбах. Она что-то кричала нам вслед, но мы бежали так, что сердца вели себя как птицы, которых встряхнули в тесной клетке. То есть, я не знал, подходит ли эта метафора Саулу. Быть может, он сохранял прежнее хладнокровие, но в тот момент я чувствовал абсолютное единение с ним. Мы остановились только тогда, когда свет на кухне дома Глассов превратился в далекий, теплый огонек.

— Что будем делать? — спросил Саул.

— Ты собери всех, а я возьму бабло, которое заработал честным трудом.

— Мы будем раздавать взятки?

— Не знаю, но исключать этот вариант не буду. Нам предстоит долгое, странное путешествие.

— Лучше бы недолгое. А то вдруг его убьют там.

— Это было сказано для красоты.

— А, ладно.

— Быстрее, Саул!

Теперь мы разбежались в разные стороны. Мне стало так страшно от того, что я не успею, хотя минуты, которые я экономил, скорее всего ничего не значили. Когда мы были маленькими, Леви Гласс спросил меня, верный ли я друг. Это было в первом классе, когда учительница дала нам задание написать сочинение о глубокой и многогранной личности лучшего друга. Я очень обиделся, что Леви сам не знает, как ответить на этот вопрос. Была поздняя весна, я сидел на дереве, а Леви — на скамейке под ним. Я трогал липкую смолу, которой истекала древесина, когда я вырезал на ней свое имя. Свесившись вниз, я сказал:

— Если ты не знаешь, значит я не твой друг.

Я так обиделся, и эта обида была жива во мне, как выяснилось, вплоть до этой минуты. Теперь я мог показать, какой я друг. Странным образом, мне удалось этим вдохновиться.

Неопубликованное: Герой, которого мы заслуживаем

Дольше всего, в конечном итоге, пришлось ждать Саула. Лия сказала, что он прощается со своим любимым цветком. Я представил Саула, пожимающего каждый стебелек с любовной бережностью матери, впервые прикасающейся к младенцу. Может, Саул фотографировал его. У любимого цветка были Твиттер, Инстаграмм, свой аккаунт в Фейсбуке и на Пинтересте. Короче, он реализовался в обществе лучше, чем большинство пятидесятилетних.

У нас еще было время. На остановке в столь поздний час мы сидели одни, над нами была стеклянная крошка звезд и проплывали редкие, подвижные точки самолетов, впереди и позади раскинулось большое, замерзшее поле, которое рассекало надвое лезвие шоссе. Короче говоря, свободных пространств было достаточно для того, чтобы почувствовать себя беспримерно одинокими. Рафаэль посматривал на меня с негодованием. Видимо, у них с Вирсавией все-таки что-то получилось (хотя я и застал их одетыми), а тут я со своими вопросами жизни и смерти.

Я не знал, что мы будем делать. Но я знал, что нам никто не поможет.

Я включил камеру и заговорил, подвинувшись поближе к Эли, у которого от холода и волнения дрожали коленки.

— Блин, блин, блин, — бормотал он. Слава сама по себе Эли не напрягала, ему нравилось, что теперь он может гонять в футбол, а девчонки будут реветь от фотки, где его толкает нападающий. В то же время Эли винился, потому что с Калевом все вышло не так уж радостно. Недавно Эли сказал мне:

— Что бы ты ни делал, всегда будет только хуже.

Либо это пубертатная депрессия, подумал я, либо мы сломали Эли. Но через сутки Эли снова заулыбался, и девочки, истекающие влагой из самых разных мест от любви и жалости, получили назад своего плюшевого кумира.

Я говорил:

— Друзья, друзья, друзья. Леви Гласс, которого вы все любите и ненавидите за его милый вид и непрерывную панику, в большой беде. Что, в принципе, ожидаемо для человека с доминирующими параноидными чертами. Наконец-то у нас появился шанс доказать вам, что мы говорили правду. Я не знаю, как. Я не знаю даже, есть ли какой-нибудь шанс остаться живым и пребывать последующее время не в овощном состоянии. Но если я в чем-то и уверен, так это в том, что каждый из нас сегодня, перед монитором компьютера или же в эпицентре безумно опасного задания, подвергнется самому главному экзамену. И нет, не на права. На доверие, чуваки. Мы едем в Йель, где, по сведениям от одного параноика, разгаданным человеком с шизотипическим расстройством, сейчас папа Леви посвящает его своему злобному богу. Это звучит безумно, но я верю. Может быть, потому что у меня биполярное расстройство. Но иногда клево побыть немного сумасшедшим, так? Это помогает увидеть мир без долбаной, мать ее, автоматизации, заставляющей вас думать, что сутенеры и разжигатели войн не говорят от вашего имени.

— Это цитата Андреа Дворкин, — сказала Лия.

— Ого, ты ее знаешь?

Лия вырвала у меня телефон, отключила камеру.

— Не твое дело, больной придурок. Это нельзя выставлять, идиотина. Ты правда думаешь, что культисты гребучего бога не просматривают твой видеоблог?

— Правда думаю. Он скучный.

Вирсавия звонко засмеялась. Я посмотрел на свой телефон в руках Лии и понял, что она права. Вот и наступил момент, когда мне придется остаться наедине с самим собой. Никакой камеры, никаких зрителей. Пришло время сделать что-то противозаконное, проникнуть в тайну века, как обещают разоблачающие видео на Ютубе.

— Верни телефон, Лия, я понял свою ошибку.

— Точно?

Эли сказал:

— Ладно, давайте все-таки решим, что именно мы будем делать?

— Вломимся туда и заберем его, — сказала Вирсавия. — В смысле это не лучший план, но копы нам не помогут. И взрослые нам не помогут. И как бы при условии, что у нас есть только мы, звучит отлично.

Лия отдала мне телефон, криво улыбнулась, а потом достала из рюкзака пистолет. Мы отпрянули от нее, Эли закричал.

— Тихо ты, — сказала Лия. Пистолет лежал в ее маленькой ручке удивительно естественно.

— Откуда у тебя это? — спросила Вирсавия, голос ее звучал восторженно.

— Стащила у дяди еще две недели назад. Эй, Шикарски, теперь сделаешь мне приятно?

Она приставила дуло пистолета к моему лбу, но я удивительным образом не испугался. Я знал, стоит ее пальцу рвануться к курку и надавить — я умру. Все закончится так и сейчас. И в то же время я был уверен в том, что этого не случится.

Тест на доверие, подумал я, самый важный. Я прошел. Лия криво усмехнулась. Казалось, что ей понравилась моя реакция.

— Солнышко, это самое романтичное, что я когда-либо слышал. Я согласен. И все-таки ты уверена, что мы должны его использовать?

Из такой штуки Калев убил двоих (троих) людей. В черноте ее внутренностей прячутся пули, маленькие дьявольские осы-убийцы. Лия убрала пистолет от моего лба, взвесила его в руке и снова положила в рюкзак.

— Да. И было бы хорошо, если бы у каждого тут был дядя, который знает, зачем нам вторая поправка. Мы едем к культистам, Макси. Ты надеешься с ними договориться?

— Я надеюсь попасть туда незаметно, — сказал я. — Вызволить Леви и сбежать. Я — мирный человек. Не люблю насилие. Поэтому у меня в кармане такая толстая пачка денег.

— Она не толстая, — сказал Эли.

— Нормальная, — добавила Вирсавия.

— Для меня — толстая. И заткнитесь.

Лия подняла с земли камень и метнула его в сторону заснеженного поля. Белизна его была противоположна черноте неба, отличная приманка для какого-нибудь пейзажиста.

— Если придется, — сказала она. — Я готова убить человека.

— В прошлый раз ты сказала это перед Хеллоуиновской вечеринкой.

— Заткнись, Шикарски.

Я услышал шаги, снег скрипел под чьими-то ногами, и я испугался, что это Калев идет, хотя не должен идти. Но по дорожке прогулочным шагом следовал Саул.

— Я готов, — сказал он. — Полил его и удобрил. Я уверен, с ним все будет в порядке.

Примерно так же, как Саул любил свой цветок, я любил Леви. И я тоже страшно хотел, чтобы все с ним было в порядке. Что они могли сделать с ним? Кем они могли его сделать? Может, они сделают его генералом. Не сейчас, конечно, но он будет обречен служить своему стремному богу.

Над нами сияла круглая, инкрустированная в черное небо луна, ее свет делал Саула похожим на мертвеца. Он сказал:

— Взял у мамы шокер.

— Это моя мама, — сказал Рафаэль. — И мой шокер.

Я вдруг почувствовал себя таким идиотом, но успокоил себя простой, самодовольной мыслью о том, что мое оружие — слово.

— Нам не обязательно драться, — сказал я. — И даже не желательно, потому что у нас нет никаких преимуществ. Стелс-модус, чуваки. Кто-нибудь качал стелс в компьютерных играх?

Эли поднял руку. Саул сказал:

— Иногда честность — лучшая политика.

— Ты меня напрягаешь.

Мы начали замерзать, Вирсавия прыгала, непрерывно затягивала завязки капюшона и, когда автобус показался на горизонте, завопила:

— Охренеть, вот это круто!

Душа моя была с ней абсолютно, безропотно согласна. Длинный, темно-синий «Грейхаунд» остановился перед нами, и я ощутил дежа вю. Только реклама была совсем другая: на боку автобуса растянулось изображение пачки антигистаминного средства в руке счастливой женщины из-за плеча которой выглядывал облезший, явно только что обретший дом котенок. Надпись гласила: помоги себе — помоги другим. Я подумал, что все это иронично сразу по нескольким фронтам. И, наверное, хороший знак. Двери автобуса открылись, и в нашу сторону пахнуло теплом. Сейчас я бы запрыгнул в тачку долбаного Джеффри Дамера, настолько я продрог. И все же я заставил себя остановиться.

— Ребята, — сказал я. — Если у кого совершенно нет суицидальных тенденций, лучше закончить это путешествие сейчас. Я хочу, чтобы вы понимали: все это опасно. Вдруг кто-то здесь только притворялся мазохистом все это время?

Лия пнула меня под коленку.

— Ты!

— Мне больно!

— Эй, — крикнул водитель. — Детишки, вы садитесь или нет?

Лия прошла в салон автобуса.

— Кто-нибудь еще? — спросил я, потирая колено. — Я хочу, чтобы вы решили. Никогда не поздно повернуть назад. Я могу отправиться туда и сам. Потому что я истеричка и потому, что я не имею права подвергать опасности других. А еще потому что стелс это такая техника, которая…

— Тебе не доступна, — сказала Вирсавия. Они все прошли мимо меня, спокойно и решительно. Я подумал: это означает одно из двух. Мы повзрослели или же деградировали в бесстрашное состояние от семи до одиннадцати лет, когда живешь в кино с непременным хеппи-эндом.

Когда я проходил мимо, водитель спросил:

— Вы — те Ахет-Атоновские подростки?

— Ага, — сказал я. — Хотите автограф?

— Я для этого староват. Но дочка моя вас обожает. Особенно Лию и Рафаэля.

У него было абсолютно безволосое, потное лицо. Он был похож на младенчика, упустившего шанс вырасти, и сразу мне понравился. Я сказал:

— Ладно, Рафаэль и Лия ей что-нибудь подпишут. Эй, ребята, у вас есть бумажка?

— У меня есть книжка, — сказала Лия. Она запустила руку в рюкзачок, и я испугался, что вместо книжки она достанет пистолет. Но Лия вытащила труд великого модерниста Виана «Волшебная сказка для не вполне взрослых».

— Как ее зовут?

— Ширли.

— Необычное имя.

Лия и Рафаэль подписали книжку, и я передал ее водителю.

— Куда едете, детишки?

— В Элизиум, — ответил Эли.

— Хотим всестороннее рассмотреть возможность поступить в Йель.

— Да какие там возможности, — водитель поцокал языком и мягко пустил автобус в путь. Я занял место рядом с Эли, он уступил мне сидение у окна, как Леви где-то месяц назад, и почему-то от этого простого воспоминания стало больно.

Я взял телефон и принялся писать Сахарку, я спрашивал, что нам делать, как защититься, как вытащить Леви, как пробраться к культистам незаметно, и где в Йеле они, собственно, находятся. Сахарок последовательно оставлял все мои вопросы без ответа. Я даже не был уверен, что он прочитал два десятка моих сообщений.

— Никакой помощи от тебя, — сказал я. Эли положил руку мне на плечо.

— Все будет в порядке, — сказал он. — Мы разберемся.

Эли улыбнулся мне, и я понял, что он вправду так считает. Впервые за долгое время. Ему просто хотелось что-нибудь исправить. Я обернулся к Лие.

— Эй, серьезно, ты подарила девчонке свою книжку? Ты что натерла страницы сибирской язвой?

Лия вытащила один наушник.

— Не твое дело, Шикарски.

Она помолчала, но я ждал ответа. Наконец, Лия сказала:

— Если девчонке нравлюсь я, она должна быть жесть какой несчастной.

Лия отвернулась к окну, и я последовал ее примеру. Эли говорил:

— Мы посмотрим на план, подумаем, где он. Ничто не мешает нам посмотреть все, если мы будем достаточно незаметными. Главное, чтобы мы успели. Может, этот твой Сахарок еще ответит. На самом деле у нас очень простой план. Он сработает.

— Нам четырнадцать, — сказал я. — Все наши планы априори тупые.

— Даже слово «априори» — тупое.

Мы засмеялись, и я подумал, как отчетливо не хватает рядом Леви. Тоска была почти нестерпимой, в тот момент я знал, что сделаю все, что угодно, чтобы Леви был в порядке.

(Но ведь мистер Гласс вылечит его, этого мистер Гласс хотел. А какой ценой?).

Я смотрел в окно на расплывающиеся янтарные огни фонарей, сквозь которые мы неслись. Крохотные фермочки на окраине мироздания, пустые остановки, провода, струящиеся от башен электропередач — все такое бесконечно унылое, а оттого тревожащее. Казалось, эта дорога никогда не закончится.

— Тебе бы поспать, — сказал Эли. — Еще почти четыре, блин, часа.

— Сон для слабаков, — сказал я, а потом до меня вдруг дошло. Поспать! Поспать это то, что мне нужно! Мой второй информатор после Сахарка существовал теперь исключительно во снах и галлюцинациях. И если уж я отчаялся настолько, чтобы бомбардировать сообщениями параноика, то почему бы не отчаяться настолько, чтобы поговорить с мертвецом? Я закрыл глаза, но сон не шел. Я представлял плавно текущую дорогу с желтым язычком посередине, меня приятно покачивало, но я совершенно не чувствовал, что погружаюсь в забытье, я был слишком взвинчен.

Я не позволял себе открывать глаза и представлял Калева. Я понимал, что все это не имеет никакого смысла, я придумывал реплики за него. Я представлял, что Калев вместо меня сидит у окна, а я — на месте Эли. Его простреленную голову чуть потряхивало от движения, стекло было розовым от его крови, а в остальном — все было нормально. Калев был повернут ко мне так, что казался почти живым.

— Леви в опасности, — говорил я. — И на самом деле мне совершенно непонятно, что делать.

Язык Калева проходился между бледных губ, словно он испытывал невыразимую жажду.

— Ты справишься, — отвечал он мне. Вернее, я сам себе отвечал. — Все, чего тебе не хватает — мотивационной речи от мертвеца. Остальное приложится.

— Нам нужно его найти.

— Нужно. Вы найдете. Йель ограничен по площади. Скажи, что вы пришли, чтобы узнать у ученых мужей, почему есть ядро, а есть периферия, почему Новый Мировой Порядок разделяет богатых и бедных внутри и снаружи.

— Видишь, я все придумываю за тебя. Это так очевидно.

Калев улыбнулся.

— Значит, я не подам тебе никаких идей, а? И со мной совершенно бессмысленно разговаривать.

— Нет, — ответил я. — Не бессмысленно. Я соскучился.

И в этот момент я был таким искренним, каким только может быть человек в полусне.

— Еще я боюсь, — добавил я. Автобус тряхнуло на повороте.

— Ну, — сказал Калев. — Если Леви умрет, может, у его мамки взыграет к тебе компенсаторный материнский инстинкт. А там и до Эдипова комплекса недалеко.

— Да пошел ты. Да пошел я.

Тут Калев обернулся, и я увидел дыру в его голове, кровь вытекала из нее толчками, словно все случилось только что.

— Папаша Леви хочет сделать его таким же, как все они. Человеком, которого ты ненавидишь.

И я понял, что не вкладывал эти слова в Калева, как чревовещатель в куклу.

— Как думаешь? — спросил Калев, улыбнулся шире, обнажая розовые зубы. — Где все должно происходить? Где человек учится убивать миллионы людей одним нажатием кнопки?

— В правительственных кабинетах?

— Раньше.

— В университетах Лиги Плюща для богатых и благополучных, или слишком талантливых, чтобы быть хорошими людьми. Я понял. Но где именно мне найти Леви?

Калев постучал кулаком по своей голове, вернее прямо по дыре в ней. По своему долбаному обнаженному мозгу. Вместо стука я услышал хлюпанье.

— Думай, Макси, думай. Откуда можно узнать, что миллионы смертей — это всего лишь часть нарратива прогресса. Откуда можно узнать, Макси? Где все это есть?

Теперь мне захотелось постучать себя по голове, но я думал, что по отношению к Калеву это как минимум насмешливо.

— Символическое хранилище знаний, превращающее всех индивидуальных, особенных, живых людей в массу. Место, где личное перестает что-либо значить, где оно превращается в общественное.

Я щелкнул пальцами.

— Мемориальная библиотека Стерлинга! Гнездовище всех возможных социогуманитарных наук! Я бы расцеловал тебя, но боюсь повредить твой мозг!

Калев засмеялся.

— Знаешь, я не для того умер, чтобы ты…

Тут он дернулся, голова его безвольно откинулась назад, поддаваясь ходу автобуса, рот приоткрылся, а глаза потеряли всякое выражение.

— Калев! Калев! Очнись!

Я сразу и не сообразил, что он не был живым с самого начала, а теперь просто вернулся в естественное для него состояние, и нечего было беспокоиться. Я ехал в автобусе с трупом. Огни за окном из оранжевых стали желтыми. Все стало странным. Но у меня был ответ.

Я услышал:

— Короче, политический смысл искусства не в том, чтобы быть проводником истины. Потому что ее вообще нет. Это, в конце концов, просто истории, чтобы наша жизнь была выносимой.

— Так что там с политическим-то смыслом? — спросил Саул. — Его прям нет? Макси расстроится.

— Политический смысл в том, что у нас появляются силы жить эту жизнь. И изменять ее, если оно того стоит. Или сохранять все, как есть. И тут не угадает ни один художник. В смысле, как там сработает его импульс.

Я открыл глаза. Мы стремительно неслись к рассвету. Голова у меня раскалывалась, но по сравнению с участью, которая постигла черепную коробку Калева, все это казалось мне таким незначительным. Опоясывающая боль была как тесная корона. И почему-то мне показалось, что это последствия разговора с мертвецом, а не сна в неудобной позе и в трясущемся автобусе. Было по-утреннему зябко и серо, но небо постепенно приобретало девчачью розовость, с которой приходит солнце зимой. Эли все еще спал, выражение его лица было напряженным, грустным, словно он, наконец, воспользовался шансом показать, какой стала его жизнь в последнее время. Черты его лица истончились, может от стремившего все к бестелесности утреннего света, а может от многодневных волнений. Мне стало его так жаль, я почувствовал и свою вину. В то же время Эли казался таким взрослым, в этом даже было своего рода достоинство. Вот если его сейчас сфотографировать, подумал я, и выставить эту фотографию в интернет, поймут ли люди, насколько она личная, насколько это важный момент для него и для меня.

Я обернулся к еще одному любителю пофилософствовать в столь ранний час. Саул сидел рядом с высокой девушкой. У нее была асимметричная стрижка, нервное облачко коротких синих волос. Она говорила:

— Так вот, я не утверждаю, что искусство прямо-таки должно нести добро и свет. Оно должно быть разным. Кому-то становится легче от осознания, что существуют проблемы пострашнее, а люди — похуже. Важно делать разные вещи, но с одной целью.

Саул задумчиво кивал.

— Ты — искусствовед или художница? — спросил он.

— Неа. Я — официантка. Но преподаватели у нас оставляют не только чаевые, да и у самой у меня мозгов достаточно. Я еще подзаработаю и поступлю. Стану бакалавром искусств, как минимум.

— Ты клевая, — сказал Саул. — Удачи.

Людей в автобусе уже было много, но говорили только Саул и его собеседница. Остальные спали или слушали музыку, наши мрачные, недовольные, по большей части молодые попутчики. Кто-то возвращался в свои кампусы, а кто-то спешил занять свое место в сфере услуг для тех, кто живет в кампусах.

Я был уверен, что большинство из них сели в автобус в Дуате, а это значило, что мы стремительно приближаемся к нашей цели. Меня охватило волнение, чтобы утихомирить его, я сказал:

— Доброе утро, мадам, — снял воображаемую шляпу. — Спасибо за этот экскурс в стратегии искусства. Этого я ждал в…

Я взглянул на часы и понял, что мы должны быть совсем недалеко от Элизиума.

— В семь утра.

Она улыбнулась безо всякого стеснения, подмигнула мне.

— Не за что. Я все думала, когда ты проснешься. Почему-то представлялось, что ты очень тревожно спишь.

На шее, прямо над курткой, у нее болтался амулет, видом своим отсылавший к чему-то индийскому.

— Выдать что-нибудь? К примеру, ты пользуешься символикой и эстетикой страны, которая из-за действий твоей культуры фактически перестала существовать.

— Прикольно, — сказала она. — Хотя слово «культура» совсем не в тему.

— Ты — наша фанатка?

Она пожала плечами.

— Неа. Но вы интересные. В смысле это как бы скорее про наше общество, дух времени, чем конкретно про вас.

Она даже не представляла, насколько права.

— Ага, — сказал Саул. — Ей нравится следить, как люди тыкают в нас селфи-палками.

Я заметил у нее на ресницах красную тушь. Полумаргинальная интеллектуалка, подумал я, такая у меня, наверное, когда-нибудь будет девушка. Я выглянул в окно и увидел, что мы подъезжаем к остановке. Люди просыпались, и это было интересно. Я думал, что они сами не отдают себе отчета в том, что их пробудило замедление хода движения или странный внутренний хронометр, подсказавший им, что час настал. Они еще не понимали, почему проснулись, но это уже случилось. Вот же забавная штука этот долбаный мозг. Я растормошил Эли, позвал девочек и Рафаэля. Мы вышли из автобуса, и я услышал, как над ухом немного пощелкали камеры, пара студентов подошла пообщаться. Я даже расстроился, подумал о том, как проходит слава мирская, затем понял, что люди просто слишком сонные, и им не до нас, а я требую многого.

Я никогда раньше не был в этом городе, и он открывался мне со всей оглушающей радостью чего-то нового, первого, прежде незнакомого. Он не был похож на Дуат — теснее, краснее, ниже. Все в нем было таким классичным и строгим, словно он подстроился под университетские нравы. Все эти готически вытянувшиеся здания и серьезные, невысокие домики красного кирпича очаровали меня сразу же. Хотя, надо сказать, люди и дома мне чаще нравились, чем нет, так что очаровать меня было вовсе несложно. И все же это было дивное место со множеством красивых церквей и маскирующихся под античность с помощью многочисленных колонн общественных зданий. Казалось, люди причащаются, а затем идут в городской совет, таков местный образ жизни.

Короче говоря, когда мы вышли, я вдохнул холодный воздух и представил, как хорошо здесь летом. Вирсавия широко зевнула, но тут же захлопнула рот, заметив, что ее фотографируют, помахала рукой. Мы поотвечали на вопросы о том, что мы здесь делаем, несколько противореча друг другу, и я подумал: даже хорошо, что никто нас не слушает.

— Так, — сказала Лия. — И каков наш план? Угрожать пистолетом особо видному преподу, чтобы он сказал, где у них тут собираются культисты?

Мы пошли через небольшой, по-зимнему унылый бульвар. Я закурил первую утреннюю сигарету, и голова у меня закружилась.

— Нет, леди, все намного проще. Мы сразу отправимся в мемориальную библиотеку Стерлинга. Это я узнал из крайне авторитетного источника, от непревзойденного стрелка сэра Калева Джонса.

Лия выставила средний палец.

— Будь серьезнее, Шикарски.

— Я абсолютно серьезен. Нет никого серьезнее меня, солнышко. Если в этом продажном мире мы и можем узнать правду, то ее источником будет либо безумец, либо мертвец. Жду не дождусь, когда эту мою фразу будут ставить в статусы.

— Долго же тебе придется ждать, — сказал Рафаэль. — Нам налево.

Мы свернули и пошли по тихой улочке. Вдали, в утренней дымке, я увидел возвышающиеся, величественно аккуратные здания Йельского университета. Они хорошо смотрелись бы на макете, в жизни же казались чуточку слишком. Рафаэль шел, не смотря себе под ноги, он уткнулся взглядом в экран телефона, следил за точками и линиями в навигаторе, хотя в этом совершенно не было необходимости. Мы все волновались.

— У кого-нибудь есть идеи получше? — спросил я. — Может, спросим постового?

— Что за слово такое, постовой? — спросил Саул.

— Это значит «нет»?

Они молчали. О, как мне хотелось, чтобы у них в запасе оказалась какая-нибудь идейка, чтобы моя погоня за мертвым Калевом не была правдой.

— Давайте зайдем туда, — сказал, наконец, Эли. — Хотя бы проверим. Все равно надо с чего-то начать.

— Ага, — сказала Лия. — Поищем надпись «культистская», или вроде того.

Улица казалась совершенно бесконечной, и хотя факт наличия Йельского университета в нашем, местном, измерении до этого момента казался мне непреложным, я вдруг начал в нем сомневаться. Я курил сигарету за сигаретой, отбрасывал бычки назад, на чистый асфальт, оставляя дорожку из них. Как хлебные крошки, которые неосмотрительно кидали Гензель и Гретель, только лучше. Потому что крошки могут склевать лесные птицы, глупые детки. Впрочем, контраргумент состоял в том, что бездомные и уборщики тоже могли смести мой путь назад с лица Земли. Я размышлял об этом, пока высокие, серьезные неоготические здания не выплыли из тумана. К том времени как раз разгорелось солнце, и я понял, что сегодня будет еще один отличный день, и миру все равно, с какого рода проблемами я столкнулся. Как всегда обидно, Господь.

Студенты либо отправились получать знания, либо ожидали похмелья, так что на территории было фактически пусто, и оттого создавалось впечатление, что мы попали совсем в другое время. Все здесь дышало стариной — вонзающиеся в небо шпили зданий, серый и красный кирпич, из которого они состояли, толстенькие, уютные, как домики из рождественских шаров, строения кампусов. Отчего-то только на подходе к университетскому комплексу мне пахнуло Океаном.

— Красиво, — сказала Вирсавия. — Хотя слишком серьезно.

— По-моему отстой, — ответила Лия. — Кучка помешанных на своем члене мужиков возвела здания повыше. Тоже мне новость.

— Мне нравится твоя бескомпромиссная честность, — сказал я.

Мы попали в лабиринт прекраснейших зданий, снег укутал газоны, и оставались только тоненькие, чистые дорожки. В брошюрках-то, небось, тут все зелено, и симпатичные студентки с одинаковыми прическами (конский хвост, конечно) сидят с книжками. Зимой же и во время утреннего запустения университет был похож на скелет огромного доисторического зверя, к тому же (раздробленного!) мучительно умершего. Тут желание Рафаэля быть нашим гидом вполне пригодилось, я понятия не имел, где находится мемориальная библиотека Стерлинга. Да и с Рафаэлем было не проще. Мы кружили между впечатляющих шедевров архитектуры, один раз нам даже удалось выйти к кофейне и разжиться крепким кофе в картонных стаканчиках с логотипом университета.

— Она, блин, должна быть рядом! Это же долбаный шедевр! Какого черта они его прячут?!

— Успокойся, Макси, мы просто зашли не с той стороны, — сказал Рафаэль.

— Давай, от твоих навыков навигации зависит жизнь Леви!

— Тогда почему бы тебе самому нас не вести?

— Мы в этом не сильны. Один парень сорок лет водил свою компанию по пустыне. Моисей звали, слышал о таком?

Саул сказал:

— О, у меня в приюте был знакомый, которого так звали. Он ужасно не любил картошку.

— Что?

— Я тоже не люблю картошку.

— Саул, диалог становится бессмысленным.

— Я вообще ем только мясо, молочные продукты и яйца. Потому что я слишком люблю растения. Я — карнирианец.

Я даже замолчал и признал тем самым победу Саула в этом мире абсурда. Я думал о том, что это все-таки иронично. Если кнопки и рычаги, позволяющие совершать массовые убийства, нажимаются теперь в хорошо оборудованных кабинетах, где непременно присутствует квалифицированный психолог и годная кофе-машина, почему бы не детонировать социальные бомбы в таком комфортном и красивом месте. Отличный выбор, культисты стремного бога, вот это вкус!

Жаль, что они вряд ли оставляют точные ориентировки в путеводителе.

В какой-то момент мемориальная библиотека Стерлинга замаячила перед нами, я был в восторге не столько от ее вида, хотя она безусловно впечатляла, сколько от обещания скорой встречи с Леви. Огромное, серое здание с готической аркой, в которой были витражные окна, впечатляло всем, даже флюгером на крыше. Аналогии с собором, как непременно написали бы в путеводителе, были не случайны, мемориальная библиотека Стерлинга — настоящий храм знаний. Тут мы, конечно, все и разом потеряли терпение, взбежали по ступенькам, устремившись к двери. Вот будет отстойно, если она закрыта.

Часть меня, впрочем, была абсолютно уверена в том, что мы идем по верному пути, потому что он хочет нас видеть. Эта мысль вызывала животный, какой-то даже не до конца вербализированный ужас, и я старался заткнуть ее поглубже, в те уголки моего сознания, которые мой терапевт называет «ночными». Мысли, которые мы не думаем, страхи, которых не озвучиваем, мечты, для которых мы слишком слабы, весь этот мусор.

Короче говоря, если раскручивать эту мысль до конца, получалось, что мы спускаемся к зверю в пасть. Но оставить Леви я тоже не мог. Это чувство было вполне терпимым на первой ступеньке, но к последней уже разрывало меня изнутри. Я развернулся к друзьям (именно так я думал о них в тот момент, казалось, мне открывались все новые значения этого слова, как фракталы Вселенной студенту под ЛСД) и сказал:

— Давайте разделимся!

— Тебя фильмы ужасов вообще ничему не учат? — спросила Вирсавия.

— Нет, мы разделимся, но лезть никуда не будем. Если кто-то увидит что-то подозрительное, просто созвонимся или спишемся. Мы теряем время, ребятки. Время, которое может быть очень важным для Леви. Если мы не хотим, чтобы он стал новым Джорджем Бушем младшим или, не дай то Бог, Рональдом Рэйганом, нам нужно спешить. А хуже всего будет, если желтоглазый бог сожрет его за все, что мы ему сделали.

— Что мы ему сделали?

— Раздавленный глаз и всенародную славу. Нужно понимать, кстати говоря, что, разгуливая здесь все вместе, мы привлекаем внимание. Разделиться необходимо, иначе нас запалят, и мы никогда до него не доберемся, такова будет печальная судьба. Давайте так, каждый возьмет свое здание и проверит его. Кто увидит что-то подозрительное — сразу сигналит другим. Справитесь?

— Ты уверен? — спросил Эли.

— Так быстрее и логичнее.

— Ты же говорил, что он в библиотеке Стерлинга.

— Мне снился долбаный мертвый Калев. Ты правда считаешь, что я прав?

Саул сказал:

— Нормальная идея.

Мне показалось, что он подмигнул мне, но я стоял слишком далеко, а зрение у меня было так себе. Я поправил очки и сказал:

— Значит, будем на связи.

— Да, — сказала Вирсавия. — Так будет лучше, ты прав.

В том, что Рафаэль согласится, я не сомневался. Когда это он отказывался от возможности побыть в одиночестве?

Лия смотрела на меня дольше всех, а затем совершила свой неожиданный психопатический бросок, вцепилась в мой воротник и притянула к себе. Так случился мой первый жизни настоящий поцелуй. Она засунула свой долбаный язык мне в рот, и он оказался прохладным и приятным. От нее пахло жвачкой и сигаретами, как и от меня, и в этом плане поцелуй вышел почти инцестуальным, я едва не засмеялся, но не смог. Я почувствовал тяжесть в кармане и понял, что Лия все-все просекла. Может быть, она одна мне поверила и одна все поняла. И очень здорово, что она — психопатка.

Лия целовала меня дольше, чем нужно для дела, и я не хотел, чтобы она заканчивала, но все проходит.

— Странно, — сказала она. — Я думала, ты кончишь.

— Я прошел тест?

Она криво улыбнулась и толкнула меня в грудь.

— Нет. Но для первого раза неплохо.

— То же самое ты скажешь после того, как мы потрахаемся.

Лия спустилась вниз и послала мне воздушный поцелуй.

— Удачи, Шикарски.

Я помахал всем, в один глоток допил свой остывающий кофе, выбросил стаканчик в урну и понял, что теперь мне намного легче. Я остался с судьбой один на один. Что там говорил этот француз? Смиренного судьба ведет, строптивца — тащит.

Распахнув дверь, я сразу почувствовал неизживаемый даже из самых современных библиотек запах пыли. Внутри мемориальная библиотека Стерлинга напоминала собор еще больше, чем снаружи. Нервюрные своды, некое подобие нефов, галереи на втором этаже — иллюстрации того, что стало со средневековьем в эпоху модерна. Стойка библиотекаря располагалась там, где должно было быть алтарное пространство. Я подошел к ней, пистолет в кармане казался мне невероятно тяжелым. Это была вещь от которой так сильно хочется избавиться, и мучительнее всего оттого, что этого сделать нельзя. Ее не выбросишь, как фантик, она уже несет в себе проблемы, еще не будучи примененной ни разу. Пистолет только оказался в твоем кармане, а ты с ним уже связан. Пока эта штука была у меня, я не мог почувствовать себя свободным. Обычно мы не понимаем, насколько важна опция в любой момент избавиться от любой вещи в нашей обыденной жизни.

Библиотекарша, казалось, недавно вышла из кадра какого-нибудь британского сериала: красивая, статная женщина с седым пучком в платье с отложным воротником, под которым шла жемчужная нить.

— Доброе утро, — сказал я. Мне захотелось употребить давно вышедшее в тираж умение нравиться чопорным тетенькам. В детстве я им обладал, с годами навык начал забываться. — Ожидаете наплыв туристов?

— Часика через два — всенепременно, — сказала она. Губы ее были едва-едва тронуты коралловой помадой, но, когда она улыбнулась, вдруг показались ярче. — Доброе утро, молодой человек. Я могу вам чем-то помочь?

— Да, — сказал я. — Мне нужна книга. Это официально самая банальная фраза, сказанная в этих древних стенах, да?

Она не засмеялась, но я понял, что ей хочется.

— Вы удивитесь, если узнаете, как часто ее здесь произносят, — сказала она, надевая очки в овальной оправе. — Итак, мистер…

— Тененбаум, — сказал я. Компульсивная ложь.

— Мистер Тененбаум, у вас есть читательский билет?

Я покачал головой.

— Я приехал с родителями сегодня утром. У них сейчас, знаете, одна из этих суперважных бизнес-встреч. А мне надоело сидеть в отеле, и я подумал, что поброжу по городу, посмотрю достопримечательности. А потом набрел на настоящую библиотеку. С настоящими книгами, знаете. Здесь можно посидеть в читальном зале, и все такое. История.

Он вздохнула. Я ей явно понравился, правда еще не знал, как этим воспользоваться. В любом случае, хорошо, что тетушки вроде нее мало времени проводят у телевизора и, тем более, в интернете.

— Хорошо, что эти доисторические развлечения все еще привлекают молодых людей вроде вас, мистер Тененбаум. Так какая книга вам нужна?

Я решил, что мне непременно нужно подать знак. Объявить о своем присутствии. Я закрыл глаза и подумал вдруг, что верю в Бога. В того самого, светлого, доброго, любящего Бога. И я хотел, чтобы он помог мне найти Леви.

Прости меня, Господь, что я употреблял твое имя всуе ради комического эффекта. Я люблю тебя, и людей, сотворенных тобой, пожалуйста, дай мне сделать лучше, а не хуже.

Если есть желтоглазый, голодный бог, то непременно должен быть и Бог, к которому обращаются все дети, когда понимают, что такое любовь.

Я сказал:

— «Что остается после Освенцима» Джорджо Агамбена.

Если у культистов желтоглазого бога был пароль — он непременно должен звучать именно так.

— Я сейчас посмотрю, мистер Тененбаум.

Я едва не засмеялся. Что остается после Освенцима? Я сейчас посмотрю, мистер Тененбаум. Прозвучало, как анекдот про евреев. Я поправил очки, посмотрел за тем, как пальцы библиотекарши стучат по клавиатуре. Я чувствовал, как превращаюсь в «одного милого еврейского молодого человека» для ее сегодняшних историй за ужином о том, как прошел день. Мне это нравилось. Я и забыл, как здорово быть приятным.

— Вы ведь знаете правила обращения с настоящими книгами? — улыбнулась она.

— Теоретически подготовлен. Хотя я совру, если скажу, что не волнуюсь.

— Я провожу вас в читальный зал, а затем принесу вам книгу. Если бы вы пришли хотя бы на полтора часа позже, мне совершенно некогда было бы вами заниматься.

Если бы она только знала, что у меня в кармане пистолет, и что я звезда, и что я пришел спасать моего друга от желтоглазого бога, ее история за ужином могла бы стать интереснее. Она повела меня в зал, наши шаги отдавались гулко и тревожно, вплетаясь в мелодию моего беспокойного сердца. Мы поднялись наверх, на галерею, затем спустились вниз, и я оказался в пустом и просторном зале с кожаными диванами и удобными, блестящими от лака столами. На каждом стояла маленькая лампа под зеленым стеклянным абажуром. В этом и правда что-то есть, подумал я, провести тихое, одинокое утро в библиотеке, с настоящей книжкой, сидя на диване из настоящей кожи, пока в витражное окно льется солнечный свет.

Но только как это поможет мне найти Леви?

— Я скоро вернусь, мистер Тененбаум. Обустраивайтесь.

Я остался один и понял, что понятия не имею, как действовать дальше. Искать долбаный тайный ход, нажимая на все книги подряд и надеясь, что одна из них — рычаг, как в фильмах?

Я слушал удаляющийся цокот каблучков библиотекарши, и, когда они стихли, я зашептал:

— Ты хочешь, чтобы я нашел тебя? Так подскажи мне. Мне, блин, четырнадцать. Я ничего не умею и ничего не могу! Дети — самые беззащитные члены нашего общества, мы должны учить их, разве не так? Ты ведь уже интегрировался в наше общество?

Мой шепот показался мне оглушительно громким, я был уверен, что мои слова дошли до адресата, если только он хотел их услышать. Но ничего не происходило. Я стоял в пустом, просторном, прекрасном читальном зале, словно готовился насладиться этим утром. Я запрокинул голову вверх и принялся изучать резьбу на потолке, словно в хитросплетениях растительных форм могла обнаружиться какая-то подсказка. Я прошел вдоль рядов с книгами, снял тоненький слой пыли с полки одного из стеллажей, взял первую же попавшуюся книгу, это оказалась «Протестантская этика и дух капитализма» за авторством моего тезки Макса Вебера. Я открыл ее на случайной странице, думая обо всех этих банальных моментах из фильмов. И я все равно сильно удивился, когда столкнулся с одним таким, хотя именно на это и рассчитывал.

Заголовок гласил: тебя ждут, Макс.

Под ним значилось: и тебя проводят.

Я вздрогнул, услышав смех. Почему-то я подумал о том, что библиотекарша решит, будто это я нарушаю непреложные местные правила, и мне стало стыдно. Затем я увидел Калева. Не во сне, не в качестве галлюцинации. Он стоял надо мной, на еще одной галерее, и он был реальнее некуда. Кровь капала вниз, я видел, как эти капли, пройдя огромный путь, разбиваются о паркет. Я слышал этот шум. Голова его была склонена набок, и я подумал, что если я не сошел с ума, у меня будут крупные проблемы с тем, чтобы ассимилировать этот кадр моего биографического фильма.

— Калев, — прошептал я, памятуя о том, что все еще нет греха хуже, чем кричать в библиотеке, что не стоит опускаться до этого, даже следуя к древнему стремному богу. Калев улыбнулся, я увидел полоску розовых зубов между обескровленных губ. Затем он, совершенно по-мальчишески, развернулся, приглашая меня в игру. Мне стало так, блин, страшно, так жутко, так захотелось остаться в читальном зале, дождаться своей книжки, и все такое прочее.

Но если бы не я, с Леви ничего бы не случилось. Или случилось, только я не понял бы.

В общем, Калев побежал, как только я добрался до лестницы. Он не отбрасывал тени. Может быть потому, что он сам был ей. Я устремился за ним, стараясь не шуметь, в то же время я понимал: если желтоглазый бог не захочет, библиотекарша не услышит меня, может быть, даже не вспомнит обо мне. Я поднялся наверх, затем сбежал по ступеням вниз, в другую сторону, и попал в зал с репродукциями античных статуй. Голые гипсовые дамочки и такие же господа, не соизволившие прикрыться, демонстрировали красоту человеческого тела в разнообразных позициях, среди этих статуй, стремившихся к максимальной имитации жизни, я искал мертвеца. Калев стоял в тени одной из статуй, девчонки с виноградом. Глаза его блестели.

— Не отставай, — прошептал он перед тем, как снова побежать. Это сложно, когда ты куришь с одиннадцати и примерно с того же времени систематически прогуливаешь физкультуру. Я побежал за Калевом к еще одной лестнице, спустился по ней, перескакивая через две-три ступеньки, и уткнулся в дверь, над которой висела табличка «кинозал». Я был уверен, что прежде ее не было, потому что буквы были выведены сверкающим, неземным желтым, а под моими ногами валялся сбитый замок. Табличка загорелась, затем погасла, вызвав дурацкую ассоциацию с телевикториной, в которой участник назвал правильный ответ. Я сказал себе:

— Сделай это ради Леви, хорошо? Давай, Макс, лучшая часть твоей жизни все равно уже за плечами.

Я толкнул дверь и шагнул в душную темноту. Леви, подумал я, только не будь мертвым, и безнадежно измененным не будь. Мне стало так непроглядно тоскливо от одной этой мысли, что я едва не оступился на лестнице и не скатился вниз. Я обернулся к закрывающейся двери, полоска света делалась все слабее, пока не исчезла вовсе. Я стал спускаться вниз, пистолет в кармане показался мне еще тяжелее. Сначала я подумал, что там море культистов, как в кино, по крайней мере я что-то слышал. Затем я понял, что слышу гул самолетов, выстрелы, взрывы, и все, что никак не могло поместиться в этом помещении. А еще я слышал этот странный шум, отличающий старые кинохроники. Конечно, подумал я, кинозал. Отчетливо запахло попкорном. Я вспомнил о шоу «Все звезды».

— Калев, — позвал я. — Калев, ты здесь?

Вопрос мой был такой тихий, что я сам едва услышал его. Компромисс между желанием найти Калева и не дать знать о своем присутствии не удался. Спустившись ниже, я увидел свечение, легкое и холодное, которое исходило от экрана. Надпись над дверью не обманула. Это был кинозал с экраном во всю стену и рядами кресел, большинство из которых были заняты. Здесь не было университетской строгости (когда люди в черных водолазках смотрят Феллини, откинувшись чуть назад на неудобных стульях), скорее это был общественный кинотеатр — дешевая, красная обивка кресел, навязчивый, масляный запах поп-корна. Только вот кино было отнюдь не массовое. Хроники все время сменяли друг друга, это была нарезка. Большинство я узнавал сразу, опыт у меня был большой. Голодные, умирающие люди в дулагах и шталагах, горящая Варшава, кадры освобождения Освенцима и Бухенвальда (надо сказать, союзники никогда не видели ужасов Восточного фронта, ни станций, ни полей смерти). События все ускорялись и ускорялись: Корея, Вьетнам, Чили, Никарагуа, Гаити, затем умывающиеся песком моджахеды, чернокожие с автоматами Калашникова. Я потерял счет государствам и событиям, но часть меня, если бы я захотел, все еще могла разложить эти кадры по полочкам: где геноцид в Руанде, а где репрессии Франсуа Дювалье на Гаити мне было хорошо известно, как и все события вокруг Горького Озера. Мелькали знакомые лица: Генри Киссинджер, Саддам Хусейн, Ричард Никсон, Хо Ши Мин, Хрущев, и многие-многие-многие другие. Я отлично читал язык двадцатого века, язык централизованного насилия. Тогда я подумал: все, что я делал, знал и любил привело меня сюда. Я — часть этого места.

Кинохроники всегда кажутся ускоренными по сравнению с реальной жизнью, движения людей проваливаются в некоторую зловещую долину, очень велик соблазн думать, что перед тобой не реальные человеческие существа.

Люди, смотревшие хроники, были неподвижны. Это было невозможно, кинохроники вещь довольно скучная, не захватывающая, смотреть их, не отвлекаясь, мягко говоря проблематично. Впрочем, может, я все понял и безо всяких логических выкладок, инстинктивно, по-особенной, вещественной неподвижности этих людей. Я обошел кресла и посмотрел на них. У всех было кое-что общее — желтые, цитриново сияющие глаза. Как у кошек в темноте. В остальном это были совершенно непохожие люди: разных рас, достатка и даже эпох. Все это походило на большую костюмированную вечеринку, на очень циничный Хеллоуин. На Хеллоуин, который устроил бы я. Были здесь боевики Аль-Каиды и мирные обыватели в хороших костюмах, вышедшие на работу в самый страшный день, как ни в чем не бывало, американские солдаты и вьетнамские крестьяне, латиносы левые, латиносы правые, хунвейбины и студенты, вышедшие на площадь Тяньаньмэнь, хотя эти-то были изрядно разнесены по времени, но, я был уверен, совершенно не поладили бы в любом случае. Были и те, кого я не мог отправить на конкретную сторону, как игрушечных солдатиков. Безымянные жертвы, безымянные палачи. Вроде Калева. Легкая закуска перед большими потрясениями. Все эти люди были совершенно однозначно мертвы. Раны, ожоги, потерянные навсегда конечности, простреленные головы. Темная кровь в свете экрана иногда казалась почти серебряной. На подлокотниках стояли ведра с попкорном. «Все звезды», значилось на логотипе. Оранжевые буквы и рассыпанные по ним алые искорки, вот это безвкусица. Получалось так, что попкорн делили заклятые враги. То есть, делили бы, если бы не прошла та часть их существования, когда они могли наслаждаться едой. Мертвые, лунно-бледные люди, я думал, что увидев такое, непременно расплачусь или проблююсь, но этого не случилось. Я смотрел и думал о том, что все теперь понимаю. Он питался не кровью. Желтоглазый бог впитывал их, убийц и жертв. Их образы, а, может быть, даже души. Скорее всего души. Ему было все равно, для вечности палачи и жертвы неразличимы, как прямота и кривизна линий в бесконечности. Для человека, даже для парня вроде меня (а может и особенно), это была очень кощунственная мысль. Между всеми этими людьми должна была быть разница. Мы умираем случайно, но, в большинстве случаев, не убиваем случайно. Мы охраняем эту границу, но здесь она была стерта. Для этого существа она никогда не существовала.

Я сумел закурить, у меня получилось даже картинно. Дым поплыл к трупам (хотя они, конечно, не были трупами в самом прямом смысле этого слова, они были репликациями трупов). Вот что делали те желтые слизняки. Они впитывали и и воспроизводили. Подземные звезды, ну да, люди ведь состоят из звездной пыли, так? А подземные люди из подземной звездной пыли.

Так, Макси, ты начинаешь сходить с ума, твои мысли уплывают. Сосредоточься. Он сделал это шоу для тебя, показывает свои игрушки. Он знает, что ты в них разбираешься. Маленький мальчик, который вытаскивает своих солдатиков из коробки, чтобы ты перечислил все времена. Я крепко затянулся, и голова закружилась. Среди мертвецов я увидел Калева. Он, как и все, смотрел невидящими глазами на ход кинохроники. Прошлое не прошло, оно питает новые войны, бесконечно питает бога новых видов войн.

— Калев, — прошептал я, меня затрясло. Это было особенное чувство: узнать своего мертвеца среди безымянных. Я непременно упоминал, что плакать я не умел. Вернее умел, со слезами и всем таким прочим, но — от сильной усталости. Когда же мне было горько, плохо и больно, я трясся, как от температуры, и выглядело это отстойно. И сейчас меня трясло, словно я во второй раз узнал, что Калев умер и, наконец, правильно отреагировал на это. У него больше не было серых, человеческих глаз. Радужницы впитали желтизну подземных звезд.

— Прощай, — сказал я. А Калев ответил:

— Тебя ждут.

Губы его едва шевельнулись, охваченные трупным окоченением, но голос был ясным. Я заметил, что голова его выглядит вовсе не так печально, как в моих снах. И все же я мог видеть его мозг.

— Где? Где меня ждут, Калев?

Я подскочил к нему, заглянул в его лицо, Калев, однако, остался неподвижным. За спиной я снова слышал выстрелы, а передо мной сидел мертвый стрелок. Я подумал, что при желании могу посмотреть на Давида и Шимона. Они ведь наверняка тоже здесь. Где-нибудь на последних рядах. Я прошелся по помещению, слушая команды и взрывы. Эти люди были его едой и его игрушками одновременно. Наверное, странно было бы считать, что бог питается так же, как мы. Уничтожая съеденное, к примеру. Все они оставались при нем. Я не знал, это участь хуже смерти или нет, потому как не был осведомлен о том, что с мертвыми происходит в норме. В темноте я ориентировался плохо, кроме того я страшно волновался и меня все-таки чуточку подташнивало. В углу я нашел швабру и оглушительно засмеялся, затем наткнулся на еще одну дверь. Над ней тут же загорелась желтым надпись «комната для совещаний».

И я понял, что это моя последняя остановка. Я запустил руку в карман и нащупал невероятно холодное дуло пистолета, затем обхватил его ствол. Эта штука, так быстро стирающая линии жизни, легла мне в руку неохотно, вызвав новый приступ тошноты. Я толкнул дверь, и свет плеснул мне в глаза.

— Никому не двигаться! — крикнул я, вспомнив одновременно десяток полицейских боевиков. Я ожидал, наверно, армию банкиров или, может быть, боевых республиканцев, или международных преступников, или исполнительных директоров известных фармацевтических корпораций. На крайний случай студентов с веслами для гребли.

Но увидел одного единственного мэра маленького городка на севере сердца Нового Мирового Порядка. Мистер Гласс плакал.

Даже наполовину аутист, похитивший своего сына, это может, а ты нет, подумал я. А затем пришла следующая мысль. Мистер Гласс плачет, потому что…

Я не стал ее додумывать. Мой взгляд наткнулся на Леви. Он лежал на столе, и его трясло. Сначала я подумал, что это приступ, затем понял, что нечто неуловимо изменилось в конвульсивных подергиваниях его тела. И с эпилепсией это все не имеет ничего общего. Всем этим мыслям хватило секунды, чтобы пронестись по мне. Затем я кинулся к Леви.

— Нет, Макс! Не смей!

Я не слушал его. Я бы никого в этом мире сейчас не послушал, даже если бы ангел рассек все небеса и потолки, чтобы убедить меня в том, что я поступаю неправильно.

— Леви!

Мистер Гласс попытался схватить меня за воротник, но я направил на него пистолет.

— Не советую, — сказал я. Господи, мой палец ведь даже не был на курке, так я боялся случайно его нажать. У мистера Гласса было заплаканное лицо: глаза красные и опухшие, губы дрожат, как у маленького мальчика, и это, наверное, могла быть первая строчка в хит-параде самых жалких вещей, которые я видел. Ему было так страшно, но вовсе не из-за меня. По крайней мере, еще секунду назад — не из-за меня. Мистер Гласс сделал шаг назад, скорее инстинктивно, чем по-настоящему поверив в то, что я выстрелю. Этого мне хватило, чтобы добраться до Леви.

Я, блин, даже не видел, что происходит вокруг, я представить себе не мог, как выглядит комната для долбаных совещаний, я не понимал, где нахожусь.

Зато я почувствовал, как пересек границу. Очень хорошо почувствовал. Я схватил Леви за руку, думая, что смогу помочь ему, и понял, что все почти закончилось. Я не успел задуматься над тем, как это знание открылось мне. Потому что спустя секунду передо мной оказались все знания о Леви.

И это было оглушительно, прекрасно и ужасно, и я думал, что умираю. Может быть, так оно и было. Боль проникла в самые мои кости, глубже, чем был я — была она. Я и не подозревал, что мне может быть так больно. Только все это принадлежало Леви.

Это его выжигало изнутри, я ощущал только резонанс, и его было достаточно, чтобы я забыл, как надо кричать, хотя мне очень хотелось. Казалось, во мне не осталось ни единой целой клеточки. Но не во мне, не во мне.

И я понял, в те пару секунд, пока еще мог думать, почему плакал мистер Гласс. Не только от страха, но и от того через что заставлял пройти собственного сына. А ведь мистер Гласс хотел как лучше. Все мы хотим как лучше. Так мы ошибаемся всю нашу долбаную жизнь.

Тут, конечно, у меня закончился запас философских мыслей на крайний случай, и осталась только боль, от которой слишком легко было потерять сознание.

На какое-то время я погрузился в нее полностью, затем сознание начало проясняться. Боль эта вдруг отдалилась. И если секунду назад я чувствовал ее как собственную, теперь ситуация менялась в лучшую сторону. Это было эхо, непривычно ясное, но все же не существующее во мне.

— Леви, — зашептал я, взяв его за воротник. Мир вокруг тоже вышел из марева. Мы были в долбаном кабинете для совещаний, в самом прямом смысле. Леви лежал на длинном столе, как на больничной каталке. Вокруг всякие эргономичные шкафчики и удобные стулья. Здесь не хватало десятка мужчин в костюмах, с контрольными пакетами акций и, может быть, окна, но хорошие лампы делали его отсутствие незаметным. Имитация дневного света, или как это называется?

Казалось, в следующую секунду в дверях появится секретарша с кофейником на подносе. В таком чудном офисе тебя и культистом не назовут, все такое обычное, такое благоразумно чинное.

— Леви, — повторял я. — Леви, я здесь.

Надо сказать, в списке излишне драматичных фраз эта еще и самая бесполезная. Я снова направил пистолет на мистера Гласса:

— Что это, вашу мать, и как это остановить?

Мистер Гласс утер глупые, детские слезы.

— Скоро все закончится.

— Он что умрет?!

Тут мистер Гласс, конечно, посмотрел на меня как на идиота. Он даже плакать перестал.

— Ты правда думаешь, что я хотел убить моего мальчика? Он излечит его. Он вернет ему здоровье. Он может дать все: здоровье, успех, власть. В обмен нужно очень немногое.

Я повернулся к Леви. Моя рука лежала на его груди, и я вспомнил ту странную штуку из детства, способ словить кайф, надавив на грудную клетку. Говорили, сердце отключается на пару секунд. Леви вдруг перестало трясти, он замер, сначала чрезмерно напряженный, а затем мертвенно расслабленный. Я тут же нащупал его пульс.

— Стать его частью, — закончил мистер Гласс. — Я просто хотел как лучше, Макси. Ты должен меня понять. Любой отец хочет, чтобы его ребенок был здоров.

И я подумал, что мистеру Глассу важно оправдаться. Что он говорил все это мне и одновременно — Леви.

Рот Леви был приоткрыт, я попытался ощутить его дыхание на ладони и заметил легкое свечение между зубами.

— Макс, отойди. Ты не должен…

— Заткнитесь! То есть нет, сделайте прямо противоположное. Скажите, как я могу ему помочь?!

Я надавил Леви на челюсти, раскрыл ему рот и увидел их, подземных, желтых, светящихся слизняков.

— Все уже случилось, — сказал мистер Гласс. — Оставь его в покое.

Он старался говорить спокойно. Наверное, понимал, что лучше не кричать на человека с пистолетом в руке.

— Ты и так пересек границу.

И тут я ее увидел. Нас с мистером Глассом разделяла линия, она светилась ярким, неестественным желтым, как мультяшные токсичные отходы, как волшебное зелье ведьмы. Это была странного рода жидкость, она не растекалась, но и не застывала, казалось, что она течет по кругу, двигается, подпитывает что-то, как река дает силу мельнице. Я попал в пространство, где могли происходить абсолютно любые вещи. А вот мистер Гласс все еще оставался за его пределами.

Я посмотрел на Леви, голова его была безвольно запрокинута. Я сказал:

— Ты бы этого не одобрил, но мне придется.

Я запустил пальцы ему в рот и достал слизняка, я сжал его в кулаке, и он рассыпался на сноп обжигающих искр.

— Убирайся! Убирайся! Убирайся!

Мне было противно оттого, что бог проник в Леви, оттого, что в Леви теперь эта дрянь, убивающая людей и питающаяся их душами. Он не должен быть частью всего этого.

— Как насчет выбора? Вы вообще знаете что-нибудь о согласии? С вашим подходом, держу пари, парочка женщин из вашей молодости придержали иски об изнасиловании.

Я болтал автоматически, не вдумываясь в то, что говорю, я вытащил еще одного слизняка, и еще одного, и еще одного, я бросал их на пол и давил, и то, что от них оставалось, прожигало веселенькие, крошечные дырочки в паркете. Я грязно ругался, так что в чуть иной ситуации мне стало бы стыдно перед отцом моего лучшего друга.

Но отец моего лучшего друга хотел отдать его стремному богу, так что я мог не переживать о его впечатлениях. Леви вдруг закашлялся, я дернул его за воротник, наклонил на полом, и Леви выкашлял одну тварь, затем вторую.

— Они вытащат из него все, — сказал мистер Гласс. Леви все кашлял и кашлял, его тошнило, и слизняки падали на пол, эти подземные звезды, и я подумал, что скоро прожгу подошвы ботинок, стараясь избавиться от них. Голодные глаза стремного бога.

Я удерживал Леви, чтобы он не свалился, чувствовал спазмы, накрывающие его, чувствовал жгучую боль внутри, страх, желание вдохнуть как можно глубже. Все это было частью меня.

Я изменил что-то в нас обоих, прервав мистера Гласса, спаял, связал на этом крохотном пятачке земли, где все возможно. Но я не думал, что ошибался. Твари оставляли его, и я чувствовал, что внутри Леви снова появляется место для него самого. Но как же много их было. В его теле не могло и не должно было помещаться столько подземных звезд. И я думал: только не умирай, ну, блин, пожалуйста, и на большее меня не хватало. Самоирония вернулась ко мне только, когда Леви встряхнуло в последний раз, и он впервые вдохнул достаточно глубоко.

— Я думал, только в мультиках люди блюют чем-то блестящим.

Спустя секунду я перестал его чувствовать, совсем-совсем. Я подумал, что Леви умер, но он дышал, дрожал. Когда Леви поднял на меня взгляд, глаза у него были желтые.

— Привет, Макси, — сказал он. — Рад нашей встрече.

И я подумал: долбаный Дейл Карнеги учил тебя улыбаться, а? Долбаный Дейл Карнеги в мире гребаного Дэвида Линча.

— В фильмах на этом месте люди вставляют ироничную реплику, — сказал я. — Мне даже пришлось использовать эту фразу, чтобы успеть ее придумать, но я не смог. Вот это фиаско.

Леви улыбнулся шире, и я впервые подумал, что его чуть кривоватые зубки могут быть очень стремными. Они выглядели остро.

— Я знал, что ты придешь. В конце концов, ты предсказуемый.

— Спасибо. Нет, правда, искреннее спасибо. Не хотелось бы произвести впечатление человека непоследовательного и…

У меня онемел язык. Я боялся, боялся, боялся, так сильно, как никогда, и больше всего на свете мне хотелось рухнуть перед ним на колени и попросить его отпустить моего лучшего друга. Не говорить его языком, не смотреть его глазами на мир.

Я все еще поддерживал Леви, он скользнул по мне взглядом, совсем иным, чем человеческий. Это был ищущий взгляд, ничем не наполненный, слепой до востребования.

— Никогда не стоит трогать мальчиков, Макси.

Язык Леви скользнул между его губами, и меня затошнило от мысли, что Леви не имеет к этому никакого отношения. Я не чувствовал Леви, я не знал, где он. Вернее вот: я не чувствовал его иным, чем прежде, когда мы не были связаны, до моего единственного лишнего шага, образом. Его отсутствие было особым ощущением, глухим и пустотным.

— Они все хотят для себя только самого лучшего, да? — он засмеялся, как будто мы-то с ним все понимали. Такой особый смех для лучших парней на всей вечеринке.

— Почему он? — спросил я. — Спорим, мистер Гласс долго ждал аудиенции с тобой? И у него было много конкурентов, так? Ты ведь не готов облагодетельствовать их всех.

— Почему он? А почему бы и нет? А может потому, что ты? Может быть, я обратил на него внимание, потому что ты привлек меня? Может, ты во всем виноват, Макси?

Он перехватил меня за запястье, дернул к себе, и мы почти соприкоснулись носами. Во взгляде у меня все расплылось, осталось только сияние его желтых глаз.

— Если Леви — мой сосуд, Макси, то ты — мой пророк. Ты провозгласил меня на весь мир. И ты всегда это делал.

Он поцокал языком, затем сказал:

— Добрый-добрый-добрый день, дорогие мои подписчики. О чем поговорим сегодня? Холокост? Геноцид армян? Испытание термофильных вакцин на детях? Систематический феминицид в Индии? Тебе все это нравится, правда, Макси? Мир, который я создал. Вам всем нравится этот мир. Вы в восторге! Вы все визжите от восторга!

Я сказал:

— Конечно, ведь все на свете — просто зрители. Кому какая разница? Я много раз говорил. Это моя бородатая шутка.

Он снова облизнул губы, и мне показалось, что сейчас Леви (бог в теле Леви) поцелует меня.

— Я хочу, Макс Шикарски, Макси, чтобы ты стал моим шоураннером. Я хочу, чтобы все это стало по-настоящему смешно.

— Если ты говоришь о стендапах про Афганистан, это моя детская мечта…

— Я говорю о том, что ты должен будешь изменить их сознание. Ты будешь говорить от моего имени, Макс Шикарски. Я предлагаю тебе.

— В какой момент ты достанешь своих долбаных личинок?

Он взял меня за подбородок.

— Ни в какой. Ты должен быть человечен. Очень человечен. Чтобы все они обманывались об тебя.

Какая нарочито неловкая, подумал я, страшная фраза.

— Если бы я хотел сделать тебя своей частью, я сделал бы это легко, вот так, — сказал он небрежно. — Физиологически ты, как и все они, не имеешь никакого значения. Еда или рука, чтобы подавать еду. Но мне нравится кое-что другое. Твой язык.

— Ого, я уверен, эта фраза была завязкой не в одном порноролике.

Он криво улыбнулся.

— А Калева ты поэтому убил? Чтобы до меня добраться?

Сердце на секунду замерло, и я подумал, если ответ да — я убил своего друга. И тогда мне не зря желали смерти в комментариях, утверждая, что я творю дистиллированное зло с помощью вебкамеры и аккаунта на Ютубе.

Тут Леви (не Леви, не Леви, не Леви) оглушительно засмеялся.

— Нет. Мне просто захотелось. Я вытащил его не глядя. Тебя я увидел после. Его глазами.

— Значит, не особенно я был популярен в интернете.

— До того, как вмешался я.

Я посмотрел на пол и увидел светящиеся круги, сходящиеся в точку где-то под столом. Вечно пульсирующая спираль. Что это? Его слюна? Его долбаная сперма? Меня затошнило.

Он спрыгнул со стола, задев меня коленками, движение было едва ли не эротическое.

— Когда я пришел сюда, — сказал он. — Я имею в виду на Землю, из очень далекого места, я сразу понял, эти существа — то, что мне нужно. Слишком умные, чтобы не столкнуться с саморазрушением, и слишком тупые, чтобы остановиться. Я двигался в холоде и нюхал, нюхал, нюхал. Чаще всего я просто…

Он широко раскрыл рот, словно хотел зевнуть, потом со стуком сомкнул зубы.

— Это скучно, — сказал он. — Скучно, скучно, скучно. Мы оба любим повторять слова.

— Леви, — сказал я. — Леви, чувак, я знаю, что ты все еще там!

— Но вы просто прирожденные убийцы, так? Вы рождаетесь в крови и умираете в крови. Мне нравится. Хорошо-хорошо.

У него была, в целом, очень человечная речь. Он впитывал в себя радио, затем телевидение, теперь интернет. Акцент у него был идеальный, выговор лучше, чем у отличника Леви, лучше, чем у долбаного диктора. И оттого еще абсурднее было представлять, что за существо путешествовало в холоде (Космос?).

— Леви, — сказал я. — Долбаный бог предлагает мне работу! Леви, пожалуйста, мы можем посоветоваться? Я, блин, пришел сюда за тобой, я боюсь за тебя. Я боюсь, что ты умер, потому что у тебя внутри были эти слизнезвезды. Ты представляешь, я даже про маму твою не шучу, я так, мать твою, напуган, и я просто хочу убедиться, что ты еще жив, что я когда-нибудь услышу твой голос.

Он смотрел на меня своими желтыми глазами. Взгляд у него был голодный.

— Леви — часть меня, — сказал он. — Леви — это теперь я.

О, нет, Леви — это человек, который боится сибирской язвы в своем пенале. Леви — это человек, который живет в мире, полном роботов и монстров. Леви — это человек, который боится завязать шнурки, ведь они грязные, и поэтому заказывает их булавкой.

Леви — это Леви. Я знал его всю свою жизнь, и я помнил его смеющимся и в слезах.

Я больше ничего не говорил, но в этот момент мне открылась важная истина, которую с помощью палок и камней пытался вбить меня Гершель с самого детства. Иногда можно просто молчать.

Мы были связаны, и я чувствовал, что зову его, не произнося ни слова. Вспомни, подумал я, вспомни что-то очень важное. Что самое важное для тебя — такое и для Леви. Вы же долбаные лучшие друзья навсегда.

Я подумал: лето. Такое зеленое, шестое в моей жизни, и мы сидим на берегу реки, несущей мусор. Я ловлю палкой упаковки от чипсов и слушаю, как Леви плачет. Мне хочется обнять его и успокоить, но Леви выворачивается раз за разом.

— Я умру. Я знаю, они просто не говорят мне, что я скоро умру. Или хуже, я буду чокнутым, я буду больным. Я изменюсь.

Я не понимаю, что такое «страшная, серьезная болезнь», скорее чувствую.

— Ну, — говорю я. — Послушай, я тоже могу так. Вдруг папа пустит газ в духовке, чтобы умереть, и его окажется слишком много.

Я взрослый, я много знаю о взрослых проблемах.

— Или меня собьет машина. Или будет какой-нибудь ужасный рак. Это может случиться с кем угодно, но не со всеми случается. Можно прожить до старости, болея, а можно ночью перестать дышать просто так.

На этот раз, когда я протягиваю ему руку, он берется за нее.

— Зато ты точно не изменишься. Я тебя хорошо знаю, ты ужасно упрямый. Наверное, если тебе отрезать кусок мозга, даже это тебя не изменит.

Это нелепейшее утешение, худшая речь в моей недолгой жизни, но Леви почему-то утыкается носом мне в плечо.

— Ты не бросишь меня, если я стану каким-то другим?

— Неа. Для меня ты будешь прежним.

Я пошарил по земле, нашел кусок зеленого стекла и посмотрел сквозь него на солнце.

— Красиво, — сказал я.

— Грязно.

Теми словами я никогда не гордился, но Леви они почему-то помогли. Сейчас я смотрел на него, с его светящимися (по-настоящему измененными) глазами, но был в другом месте, в другое время. Со словом «грязно», завершающим сцену в моих мыслях, Леви (бог Леви) вдруг изменился. Глаза у него стали задумчивыми, затем бессмысленными, и через секунду желтизна погасла. Я удержал его, чтобы Леви не упал, перешагнул через желтую линию, вытянул его. Я ощутил томительную усталость, страх, затем онемение во всем теле — приближающуюся потерю сознания. Но Леви, мой долбаный лучший друг навсегда, дышал. И это, наверное, было главным. Я уложил Леви на пол, обернулся к мистеру Глассу, собираясь сделать ему выговор за преступное невмешательство.

— Ты правда считаешь, Макс, что я имею власть только в этой крохотной части мира? — спросил мистер Гласс. Глаза у него были желтее некуда. И я не удивился.

— Они все, — сказал мистер Гласс. — Мои окна в мир. Я действую сквозь них. И их всегда будет много. Всегда достаточно. Я каждую минуту во всех уголках мира.

Он схватил меня за воротник, и я услышал, как трещит ткань куртки. Довольно плотная, надо сказать. Я вцепился в пистолет так сильно, что пальцы обожгла боль. Мистер Гласс толкнул меня к стене, я отлетел, наверное, на метр, больно ударился, но, Господь Всемогущий, спасибо тебе за это, не головой. Эта сила не была человеческой. Но и абсолютной она тоже не была. Я улыбнулся.

— Как думаешь, сколько потенциальных работников подпишут контракт с работодателем, который любит делать больно? Ну, хотя бы из ста.

— Сто из ста, если будет очень больно.

Он усмехнулся. От него было странное ощущение. Вот он был Леви, а теперь он — мистер Гласс. Совсем несхожие люди, несмотря на близкие родственные связи, но желтоглазый бог оставался собой: мимика, слова. Будто смотришь на то, как одного персонажа играют разные актеры, привносящие свой колорит в очень конкретную роль.

Мистер Гласс подскочил ко мне с быстротой, которую ожидаешь встретить в фильмах про вампиров, а не в своем унылом сегодня. Он взял меня за горло, сжал, и я завопил от боли.

— Соглашайся, Макс. Тебе лучше двигаться навстречу мне, а не от меня.

— Так ты меня все-таки хочешь? Надеюсь, у тебя есть женские тела в обращении? Или мешает стеклянный потолок?

Фраза получилась не очень внятной, я закашлялся.

— Макси, — сказал мистер Гласс (сказал мистер Гласс, но говорил не он, как странно) с сочувствием. — Я хочу, чтобы ты служил мне. А если я не получаю того, что хочу, я уничтожаю это. Я убью тебя, Макс, сейчас.

Как тебе нравится повторять мое имя, после моей смерти можешь забрать его себе. Но этого я сказать не смог. Пистолет, мне повезло, что я не выпустил его, как мне повезло. Я поднял пистолет, его дуло уткнулось в грудь мистера Гласса. Он засмеялся:

— Убей его, Макс! Убей его, и мы вместе будем веселиться еще много-много лет.

Соблазн, надо сказать, присутствовал. Я не хотел умирать, в глазах у меня темнело, по всему телу расползалось онемение. Такое, как если отлежишь руку или ногу, только вот больше всего его было в голове. Как будто я отлежал долбаное сознание.

— Давай, Макс, нажми на курок, или ты умрешь. Ты или он, он или ты, это самозащита.

Я, блин, не хотел умирать. Совсем. Мне было четырнадцать долбаных лет, это мало, и умирать молодым — страшно. Палец мой скользнул к курку. Я умирал, в этом сомнений не было, мне не хватало воздуха, и я готовился отключиться. Один выстрел, и у меня будет шанс вдохнуть снова. Цена показалась мне нормальной, сносной. Даже со скидкой, я ведь застрелил бы очень плохого человека.

Плачущего отца очень больного мальчика.

Пусть лучше убьют тебя, но не преступи черты. Вроде бы это из Писания. Я не знал. Я запомнил эту фразу у Ханны Арендт, она говорила об Адаме Чернякове, главе юденрата Варшавского гетто. Он совершил самоубийство, узнав о Треблинке.

Я бы, наверное, тоже совершил.

Я его совершал.

Я разжал пальцы, тяжелый пистолет рухнул на пол, и мне стало очень легко. Наверное, от гипоксии. Я подумал: сейчас я услышу последнюю фразу своей жизни. Что же ты скажешь, голодный желтоглазый бог?

Но, должно быть, я упустил свой шанс, потому что почудился мне в предсмертном видении голос Вирсавии.

— Макси!

Интересно, значит ли это, что Вирсавия мне нравилась?

В этот момент я почувствовал толчок. Мистер Гласс ослабил хватку, он обернулся, и я увидел маленькую, воинственную Вирсавию. Настоящую. Она огрела его стулом по его божественной спине. Я засмеялся, и воздух тут же снова исчез. Тут я, конечно, на некоторое время покинул зал. Но не как Элвис, не навсегда.

Я очнулся на полу. Я лежал, раскинув руки, кончики моих пальцев касались кончиков пальцев Леви. Словно бы мы прилегли помечтать под звездным небом, или что-то вроде. Потолок кружился перед глазами, никак не мог остановиться.

— Леви, — прошептал я. Его пальцы были теплыми. Я слышал шум и крики, но мне не хотелось возвращаться в реальность, я не чувствовал в себе силы шевелиться, и все было мне безразлично. Наверное, так и проживал эту жизнь мой отец, как человек, только что вышедший из глубокого обморока.

Я видел моих друзей: Вирсавию, Саула, Рафаэля, Эли и Лию. Видел мистера Гласса. Они сражались с ним как самые отстойные супергерои с самым отстойным в мире суперзлодеем. Это было куда более нелепо, чем в низкобюджетном блокбастере, никто из них не умел драться, как в кино. У наших была численность, противник брал силой. Я видел, как Саул сплевывал кровь, он обо что-то ударился, потому что если бы его ударил мистер Гласс, пожалуй, ему пришлось бы сплевывать зубы. Они кидались на мистера Гласса, спасали друг друга, отвлекая его, кричали, но для меня все это было как карусель, которая слишком разогналась, от одного взгляда тошнило.

Хотя бы подползи и цапни его за пятку, герой, подумал я, потому что в какой-то момент кто-то из твоих друзей ошибется, и они все умрут. Я уже собирался доползти до мистера Гласса и сложиться об него, как мне в голову пришла прекрасная идея. Я не был уверен, что мой едва не погибший мозг еще способен породить здравую мысль, но я себе доверился.

Я вытянул Леви из пустоты, из места, где он пребывал совсем один, потому что я думал о нем, потому что он мой долбаный лучший друг навсегда. Мистер Гласс долбаный отец Леви навсегда. И если кто-то может вернуть его, так это сын, ради которого он совершил все это. Я рванулся к Леви, встал на колени перед ним, принялся трясти.

— Леви, Леви, ты мне так нужен, как никогда!

Твои друзья очень злы и совершенно беззащитны, Леви.

— Просыпайся, просыпайся, пожалуйста.

Я хотел ударить его, но понял, что не могу, прижал руку к его щеке, почувствовал жар.

— Ты здесь, я знаю, и сейчас нужно, чтобы ты посмотрел на меня. Очень нужно.

Леви оставался безответен.

— Твоя мама, — сказал я. — Иногда дает мне пощечины, когда я вырубаюсь во время секса с ней. Хочешь все-таки ударю тебя? Мне помогает.

Никакого эффекта. Ну, стоило попробовать.

— Ты мой долбаный лучший друг навсегда, — сказал я. — И я буду рядом. Помнишь я обещал, что никогда тебя не оставлю? А ты будешь рядом со мной тоже?

То ли времени прошло достаточно, то ли сентиментальность действительно была лучшим оружием против злого бога, но Леви открыл глаза. Такой хорошо знакомый, такой бессмысленный, такой темный взгляд.

— Леви! Некогда объяснять! Ты любишь своего отца?

— Что?

Тут я выругался, и это не поспособствовало пониманию между нами.

— Макси, что происходит, где мы?

Тут он, конечно, погрузился в весь хаос реальной жизни. Он увидел своего отца, увидел вцепившегося в него Саула, и Лию, метнувшуюся к пистолету.

— Папа! — крикнул Леви. И я понял, что победил. Столько в этом голосе было смертного отчаяния, столько печали и страха.

Мистер Гласс остановился, и Леви увидел, что глаза у него чужие и желтые.

— Папа, пожалуйста!

Надо же, подумал я, можно было и не изощряться особенно.

Мистер Гласс вывернул руку Саулу, и я был уверен, что ему нужна только следующая секунда, чтобы сломать Саулу кость. Но взгляд мистера Гласса потух, стал серым, скучным, человеческим в одно мгновение. А в другое Лия ударила его по голове прикладом пистолета. Мистер Гласс смешно пошатнулся и упал.

— Он жив?! — крикнул Леви.

— Да какая разница?!

Лия направила на него пистолет.

(Что там должно случиться с ружьем, появившимся в первом акте? Что должно случиться непременно?)

Она стояла над мистером Глассом, смешно расставив ноги, как девчонка-коп из фильма, и если бы мистер Гласс пришел в сознание, то его встретила бы сомнительная радость лицезреть, что у Лии под юбкой.

— Нет, Лия, пожалуйста!

Мы с Леви рванулись к ней одновременно, но я успел раньше, я выхватил у нее пистолет, спрятал за спину, как игрушку, отобранную у собаки.

— Ты что больная?! Это отец Леви!

— Он пытался тебя убить!

— Родных не выбирают, — сказал Леви и засмеялся, совершенно безумно, а потом вдруг замолк. Наверное, осознал, что произошло, и что происходит. Я осмотрел нас, прекрасных нас. Саул прижимал к себе вывихнутую руку, то и дело облизывая кровь, покидающую разбитую губу, Эли сидел у стены, куда его, наверное, отбросило, он потирал голову, у Рафаэля был разбит нос, у Лии под глазом наливался силой и жизнью симпатичнейший фингал. Только Вирсавия, воинственная Вирсавия, которая спасла мне жизнь, была в полном порядке.

Что касается меня, то я едва не расстался с жизнью, я погиб бы без моих друзей. И это все, наверное, что мы могли противопоставить онтологическому пессимизму вновь открывшихся фактов.

— Что ж, — сказал я. — Любовь побеждает.

— Что? — спросил Рафаэль.

— Сентиментальность изгнала монстра.

Нельзя выиграть войну, но битву — можно. А из многих выигранных битв и складывается, в конце концов, твоя жизнь. Сомнительная гипоксийная мудрость.

— Надо выбираться, — сказала Лия, она пнула мистера Гласса, и мы пошли к двери. Это долгое приключение закончилось, и я отпустил Калева. Этого не советуют психотерапевты, об этом не пишут в книжках по саморазвитию, но, пережив схватку с древним богом, чувствуешь себя заново родившимся.

Тут я себе, конечно, польстил. В моем случае схватка абсолютно точно не удалась, не в физическим смысле.

Лия открыла дверь и завизжала страшно и пронзительно.

— Оскар твой, солнышко, — сказал я, а секунду спустя присоединился к ней. Мы все, в общем. Кинозал был полон мертвецов, долбаных окровавленных зомби. Они двигались, разве что не мычали, нарушая тем самым киноканон. Они шли к нам. Люди, истекающие кровью. Мертвые убийцы, мертвые убитые (хе, какая тавтология). Двигались они быстро, особенно для мертвецов. Мертвые, бледные глаза, мертвая, гниющая плоть, все, что не должно шевелиться — двигалось. Я видел ожоги, обнажающие кости, видел пулевые отверстия всех возможных форматов, видел людей, у которых вовсе не было голов.

И, конечно, все это закончилось бы нашей смертью.

— Макси! Макси! Что это?!

Кто-то тянул меня за рукав, кажется, Леви. Я вскинул пистолет и увидел Калева. Он был, как все здесь, мертвый и стремившийся меня убить. Вот твои глаза, Калев, вот твои руки, Калев, вот твое лицо, Калев, и все это мертво. Если уж стрелять в кого-то, то, наверное, в Калева. Мы ведь знакомы. Если не можешь выбрать, стреляй в того, кого знаешь. Или нет, в нациста, выбери нациста и стреляй в него, Макси, ты же еврей.

В отсвете старых кинохроник все эти люди были совершенно лунноглазыми. В их радужках не было никакой желтизны. Они не были богом, не в этот момент. Но они все равно могли нас убить.

В отсвете кинохроник, в этом серебряном отсвете. На экране самолеты одаривали бомбами Камбоджу или Северный Вьетнам. Может, стрелять во вьетконговца?

Ведь все на свете — просто зрители, так, Макси?

И тут все стало казаться мне очень простым. Я вскинул пистолет и выстрелил в проектор позади зрительских мест. Отдача заставила меня пошатнуться, но я попал, услышал звон и треск, свет тут же погас. В темноте должно было стать еще страшнее, но не стало. Они исчезли, потому что были лишь воспроизведением, бесконечным воспроизведением человеческих страданий. Вот в чем суть, Макси, все это иллюзия, все эти люди умерли, и теперь их нет, а подземные звезды только и могут, что тревожить их покой. Никакого движения в темноте.

Нужна одна единственная пуля, Макси, и она — не для человеческого существа.

— Какой я, блин, классный. Вы видели? Вы это видели? Чуть не кончил.

Жизнь свою в страданиях.

Я поправил очки и протянул пистолет Лие.

Подкаст: Всего лишь история

Распахнув дверь, я понял, что в мире еще существует свет, и воздух, и все те вещи, с которыми я уже попрощался. Это было здорово. Мы с Саулом помогали Леви идти, я то и дело останавливался, чтобы вдохнуть поглубже, а Саул утирал нос рукавом куртки. Капли его крови, тем не менее, то и дело падали на мраморный пол. На фоне этой классической архитектуры все смотрелось красиво, даже капли крови превращались в гранатовые зернышки. И в самой идее испачкать такое безупречное пространство кровью, чем-то личным и грязным, присутствовало что-то сексуальное, это еще называют современным искусством.

— Как вы меня нашли? — спросил я.

Эли сказал:

— Ты будешь смеяться, Макси. Я увидел Калева. Он нас привел.

И тут я, конечно, начал смеяться.

— Нет, — говорил я сквозь смех. — На самом деле я угораю далеко не по той причине, которая пришла тебе в голову.

Но мне нужно было отсмеяться прежде, чем говорить. И отсмеяться прежде, чем испугаться. Значит, стремный желтоглазый бог хотел, чтобы они пришли? Значит, так он устроил все с самого начала? Или, может быть, что-то пошло не по его плану? Столько дурацких вопросов, которые все равно останутся без ответа.

В таком случае нечего их задавать.

— Спасибо вам, спасибо, чуваки, я так вас люблю. Просто нереально.

— Еще бы, — сказала Вирсавия. — Если бы не мы, ты был бы мертв.

— Но не благодари, — сказал Саул. — Серьезно. Ты же помнишь, что у меня психотравма?

Эли сказал:

— Но меня можешь благодарить.

— Я возьму натурой, — сказала Лия. И даже Рафаэль сказал:

— В любом случае, Лия первая забила тревогу. Она молодец.

Только Леви молчал. Я больше не чувствовал его, как там, в кабинете для совещаний. И все-таки что-то осталось, едва уловимое, едва выразимое, почти даже не существующее. Я посмотрел на него, подмигнул ему, Леви улыбнулся, дернув уголком губ, но ничего не сказал. Мы проходили через читальный зал, в котором меня оставила библиотекарша, когда случилось нечто неожиданное, на секунду смявшее мои представления о времени. По лестнице с другой стороны спускалась та самая библиотекарша, которую мне удалось очаровать. С моей книжкой. Увидев нас, она замерла на месте, но не вскрикнула (правила библиотеки!) и книжку не уронила (правила библиотеки!).

— Господи, — сказала она тихонько. — Мистер Тененбаум, что происходит?

И тогда я понял, что время остановилось не для меня, а для нее. Наверное, она была уверена, что провела перед книжным шкафом не больше минуты.

— Это мои друзья, — сказал я. — Наткнулись на хулиганов. Позвонили мне, и я сказал им прийти сюда, вы ведь взрослая и можете нам подсказать.

Я подумал, что зря врал библиотекарше о том, что приехал с родителями. Впрочем, она об этом не вспомнила.

— Но как они прошли через меня?

— Вас не было в холле, — сказала Вирсавия.

— Всего минуту, — растеряно ответила библиотекарша, затем взглянула на часы и прижала руку к сердцу. Она, видимо, вдруг отдала себе отчет в том, что происходит, и оказалась лицом к лицу с фактом присутствия кровоточащих подростков в ее библиотеке. Там мы оказались в медицинском корпусе, а история за ужином, которую расскажет сегодня вечером моя библиотекарша, обрела сочные, жутковатые подробности.

В мире происходит столько необъяснимых вещей.

Пока боевые раны моих товарищей обрабатывали милые, молоденькие практикантки, мы с Леви сидели на белоснежной кушетке и болтали ногами. Он все еще не говорил, но легко подстраивался под ритм моих движений, и я счел это хорошим знаком. Резко пахло антисептиком, и этот запах должен был успокоить Леви. Старый добрый Леви, впрочем, уже должен был критиковать помещение за недостаточную стерильность или вентиляцию. Как раз когда Саулу вправляли вывихнутую руку, за чем я наблюдал с искренним сочувствием, Леви спросил:

— Кто я теперь?

Ответа на этот вопрос у меня не было.

— Не миллионер, не плейбой, не филантроп.

Но Леви не засмеялся. Он снова надолго замолчал. Тогда я вытащил из кармана куртки Леви таблетницу и сказал:

— Ты теперь здоровый человек.

Он покрутил ее в руках, встал, прошел к мусорному ведру, надавил на педаль, заставив его распахнуть железную пасть, но затем вернулся с таблетницей вместе.

— Подожду пока, — сказал он. — Вдруг нет.

Я, в силу странных обстоятельств, имел понятие о том, что Леви чувствует после того, как отец отдал его тело стремному богу, излечил его, чуть не убил его друга, а затем его вырубила девчонка, которая приходила к Леви в кошмарах. Это действительно был очень странный день.

Я сказал:

— В любом случае, я смог позвать тебя. Это значит, что все не так плохо.

Среди работников индустрии здравоохранения было решено позвонить нашим родителям и оставить нас здесь, пока взрослые за нами не приедут. Я не стал говорить, что один из родителей ближе, чем все тут думают, и что мы с ним едва справились. Зато я смог посмотреть на своих друзей с гордостью, потому что мне, наконец-то, пригодилась моя пачка честно заработанных денег. Она потеряла половину своего веса, но, безусловно, оно того стоило. Вирсавия бы меня поняла, ха.

— В мире все решает дипломатия, дорогой друг, — сказал я Леви. — И то, что этим лапочкам понравился Рафаэль. Даже с разбитым носом.

Леви задумчиво кивнул и ни слова больше не сказал, пока мы не вышли из медицинского корпуса. А потом он сел прямо на снег и разрыдался. Мы стояли над ним, как долбаный кружок волшебников. Я подумал: плохо дело, он не думает о том, как легко может заболеть.

— Я не хочу делать плохие вещи! Я не хочу, чтобы кто-то умер из-за меня! Не хочу! Я не хочу, чтобы он вернулся! Пожалуйста, пусть он не возвращается!

Это очень забавная штука про людей в истерике. Они все ведут себя, как дети. Мой психотерапевт еще говорит: регрессировать в детство. Я протянул Леви руку, и он ухватился за мою ладонь с отчаянием. Свободной рукой я сунул в рот сигарету и закурил.

— Его можно контролировать, — сказал я. — Пока ты не забываешь, что ты — человек.

— Сказано круто, — сказал Саул. — И выглядишь понтово.

— Спасибо, добрый друг.

Я дернул Леви к себе, Вирсавия обняла его и прошептала:

— Может расскажете, что было?

— У тебя сердце из камня, Вирсавия, — сказал я. — Но у меня тоже, поэтому я расскажу. Только, может быть, перекусим?

Всем нам хотелось убраться из Йельского университета подальше, что не делало чести родной системе образования. Мы сели на первый же автобус и отправились на самую окраину города. В случайно выбранном нами ливанском кафе Леви полил своими слезами чечевицу. Громкоголосые, смуглые люди болтали о чем-то своем на непонятном нам языке, и я думал об их стране, разодранной гражданской войной. Раньше ее называли ближневосточной Швейцарией. Это всегда очень удобно, думать о чьей-то чужой стране. Я, так опрометчиво предложивший перекусить, без настроения рвал на куски лепешку, мечтая о чизбургерном пироге. Что там говорили в каком-то мультике по похожему поводу? Глобализация — один, Макси — ноль.

— Он усыпил меня, — сказал Леви. — Еще в машине. Я уже лежал там, когда проснулся, и папа пускал себе кровь. Я увидел, как она желтеет, в смысле как будто желтизна всплывала из нее. Это очень сложно объяснить. Там внутри, он всегда там. Эта спираль двигалась, и я знал, что дышу им. Понимаете, я дышал им, и я чувствовал шевеление внутри. Они не давали мне дышать. Я думал, что, блин, умер. Мне кажется, в какой-то момент я вправду был мертв. А потом я оказался там, где…

Тут цветастое оформление ливанского кафе показалось мне каким-то чужим и неправильным, одной ногой я вступил в беспричинную тревожность, а другой пытался нащупать твердую почву рационализма.

— Темно, очень темно. И холодно. И так одиноко. Это какое-то очень особенное место.

— Он оттуда пришел, — сказал я.

— Тогда я представляю, какого хрена он такой злой, — Леви окунул ложку в чечевицу, ударив ее о дно тарелки, он зарыдал сильнее. — Господи, я не хочу туда возвращаться.

Я не мог сказать ему «ты не вернешься», но я мог сказать:

— Я научусь его выгонять. Я уже его выгнал. Ты думаешь, есть в мире существо, способное выдержать меня достаточно долго?

— Наверное, это Лия, — сказал Эли. А потом вдруг тоже разрыдался. Я принялся качаться на стуле.

— Кто следующий? — спросил я. — Кто еще напомнит мне о моей эмоциональной ущербности?

Эли и Леви на некоторое время обрели солидарность в слезах, хотя каждый рыдал о своем. В какой-то степени я был рад за Эли, это были слезы, которые дожидались своего выхода на сцену неприлично долго. Вот как мы провели следующие полчаса: под аккомпанемент рыданий я рассказывал в ливанском кафе с пластиковыми стульями историю о том, как чуть не умер.

— Вы думаете, он придет снова? — спросила Вирсавия. Леви пожал плечами.

— Теперь он может. Я же ему принадлежу.

— А ты ненавидишь своего отца?

— Лия!

— Что? Просто спросила. Я вот ненавижу своего отца, хотя он такой фигни не делал.

Тут мы все засмеялись, да так громко, что крепкий мужичок за стойкой вздрогнул, как барышня. Еще через полчаса мы стояли на остановке и ждали «Грейхаунд». Мне осточертел этот город, и, наверное, все города в мире. Я хотел убраться отовсюду, но это было невозможно (если не учитывать того варианта, который я решительно отверг не так давно). Леви, наконец, решился позвонить маме с моего телефона. Я на некоторое время отошел, Лия прошлась за мной, прямо по бордюру.

— Жалеешь, что не умер?

— Ты все-таки решила затащить меня в койку? Это принципиальный вопрос, если ты хочешь услышать честный ответ.

Лия вытянула ногу в тяжелом ботинке, чуть подалась назад, где рассекали воздух машины, и я потянул ее к себе. Лия послушно, даже слишком, мне поддалась, ее холодные губы коснулись моих, на этот раз все было медленнее и страннее.

— Я думала, что ты самый злой чувак на свете, — сказала она.

— Правда? Хуже того парня, который недавно стрелял по живым мишеням? Ну, ты его знаешь. Как бишь его там?

— Год назад ты устроил мои похороны в психологическом центре.

— Со временем человек учится быть милосерднее. И я извинился.

— Ты извинился, потому что я обещала отрезать голову твоему отцу.

— У тебя были все шансы, он бы не сопротивлялся.

— Ты — хороший человек, Макс Шикарски, — сказала она. — Пошел ты, Макс Шикарски.

— Что?

— Я тебя бросаю.

— Мы встречались?

— Почти четыре часа.

— Тогда какого хрена ты меня бросаешь?

— Потому что ты уедешь, — сказала она, толкнула меня, да так сильно, что я чуть не упал, и прошла дальше, балансируя на бордюре. Так я понял, что Лие в голову пришло решение, которое должно было быть моим. Но у меня для него этим днем умерло слишком много мозговых клеток. Я подбежал к Леви, выхватил у него свой телефон.

— Здравствуйте! Мы сейчас садимся на автобус, через пять минут. И будем в Дуате через два часа. Если вы возьмете такси очень скоро, то вы будете там примерно тогда же. Но если не скоро, то мы вас подождем.

— Что, Макс?

— Бросайте вы своего мрачного культиста, солнышко! Я стану отличным отцом для Леви.

Миссис Гласс (или ей придется вернуться к девичьей фамилии?) вдруг засмеялась.

— У тебя есть родители, Макс, ты не забыл?

— Забыл. Это показатель моей самостоятельности.

Она хмыкнула.

— Шучу. Моя мама как раз где-то в Дуате. Но вы же не думаете, что это хорошая идея — остаться в Ахет-Атоне и дождаться возвращения мистера Гласса?

Она долго молчала. Вела, наверное, спор с самой собой, какой полагается порядочной женщине в эту сложную минуту.

— Я собираюсь, — сказала она. Леви смотрел на меня с удивлением, я показал ему большой палец.

— Все в порядке, — сказал я. — Затаимся на некоторое время.

Я вернул свой телефон Леви и повернулся к остальным. Они смотрели на меня так же удивленно. Все, кроме Лии. Эли сказал:

— В смысле?

— В том самом. Не думаю, что Леви полезно оставаться поблизости от отца. А в Дуате легче всего затеряться.

Вирсавия задумчиво кивнула, Саул пожал плечами, поморщившись от боли в руке, Рафаэль отвел взгляд, и я понял, что не только им грустно и тревожно.

— Я не врал, когда говорил, что так люблю вас, чуваки. Хотя мне было сложно признать, что в мире еще остались люди, достойные этого непростого чувства.

Я обнял Эли.

— Чувак, мы будем видеться, а если хочешь, то бросай своих стариков и приезжай к брату в Дуат. Все равно твоя карьера уже успешнее. Ты смелый, прекрасный и преданный друг. Калеву очень повезло, а ты не сделал ничего неправильного. Ты остался классным другом даже после его смерти. Это по-своему круто и очень готично. Тебе не за что себя винить, так что вдохни поглубже и найди себе психотерапевта, который скажет то же самое, но за бабло. Все будет хорошо, Эли, и однажды это пройдет. Тогда ты поймешь, что Калеву действительно с тобой повезло, а тебе с ним — нет.

Я отстранился, разглядывая его, глаза у Эли были печальные, но он улыбался. Я постарался запомнить его черты, белизну улыбки, это благодарно-недоуменное выражение на его лице. Дети очень быстро взрослеют, когда мы встретимся в следующий раз, он станет заметно старше.

Затем я обнял Вирсавию. Надо сказать, отстраняться мне не хотелось.

— Когда я буду владеть всеми мыслимыми и немыслимыми богатствами, велю моим маленьким слугам изменить слово «героиня» во всех словарях на твое прекрасное имя, солнышко. Спасибо. Ты спасла меня даже более буквально, чем все остальные. Ты классная, и ты умеешь бороться. У тебя все будет зашибись, покажешь сиськи?

Она мне врезала. Я прижал руку к щеке, подмигнул ей.

— Спасибо, солнышко. Это унижение останется со мной надолго.

У нее были такие сияющие глаза, и стало совершенно неважно, что множество прядей выбилось из ее вечной, дурацкой прически. Она была совершеннейшей девушкой из всех.

Саула я обнял крепче, чем остальных, мне хотелось перед ним извиниться.

— Чувак, на самом деле шутки про приют — отстой. Но и приют — отстой, этого не отнять. Классно, что мы подружились. В смысле даже бесценно. Я хочу, чтобы это длилось долго, как мой секс с мамкой Леви, которую я вытащил из неудачного брака.

Саул криво улыбнулся. Я продемонстрировал ему руку со сведенными в вулканском жесте пальцами.

— Живи долго и процветай.

Саул ответил мне тем же жестом, а не таким, какого я ожидал. Я сказал:

— И мы оба кудрявые. С генетической точки зрения это значит больше, чем любое родство душ. Возможно, мы родственники.

— Но родства душ ты не отрицаешь? — спросил Саул.

— Не отрицаю, — ответил я. — Хотя полагаю, что ты станешь экотеррористом, и наши пути разойдутся.

Рафаэля я обнимать не стал. Он сам меня обнял.

— Все будет хорошо, — прошептал я. — Их всех однажды убьет какой-нибудь вирус, а тебя — нет, потому что ты не любишь выходить из дома.

Он засмеялся, похлопал меня по плечу. Лия сказала:

— Обниматься не будем.

— Не будем, — ответил я. — Но поцелуемся?

Она накинулась на меня, как долбаная дикая кошка, на этот раз Лия прокусила мне губу до крови. Я сказал:

— Ты подарила мне СПИД, Лия. Никто никогда не делал мне более личного подарка.

Она пристально смотрела на меня, и я сказал:

— А ведь у нас все могло бы получиться. Хотя бы по Скайпу. Я бы хотел посмотреть, как ты мастурбируешь.

— Мне тебя ударить?

— Такое мне нравится.

Я помолчал, мне стало так неловко, и я готов был покраснеть.

— Спасибо тебе. И за то, что не пришла на помощь, и за то, что пришла на помощь. Это было одинаково важно. И за пистолет в твоем рюкзаке. И за то, что ты хорошо пахнешь, хотя я этого не ожидал. И за потрясающую девушку, которую я целовал.

— Не за что, — сказала Лия и сплюнула мне под ноги. А потом все-таки меня обняла.

— Эй, Леви, не хочешь обняться с друзьями? Сказать что-нибудь важное?

Леви остался сидеть на остановке. Мой телефон он по привычке убрал в карман.

— Лучшие друзья навсегда, — сказал Леви. И я согласился:

— Лучшие друзья навсегда.

Тут случился самый сентиментальный момент моей жизни, во время которого мне, к тому же, отдавили обе ноги. Мы обнимались все вместе, пока не пришел автобус, а затем, как только заняли свои места, вдруг расхотели болтать. Наверное, потому что уже попрощались, и нарушать эту идиллию не хотелось. Я пустил Леви к окну, он посмотрел в него без интереса, потом повернулся ко мне.

— А что дальше? Ты вообще уверен?

— Все будет шикарно, я обо всем позабочусь, отключи свою ныне здоровую голову и поспи.

Леви улыбнулся, и я понял, что в нем столько же моего долбаного лучшего друга навсегда, сколько и раньше. Сердце мое стало биться свободнее и легче, и я восславил Господа.

— Спокойной ночи, — пробормотал Леви. Мне же спать совершенно не хотелось. Мимо нас прошла девушка, узнавшая меня, она хотела поговорить, но я указал пальцем на спящего Леви, потом прижал палец к губам. Однако уже через пять минут я разрушил представление о себе, как о бережном, тактичном друге. Я достал мобильный и включил камеру. Вид у меня был тот еще: круги под глазами размером с Монголию (только чуть преувеличил), изможденное лицо, растрепанные больше обычного волосы. Но, неожиданно для себя, я сумел говорить чрезвычайно бодрым голосом:

— Привет-привет-привет, мои дорогие подписчики. С вами Макс Шикарски.

Я впервые представился в интернете своим настоящим именем, хотя оно давно уже не было секретом. Это настроило меня на торжественный лад.

— Думаете, мне прописали клозапин, и я закончу со своими излияниями о желтоглазом боге? Возможно. Частично. Это существо не бог, родные и близкие, оно никогда им не было, богом его сделали человеческие жадность и жажда власти. Также оно не является дьяволом. Я думаю, что оно — это история. А история, как известно, довольно безжалостная вещь. Держитесь от нее подальше, ибо оттуда приходит смерть. Все мы тут долбаные лунатики, двигаемся в какую-либо сторону, не до конца осознавая последствия. Все очень плохо, чуваки, и никто из нас не в силах это остановить. Но лучшее лекарство, как всегда, быть и оставаться человеком, любить тех, кто рядом, и все такое прочее. Это очень простые вещи. Так что начните с себя, съешьте что-нибудь вкусное и помастурбируйте, а затем проделайте это с ближним своим. Может быть, нельзя раскрыть вам мировой заговор, но уж точно можно не допустить его в ваших субъективных индивидуальных сердцах. Подумайте, какой я чокнутый, но сделайте правильные вещи, о которых я говорю. И восславим Господа, потому что если он существует, то старается, чтобы все наладилось. Счастливый конец.

— Что? — спросил Леви. — Какой конец?

— Мой конец в матери твоей.

— Заткнись, — пробормотал Леви. Я посмотрел на него, мне стало понятно, что я во всем прав.

И я выключил камеру.

Content

Дарья Беляева
ДОЛБАНЫЕ ГОРОДА

Подкаст: Бог у телика, а я снова дома

Подкаст: Эффективные расстройства

Неопубликованное: Спиральки

Подкаст: Сумасшедшие сны

Подкаст: Ложись! Бойня в школе Ахет-Атона!

Ток-шоу

Лайфстрим

Неопубликованное: Герой, которого мы заслуживаем

Подкаст: Всего лишь история