Дарья Беляева

БОЛТУН

Глава 1

Я целовал ее, ощущая пульсирующую границу между желанием и ужасом. Любовь и война пробуждают страх, как ничто. С войной все более или менее понятно, война это деятельный способ уничтожения других людей самым ужасающим образом, активная возможность совершения зла. Вина — это вид ужаса перед самим собой, безусловно. Вина, война, она — все это ставит перед пустой. Что до войны, она прошла. Что до вины, пребывая в непрекращающейся озабоченности вопросом собственного существования, я несколько подзабыл, что такое вина. Но осталась она, и ее интересное свойство взывать к жизни непреодолимый ужас пустоты, где нет ни сознания, ни идентичности.

Прикосновение всегда обозначивает меня, как нечто реальное, но оно же и проникает внутрь, разрывает связи, и тогда просто хрупкое становится совершенно не существующим. Близость — это не боль, это много больше — прекращение существования. Желание приводит к исполнению желаемого, и мир разрушается всякий раз, когда все заканчивается. Однажды я задумался, что такое оргазм, если очистить его от шелухи физического удовольствия, которая вроде бы составляет его. Оказалось, бессилие, сокращение, опустошение.

Я знал, что она понимает меня. Знал, что она смотрит на меня с тем же страхом, который у нее, как у существа организованного в большей степени, чем я, сглажен условностями и символами, созданными человечеством для описания посткоитальной грусти. Она чувствовала то же, что и я, но для нее происходящее было скрыто, и она ощущала его лишь отдаленно, бьющимся в окно мотыльком, который не в силах привлечь внимания, или музыкой, играющей в отдалении.

Никогда она не переходила той грани, за которой ни у чего уже больше нет никаких имен и ни для чего не остается слов. И все же она ощущала неутолимый голод, уступающий место любовному, и глаза ее были влажными и наполненными темнотой.

Я поцеловал ее снова, и она коснулась пальцами моих губ, давая мне ощутить, как бьется ее пульс. Мое неловкое движение, любая мелочь, неуловимая резкость, может, даже мне самому незаметная, окунут ее с головой в переживания о том, как мы встретились впервые. На линии между мной и ней, на тонком нерве, я самым сложным образом балансирую, чтобы быть кем-то другим, не тем человеком, который пришел в ее дом с оружием. И даже если я и есть кто-то другой (ничто не остается прежним хоть сколь-нибудь долго), я хочу уберечь ее от боли, которую она уже испытала когда-то. Кто-то однажды произнес фразу, изрядно насмешившую меня. Мне сказали: время лечит.

Я долго смеялся, совершенно забыв суть разговора, который мы вели с моим собеседником, а теперь уже забыл и собеседника, и все это растворилось, если только существовало когда-то. Словом, лучше сказать, что есть народная мудрость полагающая, что истечение минут, часов, дней и лет делает заглушает пережитую нами боль. Ничто не затачивает боль острее, чем время. Она становится иглой, пронзающей даже кость, она становится лезвием, легко снимающим голову, становится разрывной пулей. Но она может казаться незаметной, эта боль, потому что, в конце концов, время прячет ее под подушку. Там она и покоится в ожидании одного воспоминания. И вот оно, конечно, позволит ей проникнуть внутрь с силой, которой в реальности, быть может, и не было никогда. Вспоминать много больнее, чем переживать. Исторической правды от воспоминаний ждать не стоит, факты в них мешаются с домыслами, сознание энергично заполняет пробелы и зоны умолчания. В конце концов, никто не знает нас самих так, как мы, и не может причинить нам столько же боли, сколько мы. Создавая самые унизительные фантазмы, мы превращаем прошедшее в настоящее, и оно оказывается еще большим кошмаром. Заглянув внутрь, можно увидеть не реконструкцию событий, которых больше не существует, но осколки ощущений, неловко склеенные и монструозно выглядящие.

Реальное же никогда не бывает кошмарным, даже худшее из происходящего в настоящем осмысляется с долей обезболивающего вовлечения.

Вот чего я не хотел для нее, не хотел, чтобы она измучила себя, не хотел, чтобы ранила. Нежность, которую я испытывал к ней и которую проявлял в ней, когда мы занимались любовью, была тонкой мембраной, образовавшейся между болью и лаской, которые были между нами. Думая о ней, я не проваливался в изменчивое и нестабильное пространство, и мое исчезновение все откладывалось и откладывалось, несмотря на удовольствие, за которым следовал ужас перед ничем, в которое, как никогда ясно, превращалось что-то.

Безобъектное, пустое и бесформенное пространство, наступавшее после любви, наполнялось по крайней мере ею, и я испытывал благодарность за ее испуганные глаза и беззащитные, бледные пальцы, в которых страсть тоже сменялась неизбежно страхом или готовностью к нему — настороженностью.

Она положила голову мне на плечо, а я растерянно водил пальцем по ее груди, ощущая тепло ее кожи и движение воздуха в ее легких. Когда я, наконец, отвел взгляд от нее, без сомнения настоящей, я увидел, как пульсируют контуры предметов вокруг. Они издавали чуть заметное свечение, расплывались и снова сходились в линии, как будто пространство вокруг было готово произвести на свет нечто новое. Даже у клеток в организме есть предел деления — около пятидесяти раз, а затем смерть неизбежна.

Однажды и мир перестанет меняться, но в таком случае все остальное, безусловно, тоже закончится, включая меня самого и тех, за кого я ответственен. Так что некоторое утешение мне удавалось найти в том, что изменение это жизнь. Вещи на полках не стояли так, как им положено, да и сами они были больше не те. Я поднялся, чтобы переставить их. Книги, драгоценные статуэтки, шкатулки с украшениями, все они гасли, когда я прикасался к ним. Контуры их принимали форму, и они замирали, возвращая временную стабильность.

Хаос отступал, а я смотрел на то, что у меня получалось.

— По алфавиту? — спросила Октавия.

— По цвету, — сказал я. Она смотрела мне в спину, я знал, чуть приподнявшись, сложив руки так, чтобы закрыть грудь, как будто стыдилась меня.

— Тот исследователь, о котором я рассказывала тебе, писал, что сумасшедшие похожи на насекомых без панциря, видно каждое движение их разума.

— Это правда? — спросил я. — Твой исследователь был прав?

Она молчала, и я обернулся к ней, чтобы встретиться с ее взглядом, в котором надменность и вина были абсолютно неразличимы. Правящий класс, в конце концов, пресыщается до той степени благополучия, когда вина становится доминирующим чувством. Аристократическое происхождение, мифический концепт, содержащийся в крови и сперме людей определенной породы, предписывает два способа обращения с виной — отвращение ко всем, кому повезло меньше и самозабвенное желание искупить ее, и защитить тем самым собственное счастье, благотворительностью. Октавии было свойственно и то, и другое, и в этом было даже какое-то удивительное обаяние непоследовательности, каприза генов, создавших сочетание, которое способно породить только страдание.

Я не обижался на нее, ничуть. После занятий любовью она часто говорила нечто, что по ее замыслу должно было оскорбить меня. Октавия становилась холодной, словно бы мы были случайные партнеры, которым тесно и противно на кровати в мотеле, и кому-то уже пора вызывать такси.

После ее оглушающей нежности, слова казались мне видом садомазохистской игры или отчаянной защиты, я никак не мог на них обидеться. Хотя, безусловно, ей наверняка было бы приятно. Но за короткой радостью последовала бы вина, и мы оба знали, что оно не стоит того.

Я включил телевизор, экран загорелся, и сероватый свет полился из него, выхватывая комнату из темноты. Я не сразу смог сосредоточиться на картинках, они расплывались, смешивались, сменялись, но у меня получилось отделить их друг от друга.

Я увидел области вокруг дворца, от сада до открытой площади Палантина, абсолютно пустой, увидел коридоры и комнаты, увидел моих сына и дочь. Каждое помещение, пустое и заполненное, предстало передо мной. И я знал, что теперь снова смогу, наблюдая за ними, придать им свойства, которые они должны иметь.

— Сколько? — спросил я.

— Четырнадцать, — ответила Октавия. И я пересчитал белые вещи. Мы всегда начинаем с этого, чтобы я убедился, что она — это она и смог восстановить белое. Я закурил и некоторое время наблюдал за происходящим. Кассий тоже курил, дым от его сигареты двигался вверх, хотя глазу камеры этого не было видно, я был почти уверен, что это так.

Я обернулся к Октавии. Отсвет экрана сделал ее кожу мертвенно-бледной, а глаза наделил пугающей глубиной.

— Оденься, — сказала она. — Или иди сюда.

А я сказал:

— Много времени прошло с тех пор, как мы в последний раз создавали нового человека.

И она засмеялась, смех у нее был с надломом, нежный и нервный.

— Ты хочешь ребенка?

Но я ничего не ответил, потому что мне вдруг показалось, что на экране отсутствует стекло, и оттого так беспрепятственно льется свет. Однако обернувшись, я обнаружил его.

Я налил Октавии воды и бросил в бокал лед вместе с половинкой лимона, ровной, как луна в середине цикла. Лимон утонул в бокале, его мякоть покрылась пузырьками. Я точно знал, что она любила и точно знал, что еще она любила меня, оттого мне не на что было обижаться.

Она взяла бокал, ее пальцы со скрипом скользнули по стеклу, и она едва не пролила воду. Я любил в ней неловкость, которой она стыдилась. Именно потому, что она совершенно не подходила дочери принцепского императора, словно бы Октавия позаимствовала ее.

Она поймала мою руку и коснулась губами костяшек моих пальцев. Поцелуй вышел холодный и влажный, содержащий в себе воспоминания о воде со льдом, которую она пила.

— Я хочу, чтобы ты отдохнул, — сказала она.

— Я как раз хотел об этом поговорить, — ответил я. — Нам нужно взять отпуск. Знаешь, просвещенная позиция состоит в том, что государство — это саморегулирующаяся система, способная некоторое время противостоять энтропии.

— Да, в определенных кругах принято считать таким образом, — сказала она, а потом подмигнула мне так, как обычно делал я. И мне показалось, будто мы поменялись местами, но это не вызвало у меня ужаса, потому что я любил ее.

— Мне будет сложно смириться с тем, что некоторые вещи способны функционировать без моего участия, но, может быть, путешествие по стране скрасит мою боль от признания того, что я не являюсь центром видимой Вселенной.

Улыбка сделала ее лицо по-детски радостным, но плечи ее наоборот напряглись, потому что она не знала, шучу я или говорю серьезно. Я обычно не задумывался о таких вещах. Потому что в таком случае шутки выходят непосредственными и кое-где даже уместными.

— Представлю тебе мою идею, — сказал я. — Мы с тобой отдохнем от Сената и дадим Сенату отдохнуть от нас. С тщательностью и самым аккуратным образом соберем наши вещи, простимся с Марцианом и Атилией, дав им возможность реализовать амбиции молодости и пригласить друзей без нашего ведома, возьмем ту машину, которая покажется тебе стилистически уместной и отправимся узнать, каким образом мы можем остановить неизбежное разрушение мира.

— Что, Аэций? Ты серьезно?

Я улыбнулся ей, хотя говорил абсолютно серьезно.

— Безо всякого сомнения. Я не предлагаю нам с тобой сражаться со временем, пока мы не достигнем безусловного успеха, Октавия. Я предлагаю нам совершить дорожную прогулку по приятным мне местам, попутно постаравшись сделать что-нибудь полезное.

— Аэций, мы не спешим. Нет никаких тревожных знаков. Прошло всего три месяца, Ниса в порядке, я думаю, нам стоит подождать решений от моей сестры и Грациниана. В конце концов, они лучше нас представляют себе, с чем связались. И располагают диспозитивом для решения собственных проблем.

— Я в этом не уверен. Кроме того, разве они не говорили, что им нужен материал? Нечто с той стороны для исследования? По-моему, они утверждали именно так.

Она нахмурилась, потому что не была уверена тоже, ее блестящий взгляд уперся мне в ключицу, и она стала похожа на маленькую девочку. Распущенные волосы закрывали ей грудь, и она задумчиво трогала пододеяльник, будто пыталась нащупать спрятанную там монетку.

— В сущности, ты предлагаешь мне мыслить исторически. Но мыслить исторически значит не делать ничего, потому что все как-нибудь образуется самостоятельно в мире, где сотни миллиардов факторов воздействуют на каждое явление, и все они находятся в сложной взаимосвязи за пределами понимания человеческого существа.

— Строго говоря, я предлагаю нам пожить в историческом периоде, который нам предоставлен, приняв его таким, каков он есть. Марциан, в конечном итоге, был прав, когда говорил, что мы очень устали.

— Я не устал. И не хочу, чтобы люди на моей планете жили в мире, который в течении неопределенного количества времени треснет по швам.

И тогда она засмеялась, притянула меня к себе с мягкой нежностью, обняла.

— Но ты живешь в нем. Даже солнце однажды погаснет, мой дорогой.

— Я думал над этой проблемой.

— Но никто из нас не увидит этого, мы, наши дети, дети наших детей, все, кого мы когда-либо знали, уже проживут свои жизни.

Тогда я засмеялся над ней. Она не знала, как связаны мы с каждым человеком на земле, уже родившимся, уже умершим, и с теми, кому еще только предстоит родиться и умереть. Когда она думала о том, как погаснет солнце, она не думала о себе. И я думал о себе, потому что люди, которые будут жить после меня, мне нужны, даже если я никогда о них не узнаю.

Мне не нравилось, что погаснет солнце, и что Вселенная прекратит свое движение, и эта катастрофа для меня была так же реальна, как угроза землетрясений в Иберии, хотя я и располагал большим количеством времени и меньшим количеством ресурса для ее разрешения.

Однажды Октавия спросила меня, что значит жить в мире под угрозой исчезновения и распада. Я долго думал, что ей ответить, потому что я хотел, чтобы Октавия поняла меня. И я сказал ей, в конце концов, чтобы она вспомнила ощущение, которое испытывает во время просмотра хорошо снятых фильмов-катастроф, в которых под ударами цунами или во время взрывов, стираются с земли многомиллионные, всем знакомые города.

Когда вода слизывает языком здание Сената, спросил я, что ты чувствуешь? И она ответила: трепет. Ее сердце трепетало от осознания хрустальной хрупкости и незначительности тысячелетних усилий человека, комфорта, технологии и цивилизации, которых мы добивались все это время. Как легко оно исчезает, как немного нужно, чтобы не осталось ничего. Мир — это карточный домик, и в любой момент может подуть небольшой ветерок, совершенно непримечательный и ничего не меняющий во Вселенной. Он подхватит карты, и все полетит.

Вот что я думал о мире вокруг, вот что я знал, потому что видел больше, чем она. Реальность — хрупкая, нежная, неточная. Но у нее есть я, и я должен привести все в порядок за время, которое мне отпущено на земле.

По возможности, я должен исправить все. Неравенство перед смертью, к примеру, остается очень высоким. И нужно сделать доступным образование. А также позаботиться о том, чтобы стагнирующее материальное производство не разрушило постиндустриальное общество, живущее в иллюзии достатка. И, конечно, нужно решить проблему с Солнцем. Безусловно, я представлял, что значит быть выдающимся человеком.

Еще Октавия спросила меня, что общего между мячом и мечом, и я ответил ей, что и то и другое исчезнет, потому что реальность предполагает перспективу полного уничтожения. А она ответила стишком, детской считалкой. И я полюбил ее сильнее за то, что она ничего не знает о том, что знаю я.

Она поцеловала меня. Пудровый запах крема смешался на ее коже с моим запахом, я знал ее наизусть, она — карта ароматов. Лицо — легкая пудра, руки — садовая роза, ямочка между ключиц и коленки — фиалка и засахаренный миндаль — волосы.

Любовь побеждает все, кроме пустоты. Некоторое количество людей, которых я знал, впрочем, утверждало, что любовь побеждает просто все, без необходимых уточнений.

Я сказал:

— Я имел все основания полагать, что мои слова будут восприняты превратно.

— Ты используешь канцеляризмы в постели, это дурной тон.

— У тебя тоже есть недостатки.

Когда живешь с человеком долгое время, речь становится единой, куда ближе, чем могут относиться друг к другу тела во время занятий любовью, куда ближе, чем сливаются души, когда узнают друг друга лучше кого бы то ни было прежде. Мои слова у нее, а ее слова у меня, словно вещи, которыми мы обменялись или вещи, забытые друг у друга. Со временем становится катастрофически неважным, кто именно говорит, а даже фразы, кости мыслей, образуются похожим образом.

Я лег рядом с ней, посмотрел на экран, поймал движения, легкие тени, в которые превращаются по ночам люди, чьи лица я вижу днем.

Я не знал, как они выглядят сейчас. Она сказала:

— Продолжай.

Я отвел взгляд от экрана, у Октавии за плечом было ночное небо в квадрате окна. Небо не подвержено хаосу, глаза его совершенны в своем движении, звезды нельзя бросить, как игральные кубики. Небесные циклы математически точны, погрешности минимальны, но существуют, однако и два плюс два не всегда равняется четырем, потому как у чисел есть знаки и части.

И все же глаза его знаменуют высший, недоступный земле порядок.

— Раз уж я предположил, что тебе будет не слишком интересно выяснить, каким образом мы могли бы помочь миру, и ты не считаешь деятельность хорошей идеей, потому что занята интеллектуальной гимнастикой, я решил, что найду, чем тебя занять.

Она коснулась носом кончика моего носа, звезды исчезли, близко расположенные объекты всегда расфокусируют зрение. Близость делает то же самое и с мыслями. По сути, любовь идет рука об руку с душевной близорукостью, которая в высокоразвитых культурах возводится в культ и называется доверием.

— Я решил рассказать тебе о Бертхольде.

Она чуть отстранилась, посмотрела на меня. Тени, залегшие у нее под глазами придали ей теперь вид зрелой женщины, которой она никогда не станет. Я подумал, что ей бы пошел возраст.

— Двадцать лет и три месяца назад, ты закончила рассказывать мне об Октавии. Теперь я хочу рассказать тебе о Бертхольде.

— Ты довольно долго собирался с мыслями, Аэций, — она сначала засмеялась, а потом вдруг стала серьезной. — Я помню, что ты говорил о воспоминаниях. Они неважны, потому что прошлого не существует.

— Да. Но составляя наш маршрут, мне пришлось восстановить некоторую последовательность событий, чтобы понять, что я хочу найти и чем располагаю. В том, что я тебе расскажу могут быть домыслы разного свойства, но прямой лжи не будет. Я так же поработал с документами, перечитал письма и провел несколько небезынтересных разговоров с людьми, которые знали меня прежде, даже прочитал пару учебников по истории. Я постарался как можно сильнее сузить круг вероятных событий и унять свое потрясающее воображение, чтобы ты могла играть в постмодернисткую игру со мной. Поэтому предлагаю тебе предпринять расслабленное путешествие, мы просто посмотрим на места моей юности и, может быть, поговорим с людьми. Еще, и такая вероятность, я надеюсь, велика, мы найдем материал для Грациниана и Санктины. В каждом месте, до или после, я буду рассказывать тебе одну из историй, которые составляют меня. Потому что ты любишь истории.

— Я люблю тебя.

— Я тоже история.

— Юстиниан сказал бы, что ты асинхронный нарратив.

— Ты думаешь в нашей постели о друге нашего сына. Вот и твой недостаток.

Фраза оказалась колкой, потому что у нее был подтекст. Она и наш сын, подумал я, но не ощутил злости или ревности. Ревность — чувство потери, ускользающая ткань, улетающий бумажный самолетик, выроненный стакан.

Мы смотрели друг на друга молча, я взял ее за руки. Она снова была нежна со мной, это значило, что даже призрак давней боли ушел.

— Я обещаю тебе, что это будет путешествие без особенного смысла. Оно будет значить не больше, чем покер планирования в менеджменте. При желании сможем делать перерыв на кофе в придорожных термополиумах.

Она сказала:

— То есть, ты хочешь поразмышлять над тем, как нам остановить возможный приход богов в наш мир?

— Мне хорошо думается в машине. Возможно, будут в этом путешествии будут и функциональные части.

— И таким образом ты хочешь провести отпуск?

— Именно таким.

— Тогда я хочу послушать первую историю о Бертхольде прямо сейчас.

— Это выбивается из плана, — ответил я. Но, в сущности, сам мир выбивался из моего плана. Готовность к неожиданностям — один из важнейших инструментов, необходимых выдающемуся человеку.

Это убеждение прошло со мной некоторую условно большую часть моей жизни, я приобрел его в шесть лет, когда мой отец выстрелил себе в лицо у меня на глазах.

Будет хорошей идеей, подумал я, начать именно с этой истории.

Глава 2

Я с большой вероятностью родился в тот год, который принято считать началом дипломатической войны с Парфией. Мое биологическое существование (в этой итерации) началось, когда ненависть между странами стало возможно контейнировать при помощи угрозы ядерной войны, что без сомнения наложило некоторый след на мою ментальность. Все, что я буду рассказывать, может казаться тебе сюрреалистическим, похожим на фильм, чей режиссер дал своей фантазии абсолютную свободу, которая, как и все абсолютное, могла лишь навредить. Большинство моментов я постараюсь передать точно, поэтому ты можешь смело сказать себе «такова была жизнь в Бедламе». Мое детство не прошло в бедности, по сравнению с вековым состоянием Бедлама, поколение, к которому принадлежал я, застало изобилие. Необходимые в геополитических играх темпы наращивания производства обеспечили беспрецедентно низкий уровень безработицы даже в столь отдаленном и непривлекательном уголке Империи, как Бедлам. Далее я буду часто объединять под названием Бедлам страну и столицу, так как мы никогда не были озабочены самоназванием нашего края. Надеюсь, контекст позволит понять, о какой именно территориальной единице я говорю в каждый конкретный момент.

Ты, моя Октавия, росла во дворцах и загородных особняках, окруженная слугами и симпатичными тарелочками, в которых покоились достойные императорской дочери сладости. Я жил в пригороде Бедлама, который считался много престижнее, чем сам город, и все же моему дому никоим образом нельзя было сравниться с твоим. Но между нами не было разницы. Дети — чудесные существа, они не понимают целого. Лишенный возможности сравнить Бедлам с Империей, я был убежден, что моей жизнью живут все или почти все. Я не сомневался в том, что и ты живешь, как я, моя Октавия, не сомневался в том, что у тебя на завтрак те же хлопья с клубничным молоком, а спишь ты в комнате по размеру не превышающей мою.

Вокруг меня было большое количество людей много беднее, много несчастнее меня. В контексте того времени и того места, где я появился на свет, мне действительно очень повезло.

Моя жизнь была безукоризненной. У меня были мама и папа, сестра младше меня на два года, пес по имени Оттон, а так же некоторое количество карманных денег на жвачку и карточки со знаменитыми спортсменами. И хотя спорт мне не очень-то нравился, карточки переливались, а люди, изображенные на них, не изменялись никогда. Словом все, что более или менее необходимо для счастья, у меня было.

Отец мой, судя по всему, действительно воевал в последней парфянской войне. Ему платили некоторую, не слишком крупную, но и не маленькую пенсию, которая была приятным бонусом к его немудреному делу. Он называл себя торговцем спокойствием, и работа его была почетной и одобряемой твоим народом, потому как облегчала управление нами. У отца был фургончик, в котором он удалял причины для беспокойства. Чаще всего они крылись в лобной или височной долях мозга. Отец занимался неблагодарным и предательским ремеслом, он делал лоботомию всем тем, чьи родственники признавались, что больше не могу сосуществовать рядом с этими несчастными людьми. Для дурдома, тем не менее, папины подопечные были недостаточно опасны. Твои собратья не спешили брать тех, кто угрожает лишь самим себе на содержание государства. Политика была простой — меньше варваров, меньше проблем от них.

Мой отец сокращал число проблем, а иногда и число варваров, потому как не все операции проходили удачно. Папа не имел никакого отношения к медицине, практически никто из нас не мог получить высшее образование, то что делал отец было ремеслом, которое, по большому счету, ничем не отличалось от сапожного дела или плотничества. Определенная последовательность движений вела к известному результату, только вот материалом были не кожа и не камень, а вместилище нашего сознания, которое, по самым неромантичным теориям, отвечает за все, чем мы, собственно, и являемся.

Многие, поджидая отца на кухне или во дворе, убеждали себя в том, что совершают благо для своих любимых. Они надеялись, что так их родные и близкие не покончат с собой, не покалечат себя, словом не сделают чего-то, за что окружающие могли бы себя винить. Были и другие. Этим просто хотелось покоя, и они готовы были продать родную мать (часто так и бывало) за три часа сна подряд.

Люди платили много, иногда все, что у них было. И они неизменно оказывались искренне благодарны моему отцу. И все же каждый из них, совершая непоправимое, невольно перекладывал собственную вину на отца, как мы иногда виним в своей неловкости шариковую ручку, допустившую помарку. Оттого профессия его парадоксальным образом была неуважаема и почти неприкрыто неприятна всем вокруг, и все же от клиентов у него не было отбоя. Он разъезжал по стране варваров, и каждый знал его фургончик, матери пугали им своих детей. Что там, даже моя собственная мать говорила мне, что если я буду вести себя плохо, отец вернется и заберет меня в свой фургон.

Сейчас эта благородная профессия практически изжила себя, наш век гуманизма стремительно приближается к понимаю того, что каждый из нас имеет определенную ценность, и всеобщий взгляд человечества на человечность теперь заключается в свободе и индивидуализме.

Ты, быть может, и не заметила, что раньше были другие времена. То, что делал мой отец никогда не называлось святотатством в открытую, но все знали, что он калечит бога. Однако в этом случае вовсе не какой-нибудь принцепский сатрап совершал эти злодеяния.

Бог калечил бога по просьбе, исходившей из уст бога. К тому времени, как все окончательно запутались, профессия достигла своего рассвета, и множество фургончиков разъезжало по стране.

Мой отец мог быть охарактеризован твоими собратьями, как сохранный. Ваши категории не имеют настоящей ценности и значимости, потому как сконструированы для того, чтобы приравнять нас к вам. Тех из нас, чье мышление вы понимаете лучше, называют сохранными, как будто мы нечто потеряли. Однако безумие не отсутствие, а присутствие. Впрочем, мы с тобой озабочены не вопросами идентичности, по крайней мере не идентичности моего отца. Словом, у него было определенное маниакальное обаяние, позволявшее ему работать коммивояжером, послом доброй воли от мира успокоения и благодати. Я помню его взвинченным, громким и чрезвычайно веселым человеком. Он нравился и не нравился людям одновременно, в нем было нечто их вытесняющее, но оно же и привлекало внимание. У него был удивительно красивый смех. Вероятнее всего, отец был именно таким, по крайней мере так он описан в давних письмах моей сестры, скрашивавших мне войну. Благодаря отцовскому ремеслу, моя мать могла позволить себе роскошь, которую ты, вероятнее всего, не оценишь. Она никогда не работала. Но у нее, безусловно, было дело ее жизни, без которого всякий человек вянет, в каком благополучном состоянии ни находился бы. Моя мать была председателем Клуба Ненастоящих Женщин. Она считала себя куклой и полагала, что мы живем в искусственной реальности, кукольном домике. Наверное, у тебя хоть однажды бывало такое чувство — мир кажется фальшивым, стены слишком ровными, а собственная жизнь слишком правильной, но в то же время подчиненной законам, которых ты не понимаешь.

Это потому, что ты только игрушка в руках того, кто играет. Мама была очень близка к истине, но мудрость, к которой она пришла, не интересовала ее. Лучшая подруга моей матери утверждала, что ее внутренние органы состоят из стали. Вместе они придумали собрать тех, кто им подобен. Женщины-волчицы, женщины, одержимые призраками, женщины, которых собрали из деталей и женщины, сотворенные из огня. У них было нечто общее — ни одна из них не признавала себя настоящей. Согласно моему мировоззрению ни одна из них и не была. В конце концов, бог дал нам высшее знание о себе самих.

Ты так любишь вежливость, моя Октавия, так что тебе будет небезынтересно узнать, что и в Бедламе есть свой этикет. Указывать на то, что чужое безумие — глупость, это дурной тон. Для меня моя мать и была куклой. Думаю, она никогда и никого не любила. Просто не знала, как это делается. У нее была идеальная жизнь, столь же красивая, сколь и пустая.

Много позже, когда наша дочь играла с куклами, я вспоминал о ней. Думаю, это может служить подтверждением правдивости моих слов. Да и Хильде никогда не лгала мне. В период, который интересует нас с тобой, ей было четыре года, она не помнила, как ее зовут и большей частью пребывала в собственных воспоминаниях. Хильде жила двумя жизнями, одной, располагавшейся на стреле времени конвенционально, и другой для остальных являвшейся прошлым.

Только вот для нее две эти разнесенные во времени точки обе были настоящими, реальными и значимыми. Оттого она помнила очень хорошо, лучше всех.

Я всегда мог к ней обратиться, потому что я с детства не умел думать о мире, как о чем-то линейном, в том числе и воспоминания мои были разрозненными и разбитыми.

Мы с Хильде крепко дружили, мне нравилось заботиться о ней. И хотя наша мать давала ей всю возможную заботу, такую гипертрофированную, словно мамой играла маленькая девочка, она никогда не была с Хильде теплой. Она говорила с ней, читала ей книжки, но ты легко вспомнишь, как важно совсем маленьким детям быть не просто существующими, но значительными.

Мне хотелось дать Хильде эту значительность, оттого мы всегда ходили втроем, я, она и мой пес Оттон.

Можно сказать, что Оттон был самым нормальным членом нашей семьи. Это был пес с золотистой шерстью, на солнце отливавшей в рыжину. У него были умные, добрые глаза и язык, похожий на розовую ленту, которой мама украшала волосы. К тому времени, как я стал достаточно взрослым, чтобы наше общение доставляло удовольствие обоим участникам, Оттон уже был старым псом. Думаю, он был старше меня лет на десять. И что для меня было самой юной порой жизни, ее весенним рассветом, для него было осенним закатом. Для собаки он прожил долго, примерно восемнадцать лет, и до последнего дня сохранял бодрость духа и тела. Безо всякого сомнения счастливы те, кому удалось прожить жизнь так.

Я живописал тебе семью мальчишки, но обошел вниманием его самого. Я думаю, в детстве у меня не было свойств, как и сейчас, однако у Хильде иное мнение на этот счет. Она описывает меня, как спокойного, заботливого и наблюдательного мальчика с красивой улыбкой. Думаю, моя мама могла бы мной очень гордиться. Утверждения Хильде также касаются моих многочисленных приятелей, которых, она говорит, было в избытке. Я помню лишь близких друзей, но верю ее словам. Потребность в общении у меня, надо сказать, довольно высокая, так что я охотно соглашусь, что так все и было.

У нас тоже был свой клуб, тогда все вокруг состояли в клубах. Это было очень модно, только ты, моя Октавия, могла и не знать об этом. Когда ты была ребенком, тебе не нужно было состоять ни в каком клубе, потому что ты и так принадлежала к самой привилегированной категории людей в Империи. Что до нас, то нам необходимо было чувствовать себя исключительными. И хотя мы были рождены на окраине Империи, в одном из самых неблагополучных ее уголков, наше скромное болотце казалось нам самым прекрасным местом в мире. Наш патриотический клуб назывался «Защитники леса». В названии этом заключена и основная наша деятельность. Мы спасали маленьких зверушек и оберегали деревья от конкурирующих групп, которые всячески им вредили.

Возможно, в этом и состояла их идеология, но мы никогда не спрашивали. С присущей детям тщательностью мы взялись за вражду, которая длилась не короче, чем многие войны — приблизительно пять лет. Хотя интенсивность и значимость той войны спала примерно через год после описываемых событий.

О моих соратниках в первой войне, которую я вел, будет следующая история, поэтому оставим этих ребят вести их благородный бой, и я расскажу тебе, как я шел домой.

Из леса мы, собственно говоря, не выходили, просто он становился реже. Тропинка перед нами была наша собственная, вытоптанная в трудах и радостях детства. Сверху, как пролитый апельсиновый сок, сочилось сквозь кроны солнце. Был тоже май, чудный и чудной месяц, когда мир идеально приспособлен к людям, когда жара еще не становится душной, а холод уже отступает, и у всякого человека (а может и не всякого, я ведь не спрашивал каждого) появляется ощущение, что все к месту, правильно и идеально ему подходит.

Мне казалось, что каждая веточка у меня под ногами лежит самым потрясающим образом, мне не было ни жарко, ни холодно, и воздух проходил в грудь свободным и чистым потоком, словно я пил его. Хильде устала, и я взял ее на руки. Она была совсем легкой и очень цепкой, как зверек. Я устал, мы долгое время сражались, в основном на палках, но в конце, когда все палки в зоне досягаемости сломались, пришлось перейти более контактному взаимодействию.

Щеки у меня горели, но жар постепенно уходил. Май остужал меня с присущей этому месяцу услужливостью, он предлагал мне прохладу в тот момент, когда она была нужна.

И я и Хильде знали, сегодня был особенный день. Папа возвращался из дальнего уголка нашего края, казавшегося мне тогда необъятным. Должно быть, я очень удивился, когда на следующий год заглянул в учебник по географии и понял, как незначительны мы, частное, по сравнению с вами, целым.

Мне казалось тогда, что папа возвращается издалека. Он часто привозил нам подарки, и сегодня мы с Хильде тоже кое-чего ожидали. Я говорил ей:

— Папа даст тебе подарок, если ты скажешь ему, как тебя зовут.

А она отвечала:

— Не помню, — и смеялась. Звук этот взлетал вместе с птицами, испуганными им, вверх, минуя мозаику из листьев, ударялся о чистое небо. Уже тогда я хорошо знал, как изменчив мир, но в тот час я чувствовал, что он замер, остановился, и я любовался им, как будто мой калейдоскоп, в который я смотрел всю жизнь, наконец, перестал вращаться.

— Помнишь, — ответил я. — Давай вместе подумаем. Может, ты Хельга?

Она покачала головой, посмотрела на меня, как будто я сказал совершенную глупость. У нее в тот момент был очень недетский взгляд, во всяком случае нечто такое приходит мне в голову, когда я думаю о Хильде тогда.

— А если ты Хенрика? — спросил я. И тогда Хильде укусила меня за нос. В тот момент мы оба были счастливы, детская радость, искрящееся ожидание, казалось, отражались в игре солнца в листьях, и оттого мне думалось, что мир отражает то, что и так есть внутри меня. Хильде потянула руку куда-то в сторону.

— Там — белка. Я — белка!

— Ты не белка, милая, белка на дереве, — сказал я, а когда посмотрел, то не увидел никакой белки там, куда показывал палец Хильде с аккуратно остриженным ноготком. Потому что белка скакала по этому дереву вчера. Для меня она исчезла, растворилась в прошедшем, для Хильде она существовала и сейчас. Я подумал, что даже чуточку ей завидую. Я тоже был непрочь увидеть белку.

— Но ты все-таки не белка, — повторил я. А Хильде попросила меня спеть.

Я всегда любил песни, они раскачивали мир. Когда я пел о грустном, все становилось словно бы тусклым, не имеющим никакой ценности, увядающим, когда же мелодия была веселой, мир отзывался мне, и я ощущал, какой он огромный, какой, в сущности, забавный и как хорош в эту минуту.

Мир нестабилен, поэтому любая степень пессимизма или оптимизма при взгляде на него не имеет смысла. Мы просто крохотные частицы, занимающие в мире непостоянное и неопределимое положение. Так что у меня долгое время не складывалось никаких воззрений насчет того хорошо жить на свете или все-таки нет. Однако мне нравилось, каким ярким все становится, когда я пою. Мир — это мюзикл, я был убежден в этом с самого начала. И если напевать что-нибудь симпатичное, вращая его, становится гораздо веселее.

Я пел Хильде песенку собственного сочинения о том, как мы разобьем врагов, сделаем из их костей плафоны для торшера в гостиной, и за сим акты вредительства нашей природе прекратятся.

Песенка имела отчетливую агитационную направленность и отличалась излишней жестокостью, которая мне на самом деле не была присуща, однако военные песни должны устрашать, так я это понимал.

Много позже я понял, что военные песни должны веселить, помогать сбрасывать невероятное, болезненное напряжение.

Мир окунули в краску, и я увидел, насколько ярким может быть зеленый, как тонка каждая жилка в каждом листочке каждого дерева. Хильде подпевала мне, голосок ее казался хрустальным, готовым разбиться в любую секунду, но я понимал, что она здесь, со мной нынешним, а не прошлым, и это было редкое счастье быть с ней в единой точке на стреле времени.

Пригород Бедлама, как и Бедлам, не отличался упорядоченностью. Между многочисленными тропками мы встречали полуразвалившиеся хибары с дырявыми занавесками и яркими цветами за окнами, единственным местным богатством, и аккуратные, хорошо покрашенные домики за забором, отгораживающим их от вездесущего леса.

Богатые и бедные жили вместе, не притворяясь, что не видят друг друга, потому что бедой Бедлама была вовсе не нищета.

Мы огибали полуразрушенные сарайчики, затем проходили мимо идеальных, словно с картинки, белых домиков с клумбами, полными роз. Человеческие жилища отвоевывали крохотные клочки земли у бесконечного леса, так что ни в коем случае нельзя было сказать, что у нас были улицы или площади. У нас был зеленый, залитый солнцем лес, скрывавший нас, и мы были за него благодарны.

Я не помню, чтобы когда-либо чувствовал себя лучше тех, кто живет в полуразрушенных или однажды уже горевших домах, но не помню и чтобы они считали меня кем-то иным по сравнению с собой. В Бедламе никак не получалось поделиться на классы и ненавидеть друг друга оттого, что все мы были равны и представляли собой нечто целое, с общим горем, которые вы называете сумасшествием.

Мне было абсолютно неважно, у чьего папы есть машина, а у кого нет папы и калитка перед стареньким домом может занозить руки. В своем рассказе об Октавии ты множество раз говорила о вещах, которых мне не понять. Но есть и то, чего никогда не поймешь ты. Мы не завидовали машинам и отцам, потому что все это было преходящим. В конце концов, моим друзьям было все равно, чем занимается мой отец. И, что даже более интересно, моим врагам было все равно.

Я просто хочу, чтобы ты поняла кое-что о мире, из которого я пришел. В мире варваров то, что может увидеть каждый — неважно, материальное равняется пустому, и только то, о чем мы думаем, что занимает нас, является богатством и бедой.

Там, где я родился и вырос, до абсурда доведена мысль о том, что в каждом из нас есть своя маленькая Вселенная. Мыльные пузыри летают от начала и до конца озабоченные постоянной возможностью лопнуть, и их совершенно не интересует воздух.

Мне было радостно петь, и даже ручей подпевал мне. Я вступил в него с ловкостью, которая показалась мне неожиданной, подбросил вверх несколько мокрых камушков и увидел вдалеке свой дом.

Он ничем, принципиально ничем, не отличался от картинки в журнале. Деревья отступали, давая моему дому продемонстрировать всю свою идеальную, выверенную и высчитанную инженерами красоту.

Безупречный, белый остов дома, где наслаивались друг на друга идеального размера доски, заканчивался треугольной крышей, из-под центра которой, как глаз, смотрело круглое окно чердака. Ставни всегда были распахнуты, потому что в кукольном домике они были бы именно такими. Мама запрещала закрывать их даже в дождь, потому что ее домик нужен был ей ровно таким, как тот, который она увидела на прилавке.

Папа постарался, вложил много денег для того, чтобы исполнить ее мечту. Я думаю, он любил ее. Безусловно, я далек от мысли, что любовь можно доказать деньгами, дело вовсе не в том, что в нашем убогом краю папа сумел построить нечто более или менее приличное.

Он исполнил ее мечту.

Ничто не приносило моей матери большего счастья, чем наш дом. Она с бесконечной, почти человеческой любовью относилась к арочным окошкам, начищенным почти до бриллиантового состояния, к широкому крыльцу с белыми перилами, которые мама бесконечно избавляла от плюща, к небольшим клумбам, которые она оберегала так же ожесточенно.

У нас даже был гараж, где стоял папин проклинаемый всеми и в то же время необходимый всем фургончик, когда они вместе возвращались домой.

Я сказал Хильде:

— Занавески сиреневые, значит папа уже дома.

Хильде кивнула, мы понимали тайный язык этого дома, с помощью которого мать общалась с отцом. Неспособная выразить свою любовь, она тем не менее хорошо помнила, что его любимый цвет — сиреневый, и к его приезду в доме непременно образовывалось множество сиреневых штучек, бесполезных и очаровательных, годных только на то, чтобы вытирать с них пыль.

Мама знала, что папа любит есть, и в день его приезда мы, еще не открыв дверь, ощущали тягучий, осенний запах яблочного пирога с корицей.

И хотя в тот день солнечный май выплескивал на землю тепло, от этого запаха мне веяло прохладой и мертвыми листьями. Я подумал, надо же, через каких-то пять месяцев все эти листья, полные жизни, будут мертвы.

Так мимолетны, наверное, мы для богов. Я думал о том же, о чем и ты когда-то. Думаю, это самая естественная мысль для ребенка, только пришедшего в этот мир и осознающего, что он не будет пребывать здесь вечность. Но есть другие существа, которые будут.

Я поднялся по ступенькам и поставил Хильде, она тут же обняла меня. Оттон посмотрел на нас тоскливо — ему нельзя было заходить в дом. Я потянулся вверх и позвонил в дверь, как взрослый. Мама открыла нам. На ней было розовое платье в белый горошек с широким поясом и пышной юбкой. Белые перчатки на ее руках вступили в опасную близость с алой помадой на губах, когда она прижала ладонь к лицу. Однако, когда мама отняла ее, оказалось, что ткань все еще белоснежна. В этом была мамина суть — она не позволила бы себе оставить пятно даже если бы увидела нас мертвыми.

Видишь, моя Октавия, между краями той бездны, которая разделяет нас, есть тоненькая ниточка. У нас обоих были одинаково холодные матери. Мать для ребенка божество, он создается в ней, берется из тепла и крови ее внутренних органов, и долгое время она для него и есть мир. Детство — это процесс умирания человека, как части его матери.

В моем случае смерть была мучительной. Моя мать была идеальной женщиной, потрясающе красивой — с точеными чертами, острыми скулами и кошачьими, чуть раскосыми глазами того прозрачного цвета, что передался от нее мне, а от меня — твоему сыну.

В ней вправду было что-то кукольное, и у нее были самые красивые на свете руки. Никогда я не видел ни пятнышка на ее одежде, ее глаза всегда были подведены, а удивительно ровные локоны перехвачены широкой атласной лентой. Челка ее казалась шелковой, волосок в ней жался к волоску с той же аккуратностью, с которой росли возле дорожки цветы, похожие на часовых, ожидающих приход очень важной персоны.

И даже помада ее никогда не покидала контур губ, когда она наслаждалась послеобеденным коктейлем.

Весь мир наш был проникнут дешевой, пластиковой красотой, но лучше всех была она. Вот почему, моя Октавия, я люблю твои несовершенства. Я люблю твои дрожащие вишневые губы, слишком мягкую линию подбородка, склонность к излишней болтовне, чередующуюся с нелюдимостью, люблю неловкость и то, как трясутся у тебя руки, когда ты гладишь меня.

Твои несовершенства, пятна на твоем образе, задумки твоего бога, не доведенные в тебе до конца, моменты твоей слабости.

Я люблю тебя потому, что ты — настоящая. И много больше, чем я смог бы когда-либо полюбить твою сестру.

После этого полного романтических оправданий отступления, я предлагаю тебе вернуться в мой дом, каким он был совсем в другом месте и в другое время, когда я был ребенком.

Дом — это вечное понятие, мы ощущаем территорию, принадлежащую нам, примерно одинаковым образом. И я с одинаковым чувством могу назвать домом репродукцию пластиковой игрушки, построенную посреди леса, и императорский дворец с историей, исчисляющейся тысячелетиями.

— Почему вы такие грязные? — спросила мама. — Я же уже чистила вас вчера.

— Потому что мы играли, — ответил я, а Хильде обняла ее крепко-крепко, но мама мягко отстранила ее, потому что не любила лишних складок на своей идеально отглаженной юбке.

Волнами проникал с кухни запах яблочного пирога с корицей и едва заметный аромат взбитых сливок, с которыми мама его подавала.

Я окунулся в особенное переживание маминой прохлады — холодные перчатки, холодный взгляд, холодные взбитые сливки, все это показалась мне освежающим.

Отец любил ее больше жизни, но никогда не добился бы взаимности. Может быть, думал я чуть позже, это и убило его. В конце концов, любовь имеет равнонаправленную в обе стороны силу — она низводит тебя до ноля, но она же и создает заново.

Однажды эта любовь создала папу, она же должна была убить его. Это, в конце концов, было логично, а со всем, что имеет причины и следствия в один прекрасный день можно смириться.

Наш дом сверкал: начищенный пол, ни пылинки на полках, ни единого места для мушки или паучка на потолке — все это было мамино царство, лакированное, красивое и в то же время простое. У нас не было столовой, милая, и я очень удивился, узнав, что не все люди едят там, где готовят пищу. На кухне стояли блестящие, голубые холодильник и плита, круглый стол, всегда укрытый свежей, усеянной синими горошинками скатертью. Припоминаю еще, что у холодильника была длинная, металлическая ручка, за которую приходилось долго тянуть, чтобы дверца поддалась. По стенам были развешаны кухонные принадлежности, в этом всегда была некоторая доля насилия, словно бы это не инструменты, а мамины узники — разнообразные ножи, лопатки, венчики начищенные так, что отблеск, издаваемый ими, когда на кухню проникало солнце, мог сделать больно глазам. Пол состоял из черных и белых квадратов, в белых я видел свое отражение, а в черных оно тонуло. И над нами всегда горели лампочки, скрытые в обтянутых тканью плафонах. Кухня была полна любви, она искрилась от нее, любовь переливалась в каждом квадратике пола, но это была любовь к неживым вещам. Мама была куклой и, конечно, она не понимала как и зачем любить живое. Живое должно было любить ее.

Впрочем, это неплохо. И хотя у яблочного пирога всегда был привкус нашей тоски по маме, я обрел бесценный опыт — любить вместо того, чтобы быть любимым.

Папа сидел за столом, на нем был черный костюм в тонкую белую полоску, а из кармана неизменно торчала золотистая шариковая ручка, он протягивал ее, когда приходило время подписывать договор. Я часто видел, как он тренируется перед зеркалом, движение выходило неизменно обаятельным, но никогда его не удовлетворяло. Папин костюм производил впечатление то ли псевдодорогой одежды коммивояжера, то ли одеяния гробовщика, по долгу службы обязанного к некоторой представительности. По сути, отец был и тем и другим.

Он любил нас, потому что очень хотел детей с мамиными глазами. А мы любили его, потому что он нас любил. Но стоило нам кинуться к отцу, как мама поймала нас за воротники.

— Сначала вас надо отмывать, — сказала она. Отец засмеялся, и я обиделся на него, словно он предал меня. У него были чуть кривоватые зубы, улыбка казалась жутковатой, по крайней мере так говорили мои друзья. Но я думаю, дело было в том, что их родители пугали своих непослушных отпрысков моим папой. Любая улыбка казалась бы им жутковатой.

— Слушайте маму, малыши, а то она расстроится и уберет пирог в холодильник.

Он засмеялся, пальцы его рванулись к карману, но вместо сигарет, он достал свою золотистую ручку. Мать не разрешала ему курить на ее кухне. Это была ее лаборатория, алхимическая кузница масляных кремов и мастики, марципановых фигурок и засахаренных фруктов, и ни один посторонний запах, способный по маминому мнению испортить ее кулинарные шедевры, она здесь не терпела.

Мама отвела нас в ванную, отвернула краны и, поставив Хильде на стульчик, стала отмывать ее руки от лесной грязи, пока кожа не покраснела. Хильде терпела, и я терпел. Мы не знали, что отмывать руки, пока они не заболят, это неправильно. Я еще долго делал так, ровно пока ты не объяснила мне, что не обязательно причинять себе боль, чтобы быть чистым.

В ванной был слепящий свет, все время хотелось зажмуриться. Единственное, что я любил здесь — мягкий, пушистый коврик, растянувшийся у ванной. Это было место экзекуций, моя Октавия. Наша мать никогда не била нас, что в целом по меркам наших соседей было скорее благополучным исключением. Но мать заставляла нас натирать руки мылом под горячей водой, пока это не становилось невыносимо больно, она мыла нас, счищала каждое пятнышко, словно мы тоже были куклы. Это было неприятно, моя Октавия, но физические ощущения вовсе не важны. Вот в чем была проблема: это было обесчеловечивающе. Мы становились ее вещами, предметами обстановки. Она мыла нас, как посуду.

К тому дню я был достаточно взрослым, чтобы вымыть руки самостоятельно, и она стояла надо мной, наблюдая. Я не выдержал и подмигнул ей. У меня под рукавами рубашки были грязные ссадины на локтях, и я считал их своим сокровищем, потому что их сложно было сохранить.

Я смотрел в зеркало и не мог понять, кого вижу. Нет, мои собственные черты не менялись, и хотя контуры предметов за моей спиной растягивались и сжимались, словно все крутилось в воронке урагана, я оставался цельным.

Но я не был себе знаком. Не существовал так, как существуют другие люди. То, что я испытывал, нельзя было описать словами, хотя я и думал, что однажды научусь. Я видел кого-то чужого, сам же был бестелесен и распадался на компоненты, словно взвесь в пробирке уходил на дно. Пока ты, моя Октавия, ловила в ладони бабочек и выпускала их, не повреждая хрупких крыльев, я боролся за то, чтобы существовать. Ты не знаешь страха, в приступах которого абсолютно все кажется чужим, даже собственное тело. Я смотрел на себя в зеркало и видел другого мальчика, а взглянув на рыжие хвостики сестры, я понял, что не помню, были ли они такими всегда. Мой огромный страх отнимал мне язык, и я надеялся прийти в себя на кухне, но не узнал отца. Он сидел на своем месте, с присущей ему порывистостью движений наливал в начищенный стакан разведенный апельсиновый сок в пластиковой таре, который вы поставляли нам в качестве гуманитарной помощи, ссылаясь на наш тяжелый климат, хотя двигала вами необходимость сбыть нам редкостную дрянь. На отце была та же одежда, я узнавал его движения, и в то же время это был совершенно незнакомый мне человек. Я испугался, но виду не подал. Думаю, в тот вечер я впервые испытал предчувствие, познакомился с интуицией. Я не узнавал отца, потому что его больше не было со мной.

Он вертел в руках позолоченную ручку, и я вспоминал истории о том, что этой ручкой он и лезет людям в мозги, и эта страшилка вдруг перестала касаться моего папы, отдалилась. Я смотрел на взбитые сливки, похожие на соцветие пиона, которое устроили на яблочном пироге. У пирога не оказалось привкуса тоски, он был безупречно сладким, как и все настоящее с тех пор. Та же сладость приходила ко мне с пулями на войне и крылась в твоем теле — сладость существования. Папа рассказывал о своем последнем клиенте. Он со смехом описывал, как его родственники и сам папа пытались поймать его в лесу.

— Удивительно ловкий парень, — папа цокнул языком. — Просто прелесть. Только вот совершенно не умеет держать себя в руках. Плачет, кричит, бросается на людей, если ему что-то не нравится. Сами понимаете.

Это папа говорить любил. «Сами понимаете» было, казалось, его любимым словосочетанием. Думаю, это было вызвано тем, что он не понимал. Мама слушала его внимательно, в самых напряженных моментах, выявленных ею не с помощью вовлеченности, а с помощью подсказок, спрятанных в папином голосе и на его лице, она округляла глаза или с придыханием говорила:

— Не может быть!

— Может, — убеждал ее папа, и в голосе его появлялось самодовольство. Он смотрел на нас и превращался в героя. Обычно веселье одолевало его тогда с новой силой, оно выглядело совсем нездоровым и иногда пугало Хильде. Однако сегодня оказалось по-другому. Папа выбеливал взбитыми сливками корочку пирога, даже не притронулся к апельсиновому соку, и все его самодовольство, росшее во время разговора, вдруг оказалось спущенным воздушным шариком.

Забытые после дня рожденья, они больше никому не нужны. Я сказал:

— Я люблю тебя, папа.

Как и любой ребенок, я был полон этой любви. Папа ответил мне:

— Я тоже тебя люблю, Бертхольд.

Он посмотрел на меня долгим взглядом, словно уж мы друг друга непременно понимали. А потом сказал:

— Что ж, Гертрауд, я посижу в кабинете. Нужно свести налоги.

— Я принесу тебе сигары, дорогой.

Она поцеловала его, проходя мимо, и я заметил, что он впервые попытался удержать ее, но мама ловко вывернулась из его объятий. Лицо его вдруг окунулось в тоску, словно на него впервые за долгое время не была направлена камера.

Я понял, что он чудовищно устал, и мне захотелось его утешить.

— Я могу тебе помочь, папа? — спросил я.

— Ты маленький мальчик, Бертхольд, ты ничего ни в чем не смыслишь. Если хочешь мне помочь — доешь вместе с Хильде мою порцию пирога, а то мама будет обижена.

И мы с Хильде остались на кухне одни. Хильде ела пирог и облизывалась, на папу она не обращала внимания, словно он и не приходил. А для нее ведь так и было.

Я подождал, пока она доест, передал ей папину порцию, и снова подождал, вытер ей губы салфеткой и взял на руки. Она обняла меня и поцеловала в щеку.

— Пойдем к папе? — сказал я.

У папы был кабинет — небольшая, пропахшая табаком комнатка, коричневая, как сигары, которые отец курил здесь. Небольшой конторский стол, полка с книгами, в основном посвященными человеческой анатомии, шкаф, в котором за стеклянными дверьми стояли початые бутылки с крепким алкоголем, вот и все, что там было.

В общем-то, обстановочка не самая рабочая, но мы все равно гордились, что у нашего отца есть настоящий кабинет с темными стенами и тяжелыми шторами на окнах, как и полагается.

Когда мы вошли, папа стоял у окна. Шторы были задвинуты, оттого не было понятно, на что он смотрит. Отец сцепил руки за спиной, и это придало его фигуре спокойный и величественный вид.

— Привет, — сказал я. — Мы скучали.

— Где подарки? — спросила Хильде, и я нахмурился, сказал:

— Прекрати, мы здесь не из-за подарков.

— Я из-за подарков.

Папа засмеялся, но нечто в его смехе давало мне понять, что все не так.

— Я их забыл, — сказал папа. Он обернулся к нам, и я увидел, что краснота его век стала заметнее, словно бы он не спал ночь.

Я не знал, что и думать. Когда я поставил Хильде и обнял его, отец показался мне деревянным, словно он уже только символизировал себя самого, как надгробие говорит о том, что однажды здесь был человек.

Но он обнял меня в ответ, как будто я нуждался в этом больше, чем он.

Отец смотрел на нас с Хильде, а потом вдруг сказал:

— Я чудовищно устал. Слышите? Папа чудовищно устал.

Глаза его стали очень внимательными, хрупкость его стала мне очевидна, и я боялся даже пошевелиться. А папа достал сигарету, не дождавшись традиционных сигар. Он закурил и глубоко затянулся.

— Что ж, папа решил немного отдохнуть, детки. Вы это поймете?

Мы с Хильде посмотрели друг на друга, эти взгляды имели решающее значение — папа засмеялся.

— Вижу, что поймете, — сказал он. — Слушайте, я уеду.

— Опять? — спросила Хильде.

— Далеко-далеко, — сказал отец, словно бы не слышал ее. — В одну волшебную страну. Я привезу вам оттуда подарки, раз уж сегодня я про все забыл.

— Здорово! — сказала Хильде, а я прекрасно понимал, что ничего хорошего в этом нет. Насколько волшебной должна была быть страна?

Папа посмотрел на меня так, словно я знал какую-то его тайну. Но я не знал, моя Октавия, я только хотел, чтобы ему стало легче. Поэтому я сказал:

— До свиданья, папа.

А он, наверное, воспринял это как знак. Я дал ему сигнал, запустил программу, я сказал то, чего он ждал и боялся. Рука его скользнула в карман, и я увидел пистолет, как в фильмах, на которые не пускают до тринадцати и на которых вовсе не хочется леденцов, какими дети в нашем городке обычно сопровождали просмотр.

Всего секунду я восхищался этой странной штукой, которой совершенно не место в нашей идеальной жизни, а потом папа вскинул пистолет и раздался громкий звук, показавшийся мне совсем не похожим на те, что выдают за выстрелы в фильмах.

Мой папа выстрелил себе в лицо.

Я почувствовал теплые капли на своих щеках и увидел, как на пушистых, рыжих хвостиках Хильде появились похожие на ягоды кровинки.

Вот все и закончилось. Папа повалился на пол, в секунду перестав быть кем-то, кого мы знали и любили. Этому человеку больше не о чем было переживать, да он и не умел теперь, потому что овеществился, стал предметом.

Я смотрел на него и не чувствовал никакой боли. Мой отец выстрелил себе в лицо у меня на глазах, но я не ощутил того, что ты представила себе сейчас. Нет, внутри у меня было пусто. Я метнулся к Хильде, закрыл ей глаза ладонью и понял, что она плачет. Сам я заплакать не мог, мне просто не хотелось.

— Не смотри, — сказал я. — Папе стало плохо.

Хильде испугалась, и я взял ее на руки, она прижалась ко мне, и мы развернулись к двери. На улице, напуганный выстрелом, лаял Оттон. В этот момент вошла мама с коробкой сигар, и я увидел, как расширились ее глаза. Она выбежала из комнаты, и я подумал, что она позвонит врачу, хотя, конечно, уже понимал, что это не имеет смысла. Я был маленький мальчик, моя Октавия, я додумался только выставить Хильде за дверь и снова развернулся к отцу. Пистолет лежал рядом с ним, как мягкая игрушка, которую Хильде обнимала в начале ночи, а в конце отбрасывала, потому что она становилась ей не нужна.

У него больше не было лица, и я подумал, что никогда не увижу папу снова. Возвращаясь домой я мечтал только о подарках, сидя за столом я боялся и скучал, а нужно было смотреть на папу во все глаза.

Мне казалось, я уже не помню его лица.

Дверь распахнулась, и я снова увидел маму.

Она нагнулась ко мне и вытерла салфеткой мое лицо.

— Как же можно быть такой свиньей? — спросила она у папы, но ответа так никогда-никогда и не получила. Мама опустилась на колени и принялась вытирать мокрой тряпкой кровь, собирать осколки папиного черепа и отправлять из в мусорную корзину.

В этот момент я почувствовал, что пустота внутри меня обращается в тошноту. Я не ощутил того, что стоило бы ощутить, но вместо этого горло мое, пищевод и легкие сжала невыразимая боль, она обжигала меня, я ощущал себя наполненным этой болью, которая на самом деле, как мне тогда казалось, принадлежала Хильде.

Мир стал цветным, болезненно-ярким, а потом потерялся в тенях, я прижал пальцы к вискам, они были очень холодными. Боль внутри у меня росла, пульсировала, жила по собственным законам, и я забыл о том, что моя жизнь это друзья и карточки, жвачка и кино про монстров.

Все растворилось в боли, которую я испытывал, и с которой в то же время не чувствовал связи, словно ее вложили в меня.

Мама терла пол тряпкой с ожесточением и злостью, я смотрел на папу, а папа умер и лежал.

Я вспомнил наш ужин, его странное поведение, несхожие с ним реакции и движения. Я подумал, что к этому нужно было быть готовым. Нужно было не пускать сюда маленькую Хильде и не говорить «до свиданья, папа».

У мамы были механические движения, вперед и назад, вперед и снова назад, а потом отжать тряпку в ведро, как будто все, что происходит, не значит ничего. Она разве что перчатки сняла, но ее матовая, красная помада все еще выглядела идеально, она даже не кусала губы.

Я смотрел на нее, затем на папу, понимая, что моя семья, какой я ее знал, больше не существует. В дверь стучалась Хильде, и я не знал, что скажу ей. Язык как будто распух, и глаза высохли. Я сам умирал. А потом меня стошнило, и я почувствовал, как уходит вместе с яблочным пирогом, страшный внутренний жар.

Безусловно, стало легче.

С того вечера я был готов к любым неожиданностям, которые предоставит мне судьба. Таким образом, мое жизненное кредо сложилось в ситуации более подходившей для развития посттравматического расстройства, нежели зрелой личностной морали.

Конечно, я любил его, моя Октавия, и я почти уверен, что мне было больно, и боль моя была настолько могущественной и огромной, что я предпочел ощутить ее как чужую. Мы с тобой похожи. Ты тоже пережила боль от ухода части твоей семьи, ты тоже очнулась, когда было слишком поздно.

Я знаю, что ты поймешь меня, а если не поймешь — я готов и к этой неожиданности.

Глава 3

Из темноты и определенности сна в беспокойный и бурный поток, именуемый жизнью, меня позвала Октавия ошибившись в единственном движении и тем самым обесценив всю сохраняемую прежде тишину. Когда я открыл глаза, Октавия стояла на цыпочках у зеркала и вплетала себе в свободные, слабые, косы небесно-голубые ленты. Еще я увидел шкатулку, крышка которой, соприкоснувшись с остовом, и произвела звук, разбудивший меня. Октавия не видела, что я уже проснулся и существовала отдельно и помимо меня, мне нравилось на нее смотреть. Она чуть пошатывалась, стоя на цыпочках, в волосах ее прятались тепло и свет, проникающие сквозь наше окно послы весны.

На Октавии было легкое длинное платье, застегнутое на все пуговицы, губы были тронуты бледной помадой, от которой лицо ее казалось мертвенным. В сущности, она признавала два оттенка помады — вишневую, полупрозрачную, от которой казалось, что она плакала и кусала губы, и бледную, делавшую ее свежей покойницей. Она была просто чудо как хороша в неумении выбирать косметику, и мне это нравилось, потому что я любил тех, кто в чем-то совершенно исключителен.

Взгляд ее, прежде сосредоточенный, на секунду заблудился, утонул, будто она задумалась о чем-то, к чему почти не подбираются слова, а потом столкнулся с моим отражением, и я вздрогнул.

— Доброе утро, мой милый, — сказала она, и снова встав на цыпочки стянула с края зеркала соломенную шляпку с широкими полями, перехваченную ровно такого же небесного цвета лентой, как те, что были в ее косах.

— Ты ведь помнишь, что мы отправляемся сегодня?

Я задумался над этим и понял, что совершенно в этом не убежден. Октавия прошла ко мне, и я увидел, что она еще босая. Она не хотела будить меня.

— Две недели назад ты изъявил желание отправиться в путешествие, мы разобрались с делами, и вчера вечером я заказала машину, — терпеливо говорила она. Я протянул руку, коснулся ее губ, и на моем большом пальце остался перламутровый отпечаток.

Она не стала подробно останавливаться на делах, потому что я о них не забываю. Дело не в похвальной избирательности моей памяти, а в привычке записывать все то, от чего зависит жизнь моего государства.

— Что ж, — сказал я. — В таком случае, это потрясающий сюрприз.

Она засмеялась, и я поцеловал ее, почувствовав привкус ее помады, средний между двумя вкусами, узнаваемыми нами в детстве — карамели и косметического крема. Секундой позже в дверь постучались, сначала осторожно, затем требовательно. То ли это был один человек, быстро потерявший терпение, то ли двое полностью противоположных. В первом случае, своим утренним присутствием нас мог почтить Кассий, во втором — навестить наши дети. Пока дверь была закрыта, а голос гостя запертым внутри него, любая вероятность была свернута в бутон, готовый раскрыться.

Два вполне предсказуемых исхода были в одинаковом положении с тем, что принято называть совершенно невероятным. За дверью мог находиться мой бог, мой мертвый отец, посол из Армении, женщина с акульим лицом, жители глубокого леса и продавец зубов.

Если бы Октавия слышала мои мысли, без сомнения последние несколько вариантов показались бы ей странными, однако все, что мы можем помыслить, способно и существовать.

— Я думаю, нам действительно стоит задуматься о том, что референтный объект социальной безопасности Армении — идентичность. Язык и культура народа являются для небольшого государства вопросом безопасности. Мы сможем достичь большего успеха в переговорах об экономическом протекторате, если дадим им гарантии сохранения границ не только их государственности, но и культуры.

— Это интересная мысль, однако страх перед огромным и населенным Другими пространством имеет скорее психологически-сущностную, чем условно-политическую природу. Почему ты вспомнил об этом?

— Я подумал об Армении, — ответил я и почти тут же услышал голос Марциана.

— Мама, папа, это мы! Мы тут пришли, потому что надеялись, что вы не спите. То есть, мы это я и Атилия. Мы здесь. Привет!

Марциан был похож на меня до странного, пугающего ощущения, что я смотрю на себя юного, прошлого, прошедшего и в то же время не до конца исчезнувшего с этой земли. Но говорил он совершенно не так, как я, хотя наши голоса схожи. У него были иные интонации, он слегка картавил, противореча раскатистому «р», так явно звучащему в варварском акценте, которого у Марциана, впрочем, никогда не было.

— Проходите, — сказала Октавия. — Доброе утро. Я как раз велела подать нам завтрак в комнату.

Вслед за Марцианом вошла Атилия. Он — медленный, чуть пошатывающийся, а она — стремительная, точная в каждом движении. Мои дети, подумал я с удивлением, продолжение меня самого. Иногда мне было странно от мысли, что я сумел оказаться в этой точке своей жизни, где меня окружают существа, наполовину из меня состоящие, и любит женщина, которой я причинил боль.

Марциан — мое отражение, в Атилии смешались Октавия и я, и все же черты ее были схожи с моими в большей степени. Я вполне точно осознал, как выгляжу, только наблюдая за тем, как растут мои дети. Октавия подарила мне сына и дочь, теперь они выросли, и я мог снова посмотреть на себя молодого — в сыне и увидеть, как преломляются мои черты — в дочери.

Марциан сказал:

— Доброе утро еще раз, мама и папа. У нас получился спор.

Атилия добавила:

— Не думаю, что он разрешим с вашей помощью, но Марциан перестал меня слушать и направился сюда.

Я сел на кровати и сказал:

— Безусловно, я существую на этой земле ради этого. Сейчас я дам вам мудрый совет.

В этот момент принесли завтрак, поэтому мой мудрый совет прозвучал так:

— Всем советую абрикосовый джем.

Октавия чуть нахмурилась, потом засмеялась. Я намазывал маслом тост и размешивал сахар в кофе, она же расхаживала по комнате. Я знал, что в этот момент ей вдруг тяжело далась мысль о том, чтобы уехать и оставить их. У принцепсов не принято воспитывать своих детей, их передают для этого специально обученным людям и пожинают плоды. Но Октавия была совсем другой, она до ужаса, до боли боялась расставаться с Марцианом и Атилией, когда они были детьми. Даже короткая разлука вызывала у нее мучительные, животные спазмы души. И даже сейчас, когда наши дети совсем взрослые, самостоятельные люди, а Марциан и вовсе прожил три года отдельно, призрак того давнего волнения, мышиного страха перед расставанием со своим потомством, волновал ее.

Я украсил джемом и ее тост, тогда она перестала расхаживать по комнате, вернулась, словно бы я подманил ее сладким.

Марциан и Атилия устроились на нашей кровати, Атилия рядом со мной, Марциан рядом с Октавией.

— Дело в том, — сказала Атилия. — Что Марциан хочет, чтобы здесь жили его чокнутые друзья, пока вас не будет.

— Просто я соскучился, — сказал Марциан, он улыбнулся совершенно очаровательным и бессмысленным образом, словно бы во сне. Атилия ткнула его локтем в бок и сказала:

— Я думаю, что это все неправильно. Кто попало не может останавливаться здесь, как в мотеле.

— Они не кто попало, а мои друзья. И чокнутым можно назвать только Юстиниана. Офелла не чокнутая. Она даже античокнутая.

Октавия разбавила кофе сливками и задумчиво сказала:

— Если быть точным, один раз они спасли императора.

Я сказал:

— Но вообще-то мы не против, если ты позовешь и собственных друзей. Я уверен на девяносто процентов в их государственной безопасности. Если же я ошибаюсь, то, что же, каждый ошибается, некоторые от этого умирают.

— Папа!

— Да, Атилия?

Она злилась, и в то же время у нее были веселые глаза. А потом она подалась ко мне и крепко меня обняла. Я почувствовал, что у ее духов уже совсем женский аромат, а я привык к сладости, исходившей от нее после одиннадцатого дня рожденья, когда я подарил ей тот розовый флакон, ограненный, как драгоценный камень.

Марциан тоже обнял меня, от него пахло мятной жвачкой и чем-то сливочным, он притянул к себе и Октавию. Я ощутил нас чем-то цельным, неразделимым, и мне тоже стало несколько тоскливо уезжать.

Марциан сказал:

— Я обещаю, что не буду попадать в беду. Хотя я, конечно, за это не очень ответственен, но все равно буду очень стараться.

Он смотрел в потолок, взгляд его казался расфокусированным, оттого в нем была красота, свойственная скорее картинам. Атилия наоборот выглядела изумительно внимательной.

— Подумайте, — говорила она. — Как это будет выглядеть со стороны?

— Как жизнь всех нормальных людей, — сказал я, а Октавия добавила:

— Какой толк быть ребенком в императорской семье, если ты не можешь пригласить друзей?

Атилия нахмурилась, но ее расстройство скорее было адресовано Марциану.

— Не переживай, — сказал он. — Если тебе не нравятся мои друзья, то мы поедем в Анцио. Там тоже очень хорошо.

С тех пор, как Марциан жил здесь вместе с Нисой, мне стало спокойнее. Не потому, что я излишне нервозный отец, просто когда Марциан жил в Анцио, я задавался порой вопросом, существует он или нет.

Я взял ложку и треснул ей по тарелке, вызвав разве что негодующий взгляд Октавии, а не всеобщее внимание.

— Мое мудрое решение заключается в том, чтобы разрешить друзьям Марциана пребывать здесь, равно как и друзьям Атилии. Пусть все наслаждаются общением, так как суть жизни и есть череда разговоров с разнообразными представителями твоего биологического вида.

Все засмеялись, каждый понял что-то свое. Мы пили кофе и ели тосты, оставляя крошки на постели, в которую сегодня не ляжем спать.

— Главное, — сказала Октавия. — Не забывайте про технику безопасности.

— Не забудь про розетки, — сказал я.

— Да, будьте осторожнее с электричеством, — начала Октавия, потом метнула на меня разозленный взгляд, словно только что поняла, что я шучу над ней.

— Я люблю вас, — сказала она серьезно. Атилия обняла ее, а Марциан помедлил прежде, чем к ней прикоснуться.

Завтрак мы заканчивали, разговаривая на темы, не имевшие отношения к отъезду, потому что каждому было по-своему тоскливо. В конце концов, когда кончились тосты, Марциан сказал:

— Только не забывайте звонить. Вы говорили мне не забывать звонить, когда я уехал в Анцио. Так что теперь ваша очередь об этом помнить. Хорошо? Вы ведь не забудете про нас?

— Конечно, не забудем, Марциан, — сказала Октавия. — Всякий раз, когда нам на глаза будет попадаться телефон, мы будем звонить вам.

— Ты перегибаешь палку, — ответил я. — Там, куда мы поедем, нормальное количество телефонов. Это будет излишек общения, вредный нашим детям.

Марциан засмеялся чему-то своему, а Атилия перестала хмуриться. Она сказала:

— Но я приглашаю кого хочу.

— Безо всяких ограничений, — ответил я. Я посмотрел на ее руки, увидел сломанные ногти и красные полумесяцы под ними. Мои дети такие, какие они есть, и даже когда моя девочка причиняет себе боль, я должен помнить, что она больше, чем мое за нее волнение.

Октавия поцеловала их обоих, а я сказал:

— Что ж, мне, предположительно, нужно одеться.

— Да, — сказал Марциан, его взгляд путешествовал за каким-то интересным явлением на полу, которого я не замечал. — Я люблю вас! Спасибо!

Он встал и направился к двери, следуя за чем-то, а Атилия сказала:

— Удачной вам поездки. Я надеюсь, вы отдохнете.

Когда дети ушли, я решил, что самое время принять душ, одеться и подготовиться к длительному путешествию с неясными целями и неопределенным финалом.

Если первое и второе было физически выполнимо, то третье требовало моральной готовности. Завязывая галстук, я выглянул в окно и увидел машину. Под весенним, синеющим небом, полным пушистых облаков, она казалась еще ярче, словно бы я стоял не перед окном, а перед экраном. Вишневая, блестящая, машина, которую я описывал как-то Октавии, забытая мечта моего детства, старая, каких уже и не выпускают давно, рядом со своими потомками совершенно нелепая, и все же очаровавшая меня с первого взгляда.

Октавия сказала:

— Одна из немногих вещей, которые я знала о тебе еще недавно — твоя мечта о машине из журнала «Мир автомобилей» от восемнадцатого февраля три тысячи триста пятьдесят пятого года.

— Ты очень внимательная собеседница, — сказал я, потом притянул ее к себе, и мы вместе смотрели на новую, вишневую машину под небом, в глубине которого засело весеннее солнце. Она появилась здесь из моей давней мечты, такая красивая, что даже взгляд на нее был сопряжен с некоторыми трудностями в верификации реальности. Длинная, с изящным, тонким корпусом и начищенными дисками, украшенными старомодными спицами, отражающими атаки солнца.

Мы стояли обнявшись, и думали о том, каким будет наше путешествие. А потом я испытал желание исчезнуть, раствориться и пропасть для этой комнаты, чтобы очутиться в каком-нибудь другом месте. Я взял наш с Октавией чемодан с самым необходимым (мы сошлись на том, что нам необходимы важнейшие работы по социокультурному проектированию последних лет и клубничный мармелад).

Спускаясь по лестнице, я испытал тоску и радость одновременно, нежное отчаяние, свойственное покидающим свой дом. Мне захотелось, чтобы время повернулось вспять, и мы снова сидели вчетвером, мне захотелось еще раз послушать, как Марциан рассказывает о своем опыте общения с муравьями, пришедшими из-за того, что он пролил клубничную газировку, а потом послушать о научном руководителе Атилии, который безо всякого сомнения был истинным чудовищем.

У нас были чудесные дети, внимательные, интересные и способные к любви. Эти три качества, в принципе, формируют приятного мне человека, однако в моих собственных детях они были выражены особо. А может быть это последствия свойственного мне генетического идеализма.

Биологический детерминизм и генетический идеализм и есть сущее и должное, вступающие в вечную битву, когда речь заходит о детях.

Они ждали нас у выхода, смотрели на нас похожими, тоскующими глазами. И я подумал, что быть может мы не так уж плохо проявили себя в качестве родителей, раз наши дети в период от восемнадцати до двадцати пяти, не хотят, чтобы мы исчезли из их жизней.

Возникла чувствительная пауза, которую через минуту увлажнили бы слезы Октавии, однако момент был грубо прерван Кассием, распахнувшим дверь.

— Там эти рвутся!

Я услышал голос:

— Я не абстрактный «этот», я твой пасынок, ты можешь отрицать мое существование, однако я мыслю, следовательно я существую!

— Могу! — крикнул Кассий. — А еще притворюсь, что ты опасен для общества!

Я услышал и голос Офеллы, той девушки со светлой во всех смыслах головой.

— Позови Марциана или Нису, Кассий.

Марциан крикнул:

— Я здесь! Привет! Кассий, пропусти их и прекрати издеваться!

Кассий с насмешливым выражением лица отошел, поклонился, чтобы клоунада его стала совсем очевидной, и я увидел Юстиниана и Офеллу. Прежде, чем я успел поздороваться с ними, мимо меня пронеслась тень, к присутствию которой в доме я почти привык. От ее движения сменились траектории, по которым путешествовал воздух, но я привел их в конвенциональное состояние.

Ниса, проскользнув мимо раздосадованного Кассия, обняла Юстиниана и Офеллу. Плоть слезала с нее клоками, весеннее солнце было с ней жестоко. Марциан тоже кинулся к ним. Мне было радостно смотреть на них. Они были молодые, счастливые и веселые. Я подумал, что очень даже неплохо, если в этом дворце, где одно скучающее поколение сменяло другое, поживут эти ребята. Октавия тоже казалась довольной, но по каким-то своим причинам.

Атилия сложила руки на груди, и я понял, что она смущена. Чужие друзья, наверное, заставляли ее чувствовать себя неловко. Я тоже испытывал некоторое смущение, смотря на людей, которые заключают друг друга в объятия прежде, чем поздороваться вербально.

Юстиниан, рыжий, остроносый сын Дигны, сказал:

— Что ж, счастливой дороги и отказа от жесткой структуры мироздания, основанной на бинарных оппозициях!

— Хорошо вам отдохнуть, — сказала Офелла, надавив Юстиниану на лоб и отстранив его от себя.

— До свиданья, дядя Аэций и тетя Октавия.

Ниса, казалось, находила особенное удовольствие в том, чтобы напоминать нам, что мы родственники. В ней была любовь к определенного рода жестокости — беззащитной, по-детски грубой вредности. Но мне все равно нравилась ее решительность.

В последнее время круг общения моего сына существенно расширился, и это неизменно радовало меня. Октавия поцеловала в щеку Атилию, затем Марциана, помахала рукой остальным, включая Кассия.

— Что ж, дорогие, мы обязательно вам что-нибудь привезем.

— Всем? — спросил Кассий.

И я ответил:

— Абсолютно всем.

Я взял чемодан и прошел по коридору, меня проводили взгляды камер, и я точно знал, что существую и фиксируюсь. Мы с Октавией вышли в ветреный, весенний город. Придерживая свою соломенную шляпку, она сказала:

— Теперь не забудь про подарки, если только ты не имел в виду, что сохранение мира таким, какой он есть, и является подарком для всех.

— Является. Но я думаю, что мы все равно заскочим за сувенирами.

Так и началось наше путешествие.

Как и всякое хорошее мероприятие, оно было начато утром, в час подлинного человеческого одиночества, когда даже солнце кажется холодным, и пальцы дрожат от воздуха, который словно пронизан невидимыми струнами. Изнутри, из теплой комнаты, я чувствовал весну, на улице же все перевернулось, в лицо мне ударил холодный, напоминающий об осени ветер, и я забыл, какое сейчас время года, облетают ли листья или распускаются, зеленый или золотой сейчас владеет миром.

Через пару секунд все прошло. Город был покрыт маревом, из которого могло произойти что угодно. Я обнял Октавию, и она приникла ко мне, потаенно испуганная перспективой попасть в мир, из которого пришел я.

Я закурил, так что мы еще постояли у подъездной дорожки, и я ловил взгляд солнца, упершийся в крыло вишневой машины из моей детской мечты. Запах и вкус у табака были по-особенному резкие, как бывает, когда сердце взволновано, и все рецепторы напряжены.

Мы сели в машину, одновременно захлопнули двери, и я понял, что в первый раз по-настоящему возвращаюсь домой — не ради дела, не ради тех, кто остался там. Я возвращался туда сердцем, в край лесов и случайных, бессистемных человеческих жилищ, на вытравленные заводами пустыри и в беспокойные бары с угасающими и расцветающими неоновыми вывесками.

Мне хотелось в мою бесприютную страну, и от этого было немного страшно. Однажды мне казалось, что я оставил свой дом, и что вслед за мной его оставят все те, кто страдал там.

Октавия взяла меня за руку, мы посмотрели друг на друга, и я повернул ключ в замке зажигания. Машина заурчала, как сытый зверь, которого удалось приласкать, а когда она тронулась, я почувствовал, как качается за окном мир. Нужно было сосредоточиться и остановить его, краски смазались, поплыли контуры. Но это не было страшно, в глубине мира все было спокойно, его невидимые оси крепко держали законы, по которым путешествовала в брюхе космоса земля.

Поэтому я включил радио. Первая песня, на которую я наткнулся в хаосе эфира, была без слов. Глубоко провинциальная гитарная мелодия, лихорадочно веселая, как и многие песни моей страны, вселила в меня уверенность, что все идет как надо. И тогда я запел.

Мир приобрел яркость и четкость линий, вернулся чуть не таким, но даже лучше. Я пел Октавии о стране пирогов ни с чем, драк в барах и оленьих голов, о серых полях и зеленых лесах, о домах, где никто не запирает двери, о бетонных коробках Бедлама и лачугах, скрывающихся между деревьями, о городках таких крохотных, что их нет на карте и о женщинах, которые до сих пор носят перчатки, о леденцах, которые раздают в кино, об идиотах, которые любят смотреть на вывески, и, в конце концов, о маленьких аптеках, где можно найти лекарство от самого себя.

Думаю, к концу моей песни, Октавия была готова к частному знакомству с моей родиной безотносительно цели нашей поездки. Она уложила соломенную шляпку на колени и теребила ленту в ней, словно хотела разъять ее на волокна, чуть покачивала головой в такт мелодии. А когда я закончил, она посмотрела на меня, как будто искала продолжения.

— Несмотря на то, что я больше не пою, жизнь это все еще мюзикл, — сказал я. А она спросила:

— Ты расскажешь еще о себе, Аэций?

— О Бертхольде. Да. Когда придет время. Ко всем историям нужно грамотно подобрать декорации и тогда то, что ты, в конце концов, рассказываешь, становится совсем неважным.

Она сказала:

— Когда я говорила о себе, я пыталась подобрать слова.

— Видишь, как разнятся наши подходы.

Она засмеялась, коснулась пальцем моего носа, а затем быстро развернулась к окну, чтобы успеть поймать удаляющийся Город. И я вдруг ощутил, как абсурдно сложилась моя жизнь. Я, мальчишка из пригорода Треверорума, искалечил Империю и почти ее починил (это была не страна, а кость, которую нужно было сломать, потому что она срослась неправильно), встретил девочку из императорской семьи, сделал ей больно, а затем полюбил.

И вот мы, проведя вместе почти четверть века, возвращались в место, откуда все-все для меня началось. Я никогда не должен был встретить эту женщину, она не должна была подарить мне детей, я не должен был взять ее Город.

Может быть, подумал я, мы все плывем по этой подгоняемой дождем реке, которая и есть жизнь, не совсем понимая, где находимся и с кем. Может, я утонул, захлебнулся и лежу. Свалился в колодец в детстве, и многое себе нафантазировал, умирая.

А потом Октавия достала из корзинки на заднем сиденье огуречные бутерброды, пахнущие дождем и пшеницей, и я понял: вот он я, в этой точке своей жизни, счастливой, спокойной, снабженной хорошим вторым завтраком и более или менее осязаемой жизненной целью.

Я стал выдающимся человеком, как и планировал, а кроме того чай в термосе оказался подслащен ровно как я люблю.

Мы остановились у обочины, выехав из Вечного Города туда, где дорога тянулась от одной бензоколонки к другой. Давным-давно здесь были бои, я лил кровь буквально на каждой пяди, точно зная, ради чего все это делается.

Теперь мирное небо, мирные дороги и мирные машины, проносящиеся мимо нас, доказывали мне, что я сделал все не напрасно. У мира огромный запас прочности, заключенный в его бесконечной изменчивости и адаптивности. Его можно смять, как фантик, разорвать, разделать, как мясную тушу, а потом собрать заново, и никто ничего не заметит. Прошло двадцать лет, все раны затянулись, кто смог забыть — забыл, а кто не смог — тот умер. Я жалею о каждом, и в то же время ни о чем не жалею. Люди живут в мире не подозревая, что он — пластилиновый, и что все можно исправить. Так я думал посреди этого майского дня, когда заметил, как поменялся мир с моей войны. А огуречные бутерброды с мудреным названием, данным им Октавией в меру освежали этот новый и яростный мир.

Мы с Октавией говорили о том, как хороша италийская природа и каким чудесным, теплым обещает быть лето. Прозрачное, подумал я, совершенно не душное, такое, как в детстве.

А сказал:

— Однажды мне взбрело в голову выучить температурные минимумы и максимумы во всех крупных городах Империи. В конце я пришел к мысли, что от них зависит человеческое отношение к смерти — на юге, в тепле, умирать легче. Еще легче — у моря. Наверняка, влажность в это тоже как-то вовлечена.

— Что?

— Хотя на самом деле, конечно, температурный минимум и температурный максимум это просто экстремальные климатические проявления, свойственные определенным географическим зонам, а отношение к смерти детерминировано культурой и степенью рефлексии, разнящейся от человека к человеку.

Она нахмурилась, затем сказала со смехом:

— Чем детерминированы вещи, которые ты говоришь?

Я заметил, что беспокойство ее нарастает, и когда я обнял ее, она оказалась жесткой — плечи напряжены, голова опущена.

— Все в порядке?

— Да. Просто несколько волнуюсь.

— Ты боишься оказаться в месте, полном сумасшедших, которые все еще могут припомнить тебе подавляющие человеческое достоинство политические решения поколений твоих предков?

Она снова засмеялась, сказала:

— Нет. Просто мне странно, вот и все.

В словах этих была очень простая и понятная мне тоска, прозрачное лето, которое так и не наступило, призрачная надежда. Посмотрел на то, как она трогает свои волосы, неуверенно поправляет косы, затем возвращает руки к коленям, сцепляет пальцы.

Однажды я пришел к ней, как победитель, я взял ее силой, как и страну, которая принадлежала ее предкам, и теперь я возвращался с ней в место, откуда пришел как монстр. Источник хтонического и темного, то ли разворошенный муравейник, то ли змеиное гнездо, родник отвратительного и дикого, вот чем был для нее мой Бедлам, место, где я бывал и счастлив, и несчастлив, было для нее окном темноты, историей о силе безумия.

И теперь я вез ее туда, как трофей, и наверняка она представляла скалящихся идиотов, маньяков-убийц и городских сумасшедших, которые соберутся, чтобы смеяться над ней, потому что она моя, и ее страна — моя.

Это все были глупости, но люди, которым неприятно или страшно, верят во все, что приносят им мысли.

— Я люблю тебя, — сказал я. — Я просто хочу тебе показать мой мир, он вовсе не такой страшный, и больше никто не хочет тебе зла. Я не хочу тебе зла. Я хочу поделиться с тобой ценными вещами, которые я о себе выяснил.

— Я понимаю, — сказала она, но судя по голосу только сейчас она действительно осознала, что Бедлам не представляет для нее опасности. — Ты что думаешь, я выдумала себе эксплуатационную историю про плененную императрицу и ужасаюсь ей, не забывая об огуречных бутербродах?

— Я предполагал, что тобой управляют более глубинные психологические драйвы.

Она поцеловала меня в щеку, и я почувствовал в себе желание ехать дальше, это было странное ощущение, думаю, не будь мы в машине, я захотел бы пробежаться. Желание прийти в движение, рвануться вперед, посетило меня от осознания того, что мои слова могут ей помочь.

Сначала мне казалось, что есть только я, машина, о которой я мечтал и женщина, о которой я даже не мечтал, затем оказалось, что мы все сильнее вонзаемся вглубь Империи, и вокруг неописуемо красиво.

Мы проезжали сады и виноградники, пасторальные домики, где, я был уверен, как ни в чем другом, столы укрывали белые, кружевные скатерти, прижатые к поверхности вазами с цветами. Мы проезжали обрамленные розами окна, напоенные цветами луга, прижатые к поверхности грустноглазыми коровами, зеленые пруды прошедшие определенную долю пути к превращению в болото, столбы электропередач, протягивающие друг другу провода, и цветущие яблони. Утренние городки, дневные города, побережья, рыжие от солнца и белые от пены, все проходило мимо, текло. Незаметно менялось время суток, незаметно менялась местность, фруктовые сады становились особняками, которые обнимал плющ, одни из них пришли в запустение, другие демонстрировали свою роскошь, принадлежащую прошлому, с вызывающей смелостью.

Жизнерадостные одуванчики, пыльные сельские дороги и острые сельские заборы, благополучная италийская жизнь преторианцев и принцепсов, в которую теперь вошли и другие народы. Мне нравилось видеть веселых детей, сидящих на ветках деревьев, пары на пикниках, которым хотелось посоветовать закрыть банки с джемом, потому что уже вовсю бодрствовали пчелы. Я считал забытые на песке веера, темные очки и шляпки, проносящиеся мимо, я считал зашторенные окна. Мы сворачивали от синевы побережья к зелени садов, а затем снова меняли направление.

— Нам хорошо? — спросил я.

И она ответила:

— Нам потрясающе.

Мы открыли окна, ветер едва не унес шляпку Октавии, и я почувствовал смесь дорожной пыли и запаха наступающего лета. Я хотел показать ей, как любил лето, хотел показать ей, кем я был, хотя еще недавно меня вовсе не волновало, существовал ли я вообще во Вселенной до того, как проснулся однажды утром и понял, что стоит записать, как пройдет мой день.

Она засмеялась, поток воздуха унес ее смех, и я подумал, а вдруг и ее саму ветер заберет с собой. Я схватил ее за руку, и машина вильнула на пустой дороге, как заигравшийся жеребенок, вспомнивший вдруг, что передвигаться это не так-то просто.

И вместо того, чтобы отчитать меня за неосторожность, Октавия поцеловала меня. Я закрыл глаза и почувствовал ее руку на своей, она следила за дорогой.

— Иногда ты удивительно беспомощный.

— Ты тоже. Это основная причина, почему так трогательны и потрясающи человеческие существа, и почему мы нравимся друг другу.

— Я думала, мы нравимся друг другу из-за сложного комплекса политических событий, оказавших влияние на наши судьбы.

— Ты — бесчувственная, — сказал я. Мы все дальше проникали в страну, которую оба любили, но совершенно по-разному. В конце концов, когда солнце уже падало, и мир становился темнее, томнее, я увидел далекие верхушки лесов. Дорога пролегала между двумя крыльями кукурузного поля, которое я прекрасно помнил. Ничего не изменилось за столько лет — бесконечное, то желтое, то зеленое, но удивительно постоянное пространство.

Этим полем заканчивалась и начиналась страна нашего народа, смотря с какой стороны подъезжать. Мне всегда казалось, что абсолютная свобода и пустота призваны заменить клаустрофобическую реальность нескончаемого леса, в тисках которого мы все находились.

— Знакомься, — сказал я. — Мой дом.

— Ты жил на кукурузном поле?

— Как-то ночью. Но я скорее говорю о всеобщем и целом, чем о частностях. Это моя страна.

— Я никогда не приезжала с этой стороны.

— Ты ведь была в образцово-показательных местах, правда? Смотрела на причесанных больных детей с отсутствующими взглядами?

— Ты просто спрашиваешь или пытаешься обвинить меня в безразличии к судьбе целого народа и неспособности оценивать принцепсоцентричный мир?

— Просто спрашиваю.

— Хорошо. Тогда ты прав.

Я засмеялся, потому что вовсе не злился на нее. А потом я увидел водонапорную башню — бледная, одинокая постройка посреди поля. Я помнил ее, помнил по-настоящему, словно бы она и прежде существовала. Остановив машину, я сказал:

— Мы должны подняться туда. Причина первая: очень красивый вид. Причина вторая: я расскажу тебе историю.

Мы вышли из машины, и я понял, как солнце нагрело землю за день. Красноватый свет падал на кукурузные початки, превращал белый камень в розовый, придавал белкам глаз Октавии медных всполохов.

Кукуруза была с нее ростом, и она остановилась перед ее стеной с таким трепетом, будто это и был лес. Я взял ее за руку, и мы вошли внутрь, а я подумал, что, быть может, я хожу по заросшей тропке из моего детства.

А быть может у меня никогда не было детства. Может быть все.

Было прохладно, и если бы кукуруза не норовила вдарить мне, было бы также комфортно. Я защищал Октавию от нападений этой агрессивной культуры, но она все равно испуганно закрывала лицо руками всякий раз, когда я отклонял початки, чтобы она могла смотреть, куда мы идем.

Я видел крохотных мышек, которые, впрочем, тут же бросались в тайное и зеленое, когда мы проходили мимо. Я видел чей-то забытый прыгучий мячик с блестящей сердцевиной. Я видел, как покрывается трещинками земля, но когда я отводил взгляд, раны ее затягивались.

Остановившись перед медведкой, наполовину зарывшейся в землю, я сказал:

— Какое чудное существо. Ты знаешь, что это вредитель?

Октавия прижала руку ко рту, побледнела.

— Я даже не знаю, что это. Но сестра показывала мне таких в книжке. Время почти изъяло их из моей памяти.

— Кроме того, они волосатые, — продолжал я. — И у них когти, как у зверей. Хорошо, что мы ее встретили.

— Не вижу ничего хорошего.

— И я не вижу, но это ведь не значит, что наша встреча не хороша. Она же никого не укусила. Кстати, они не ядовиты.

Мы подошли к водонапорной башне, и я запрокинул голову, увидев, как невероятно она огромна, словно бы я совсем не вырос. Осколок замка, камень, выбеленный солнцем, мусор, оставшийся от какого-то древнего царя.

К вершине вела лестница, которая не показалась Октавии удобной.

— Я сделаю это только из любопытства к твоей истории, — сказала она и полезла первой. Я двигался за ней, чтобы она не боялась. Мы лезли долго и тяжело, Октавия, правда, всеми силами старалась доказать, что ей легко, от этого становилось только сложнее. Небо становилось все ближе и все краснее, а к тому времени, как мы поднялись наверх, оно стало совершенно рубиновым. Драгоценное от горизонта до горизонта, оно струилось над нами. Октавия стояла, пошатываясь, и ветер трепал ее платье, вид у нее был ликующий. Наверху было холодно, как я и помнил. Слева остались италийские сады и виноградники, утомленные уже в мае, а справа простирались густые, влажные леса, откуда мой народ вышел однажды и куда все мы вернемся в конце концов.

На верхушках деревьев я изредка видел мотавшуюся по ветру ткань. Считалось, что бог охотнее услышит желание того, кто поднимется к нему выше всех. Клочки яркой ткани размечали человеческую готовность преодолеть все ради желания, которое превышает возможность.

Это было красиво. Я еще не видел дома, но уже знал, где они. Мы были минут за сорок ходьбы от моего дома.

Я посмотрел вниз, и голова у меня чуть закружилась. Початки кукурузы волновались, как зеленое, растущее, сочное море.

Глава 4

Я коснулся ее губ помадой, оставляя на них ярко-розовый след. От природы у моей матери были совершенно бледные губы, словно они и вправду не имели никакого природного пигмента и были созданы только для того, чтобы их красили.

Она сидела неподвижно, казалось, даже не дышала. Зрачки ее расширялись и сужались, это был единственный признак, по которому все еще можно было обнаружить в ней жизнь. Зато, в конце концов, она представляла собой чудесный холст, и я с удовольствием рисовал на ней — ровные острые стрелки, алые губы и длинные, изогнутые ресницы.

Без этого она не просыпалась. Прошел год с тех пор, как папа попал в землю, а тряпка стерла следы его смерти. Утром мама открывала глаза, смотрела в потолок так, словно они были стеклянные, и в этой прозрачности тонуло мое отражение.

Она ждала, пока я придам ее бледным чертам жизни, и я брал ее полосатую косметичку, доставал оттуда краски и старался воспроизвести ее лицо, каким я помнил его.

Впервые увидев ее без макияжа, я испугался — она показалась мне блеклой, исчезающей, призрачной. Но я приноровился красить ее, а она научилась чувствовать, когда я завершал наш утренний ритуал.

Губы ее совершали едва заметное мне движение, и вот я уже видел ее механическую улыбку, принадлежащую женщине с упаковки кукурузных хлопьев.

— Доброе утро, Бертхольд, — говорила она.

Начинался новый день. Она выпроваживала меня за дверь, сменяла кружевную рубашку на платье с яркой каймой, идущей по подолу, и спускалась готовить завтрак, словно бы ничего не случилось.

Она делала вид, что не знает секрета, застывшего между нами. Она снова играла свою роль идеальной матери, заботливой хозяйки из рекламы бытовой техники, которая давно была нам не по карману.

Будто мы оба не знали, что если я не придам искусственных красок ее лицу, она не поднимется с постели.

Мама мечтала сохранить дом. Основной источник наших доходов отошел в небесную бездну вместе с отцом, чем вызвал к жизни мамино желание работать. Она стала приходящей служанкой в доме одного из принцепских чиновников, но он, наверное, несколько запутался в правилах, потому что вскоре сам стал нашим частым гостем.

Это был темноволосый, темноглазый человек с правильными чертами, которые молодость могла выдать за красоту. Конечно, он выглядел юношей, но я и тогда прекрасно понимал, что возраст принцепса определяется не по его лицу, но по занимаемой им должности. Судя по всему, этот человек, звали его Гай, был куда старше мамы. У него была жена и, как рассказывала мать, трое очаровательных ребятишек. Он, как и все принцепсы, прибывшие сюда, чтобы нами управлять, но не чтобы разделять с нами нашу жизнь, обитал в одном из закрытых компаундов. У мамы был пропуск, который она с восторгом демонстрировала в клубе Ненастоящих Женщин.

Думаю, он знал, что она воровала. Но ему, без сомнения, было плевать. Мама не могла мыслить с размахом, а те мелочи, что она утаскивала, очаровательные безделушки, господину Гаю явно не были дороги.

Мне кажется, что именно благодаря его покровительству, а не благодаря маминой усердной работе, нам удалось сохранить дом. По зрелому измышлению, господин Гай появился в нашей жизни в очень нужный момент и благодаря ему мы не оказались на улице. Этого страха, моя Октавия, ты никогда не поймешь, ты как и все человеческие существа испытала ужас при мысли о смерти, страх увечий, боязнь быть нелюбимой, все то, что доступно каждому. Однако кое-где до сих пор обнаруживается счастливый пробел — ты ничего не знаешь о том, как это не понимать, будет ли у тебя крыша над головой завтра.

Я очень боялся потерять дом, я был привязан к нему и знал, как привязаны к нему Хильде и мама. Поэтому мои чувства к господину Гаю были крайне противоречивыми, ненависть и благодарность столкнулись на оживленной трассе моего разума, и авария эта произвела самые неприглядные последствия.

Я так хотел, чтобы он исчез, но боялся даже думать об этом (потому что я способен менять реальность, разумеется, я должен лучше соизмерять свои желания), потому что тогда моя семья оказалась бы в очень шатком положении. Я чувствовал, как мама ненавидит его. Между матерью и маленьким ребенком всегда есть связь, понятная только двоим. Ее взгляды, голос, улыбки — все было безупречным, но я и Хильде чувствовали темное, болезненное, исходящее от нее, и это пробуждало в нас ненависть к господину Гаю, хотя он всегда был предельно мил с нами и даже приносил подарки.

Мы закапывали их во дворе, под деревьями. Меня одолевала тайная надежда, что однажды и он туда попадет. Мама никогда не говорила об этом человеке ничего плохого, и все же ее от него тошнило.

Когда я понял, что у мамы будет ребенок, я почувствовал к ней невыносимую жалость, внутренности от нее скрутило. Только один раз это чувство повторилось — когда я узнал, что ты носишь моего ребенка. И хотя отчасти то, что я сделал с тобой продиктовано далеким, детским желанием навредить давным-давно мертвому и не имеющему к тебе отношения человеку, в то же время я испытывал отвращение к себе за то, что уподобился ему. Человек — месиво из чувств, пожирающих друг друга намерений. Я сделал это с тобой, потому что считал это справедливым, потому что однажды то же самое произошло с моей матерью, и я думал, что сделаю больно тому, кому ты не мать, не дочь, не сестра.

А потом я испытал мучительное разочарование, потому что ты не была ни чудовищем, ни выдуманным, созданным для разряжения ненависти и боли, существом. Ты была человеком, и я понимал, что ты ощущаешь. Мне хотелось тебе помочь, и я растерял все представления о том, что я поступил правильно.

Но корни всей этой страшной истории впиваются далеко-далеко, в те времена, когда я смотрел на свою мать и понимал, что у меня будет сестра или брат, которого она будет ненавидеть.

И хотя мама с улыбкой насыпала нам в тарелки хлопья и проливала на них водопад клубничного молока, хотя она щебетала о своих планах на день, хотя она самым аккуратным образом размещала в стаканах апельсиновый сок, я ощущал, что она несчастна.

Карамельные хлопья, которые я очень любил, казались мне совершенно безвкусными.

Мама говорила:

— На ужин макароны с томатным соусом, малыши. А на обед я упаковала вам бутерброды с яичным салатом! Они в корзинке твоего велосипеда, Бертхольд! Не скучайте и не грустите!

Заканчивалось мое седьмое лето, я знал, что через пару месяцев мне придется пойти в школу, я мечтал об этом очень давно, но сейчас любопытство исчезло, все казалось мне скучным и разочаровывающим. Я стал, как Гудрун, моя подруга. Я расскажу о ней чуть позже, однако заинтригую тебя тем, что она редко улыбалась больше, чем два раза в день. Это была очень печальная девочка, много печальнее тебя.

Я работал, хотя и знал, что мне никогда не помочь нам сохранить дом, и все-таки что-то, как я всегда и полагал, было лучше, чем ничего совсем. Много позже я понял, что работал мало, а получал за свои жалкие попытки найти место в обществе в возрасте семи лет, непомерно много. Я мыл посуду в молочном баре «Сахар и специи» у человека по имени Рудольф, трепетно хранившего память своей жены, которая создала это место, любимое всеми детьми в округе. Два часа в день и тридцать сестерциев — по тем временам очень много.

Рудольф был хорошим, щедрым человеком, и когда я попросил о работе, он дал мне почувствовать себя нужным. Так что каждое утро я вставал с мыслью, что я кое-кому необходим, кое-что заработаю и кое-как помогу своей семье. Смыслы вокруг этого конструировались сами собой.

Странное дело, за всеми свалившимися на нас заботами, я никак не мог грустить об отце. Он ушел, исчез, растворился во времени, распался в пространстве, и я не знал, существовал ли он когда-то, я только был уверен, что моей маме и моей сестре без него плохо.

Я слушал мамин голос, смотрел, как золотистые хлопья тонут в розовом клубничном молоке. Они показались мне множеством спасательных кругов, оказавшихся никому не нужными.

Все ушли под воду, а средства спасения можно было списать в утиль. Что ж, моя Октавия, да, в семь лет мои чувства ранила тарелка с хлопьями. Теперь, когда это время прошло, я могу смотреть на полуфабрикаты без депрессивного трепета.

Мама поправила на Хильде платье и воротничок, и я забрал сестру из ее рук.

— Пойдем, детка, нас ждут великие дела, — сказал я, а мама вышла на порог, чтобы проводить нас. Она махала нам, и движение ее казалось зацикленным, словно она сама не знает, как его прекратить.

Я, как всегда, посоветовал Хильде держаться за меня, усадил ее на багажник, влез сам, и мы покатили по дорожке. Свой велосипед я любил до безумия, может быть, потому что он был последним папиным подарком, а может быть, потому что для ребенка нет ничего важнее, чем способность быстро перемещаться из одного места в другое. Велосипед мой был обклеен переводными картинками, изображавшими персонажей мультфильмов, с которыми я толком не был знаком — у нас было прерывистое вещание, помехи накрывали экран так часто, что мы совершенно не испытывали детской привязанности к телевизору.

И все же мне нравились наклейки. Наклейки и карточки, я до сих пор их люблю и собираю в тайне ото всех, охраняя свое достоинство. Хотя, конечно, я не столкну тебя вниз потому, что ты узнала мою тайну. На самом деле я хочу рассказать тебе их все.

Так вот, минут двадцать мы ехали до «Сахара и Специй» по узкой артерии дорожки, которая петляла вокруг деревьев, а затем входила в березовую рощицу. Хильде крепко держалась за меня, и мы оба чувствовали, как нарастает жара.

Под колесами велосипеда хрустели хребты палочек, иногда взвивались вверх мухи, облепившие какой-нибудь огрызок или пропитанный сиропом пакетик. В Бедламе было много мусора — экологическая помойка на границе Империи, в которой вольготно раскинувшийся лес, производящий головокружительно много кислорода, сочетался с удушливым запахом горящих свалок. Сладость мусора и горьковатая свежесть леса, вот первые запахи, заползающие мне в пазухи, когда я вспоминаю о своей стране.

— Ты поймаешь мне бабочку? — спросила Хильде.

— Поймаю, — ответил я. — Самую красивую. Ты хочешь белую или с глазами на крыльях?

— Белую, но с глазами на крыльях.

— Значит, будет такая, — ответил я, еще понятия не имея, где такую найду. — Чтоб мне свалиться в яму в мироздании!

Мы проносились мимо с такой скоростью, что досадливо покачивались по бокам тропинки тонкие ветви деревьев. Я так боялся опоздать, хотя и понимал, что Рудольф не будет меня ругать.

Сердце мое стало легким и большим, когда я увидел молочный бар. Это было небольшая постройка с единственным залом и открытой кухней. Вывеска с розовыми буквами, подчеркнутыми сияющей голубой линией, не переставала гореть даже в полдень, потому что так хотела жена Рудольфа, а он очень строго следовал ее предписаниям.

Я никогда не видел эту женщину, и в то же время у меня создавалось впечатление, будто я знаю ее очень хорошо. По крайней мере, я знал все, что касалось ее представлений о том, каким должен быть модный в то время термополиум.

Подавали там, в основном, коктейли, мороженое, а кроме него жареную картошку с разнообразными соусами, хлеб с сосисками, рубленное мясо с кровью и яйцом. Словом, сытную, жирную еду, способную дать немного инсулинового счастья на очень короткий срок.

Стены были стеклянные, так что даже с улицы можно было увидеть, как повар работает на кухне. Внутри были удобные, но скрипящие от любого движения пухлые диванчики, на которых белая полоска следовала за мятной полоской, белые столы с засевшими под эмалью блестками и неизменными пластиковыми бутылками с соусами, стоящими на них. Я лично отклеивал с них этикетки, потому что мертвая жена Рудольфа и из могилы презирала рекламу. Были и высокие стулья у длинной стойки, перламутрово-розовые и без спинок. На стеклянных стенах висели в неоновых рамках дорожные знаки и мерцали светильники.

Словом, место это было нежное, ласково-сливочное, совершенно не ассоциировавшееся с его нынешним хозяином — двухметровым, усатым Рудольфом, забиравшим в хвост сухие, нечесаные, похожие на разодранную пеньку волосы.

Я остановил велосипед, защелкнул трос, обвив им заборчик, и сунул ключ в карман.

— Сегодня тебя не украдут, — говорил я, и мне становилось очень спокойно. Я знал, что этого действительно не случится. В то время велосипеды в Бедламе не были редкостью. Ты, наверное, думаешь, что мы жили в подвалах, как крысы. Нет, это было время, когда никто не умирал с голода и большинство людей могли позволить себе нечто приятное.

Мы с Хильде вошли «Сахар и специи», я посадил ее на диванчик и пошел на кухню. В зале пахло едой, дешевыми духами и свежим кофе.

Я обернулся и увидел, что Хильде помахала мне рукой и принялась тыкать пальцем в одну белую полоску на спинке дивана за другой.

Рудольф поджаривал сосиски, подкидывал их на сковороде с ловкостью, которая, казалось бы, не должна быть свойственна его неповоротливому телу. Я никогда не знал, в чем его безумие, моя Октавия. Иногда мне казалось, что его не было вовсе. Не каждый из нас похож на психопата из фильма ужасов, не каждый из нас представляет интерес для любителей дикого искусства и тех, кто просто мечтает пощекотать себе нервы.

Рудольф потрепал меня по волосам, чем нарушил святые санитарные правила, которые для его жены, видимо, были менее принципиальными, чем расцветка мебели.

— Привет, парень. Для тебя уже все готово.

— Доброе утро, — сказал я. — Как у вас дела?

— Отлично! Если хорошо поработаешь — получишь десерт.

Я знал, что он говорит так только для порядка — не было ни единого дня, когда бы я остался без десерта, хотя работал я очень по-разному. Рудольф часто говорил мне, что у меня большое будущее.

Прежде это говорил отец. Маму не волновали звезды, под которыми я родился, отец же гордился моей потенциальной исключительностью. Я не чувствовал себя менее безумным, чем другие. Мне казалось, что Рудольф намного более здоров, чем я. Но все же я понимал, что я особенный и, конечно, мне нравилось, когда кто-то отмечал это.

У меня были перспективы, я готовился стать кем-то великим, я не распадался на кусочки от одного этого знания. Я чувствовал, что мне суждено стать выдающимся человеком. Или, по крайней мере, я догадывался, что было бы неплохо каким-то образом преобразовать существующий порядок вещей, сохранив о себе долгую и добрую память.

Получилось у меня не все и не так, как мечталось в детстве, и все же я собой горжусь.

Тогда же я рассматривал открытые передо мной дороги, натирая тарелки губкой и пребывая в возвышенном мире еще не реализованных вероятностей, раскинувших бесконечные фракталы жизней, которые я мог прожить.

В сущности, у меня было не так много вариантов, я не мог получить высшее образование или поехать в Вечный Город, но я думал о том, чтобы основать колонию на другой планете. Было бы здорово собрать мой народ и увезти отсюда далеко-далеко, размышлял я, оттирая сливочный соус и разводы мороженого от стеклянной миски — никогда еще мечты не были такими сладкими, даже руки мои были липкими от них.

Два часа всегда проходили незаметно, я легко углублялся в мир своих фантазий и не отличал его от реального. Я могу сделать так и сейчас, однако мое расписание обычно является слишком плотным для избегающих излишеств.

Это было отличное ощущение: тело сначала становилось легким, а потом его и вовсе будто не существовало, были только мои мысли, и они путешествовали во Вселенной свободно и счастливо, словно бы по своей воле, безо всякого моей наставления.

Я очнулся, когда Рудольф окликнул меня в третий или четвертый раз, судя по его легкому недовольству.

— Бертхольд! Я же сказал, достаточно!

— Я просто задумался, — ответил я и обнаружил, как сияет в моих руках тарелка, которую я вытирал последние пять минут.

— Ты заслужил свое угощение, — сказал Рудольф. — Эй, Хедда, сооруди ему то же, что и всегда.

Рудольф достал из кармана купюры и вручил их мне. Я поблагодарил его и спросил, приходить ли завтра в то же время. Он кивнул, и я улыбнулся, радуясь тому, что еще один день принесет мне еще немного денег.

Когда я вышел из кухни, они уже сидели за столиком. Десерт был слишком большой для нас с Хильде, поэтому я всегда звал их разделить его со мной и моей сестрой. Они никогда не опаздывали, и меня это забавляло.

Хильде сидела на коленях у Гудрун и тянулась к большой миске, где четыре вида мороженого укрывала снежная насыпь взбитых сливок. Изначально вишенка сверху была одна, но Рудольф подсмотрел, что мы делим десерт на пятерых, и добавил еще четыре штуки.

А Хедда, официантка, обильно поливала все это шоколадным сиропом, надеясь то ли убить нас, то ли сделать счастливыми.

Ты, моя Октавия, наверняка еще помнишь ощущение упоения от детской дружбы, радость узнавания себя в другом, обмен подарками, кажущимися бесценными и абсолютную верность. Думаю, в дружбе нет никого смелее детей, никого преданнее.

Эта дружба так никогда и не умирала, хотя не все из ее участников живы и сегодня. Я долгое время не был способен воспроизвести наши воспоминания, однако чувства к ним я проносил через года.

Их было трое: Гудрун, девочка с грустными, вечными, лесными глазами, в которых отражалось нечто, о чем нужно было спрашивать у взрослых. Казалось, она никогда не моргала. У нее были длинные, всегда нечесаные темные волосы, тонкая кожа, сквозь которую просвечивали синие вены. Думаю, то, что с ней происходило ваши принцепские врачи назвали бы клинической депрессией. Она все время ощущала пустоту и скуку, столь несвойственные ее возрасту, и иногда, когда она выходила из дома, мы могли сидеть у ее постели целый день, слушая, как она дышит и считая это — подвигом.

Ее родители любили ее, у нее был неплохой дом, не из хибарок, рассыпанных по лесу, словом, у нее имелся некий стартовый пакет для нехитрого детского счастья, однако она все глубже спускалась по черной, психотической спирали вниз.

И все-таки, моя Октавия, она боролась и побеждала. Гудрун, в отличии от другой моей подруги тех времен, и сейчас жива, кроме того, насколько это возможно в ее случае, довольна.

Она никогда не расчесывалась и не стригла ногти, у нее был совершенно дикий вид, но ее спокойной рассудительности мог позавидовать любой взрослый.

Рядом с Гудрун сидела Сельма — ее полная противоположность. Это была яркая — внешне и внутренне, девочка, не способная сосредоточить свое внимание на чем-то дольше пяти минут. Я не знал вещей, которые не вызывали бы ее интереса, но знал, что нравилось ей больше всего на свете — блестящие вещи. На ней всегда было больше десяти колечек из дешевых шоколадных яиц, а ее светлые, короткие волосы неизменно были присыпаны блестками, словно она сама была игрушкой.

Она морщила курносый нос, когда смеялась и, наверное, я был в нее несколько влюблен, хотя, в силу возраста, и не осознавал этих чувств в полной мере. Она мазала губы помадой, подаренной ей моей мамой, беспрестанно трогала вещи вокруг нее и громко говорила, иногда забавно глотая окончания слов, словно бы ей не хватало терпения их произносить.

Сельма жила в доме больше похожем на землянку. Ее отец обтянул свои владения колючей проволокой. И хотя земли у них было не так мало, они ютились в крохотном помещении, которое папа Сельмы считал безопасным. Все остальное было уставлено ловушками, ямами, железными капканами, обходить которые умели только Сельма и ее отец, поэтому мы никогда не были у нее дома.

С Сельмой и Гудрун мы жили по-соседству. И хотя в городах моего народа это понятие довольно условно, потому как дома наши растут, как грибы, в хаотическом, никем не определяемом порядке, мы считали себя жителями одного двора и не помнили времен, когда не знали друг друга.

Отчасти, моя Октавия, я очень боялся, что мы потеряем дом, и я больше не увижу их. Но, конечно, это был не только присущий детству страх того, что друзья не возвращаются, если ты переезжаешь. Я боялся, что они в самом прямом смысле исчезнут, разойдутся на элементарные частицы, пропадут.

Последним в нашу компанию пришел Гюнтер. Мы ничего о нем не знали, кроме имени, но все-таки привязались к нему. Год назад, тогда нам было по шесть лет, и мы чувствовали себя очень взрослыми и важными (к семи это прошло), он пришел к нам, когда мы чертили карту леса у меня во дворе. Сел рядом и стал смотреть, а когда мы, враждебные и серьезные, намекнули ему, что здесь его не ждали и мы вообще не понимаем, кто он такой, Гюнтер не среагировал.

Собственно, он вообще никак не реагировал в течении этого дня. Когда стемнело, мы поняли, что раз мы понятия не имеем кто он, то не знаем и где он живет. Когда Гюнтер встал и куда-то направился, мы решили сопроводить его, он казался очень беззащитным и вряд ли способным за себя постоять.

Его имя мы услышали от родителей Гюнтера. Им полагалось знать его лучше всего но, судя по всему, имя было единственной информацией, которой они располагали.

Гюнтер стал приходить каждое утро, он не разговаривал с нами, просто сидел рядом и смотрел, но, в конце концов, мы привыкли. У него было красивое лицо, наверняка, основную долю привлекательности его чертам придавала отрешенность. Казалось, что в нем никто не живет. В каждом из нас есть душа — наши звезды, спаянные вместе, но в первые недели знакомства с Гюнтером мне казалось, что он родился пустым.

Я думал, он не понимает, что мы говорим и делаем, пришел просто потому, что ему хотелось присесть, а затем запомнил наши образы, и в происходящем вокруг него тумане мы показались ему приметными предметами в пространстве.

Я даже не понимал, считает ли он нас живыми.

А однажды Сельма пропорола себе пятку осколком, когда решила влезть на кучу мусора, и пока я нес ее на закорках домой к Гудрун, чтобы ее мама обработала рану, Гюнтер плакал, как будто это в его ногу вонзилось стекло.

И хотя мне пришлось успокаивать его, пока мама Гудрун оказывала неотложную помощь Сельме, я понял, что мы похожи. Со временем мы научились Гюнтера понимать, и оказалось, что он хочет, понимает и любит все то же, что и другие.

Просто у него нет языка, чтобы сказать об этом. Гюнтер научил нас большему, чем мы его, так что я до сих пор страшно ему благодарен.

Мы всегда сидели за одним и тем же столиком. Его обратную сторону украшали первые буквы наших имен. Вторую «Г», означавшую Гюнтер, его рукой вывели мы с Сельмой, и он каждый раз водил ногтем по ее силуэту, когда мы сидели здесь, чем вызывал, наверное, подозрения Хедды.

Мы не знали, выяснила ли она наши территориальные претензии на этот столик, иногда нам казалось, что да, и мы хотели поскорее скрыться от ее взгляда. Но сегодня Хедда была в благодушном настроении, и мы взяли ложки, чтобы зачерпнуть ими побольше взбитых сливок.

Музыкальный автомат с перламутровыми панелями иногда издавал отчаянные звуки, как самка какого-то лютого, лесного зверя, зовущая своих детенышей. Он, конечно, был неисправен, но — много лет, и все привыкли, считали, что таким ему и полагается быть. То же самое ты должна знать и о варварах. Сломанные давным-давно, мы больше не думали о том, что с нами что-то не так.

У стойки стояла старенькая кофеварка, неизменно удивлявшая меня своей долговечностью и упорством, два автомата с хлопьями — разноцветные кружочки с химически-фруктовыми вкусами и мои любимые — карамельные. Нужно было опустить внутрь монетку, подставить тарелку, а Хедда, конечно, оказалась бы рядом через минуту вместе с графином молока.

Ты, наверное, никогда не была в таких термополиумах, где неприветливая официантка делает тебе одолжение, когда основную часть блюда ты уже добыл сам. Тебе все это может показаться, да скорее всего и покажется, отвратительным, но было в этом месте столько обаяния, что ему все можно было простить.

Не знаю, назвал бы я его красивым сейчас или нет, но для ребенка обилие цветов, блеска и мягких форм было пленительно.

— Хорошо, что ты нашел работу, — сказала Сельма, зачерпнув побольше мороженого. — Ты думал, что делать дальше? Когда ты пойдешь в школу? Это все так ужасно! Просто чудовищно!

Она словно забыла о мороженом, демонстрируя масштабы постигших меня несчастий, размахнулась ложкой, и розово-белая, подтаявшая субстанция влетела в щеку Гюнтеру. Он попытался облизнуться, но безуспешно. Я взял салфетку и стер с него мороженое прежде, чем оно отметило своим присутствием его рубашку.

Мама Гюнтера очень трепетно относилась к чистоте.

— Не знаю, — сказал я. — Пока не думал над этим. Можно приходить после школы.

Гудрун сказала:

— Ты думал, как будет, если это и станет твоя жизнь?

Гюнтер смотрел сквозь меня, я понятия не имел, о чем он размышляет, поддерживает меня или нет, хочет ли дать какой-то совет или воздержаться, однако мне казалось, что он меня понимает.

— Ну, по-моему круто, можно будет есть сладости и не особо много работать, — сказала Сельма, она облизала ложку, забыв что на ней ничего нет, вонзила ее в мороженое с воинственностью, которая заставила Хильде засмеяться.

— Да нет, — сказала Гудрун. У нее была особенная манера говорить, тягучая, медленная, будто кто-то спускал с ложки патоку. — Я имею в виду, что Бертхольд должен стать важной шишкой.

— Это необязательно, — сказал я, хотя в глубине души был уверен, что мне предназначено что-то изменить. Может быть, каждый человек в это верит, в конце концов, какой толк быть, если ты без иллюзий принимаешь свою незначимость для вечности. Гудрун это хорошо, с недетской печалью понимала.

Я улавливал лишь отголоски того, что она имела в виду, и только много лет спустя понял, что она говорила по-настоящему. Печаль, моя Октавия, однако не всегда мудрость, хотя грустные люди, в силу определенных особенностей человеческой психики, и кажутся нам умнее веселых, прозорливее, словно бы видят больше. Впрочем, не берусь утверждать так это или не так на самом деле, потому что я не был ни грустным, ни веселым, и ни грустных, ни веселых не слушал.

Я был убежден в самом себе.

— Ужасная ответственность, — сказала Сельма. А Хильде сказала:

— Вкусно.

— Да, дорогая, очень вкусно! И я обожаю посыпку! Хочешь еще посыпки?

Когда Сельма отвлеклась, я поймал взгляд Гудрун. Она нахмурилась, словно бы ей было меня жаль, и я показал ей язык, свернув его в трубочку. А потом Гудрун сказала:

— Мой папа потерял работу. На заводе сказали, что таких, как он слишком много.

И я понял, что она вовсе не жалела меня, ей просто хотелось знать, что будет с ней. Сельма сказала:

— А мой папа вешает пустые консервные банки на забор, и от ветра они бренчат, так что я никак не могу заснуть.

Гюнтер вытер нос и посмотрел на Сельму, словно бы она все еще говорила. Некоторое время мы слышали только веселую песню про солнечный поезд, который уносит вдаль все-все печали. И я знал, что каждый думает — его печали не победить, никуда не унести, даже с места не сдвинуть.

Есть некое мнение, согласно которому дети острее переживают радости, но из собственного жизненного опыта, у меня сложилось впечатление, что ребенок в целом острее переживает чувства — будь то радость или горе, он накидывается на них, словно голодный, увидевший еду. Очарование чего-то впервые испытанного захватывает нового человека целиком, это со временем душа его становится грубее, растет, обретает стойкость, но вместе с тем и теряет былую чувствительность.

Моя Октавия, разве не удивительно, как в каждом отдельном человеке повторяется этот мир, как снова и снова мы узнаем одни и те же истины. Девочки и мальчики становятся женщинами и мужчинами, усваивая все требуемое для того, чтобы жить на нашей крохотной, зелено-голубой планете, а затем дают жизнь тем, кто снова ничего не знает.

Однажды ты и я были детьми, и все наши радости и печали были нам в новинку, и вот мы с тобой взрослые люди, и наша величайшая награда то, что жизнь иногда все еще ошеломляет нас.

Странно думать о себе, лишенном опыта, словно вместо того, чтобы читать книгу дальше, я открыл первую страницу.

Так вот, я чувствовал беспокойство за будущее своей семьи и тяжелую грусть, конечно мне хотелось что-то изменить. Я видел, что и друзья мои не веселы, у них были проблемы, большие и маленькие, которые казались мне очень серьезными.

Мороженое в миске таяло, его почти не убавилось. Никто из нас не хотел есть, и вишенки на айсбергах взбитых сливок проседали все ниже в бело-розовое море. Я смотрел на растерянную Сельму, смотрел на Гудрун, которая выглядела еще мрачнее обычного, на Гюнтера, у которого, наверное, были свои поводы грустить, от нас далекие, но не менее важные, смотрел на мою Хильде, с которой у нас были общие беды.

Мне хотелось сделать так, чтобы все у них было хорошо. Но я не мог вернуть работу отцу Гудрун или вразумить отца Сельмы, чтобы он снял свои банки и дал ей поспать. Я не мог даже понять Гюнтера. Однако, глядя на тающее мороженое, источающее запах ненастоящей клубники и нежной ванили, я вдруг понял, что мы все-таки можем, для чего еще не нужно быть взрослыми. Лживый, химический цвет вишен вдруг показался мне очень ярким, и я понял, что они в любую минуту могут загореться. Я утопил их в мороженом и сказал:

— У меня есть идея. Это может не сработать, но почему бы и нет?

Я широко улыбнулся и увидел, как они подались вперед: Сельма — близко-близко ко мне, едва не перевернув миску с мороженым, Хильде — оперевшись на локти, с комичным, неожиданно взрослым видом, а Гудрун — едва заметно, почти не выразив видимого интереса.

Только Гюнтер остался на месте, он следил за движением лопастей вентилятора, рот его был чуть приоткрыт.

— Мы должны попросить у бога, — сказал я шепотом, хотя на самом деле в этом не было никакой тайны ни для кого.

— Я видела, как это делает папа, — ответила Сельма. — Бог пригнал оленя прямо к нашему дому, и папа застрелил его. У нас те рога до сих пор висят, я на них леденцовые бусы повесила, чтобы кот не съел.

— Я не думаю, что бог обратит внимание на наши желания, — ответила Гудрун.

— Потому что сегодня многие люди чего-то хотят? — спросила Сельма.

— Потому что ему все равно.

— Ему не все равно, — ответил я. — Просто нам нужно привлечь его внимание. Во-первых забраться повыше, как говорят, ближе к звездам. А во-вторых…

Ложкой я выловил одну из утопленных вишенок, аппетит ко мне вернулся, но ягода показалась мне горьковатой на вкус. Я продолжил невпопад:

— Это как когда ты хочешь, чтобы тебя заметили взрослые. Нужно сделать что-то интересное. Что-то, что ему понравится.

Гудрун сказала:

— По-моему это глупо.

— Если даже это глупо, то мы ничего не потеряем, — ответил я. — Только немножко повеселимся. Если мы просто будем сидеть здесь и смотреть, как тает мороженое, ничего не изменится.

— Но ничего не изменится в любом случае.

У меня уже был ответ, который прошел вместе со мной сквозь много-много лет, и ты лично знакома с ним.

— Зато изменимся мы, — сказал я. Сельма завопила:

— Класс! Класс! Это просто супер классно! Обожаю меняться!

Гудрун пожала плечами, а Хильде слетела с ее колен и побежала к выходу. Я взял Гюнтера за руку, чтобы повести его с нами, и в этот момент меня посетила чудная идея. Наверное, никогда больше я не чувствовал себя таким прозорливым, как в тот момент, ни одно конъюнктурное политическое решение, ни единый военный подвиг, ничто не шло в сравнение с той простой мыслью, которая в секунду осветила мой ненадежный, просуществовавший всего семь лет разум.

— Нас поведет Гюнтер, — сказал я. — Он-то наверняка найдет правильное место, чтобы мы просили.

— Гюнтер не может найти магазин.

— Я тоже не могу найти магазин! Особенно, когда темнеет!

— Пожалуйста, — сказал я. — Гудрун, Сельма, давайте дадим ему шанс.

Я был в нем уверен, я знал, что он может привести нас в нужное место, туда, куда посмотрит наш бог, что надо всем и везде. Мы хором попрощались с Рудольфом и Хеддой и вышли на улицу. Там мы освободили свои велосипеды. Гюнтер обычно ехал за Сельмой, но сегодня я посадил к ней Хильде.

— Поедем вдвоем, — сказал я, сев перед ним на корточки. — Хорошо? Ты будешь показывать мне, куда ехать? Я хочу, чтобы ты привел нас туда, куда сам хочешь.

Я повторил это несколько раз, пока мне не показалось, что Гюнтер соотнес мои слова с реальностью и во времени. Мы сели на велосипеды, как воители древности садились на коней, мы были готовы к приключениям. Обернувшись, я увидел, как Рудольф за стеклянной стеной махнул нам рукой. Я счел это знаком того, что мы можем отправляться.

Я снова почувствовал ветер, бьющий в лицо и тонкие, проходящие сквозь лес дорожки, по которым скользили колеса. Некоторое время я ехал только вперед. Дорожки ветвились, струились, расходились в разные стороны. Запах «Сахара и специй» исчез, сначала тянуло свалкой, а потом остался только горьковатый аромат нагретого солнцем леса. Я никуда не сворачивал, только жал на педали, будто механически исполнял чужую волю. Это очень важный урок, это опыт — передавать управление кому-то другому, дать кому-то решить, куда вы отправитесь. Без этого я никогда не выиграл бы войну.

И хотя в какой-то момент я даже засомневался, понял ли меня Гюнтер, покажет ли он, куда нам нужно, я не остановился и не свернул, дожидаясь его сигнала. И он меня не разочаровал. Гюнтер сжал мое левое плечо, и я понял, что пришло время поворачивать налево. Я услышал, как ветер разнес смех Сельмы, она вырвалась вперед, затем отстала. Гудрун всегда ехала позади, словно бы раздумывала, не слезть ли с велосипеда.

Через некоторое время, когда я снова начал думать, что мне показалось, Гюнтер сжал мое правое плечо, и теперь я точно был уверен в том, что он знает, куда нам нужно. Или в том, что ему повезет.

Что, в сущности, было в тот момент одним и тем же. Везение в таком случае — знание, в котором человек не отдает себе отчет.

Мы ехали долго, Сельма успела врезаться в дерево, и мы прервались на некоторое время для оказания ей необходимой поддержки, в основном моральной.

Когда мы выехали к напитанному солнцем кукурузному полю, я понял, что мы там, где должны быть, еще не увидев водонапорную башню. Это было особенное место. Оно казалось бескрайним, высокие кукурузные стебли, пахнущие сладко и зелено, возвышались над нами.

Мы прислонили друг к другу наши велосипеды, словно усталых питомцев, встали близко-близко, и я сказал:

— По-моему, очень интересно. И высоко. Теперь надо придумать, что мы сделаем такого, чтобы наш бог заметил нас.

Но еще прежде, чем я закончил, Гюнтер вошел в кукурузное поле, раздвинув стебли, с безразличием к безграничным пространствам, которые пугали меня. Я взял за руку Хильде и пошел за ним следом. Я отклонял для сестры стебли ровно так, как много лет спустя делал это для тебя, только я был меньше, стебли казались тяжелее, а один из них даже ударил меня по носу созревшим, вкусно пахнущим кукурузным початком. Мы чувствовали себя очень странно, кукурузное поле казалось нам жутковатым. Отчасти это были простые, человеческие инстинкты — у нас не было возможности для обзора, а когда человек понимает, что не сможет увидеть опасность, он считает, что она есть. Волей неволей мы думаем о том, кто может скрываться в кукурузных полях.

Во-вторых, было нечто особое в этом пьянящем запахе, в жужжании насекомых над нами, в синем небе по которому до головокружения быстро плыли облака.

Позади меня Сельма грызла свежие початки. Хильде сильно сжимала мою ладонь, и, чтобы ей не было страшно, я взял ее на руки. Вскоре эту практику пришлось прекратить, потому как пропорции нашего роста и веса затруднили мне процесс, однако тогда я еще мог радоваться тому, что умею успокоить свою сестру таким простым, человеческим способом.

Гудрун держалась к нам ближе, чем обычно, смотрела себе под ноги, а плечи ее были напряжены. Только Гюнтер шел вперед целеустремленно, словно бы впервые понял, как это идти куда-то. Мы не видели его таким даже, когда он вел нас к себе домой. Казалось, он изменился, стал кем-то другим или кто-то другой стал им.

К тому времени, как он вывел нас к водонапорной башне посреди поля, мы уже изрядно устали и взмокли, было душно и жарко, словно в парнике, и нам надоело отгонять насекомых в тесноте обступивших нас стеблей.

Когда мы оказались на открытом пространстве, это стало потрясающим, телесным счастьем. Гюнтер не указал на водонапорную башню, хотя я ожидал от него этого жеста. Он подошел и прижался к нагретому солнцем камню щекой, закрыл глаза.

Казалось, он знает это место, и оно успокаивает его. Гюнтер сел на землю, и я понял, что он сделал для нас все, что мог. Теперь была моя очередь. Гюнтер дал мне материал, из которого я должен был сотворить нам уверенность в том, что бог нас увидит.

В конце концов, именно она определяла, мне так казалось, результат. У меня было понимание того, что воля важнее всего другого, что она способна вызвать к жизни самые смелые фантазии.

Я запрокинул голову, щурясь от высокого солнца. Сельма скакала вокруг меня, что-то говорила, но ответы ей были не обязательны, поэтому она не мешала мне думать. Затем ладьи облаков пересекли солнце, и я увидел вершину водонапорной башни, казавшейся мне тогда дворцом.

Там был парапет. Необъятно толстое и высокое здание башни заканчивалось, словно короной, округлым железным кольцом. Взгляд мой тут же нашел лестницу, и я понял, что нам нужно делать.

— Посиди здесь, малышка, хорошо? Я загадаю желание за нас обоих, — сказал я. — А ты останешься с Гюнтером.

Хильде нахмурилась, потом кивнула, и я опустил ее на землю. Я полез первым, предлагая девочкам решить, хотят ли они идти за мной. Сельма и Гудрун хотели.

Руки мои тряслись, пальцы болели. И хотя лестница была удобной, лезть было тяжело из-за ощущения нарастающей высоты. Но я знал, что испытание уже началось. Я знал, что бог смотрит, уже сейчас, потому что знает мои намерения.

Когда мы оказались наверху, я некоторое время стоял, прижавшись к стене. Камни здесь казались горячее, я подумал это от близости к солнцу, хотя на самом деле разгоряченным было мое тело. Я подошел к парапету и схватился за него.

— Что ты хочешь сделать?

— Спрыгнуть? — спросила Гудрун. Я нервно засмеялся, покачал головой.

— Я буду висеть вверх ногами.

— Зачем?

— Чтобы он увидел меня.

— Почему?

— Потому что это страшно.

Мы стояли несколько минут, смотря друг на друга. Ветер трепал волосы девочек так сильно, что мне казалось, им должно быть больно.

— Я попрошу и за вас, — ответил я. Но Сельма сказала:

— Неа, я сама!

Она показалась мне очень-очень смелой. Нет, она и была очень смелой.

Самым сложным оказалось не перевернуться вниз, сжав ногами железный поручень и схватившись за него руками. Сложнее всего было открыть глаза.

Слишком соблазнительно было представить, что я вишу на турнике, что кровь толчками приливает к голове, но если я упаду, ничего страшного не случится.

На самом деле, конечно, при такой позе опасна любая высота, травмы головы первые по летальности среди всех прочих неудач с падениями.

Но в ту пору я этого не знал. Однако, в какой-то момент мне стало легко. Словно наоборот, не нужно было волноваться о том, как все обернется, если я упаду, и что я расшибу.

Потому что все закончится.

Я дернулся, едва не разжав руки, когда, почувствовал, как Сельма свесилась вниз рядом. Я был в секунде от исчезновения из этого слоя мироздания, в единственном движении мокрых ладоней могла скрываться моя смерть.

И все же мне стало очень легко. Я открыл глаза и увидел кукурузное поле наоборот. Ветер заставлял початки танцевать, и я не видел ничего, кроме них. Они показались мне безопасными, и я подумал, что если упаду, они поймают меня, как пожарные ловят прыгающих из окон людей на мягкие матрацы.

Но это, безусловно, была опасная затея, я не собирался ее выполнять.

Исчезло небо, вместо неба было поле кукурузы, ставшее таким же бесконечным. Фигурки Гюнтера и Хильде внизу казались игрушечными. Ветер донес до меня осколки то ли смеха, то ли плача сестры.

Я сказал:

— Пожалуйста, мой бог, пусть господин Гай исчезнет из маминой жизни. Он делает ей больно, он ее губит. Сделай так, чтобы его больше не было, но дом остался у нас. И, я знаю, папа сейчас там, в звездной бездне. Передай ему, пожалуйста, привет. Я хочу увидеть его еще раз, пусть он мне приснится, ладно? Но главное позаботься о маме. Этот дом — ее жизнь. Пусть господин Гай исчезнет, а дом останется.

Я повторял слова «исчезнет» и «останется» снова и снова, пока они не потеряли смысл. Рядом просила о чем-то Сельма. Я услышал, что она требует много конфет, и чтобы папа снял консервные банки.

Я восхитился — она была готова висеть вниз головой над кукурузной пропастью из-за такой мелочи. Она была молодец.

А потом рядом оказалась Гудрун. На секунду я испугался, что она отпустит поручень и полетит вниз, но Гудрун заговорила о папе и его работе. Она тоже просила бога, и я не стал ей мешать.

Я повторял свою просьбу, будто сила ее увеличивалась, будто она росла с каждым произнесенным словом. Капля за каплей наполнялся мой невидимый океан.

В конце концов, я подтянулся вверх, не слишком ловко, едва не соскользнув, встал. Голова закружилась так сильно, и мне показалось, что я лечу. Я развернулся, помог подняться Сельме и Гудрун, некоторое время мы стояли втроем, шатаясь от ветра, который, казалось, теперь был способен нас сдуть. Я почувствовал, как что-то хрустит под ногами.

Взглянув вниз, я увидел карамельки в прозрачной обертке с рисунками на них: цветы и воздушные шарики, и разноцветные рамки вокруг сливочно-белого центра. Я едва не поскользнулся на них. Их было много-много, и некоторые от моего неловкого движения полетели вниз.

Сельма засмеялась от радости, принялась собирать карамельки, и я схватил ее за шкирку, чтобы она не упала. Я подумал, наш бог дал ей много конфет, как она и просила.

Карамельки выскальзывали из ее пальцев и отправлялись в невозможно долгое путешествие.

Я подумал, что мой бог услышал и меня.

Глава 5

Она стояла передо мной, придерживая шляпку, которую стремился украсть ветер. Ее лицо выражало внимание и нечто еще, мне непонятное, наверное, это было удивление.

— А что было дальше? — спросила она, и ветер принес мне ее голос, не сохранив его в целости, порвав, так что я не сразу понял, что Октавия мне сказала.

— Я расскажу тебе в следующий раз. Хотя, конечно, следующая история будет расположена в других временных координатах. И расскажу я ее тогда, когда мы окажемся в других пространственных координатах. Иными словами, нам нужны соответствующие истории бытийные условия для того, чтобы продолжить.

— Ты невыносим, — сказала Октавия, но я знал, что она врет, потому что я был выносим, ведь она любила меня. Она сняла свою шляпку и прижала ее к сердцу, драматичным и трогательным движением.

А потом сказала очень серьезно:

— Спасибо, что рассказываешь мне это. Я хочу узнать о твоем прошлом.

Я смотрел на нее, пытаясь увидеть женщину, которую когда-то ненавидел даже не зная. Женщину, мелькнувшую пару раз на телеэкране и исчезнувшую во тьме до той поры, пока я не утопил в крови ее страну и не ворвался к ней в дом. И я не мог увидеть ее, как незнакомую мне, не мог понять, от чего мне было сразу не полюбить этот грустный голос и нежное лицо. Она смотрела на меня взволнованно, все еще вовлеченная в историю, которая уже закончилась, если и случилась когда-то.

Я сказал:

— Я хотел, чтобы ты поняла о нас кое-что. И о революции. И обо всем, что я делал.

Она тут же скривилась, словно бы мои слова вызывали у нее спазм внутри. Я знал, что ничто между нами не забыто, ни самое лучшее, ни самое худшее.

— Ты, быть может, думала, что мы — дикие племена, существующие в каком-то страшном, неопределенном месте. Монстры из темного леса. Нищие оборванцы, которым нечего было есть. Это не мы. Жизнь здесь не страшнее всего на свете, люди, как и везде, разные. Прошли те времена, когда вы могли держать нас, как животных, вы изменились и мы изменились, но этого никогда не было достаточно. Вы перестали считать нас животными, но нам необходимо было стать людьми. Это была не скотская жизнь, Октавия, но еще и не человеческая.

Ленты в ее волосах и на ее шляпе трепало на ветру, они казались мне полосками неба, выдранными из него утром. Закатное небо кровит, подумал я, именно поэтому.

— Странно, что мы не говорили об этом прежде, — сказала Октавия. Я пожал плечами.

— Очень долго об этом даже никто не думал. Включая нас самих.

Я сел на парапет, почувствовал легкость пустоты за спиной.

— Но все-таки мы не похожи, — сказал я. — Ты скоро это увидишь. Мы отличаемся от рафинированных, одержимых противостоянием своих Ид и Эго принцепсов. Бедлам — мир победившего Ид, где никто не озабочен виной перед обществом и миром, потому что всех занимают разительно более интимные вещи, к примеру, вопросы собственного выживания среди врагов или в отравленной атмосфере.

— Я так и поняла, что вы озадачены гораздо более глубинными формами организации сознания. Напряжение между Ид и Эго бесконечно сильно, но я достаточно хорошо знакома с тобой, чтобы предположить, что ты стоишь на ступени между Ид и пустотой.

Я не знал, была ли она права. Она смотрела на меня без холода, которым одарила в первую секунду, когда я произнес слово «революция». И когда Октавия сделала шаг ко мне, я нагнулся, повис вниз головой так быстро, что перед глазами потемнело, однако держался я крепко. Я прекрасно знал цену вопроса, и на этот раз, много лет спустя, я ничего не боялся.

Однажды женщина, пытавшаяся помочь мне стать полезным членом нашего так себе, но общества, сказала мне, что я не слишком хочу жить, потому и смерть не очень боюсь. Ее работой было угадывать мои тайные мысли и настроения, однако в тот раз не получилось.

Я очень хочу жить, но если никогда не вспоминать о том, как легко покинуть это уютное местечко под названием мир, то можно забыть, что ты в гостях, где нужно посмотреть множество интересных вещей, попробовать все, чем тебя угостят и при желании немного убраться.

Можно подумать, что ты дома, откуда никогда не нужно будет уходить. Это опасная иллюзия, порождающая бездействие и праздность.

Октавия бросилась ко мне, выкрикнула мое имя, но к тому моменту, как она оказалась рядом, стало понятно, что мой полет, по крайней мере на некоторое время, остался нереализованным.

Она неловко протянула ко мне руки, затем прижала их к груди, словно хотела мне помочь и боялась навредить, на шаг отошла от поручня, как если бы он мог сломаться от ее прикосновения.

Моя Октавия, больной цветок, немного потерпи, подумал я, а сказал:

— Помоги мне, мой бог, направь меня, потому что у меня достаточно сил, чтобы все исправить. Помоги мне найти дыру в мироздании. Мне нужно только, чтобы ты меня чуточку подтолкнул.

Какие опасные слова, на секунду я почувствовал, как пальцы скользят по поручню. Кукурузное море внизу волновалось намного сильнее, чем в тот день, в нем бушевал шторм, и если бы внизу плыл корабль, его несомненно проглотила бы зеленая бездна.

— Прошу тебя, я знаю, что это важно для тебя, как и для меня, — сказал я. — Я хочу защитить свою семью, свою страну, свой мир. Подскажи мне, пожалуйста, как.

Я замолчал, чувствуя, как пульсируют отзвучавшие на языке слова, подтянулся вверх и встал на твердый камень, показавшийся мне в тот момент мягким, как вата. Октавия отошла от меня на шаг, как будто боялась, что столкнет меня вниз. Шляпа ее улетела, подхваченная ветром, может, она выронила ее, когда я откинулся назад.

— Зачем ты это сделал? Ты мог меня предупредить?

— Нет, иначе это не было бы безумием, — сказал я. — У всякой просьбы есть цена.

Я подошел к ней и поцеловал ее разгоряченные щеки.

— Прости, если я тебя испугал.

— Если? Прости, если за все время нашей совместной жизни я не дала тебе понять, что не хочу, чтобы ты умер.

Некоторое время мы стояли обнявшись. Я пошатывался, а она дрожала в моих руках, то ли от холода, то ли от нервного потрясения, переживать которые было одним из ее доминирующих видов деятельности.

В конце концов, солнце совершенно ушло, и небо потемнело, будто кто-то пролил чернила. Высыпали первые звезды, низко нависающие над нашей страной. Я уже отвык видеть их так близко. Мы стояли на вершине водонапорной башни и смотрели, как мой бог открывает свои глаза. Замерзшие, мы тем не менее пришли в хорошее настроение. Словно нам обоим стало легче от его ненадежной поддержки и от этого тяжелого разговора.

Мы молчали, глядя на полный круг луны, отмечавший воображаемый небесный центр. Наконец, Октавия сказала:

— Поехали. Я хочу побыстрее узнать следующую часть истории и чашку хорошего кофе.

— Мне кажется, я знаю, как совместить два твоих желания.

Я дал ей свой пиджак, и она закуталась в него, став вдруг похожей на провинциальную девушку, запутавшуюся и уставшую, больше всего желающую поесть в привокзальном термополиуме и взять обратный билет.

— Ты плохо чувствуешь себя здесь? — спросил я. Она покачала головой.

— Просто я не смогла тебе помочь. Так испугалась, что сделаю тебе хуже, что не смогла даже подойти.

Я пожал плечами. Страх перед тем, что не произошло и вина за не сделанное — побочный продукт развитого Эго, токсический отход технологически совершенной, упорядоченной и упорядочивающей души.

— Забудь об этом, — сказал я. — Я справлялся с этим в семь лет.

— Откуда в тебе столько безрассудства?

— Когда хотят сделать комплимент, говорят смелость.

Мы стали спускаться вниз, на этот раз первым был я. Путь обратно был темным и медленным, каждый из нас боялся оступиться.

За пару ступенек перед землей с неба пошел дождь, который ничто не предвещало. Пара капель опустилась мне на макушку, еще пара смочила губы, а затем с неба полилась вода, словно кто-то включил душ.

— Вот он, твой знак? — спросила Октавия, когда я помог ей слезть. Кукурузное поле стало темным, капли с шумом разбивались о широкие листья, так что казалось, что они движутся сами по себе, дергаются, дрожат, словно готовятся ожить.

Мы нырнули в кукурузные заросли, земля под ногами стала влажной очень быстро, она ликовала, пила. Я держал Октавию за руку не только, потому что ей могло быть страшно в этом незнакомом месте, но и потому что мне самому было жутковато — вода размывает землю, и кто знает, что может оказаться под ней.

— Я хотела сказать, что я не знала всего этого о твоем народе. Как вы жили, чем вы жили, — заговорила Октавия. Голос ее пронесся по кукурузным рядам, и я сосредоточился, чтобы слышать ее так, как нужно, как правильно.

— Пока не родился Марциан, все это было от меня очень далеким, сказала она. Даже когда я встретила тебя. Я могла жить в своей собственной реальности, отгородившись ото всех, кто на меня не похож, могла ничего не замечать. Я долго не понимала, что все мы живем в большом, общем мире, и нет никакой черты, по одну сторону которой я, а по другую ты. И я хочу увидеть твой народ, узнать твой дом, потому что мы не живем в разных мирах.

Мы пробирались сквозь кукурузное поле, брызг грязи на моих ботинках все прибавлялось, и в этом был свой порядок, приносящий удовлетворение. Бледная вуаль облака прикрыла луну, стало еще темнее, но даже в жалких остатках света капли на листьях казались стеклянными.

— Я понимаю, что тебе тяжело, Аэций, — сказала Октавия. — И сформулировать это, и рассказать. Но это намного важнее, чем я могу объяснить, моя любовь.

Мы вышли к дороге. Я почувствовал радость и некоторое облегчение — до самого конца я боялся, что Октавии все это окажется абсолютно чужим. Я хотел, чтобы она еще что-то сказала, но Октавия вдруг засмеялась.

— Ты хочешь, чтобы я почувствовал себя раненным в самое сердце? — спросил я.

Но она не поддержала игру, продолжила смеяться, потянула себя за мокрые от дождя косы, но успокоиться не смогла.

— Откровения о моей жизни свели тебя с ума? — спросил я, а Октавия указала рукой куда-то в сторону. Даже в разгар истерики она не позволяла себе показывать на что-то пальцем. Сначала я не понял, что она хочет мне продемонстрировать, ничего в той стороне не было, только косые пунктирные линии дождя, стремящиеся к асфальту.

А потом я осознал, что именно так рассмешило Октавию, и меня тоже разобрал смех. Мне захотелось сесть на асфальт и долго-долго хохотать вместе с ней.

Я забыл кое-что важное, возвращаясь в Бедлам. Здесь, наверное, каждый третий, будучи ребенком, мечтал о такой красивой машине. И вот она кому-то досталась.

Мне не было ее жалко, я к ней прикоснулся, я в ней прокатился, и пусть теперь она принесет счастье другому или, по крайней мере, улучшит чье-то материальное положение.

Машины не было, вместе с ней уехали в долгое путешествие наши вещи и еда, при нас оставались телефоны, документы и деньги. Этого вполне достаточно для продолжения нашего пути, однако было удивительно смешно думать о том, что некто сегодня угнал машину у самого императора и даже не подозревает об этом.

Октавия еще смеялась, хотя уже тише, закутавшись в мой пиджак. Я подумал, что это даже правильно — я приду домой так же, как ушел оттуда, словно единственное, что я приобрел за двадцать два года жизни после революции — любовь.

Некоторое время я смотрел на грязь под своими ногами, запоминал форму пятен на ботинках, которые почти тут же смывал дождь. Я пнул камушек, и он скрылся между кукурузными стеблями. Смех Октавии показался мне чужим, затем вовсе перестал напоминать смех, я обернулся к ней и спросил:

— Тебе грустно?

Она вытерла глаза, хотя это было совершенно бесполезно — дождь становился все сильнее. Октавия широко улыбнулась, ее зубы блеснули в темноте. Она мотнула головой, мокрые, полураспустившиеся косы хлестнули ее по плечам.

— Я в полном восторге! — сказала она. — Никогда со мной не происходило ничего подобного! Мы под дождем, ночью, без машины и без места, где мы могли бы переночевать! Мы далеко от Треверорума и далеко от ближайшей железнодорожной станции! Промокли, устали, замерзли!

Но она не выглядела несчастной, она не расстраивалась. Наоборот, в ее голосе я слышал радость от новизны происходящего, казалось, эта неудача исцелила ее от страха. Я почти понимал, почему. Во всем происходящем была заключена иллюзия нашей обычности, мы просто люди, не император с императрицей, а мужчина и женщины, вымокшие до нитки под проливным дождем и более не располагающие средством передвижения.

— Почему же? — спросил я. — У нас есть место, чтобы переночевать. И даже место, чтобы попить кофе.

— «Сахар и специи»? — спросила она. Я сказал:

— Или то, что там находится сейчас. В конце концов, мы можем дойти и до моего старого дома. Если там кто-нибудь живет, наверняка нас с радостью пустят.

Я посмотрел на гребень леса вдали, проследил, как уходит вперед желтая линия посреди дороги. Октавия взяла меня за руку и повела вперед.

— Хорошо, — сказала она. — Ты меня уговорил, я уже хочу посмотреть, что будет дальше.

В моем пиджаке, с мокрыми косами, болезненно экзальтированная, смотрелась она так, будто бы была одной из нас.

Мы пошли к лесу. Дорога была абсолютно пуста. Она проходила лес насквозь, через всю страну, магистральная артерия, связывавшая нас с остальной Империей. Октавия все еще смеялась, но теперь тише.

— Ты одичала, чтобы принять нашу культуру?

— Нет, — сказала она. — Я одичала, потому что пропал мой термос с чаем.

Я поцеловал Октавию, губы ее были теплыми, смоченными дождем и нежными. Мы были похожи на молодых любовников, возвращающихся домой после сексуального приключения.

Лес оставался обманчиво молчаливым. Теоретически должно быть так: дорога, человеческая территория, выхваченная у природы, наполнена, по ней протекают, как клетки крови по сосудам, машины, а лес — безмолвное царство, куда обыватель заглядывает собрать грибы и причаститься к чистому воздуху.

В моей стране всегда было наоборот. Пустые дороги и наполненные людьми леса.

В этом было нечто жутковатое, нечто на грани с человеческим, однако было и то, что непременно понравилось бы Октавии.

Свобода, которой у нее никогда не было, внутренняя, та, что заменяла нам внешнюю, историческую, все эти годы.

Когда мы подошли к лесу, я потянул Октавию за собой, она замешкалась прежде, чем свернуть с дороги. А я понял, что сквозь все это годы, которых было оглушительно много, ноги мои до сих пор помнят тропинки, ведущие к моему старому дому.

В таких случаях я доверялся своему телу, потому что в темноте дороги казались мне извивающимися, как пойманные за хвост змеи. Они дрожали перед глазами, уходили из-под ног, бросались в сторону, на свободу. Поэтому я закрыл глаза и позволил моторной памяти вести себя вперед, я был словно машина, механизм, собранный для того, чтобы возвращаться домой.

К месту создания. Эта мысль показалась мне очень смешной, я даже думал рассказать ее Октавии, а потом решил, что и без этого технологического откровения ее жизнь в данный момент достаточно интересна.

Она выглядела так, будто никогда не была в лесу прежде, не видела, как цепляются друг за друга ветви деревьев, сплетаясь в купол над нашими головами, не слышала, как хрустят опавшие, отдающие рыжей смертью листья, не чувствовала, как проникают друг в друга запахи травы и земли.

Конечно, дело было не в том, что Октавия впервые столкнулась со сложной биогеоценотической системой, состоящей из некоторого скопления деревьев и некоторого скопления зверей, а в том, что она никогда не бывала в этом лесу, овеянном тайными страхами наших бывших властителей.

Принцепсы, я знал, считали, что наши леса по-особенному гиблое место. Они преувеличивали количество болот, свирепых животных, а также серийных убийц, которые составляли нашу среду обитания.

Они считали, что наш лес может свести с ума. Безусловная глупость людей, в ужасе скрывающих от самих себя собственные чувства большую часть жизни. Они боялись не нашего, внешнего, а своего внутреннего леса. Боялись хитросплетения влечений и чувств, темных пространств, населенных чудовищами.

Мы шли по тропинке, капли редко достигали нас, хотя листья вокруг были блестящими от воды, а воздух насыщен холодной влагой. Октавия метнулась ко мне, когда движением плеча спугнула двоих мотыльков с ближайшей ветки. Они устремились вверх, мелькнули на фоне затуманенной луны и снова рухнули в темноту.

— Не бойся, — сказал я. — Нам некого здесь бояться. Кроме волков.

— Волков?

— В мое время они здесь еще встречались. Я делал слабые попытки с ними разобраться, став императором, однако наталкивался на сопротивление со стороны хранителей наших культурных ценностей, к которым были отнесены и волки.

— Аэций, скажи мне, что ты шутишь.

— Я могу это сказать, — ответил я. — И, кстати, я не Аэций.

Сначала в ее глазах блеснула неуверенность, затем страх, затем медовый смех, который я услышал секунду спустя.

— Я знаю. Бертхольд. Но я буду называть тебя Аэций.

— У тебя ригидная психика.

А потом Октавия неожиданно засмеялась громче и встав на цыпочки обняла меня со спины. Я посадил ее на закорки, интуитивно понимая ее неозвученное желание и удивившись ему.

Октавия поцеловала меня в макушку, я взял ее поудобнее, и мы пошли вперед.

— Ты решила доказать мне обратное? — спросил я.

— Подумала, что могу пошатнуть твою невозмутимость, — ответила она. Голос у нее был плывущий, пьяный, словно бы она много выпила на круизном лайнере, и теперь ее изрядно качало на палубе, за которой плескалось синее, неспокойное море.

Я думал о палубе, о корабле, потому что у нее был голос человека, которого так и тянет спрыгнуть вниз, в какую-то мощную стихию, необозримую бездну.

Она была в точности похожа на пьяную, хотя прежде я никогда ее такой не видел. В ней были развязность, нежность и ребячливость, которые были ей свойственны, но большую часть времени скрыты даже от нее самой.

Чуть прикусив мочку моего уха, она сказала:

— Подними меня повыше, пожалуйста.

И когда я сделал то, что она просила, Октавия протянула руку к веткам, касаясь их кончиками пальцев, как кружева. В ней было в тот момент нечто древнее и ласковое.

Я подумал, быть может, не так уж плохо, что принцепсы относятся к нашему лесу с суеверным трепетом. Должно быть, Октавия почувствовала легкое головокружение от местного воздуха, и это освободило вечное напряжение, засевшее в ней. Она зашептала:

— Мы скоро придем?

— А ты устала? — со смехом спросил я.

Мне не было жалко ни машины, ни лишних часов, которые мы затратим на путешествие. Ко мне вернулось здесь ощущение бесконечности, цикличности времени, его возвращения на круги своя. Какая разница между днями, думал я, если часы совершают один и тот же круг?

Сначала темноту леса разгоняла только затянутая в сеть ветвей луна, затем, будто светлячки, зажглись огоньки вдали. Они становились все ближе, и Октавия с восторгом выдохнула:

— Это дома!

Она, как маленькая девочка, бесконечно удивленная чем-то, что видит впервые, и что больше никогда не повторится в этой первозданности, с волнением обняла меня. Это действительно были дома. Теплые огни, так я называл их в детстве.

Я никогда не любил сам Треверорум, но я испытывал, и это навсегда, некий трепет перед этими хаотически разбросанными по растянувшемуся на всю страну лесу семьями.

Все, как один. И все одни.

О, источник моего бесконечного вдохновения, о край моего полузабытого детства.

Здравствуй.

Мы шли по той же тропке, которой следовал я верхом на велосипеде много лет назад, но больше я не знал, куда она приведет меня. В конце концов, не знаешь ни с одной дорогой. А может быть, дело в том, что другие люди знают. Они видят одно и то же каждый день, вывески в термополиумах, шумные реки, музыка в однажды услышанных песнях — ничто не меняет своего смысла, русла и тональности.

Небо постоянно, земля же неизменна, так, я слышал, часто говорят. Но ничего нет изменчивее, чем земля для тех, кто видит. В какой-то момент от вещей и строений остается что-то, а затем не остается ничего.

Как только мы увидели первое здание, Октавия попросила опустить ее на землю, и тут же все ее нервное благородство вернулось к ней. Она отдала мне пиджак, видимо предпочитая мерзнуть, но в подобающем виде.

Мы дошли до места, где был раньше «Сахар и специи», теперь там стоял «Ар и еции», остальные буквы покинули сей мир. Пустые витрины, стекло где разбито, а где стало словно испещренным ледяным узором — готовящимся, но еще не состоявшимся разрушением, только надави, и все превратится в крошево. Следы времени, следы войны.

Не нужно было открывать дверь — она была как выпадающий зуб, свободно болтающийся в десне, отклонилась сильно влево и с трудом удерживалась на одной оставшейся петле.

Октавия сказала:

— Мне так жаль, Аэций.

Ей и вправду было жаль — она обладала живым воображением, позволившим ей представить это чудесное место. Молочный бар с самым вкусным мороженым и лучшими на свете завтраками.

Я подумал, что помнить — это довольно болезненный процесс. Выделять нечто из безликих и не вызывающих отклика вероятностей и понимать, что оно некогда было тебе дорого, значит согласиться со смертью.

Внутри «Сахара и специй» пахло пылью, неухоженным, проржавевшим металлом и, как я ни старался, во всем переливе этих запахов — от звенящей меди до книжных страниц, во всей бездне ассоциаций, я не смог различить тех, которые царили тут раньше.

Ничего кукурузного, кофейного, сладко-молочного.

— Да, — сказал я. — Действительно очень жаль. Это было хорошее место. Но так получается со всеми хорошими местами.

Навсегда замерший вентилятор на потолке чуть перекосился, так что я отошел из-под него сам и отодвинул Октавию. Я подошел к стойке, прошелся по ней ладонью, что всегда строго настрого запрещалось Хеддой.

Ладонь моя стала серой от пыли, и я засмеялся, потому что теперь не я испачкал стойку, а стойка испачкала меня.

— Мы остались без кофе, — выдавил из себя я. — И без лимонного пирога.

— Ничего, — ответила она. — Это ничего. Знаешь, все здесь можно восстановить.

Я вышел первым, а Октавия еще стояла внутри, и я не понимал, что она хочет увидеть в этом уставшем от жизни месте, стремящемся в небытие. Я закурил. Пока я затягивался сигаретой, чуть притих дождь, и вышла Октавия.

— Мы зайдем ко мне домой, — сказал я. — Есть шанс, что он обитаем. Если нет, то все равно переждем дождь уже там. Как тебе идея?

— Обладает некоторой перспективой.

Мы чувствовали себя маленькими, почти потерявшимися. Октавия оказалась в незнакомом месте, я же не должен был чувствовать себя таким беспомощным. Мне вдруг захотелось добраться до дома максимально осторожным, звериным способом. Для того, чтобы обойти все чужие дома всегда находилась тропинка.

В конце концов, многим из нас важно скрываться от соседей на протяжении всей жизни. Бедлам, будучи практически лишенным современной инфраструктуры, был местом крайне толерантным к психологической конституции каждого отдельно взятого человека.

Мы шли к моему дому молча, Октавии словно бы тоже было о чем подумать. Я увидел, еще издалека, что дома горит свет, и мне захотелось прийти туда, где будут мои мама и папа, и маленькая сестра, а сам я окажусь мальчиком, который еще ничего в своей жизни не успел, ни хорошего, ни плохого.

Такая мрачная сентиментальность, в принципе, не являлась моей отличительной чертой, и я заволновался. Дом не изменился снаружи, только белый заборчик подправили и покрасили в нежно-голубой, совершенно не подходящий нашему белоснежному жилищу цвет.

Из-под аккуратных, кружевных занавесок лился золотой свет с кухни. Кухня теперь не моя, подумал я, надо же, а я ее помню.

Мне расхотелось сближаться с собственной памятью. Мы с Октавией, император и императрица, стояли у забора, словно бездомные, не решающиеся из остатков гордости, попроситься на ночлег.

Вот какие, вымокшие до нитки и не знающие, где мы переночуем сегодня. Но мы не были расстроены, вернее я был, но вовсе не этим, а Октавия, кажется, воспринимала все происходящее, как интереснейшее приключение.

Так далеко от ее повседневной реальности, что даже хорошо.

Наконец, она прошла вперед, открыла калитку и, приподняв подол, чтобы не запачкать его, хотя это несвоевременное старание уже никак не спасло бы платье, Октавия прошла по дорожке перед моим домом к моей двери.

Она нажала на звонок, и я пошел к ней, словно бы она вызвала меня, как официанта в ресторане. Мы стояли на крыльце, нам открыли не сразу.

Конечно, мало ли кто может заявиться к тебе в этот дождливый вечер.

Когда дверь распахнулась, я почувствовал тепло и увидел свет, из-за них я не сразу различил мужчину, стоявшего перед нами. Он, конечно, ничем не был похож на моего отца.

Тщательно причесанный, с узким лицом и слегка неправильным прикусом, он носил аккуратные очки в металлической оправе. Все в нем работало на определенный образ, словно он был актером в театре, где костюм должен за короткое время и не отвлекая зрителя от происходящего на сцене, внушить ему некую ассоциацию.

Интеллигентный, может слегка слабохарактерный, но неизменно приятный другим своей уступчивой мягкостью человек. Некоторое время его лицо сохраняло нейтральное выражение, свойственное человеку, который еще не проанализировал информацию, поступившую в его мозг.

А затем он низко склонил голову, словно бы стараясь нас не видеть.

— Император, императрица!

Он, наверное, не мог поверить, что в этот воскресный вечер и в таком виде, мы заявились к нему домой, и, может быть, этому человеку требовалось некоторое время, чтобы понять, что перед ним не галлюцинация.

— Здравствуйте, — сказала Октавия. — Дело в том, что нам необходим ночлег. Если бы вы могли оказать нам услугу и пустить нас сюда, мы бы не забыли вашей доброты.

А я сказал:

— Очень приятно познакомиться, — и протянул ему руку.

Он уцепился за нее, как за шанс протестировать реальность.

— Добро пожаловать! — сказал он звучно. — Добро пожаловать! Такая честь! Марта! Марта, иди сюда!

Я услышал чей-то усталый голос.

— Что еще случилось, Адлар?

— Я не знаю, как тебе сказать!

На лице его появилась улыбка, которая обычно посещает людей, когда их никто не видит. Мы с Октавией переглянулись. Наверное, он до сих пор в нас не верил.

Я мягко отстранил его, спросил:

— Можно войти?

И он тут же отпрянул к стене.

Мы с Октавией вошли в теплое и сухое помещение, которое однажды было мне дороже всего на свете. Теперь, конечно, это был чужой дом. Фотографии на стенах сменились фотографиями, но другими. Чужие люди в счастливых ситуациях, о которых я ничего не знал, обои, которые казались мне неподходящими и коврик перед кухней совершенно лишний на мой взгляд.

Я испытывал к этой обстановке ревность, словно бы к изменившемуся под чужим влиянием другу.

И все же одно осталось неизменным — идеальная чистота. При моей матери, стремившейся сделать все рекламным роликом для домохозяек, в доме не существовало ни пылинки (хотя это и изрядное преувеличение), все было ровным и обладало своими местами, обстановка, скомпилированная из женских журналов, никогда не менялась.

Сейчас в доме тоже было очень чисто, но оттенок аккуратности был совсем другим — фотографии висели ровными рядами, и в каждом ряду их было строго одинаковое количество.

Я подумал, что за домом, наверное, следит Адлар, в его аккуратности было нечто схожее с этим порядком.

Марта вышла из кухни. Это была молодая женщина в длинном свитере и коротких шортах, она словно не определилась, холодно ей или жарко. У нее были нервные, светлые глаза и спокойные руки. В зубах она сжимала толстую сигарету. Она выглядела изможденной, как будто долго не спала.

При виде нас, она выронила сигарету, Адлар досадливо и забавно зашипел, не то чтобы на нее, скорее в сторону, бросился к сигарете, но Марта успела ее поднять и снова, без брезгливости, затянулась. Ее нога в уютном, зеленом носке закрыла черную дырку в линолеуме.

— Не убивайся так, — сказала она Адлару совершенно механическим голосом, а потом спохватилась.

— Прошу прощения! Император Аэций! Императрица Октавия! Мы как-то совершенно не ожидали вас увидеть!

Голос ее выражал больше радость, нежели волнение, и это мне понравилось.

— Такая часть для нас, — сказал Адлар. — У нас как раз ужин! Я накрою для вас стол! То есть, стол уже накрыт, поэтому я поставлю для вас приборы!

Он выглядел удивительно комичным в своей суетливости. Октавия умудрялась улыбаться вежливо, я же едва не смеялся.

— Простите его, — сказала Марта. Ее светлые волосы были забраны в высокий хвост. — Он и в целом-то нервный.

В ней была, несмотря на усталый и небрежный вид, подкупающая стабильность. Она скинула пепел в вазу и прижала палец к губам, кивнув на Адлара, возящегося за приоткрытой дверью кухни.

Я засмеялся, а Октавия осторожно, незаметно ущипнула мою ладонь.

— Большое вам спасибо, — сказала Октавия. — Дело в том, что мы решили отдохнуть, однако наша машина сломалась.

Я сказал:

— Возможно, она и сломалась, не знаю, что с ней сейчас, ведь она нам больше не принадлежит.

Октавия посмотрела на меня, а я на нее, но мы не успели прочитать друг друга, потому что Марта сказала:

— Да ладно! Чтоб меня дыра в мире сожрала! То есть, ужасно! Надо пойти в полицию, пусть с этим сделают что-то. А пока можете пожить у нас.

— Нет, спасибо, мы здесь проездом, — сказал я. — Скоро двинемся дальше. Но это приятное приглашение. И мы точно не откажемся переночевать.

Через пять минут мы сидели за столом. Другой стол, другая скатерть, другие тарелки. Я ничего не узнавал, разве только стол, стоял точно так же, как и тот, что был здесь прежде. Может, это было провидение, а может в нашей кухне просто негде было разгуляться пространственной фантазии.

Адлар все время подливал Октавии чай, а она была слишком вежлива, чтобы его остановить. Стоило хоть капле коснуться скатерти, как он тут же вытирал ее салфеткой, а каждую крошку он собирал в специальную миску. Это, в отличии от прочей суеты, казалось его повседневной привычкой и не вызывало вопросов. По крайней мере, у меня.

Марта курила за столом, и я решил, что мне тоже можно. Еще здесь была маленькая девочка, когда я спросил, как ее зовут, она ответила, что ее имя Герди. Она была в равной степени похожа на Адлара и Марту, было ей, наверное, лет восемь, и она изредка и с некоторым опасением посматривала на телевизор.

Мы узнали, что Марта пишет детские книжки, и что сейчас она работает над историей сказочных мышей, живущих в кладовке и считающих лужайку вечнозеленым лесом. Октавия то ли заинтересовалась, то ли просто очень аккуратно поддерживала разговор, а я попросил дать мне почитать ее книги, потому что не понимал, как иначе о них поговорить.

Так я получил в подарок цветастую книжку с автографом автора и свой автограф оставил на другой, точно такой же, которую вернул ей.

Адлар был чиновником не самого низкого ранга и, судя по тому, что мы обсуждали, неплохо разбирался в своем деле, касавшемся жилищных условий в пригороде Треверорума. Я видел, как удивлена Октавия, хотя никто другой бы этого не заметил. Люди с явными отклонениями, каждую крошку считающий Адлар и Марта, явно страдавшая от тяжелой бессонницы, талантливые и любящие свое дело.

Она знала это обо мне и наших детях, но чужие варвары до сих пор не были для нее такими же, как все другие люди.

— Спасибо за книгу, — сказал я. — Мой сын любит книги. И мы с Октавией подумываем завести еще одного ребенка.

Под столом мне тут же наступили на ногу, но Марта сказала просто:

— Я думаю, одного мне хватит. Легче написать сотню книг для чужих, чем вырастить одну свою.

Марта поцеловала Герди в макушку, и та засмеялась. У нее были два задорных светлых хвостика и россыпь веснушек на носу, намного больше, чем у Октавии, и были они ярче.

Она снова посмотрела на телевизор, замолчала. Я спросил ее:

— Что там не так?

— Лягушачий король из телевизора говорит, что меня заберет и проглотит.

— Лягушачий король? — спросил я с интересом.

— Он живет в телевизоре, когда он не работает.

Октавия чуть покраснела, но Марта и Адлар совершенно не стеснялись дочери. Я сказал:

— Понятно, — я потянулся к тумбочке, на которой стоял телевизор, взял пульт и нажал на кнопку. Шел какой-то мультфильм про потерявшегося песика, Герди тут же сосредоточилась на нем. Я спросил ее, что она любит делать, и Герди ответила не сразу.

Октавия больше говорила со взрослыми. Странное дело, но чужие дети смущали ее, хотя она безумно любила своих. Ей удавалось ладить с детьми, но она отчего-то не хотела.

Некоторое время Герди наблюдала за бегом пса по нарисованному Городу, а затем обернулась ко мне и сказала:

— Я люблю печь пирожные. И делать цветы из крема.

Тогда мне в голову пришла идея столь прекрасная, что я не смог дотерпеть до конца ужина, и еще прежде, чем подали пирог с ревенем, я достал чековую книжку из кармана пиджака. Она не промокла, благодаря чехлу, однако ручка писать отказывалась.

Я дождался, пока Адлар принесет мне ручку. Он надолго задержался в кабинете, где вышиб себе мозги мой отец. Наверное, выбирал ручку. У Адлара уж точно было множество вариантов.

— Здесь есть хорошее место для хорошего термополиума. Выкупите его и отремонтируйте на эти деньги, если малышка не передумает. А если передумает, потратьте их на то образование, которого она пожелает.

Но я все же надеялся, что она вправду захочет вернуть мне кусок прошлого. Я сказал:

— «Сахар и специи». Так должен называться термополиум. Там даже есть вывеска, просто она сломана. Тут недалеко. Завтра я вам покажу.

Адлар долгое время не соглашался, но Марта сразу же взяла чек, так что это было чистой формальностью, кроме того очень красочной, потому что Герди с визгом носилась по кухне утверждая, что у нее будет свой термополиум, пока Марта не поймала ее и не посадила себе на колени.

Я сказал:

— Но у нас с Октавией есть маленькая просьба.

Октавия чуть приподняла брови, но ничего не сказала.

— Мы хотим переночевать в подвале. И дайте нам фонарик.

Казалось, Октавии понадобилась вся ее выдержка, чтобы кивнуть. Такое простое действие, подумал я, а сколько усилий.

Стало тихо, затем Адлар встал из-за стола, сказал:

— Я перетащу туда матрац!

— Я помогу.

Подвал использовали так, как и полагается людям с излишком пространства и вещей, это был склад старья, которое уже нельзя было использовать и еще нельзя было выбросить.

Я увидел манеж, из которого давно выросла Герди, батарею старых зонтиков, целые коробки с вещицами, которые выжило время, старенький белый холодильник и гору одежды на кресле без одного подлокотника.

Здесь совсем не было наших вещей.

Впрочем, мама ведь тщательно удалила отсюда все наше, как хирург, проводящий изъятие осколков из тела после катастрофы.

Когда Марта постелила нам постель, они с Адларом оставили нас.

Октавия заговорила первой:

— Ты не постеснялся сказать им, что у нас украли машину, однако ничего не упомянул про свой дом.

— Это личное, — ответил я. Она нахмурилась, глядя на матрац в центре подвала.

— У этого необычного решения ведь есть какая-то цель? — спросила она с надеждой.

— Да, — ответил я. — Дело в том, что я хочу рассказать тебе страшилку.

Я выключил свет и включил фонарик.

Глава 6

Ребенок, родившийся у мамы, наш сводный брат, не получил даже имени. Он не принадлежал нашему богу, и хотя внешне он был похож на маму, она ничего ему не забыла его отцу и народу, которому он принадлежал.

Я множество раз клял себя за ту просьбу к моему богу, потому что он исполнил ее. Господин Гай исчез из нашей жизни — его перевели в другую провинцию, кажется, в Британию, на запад Империи. Он забрал свою семью, роскошные вещи и дорогие машины, и навсегда нас покинул, ровно как мы с Хильде хотели.

Нам даже дом удалось сохранить. Однажды мама пришла с кипой ламинированных бумаг, это были документы на землю. Господин Гай вручил их ей прямо перед отъездом, а она-то боялась, что он выдаст ей счет за украденные вещички. Она пела смешные песенки вместе с радио, пока вешала их на стену рядом с нашими фотографиями. Дом был ее величайшей гордостью, она никогда этого не забывала.

Она с улыбкой замерла перед документами в рамках, а затем ее словно выключили, и она опустилась на пол, как будто безмерно устала в один момент.

Я никогда не видел, как мама плачет, ни разу, но в тот день, кажется, она была к этому близка. А через два дня родился мой брат.

Мама запрещала вызывать врача, ей помогала подруга по Клубу Ненастоящих Женщин, считавшая, что ее тело на девяносто процентов состоит из металлических имплантов. Нас отправили погулять, очень надолго, а когда мы вернулись, к ночи, в доме плакал ребенок. Я тогда очень удивился, надо же, живой человек появился в доме сам по себе. Было три человека, стало четыре.

А сначала тоже было четыре, подумал я, и от этого проникся к крохотному, грустному существу нежностью.

Он лежал на полу, мама сидела на диване одна. Она смотрела на него, как на вещь.

— Он не нашего народа, — сказала мама. Мы уже знали это, она говорила, между делом, пребывая в своем телевизионно приподнятом настроении. Рассказала, что ей снился юный и прекрасный бог, знак, что ребенок пойдет за отцом. Мне показалось тогда, что это ее ничуть не расстроило.

Теперь же я видел, что ребенок для нее ничего не значит. Я не думаю, что она любила нас, по-настоящему, в том смысле, который в это понятие вкладывает некоторое количество психологов и референтная группа эмоционально развитых людей, но мы были для нее кем-то — куклами, за которыми она ухаживала, потому что такова была ее функция, или маленькими актерами, исполняющими роль ее детей в рекламе, которой была ее жизнь. В любом случае, мы были кем-то. Этот ребенок был чем-то.

В плаче его мне слышалось нечто не просто голодное и разъяренное (как бывает обычно у детей, которые рыдая, гневаются, понятия не имея еще, что могут вызвать этим жалость), а грустное и неизмеримо тоскливое. Ничего хоть отдаленно столь же трагического я с тех пор не слышал, хотя сталкивался с воплями умирающих и с бессмысленными взглядами бездушных.

Ребенку нужно, как тепло и еда, чтобы его любили. И взрослые с трудом обходятся без этого, но дети погибают без любви. В одной книжке, которой незачем было мне врать, хотя и подтверждения факту я не увидел, писали, что дети могут даже умереть, несмотря на правильный уход и достаточное количество еды, из-за недостатка ласки. Не уверен, что такое своеобразное проявление тактичности по отношению к нелюбящим близким имеет место быть в реальности, но тогда я живо вспомнил это вычитанное мной утверждение и представил себе смерть нашего нового брата. Мне стало его ужасно жалко — он только родился, перепуганный, еще толком не понимающий, как это — дышать и жить в нашем мире, а его уже никто не ждет, никто не любит и не научит любить.

А потом я вспомнил, что существую, и метнулся к ребенку. Я взял его на руки, хотя совершенно не понимал, что с ним делать. В сознательном возрасте я не застал младенчество Хильде, поэтому я понятия не имел, как обращаться с совсем маленькими детьми. Мама не хотела мне подсказывать.

Хильде встала цыпочки, и я показал брата ей. Это был маленький мальчик чем-то похожий на нас, внешне абсолютно нашей породы.

— Привет, — сказал я. Хильде повторила за мной. Она тронула его крохотный нос, и я сказал ей:

— Осторожнее.

На ковре ему было очень холодно, и я закутал его в шарф. Мы смотрели на младенца, не зная, что с ним делать, около пятнадцати минут, затем мама забрала его у нас.

Она сказала:

— Отставьте это в покое. Оно отправляется в подвал.

— Что? — спросила Хильде.

Мама повторила, и я сказал:

— Он же там умрет!

Мама засмеялась своим очаровательным смехом, сказала:

— Вы же не думаете, что я собираюсь это убить? Нет, оно просто будет жить там. Там его место.

И отчего-то эти слова нас успокоили, я иногда думаю, а если бы мы рыдали, кричали, требовали не уносить его в подвал в самый первый раз, может, мама решила бы по-другому?

Но по зрелому измышлению, я был знаком с ней всю свою жизнь, и ни разу мама не дала мне повода думать, что она могла бы поступить иначе.

Мы, успокоенные и в то же время охваченные смутным чувством вины, ушли. Ты, конечно, удивишься, но вряд ли стоит воспринимать ребенка, как маленькую версию взрослого. Мы просто знали, что подвал был не таким уж плохим местом.

Этого было достаточно.

На следующий день мама собрала все вещички, украденные из дома господина Гая, и отнесла их вниз, в подвал. Статуэтки, серебряные столовые приборы, малахитовые пепельницы и янтарные броши. Все то, о чем рассказывала и ты. Безусловно, каждый знатный принцепс стремился подражать твоему быту, а так опосредованно, и я к нему приобщился. В подвале царил хаос, вещи, которые прежде мама пристраивала в разные уголки нашего дома, потеряли для нее всякую ценность, были выброшены, как мусор, вместе с ребенком господина Гая.

Ирония заключалась в том, что мой брат был окружен достойными его народа вещами. Хотя, конечно, эта мысль очень долго не вызывала у меня смеха.

Я проклинал момент, когда решил попросить, чтобы господин Гай исчез, потому что если бы он был здесь, рядом, мы могли бы подкинуть брата ему, и он бы, конечно, не взял его в свою семью, но нашел бы для него родителей, которые приняли бы его.

Жизнь этого человека, моего брата, могла сложиться по-другому. Он стал бы взрослым и мог сделать нечто хорошее.

Но господина Гая больше не было рядом, и мы не могли ни к кому обратиться. Здесь мы с тобой впервые подходим вплотную к вопросу о том, как ненадежна была жизнь варваров.

Ты, моя Октавия, думала, что не сможешь понести от меня и говорила, что люди бездны, как вы нас называли, не способны иметь потомства с принцепсами и преторианцами. Этот расовый предрассудок поддерживался принцепским руководством. Часть детей, рожденных по тем же причинам, что и мой брат, наследовала народ своей матери, они были для власти невидимыми. Что касалось маленьких принцепсов, их изымали из семей, а женщин обвиняли в краже ребенка. Всегда находились свидетели, «настоящие» матери, никакого отношения к этим детям не имевшие, и другие атрибуты спектакля.

Матерям после этого грозила освежающая поездка в дурдом, моя Октавия. Представь себе, милая, если бы у тебя отобрали Марциана и Атилию, потому что они не принадлежат твоему народу. А потом объявили бы опасной для общества и отправили в заведение, которым тебя пугали в детстве. Все твои кошмары сбылись бы.

Поэтому мы понимали, почему мама делала то, что делала. В конце концов, она была у нас одна, и она взяла на себя ответственность. Мы не могли ничего сделать — отца ребенка здесь больше не было, по моей вине, а никого из принцепсов, живущих в закрытых компаундах, мы не знали, тем более никому не доверяли.

Мы могли только подбросить ребенка, но представляешь, как мы боялись, что они найдут нашу маму и заберут ее у нас. Мы не хотели такой судьбы для нее.

Так наша семья попала в страшную ситуацию, выхода из которой мы не видели. С каждым днем происходящее все больше напоминало настоящее преступление — мама удерживала брата в подвале, и хотя она, совершенно механически, кормила его, мыла и одевала, мы видели холодную ненависть, которую она испытывала к нему.

Она никогда не заговаривала с ним, не дала ему имени, не интересовалась им.

Я очень боялся, Октавия, что ты будешь чувствовать то же самое к моему Марциану. Сначала я был одержим ненавистью и желанием отомстить, а потом страхом и волнением. Всего этого можно было избежать, если бы я не поддался злости в один единственный момент, но в таком случае у нас не было бы Марциана. Был бы его младший братишка или сестренка, но не он. Жизнь такая сложная штука, я навсегда отравил нашу с тобой любовь, и это дало нам любимого нами сына.

Я никогда не прощу себя, но я не стал бы ничего исправлять.

Словом, моя Октавия, шло время. У моего брата так и не появилось имени, я и Хильде называли его Младший, мама же не обращалась к нему. Мы думали, как решить эту проблему, однако самая благоприятная точка для наших разумов была потеряна.

Дело в том, милая, что решать проблему сразу, если она не требует немедленных действий, не слишком конструктивно — вариативность решений сильно снижается. Однако по истечении некоторого времени, дойдя до своего максимума, она снова падает, потому как разум привыкает к наличию проблемы, отказываясь проявлять гибкость в ее решении.

Прошло четыре года с тех пор, как у нас появился Младший. Мы попадали к нему ненадолго, каждый день ровно на полчаса — между нашим возвращением из школы и маминым возвращением с работы. Мама не разрешала нам с ним видеться, и хотя иногда мы пробирались к Младшему ночью, все равно у нас не получалось проводить с ним достаточно времени, чтобы он научился говорить.

Он знал наши имена, но произносил их нечетко. В его арсенале были и еще некоторые слова, но несложные. По поведению своему он не слишком отличался от варвара со звездами, похожими на звезды Гюнтера или Марциана, однако это был вполне здоровый ребенок. Он был, что называется, педагогически запущенным. Мы пытались научить его чему-нибудь, но он даже ложку держал с трудом.

Его бог оставил его. Твой бог оставил его, моя Октавия. Я любил Младшего, хотя я никогда не чувствовал, что он такой же, как мы. Его инаковость ощущалась, но я не ненавидел его. Я ненавидел отца Младшего, которому было плевать, что станет с его кровью.

Мы с Хильде думали, как помочь ему, но с каждым днем шанс этот становился все призрачнее. Теперь мама и вправду удерживала в подвале принцепского ребенка, который в четыре года не умел того, что дети умеют в два.

С виду ей словно бы совсем не было страшно. Она жила, как ни в чем не бывало, но как только Младший научился, кое-как, ходить, стала привязывать его. Она боялась, что Младший однажды сбежит из подвала. И с каждым днем ее страх становился все сильнее. Мы с Хильде понимали, чем все может кончиться, понимали, что Младшего нужно передать его народу.

Был и другой вариант — любить его, как члена нашей семьи, растить его в тайне, учить, а затем отпустить в Италию. Как ни парадоксально, перед Младшим, принцепсом, лишенным даже имени, открывалось в теории лучшее будущее, чем перед нами.

Но мама не стала бы делать для него ничего сверх того, что поддерживало бы жизнь в его теле. Мама не была убийцей.

И мы не хотели, чтобы она стала.

Мы с Хильде были вместе, и это было нашим единственным спасением. Я не уверен, что смог бы пережить эти годы без нее. Нет, было и много хорошего, мы не забывали радоваться каждому дню, и все же после смерти отца стало очень и очень сложно.

Я непрерывно крутил в голове идеи, как спасти Младшего, но все они ставили под удар маму или его. Мир тем временем все чаще показывал мне свою истинную натуру. Я видел пожары там, где их не было (там, где их не видели другие), трещины расползались по стенам и потолкам, изменялись предметы, изгибались буквы. Мир казался мне взбаламученной водой, приходилось предпринимать много усилий, чтобы его успокоить.

Чаще всего достаточно было прикосновения, в те времена я еще не научился управлять реальностью с помощью взгляда и мыслей, огромное количество энергии я затрачивал на то, чтобы привести все в порядок.

Иногда я оказывался в совершенно незнакомых мне местах, и мне нужно было время, чтобы превратить их к свой дом, школу или лес.

Я думал о Младшем часто и подолгу, но единственное верное решение не приходило мне в голову. И мне очень жаль было расставаться с ним, хотя я знал, что это неизбежно в тех или иных обстоятельствах.

Он был так отчаянно голоден до любви, так дрожал, по-животному искал ласки, когда мы обнимали его, что я не знал, сможет ли кто-то заполнить эту черную бездну, которая в нем скрывалась. Мне казалось, даже самая любящая приемная мать ничего не сможет сделать с этим страшным голодом.

Я и сам испытывал нечто подобное, однако в сглаженной, контролируемой (или мне так казалось) форме. Испытывала и Хильде — мы все были дети нашей холодной матери. Но Младший не умел ничего, кроме как желать любви, и мне было его жаль, и я не мог дать ему столько. Иногда я и Хильде боялись, что он может нас сожрать. Этот голод, метафора поиска ласки, казался нам голодом настоящим и вызывал у нас страх.

Хотя не было никого безобиднее Младшего. Мы приносили ему сладости, разговаривали с ним, пытались учить обращаться с вещами, но на все было слишком мало времени.

В тот день, когда мне пришла в голову идея наконец показавшаяся мне достойной, мы с Хильде ушли из школы чуть пораньше, чтобы сделать подарок Младшему.

Был август, и запахом яблок пропитался весь мир. Младший любил яблоки, и мы залезли в соседский сад, чтобы насобирать их. Все были на работе, только запертый дома песик смотрел на нас, уперев лапы в окно.

— Кого-то будут ругать, — сказала Хильде. — Ему же нельзя на диван.

— Откуда мы столько знаем о наших соседях?

— Наверное, много у них воруем, — ответила она. Я любил наблюдать за тем, как растет Хильде. У нее было свое, особенное, чувство юмора, непохожая на мою манера мыслить, новые увлечения. Я жалел, что Младший никогда не меняется.

Мы собирали краснобокие яблоки, вытирали их об одежду и складывали в мой школьный рюкзак, к учебникам. Хотя мама кормила Младшего так же, как нас, он мог есть очень много, и я не знал, с чем это связано. Наверное и вправду голод любовный и физический сливаются, достигая некоторой критической точки, в которой ничто уже неразличимо.

Я как раз вглядывался в яблоко с белым солнечным бликом на рубиновой шкурке, проверяя его на пригодность в пищу, когда понял, как все просто.

Мы могли сделать это три года назад. Сегодня была Ночь Пряток. Мы, надевая костюмы, прятались от своего бога, а он смотрел на нас. Чем более жуткий костюм, тем больше шансов, что бог не станет присматриваться, не заметит, кто в нем.

А того, кого не заметит бог, он наградит за победу в этом нехитром развлечении. Но чтобы все не было слишком просто, вместе с монстрами переодетыми, расхаживали в этот день монстры настоящие. Задача состояла в том, чтобы поиграть с богом. Испугавшийся, показавший себя криком, который дойдет до неба, проигрывал. Или умирал — было много таких историй, распространенных среди детей, поэтому не претендующих на абсолютную истину.

Мы слушали их с упоением и радостью, и Ночь Пряток была нашим любимым праздником.

Так вот, мама должна была уйти на вечеринку с подругами, а мы, особенно если возьмем с собой друзей, будем переодеты в костюмы, нас никто не узнает. Мы просто оставим Младшего у компаунда, и его заберут.

Хотя, конечно, эта идея пришла ко мне позже полезного — Младший знал наши с Хильде имена. И хотя он произносил их неразборчиво, эти имена были ниточками к нашей семье.

И все же я был уверен, что мы сможем объяснить ему все.

— Ты знаешь, — сказал я. — У меня здесь появилась такая идея! Такая идея! Просто невероятная идея!

— Мама будет очень тобой гордиться, — сказала Хильде и почесала нос. Несмотря на то, что я ее вовсе не впечатлил, вдохновение меня не покидало. Мы собрали яблоки, и я подсадил Хильде, чтобы она перелезла через забор.

Прежде, чем покинуть соседский двор, я помахал песику, все еще наблюдавшему за нами. Наверное, ничего интереснее наших визитов у него днем не происходило, так что он всегда был нам рад.

Когда мы пришли домой, мамы еще не было. Мы помыли яблоки и спустились в подвал.

— Младший! — сказал я. — У нас для тебя гостиницы.

Мы с Хильде вывалили перед ним яблоки. Он с пару секунд посмотрел на них, взял одно, понюхал, потряс его над ухом, словно бы это было шоколадное яйцо с игрушкой внутри, а затем вгрызся в него с жадностью, со звериной быстротой. Хильде протянула руку и погладила Младшего по голове. Он схватил ее за запястье, ладонью прижал к себе ближе.

Я сказал:

— Послушай, Младший, сегодня мы вытащим тебя отсюда.

Он поднял на меня глаза, светлые, мамины. Я подумал, надо же, мы ведь немного похожи. Я не понимал, какие чувства это у меня вызвало. Наверное, мне стало страшно, что в таком же состоянии мог бы быть и я. Эмпатия основана на эгоизме, моя Октавия, на умении вообразить себя кем-то.

Младший продолжал грызть яблоко. Он съел его вместе с огрызком и тонкой, горькой веточкой из него торчащей, принялся за следующее, продолжая смотреть на меня. Его неподвижные глаза в сочетании с постоянным движением рук и челюстей, пугали меня. Он внимательно слушал, но я не знал, понимает ли он меня.

— Сегодня мы отведем тебя туда, откуда тебя заберут люди. Они дадут тебе хорошее место. Теплый дом. Еду. Много еды.

Я прикоснулся пальцами ко рту. Иногда мне казалось, что жесты Младший понимает лучше, чем речь. Иногда казалось, что он не понимает ничего.

— Только ты должен пообещать, — сказал я. — Что ты не произнесешь наших имен. Никогда.

— Бертхольд, — сказал он. Я нахмурился, покачал головой. Тогда Младший сказал:

— Хильде.

— Все, — сказала Хильде. — Это конец.

Я встал и принялся расхаживать по подвалу, пинал дорогие вещички, которыми мама окружила Младшего. Здесь всегда было чисто — мама старательно убиралась, но хуже места я не знал. Неуютнее, беспорядочнее, страшнее — Младший был просто одной из забытых вещей, валявшихся здесь.

— В сущности, — сказал я, гордясь подцепленным недавно от учительницы математики выражением. — Принцепсы могут и не различить наших имен. Кроме того, может они подумают, что Хильде — мать.

— Загребут тетю Хильде из магазина.

— Это тоже не слишком хорошо, но она старая, и ее быстро отпустят. В общем, я думаю, что это не так страшно. В конце концов, он зовет нас, когда видит. Если он больше никогда не увидит нас, то может никогда и не позовет.

— А если от страха? — спросила Хильде. — Или если будет по нам скучать?

Я даже разозлился на нее.

— Ты можешь подумать о чем-нибудь хорошем? — спросил я. Она пожала плечами, наблюдая, как исчезают сладкие августовские яблоки. Странно, но Младший все равно был тощим, как щепка, словно все силы его организма, вся взятая из окружающего мира энергия, все уходило на то, чтобы поддерживать жизнь в его теле и сохранять остатки животной веры в то, что мы его не покинем.

Но именно это мы и собирались сделать. Я знал, что мы поступаем правильно, и у меня не было вины перед Младшим. Разве что за то, что я не догадался обо всем раньше.

— Сегодня мы пойдем наружу. Посмотреть на улицу. Улица. Помнишь?

Я ткнул пальцем вверх.

— Там. За лестницей. Ты же хочешь узнать, что за лестницей?

Младший снова посмотреть на меня, облизнул губы, а потом заплакал. Я обнял его, сказал:

— Нет-нет, бояться ничего не надо. Мы будем с тобой, а потом с тобой будут другие люди, которые тоже будут тебя любить.

— Люди, — сказал он. И я испытал невероятную гордость, потому что он повторил за мной новое слово. Да только не знал он, кто такие люди. Он видел только нас и маму, он ничего не знал про дом, про улицу, про лес, про страну, про человечество.

Я поцеловал его в макушку, почувствовал, как его слезы пропитывают воротник моей рубашки. У него была странная, пугавшая меня больше прочих привычка — он плакал по необъяснимым для меня причинам, когда мы обнимали его. Может, просто глаза его увлажнялись от счастья, как у щенка.

В этот момент Хильде дернула меня за рукав.

— Пора.

Мы не могли услышать, как мама открывает дверь, поэтому Хильде всегда засекала время на своих розовых наручных часах с широким, резиновым ремешком.

— Мы любим тебя, Младший, — сказала она. — Но нам пора.

Мы взбежали по лестнице вверх под аккомпанемент его звериного воя, закрыли за собой дверь и прижались к ней, тяжело дыша.

— Сегодня, — сказал я.

— Сегодня, — повторила Хильде. В тот момент мы чувствовали себя очень взрослыми, очень усталыми мужчиной и женщиной. Вой Младшего, приглушенный полом и дверью, был маме привычен. Он часто вопил и без причины, от страшной тоски.

Мы вернулись к себе, бросили рюкзаки и открыли шкаф. Комната у нас была небольшая, но уютная. Никогда нам не хотелось разъехаться по своим углам, хотя мама уже подготовила для Хильде комнату, куда она должна была переехать на будущий год. Наша комната была разделена надвое. Моя половина располагала киноплакатами, расклеенными по стенам, коробками из-под леденцов, где я прятал жуков и монетки, которые мы укладывали на рельсы, увеличительными стеклами, которыми я поджигал муравейники. Такими мальчишескими мелочами, которые я давным-давно потерял, но часть меня их все еще любит.

Часть Хильде была украшена ее рисунками с миловидными певицами, на тумбочке у нее стоял розовый ночник, всюду валялись начатые гигиенические помады с разными запахами. У меня царил порядок, все было уложено в коробки и классифицировано, Хильде же предпочитала хаос. У нас, в отличии от тебя и Санктины, был очень строгий контроль за собственностью, мы часто ругались из-за тетрадных листов, которые я выдирал из ее дневника, из-за моих коробочек, которые она забирала для своего бисера. Словом, наша комната была территорией войны, однако мы слишком любили поболтать перед сном, чтобы приближать момент расставания.

Шкаф у нас был общий и большой. Иногда, когда мир вокруг становился слишком уж нестабильным, дрожаще искренним, я забирался в шкаф и ждал, пока не станет легче в темноте, прохладе и тишине.

В самом дальнем углу шкафа, где я обычно и сидел, висели наши с Хильде костюмы для Ночи Пряток, сшитые мамой. Те, что мы должны были надеть в этом году мама уже положила нам на кровати, но те, что остались с прошлых лет покоились глубоко в утробе шкафа. Я вытащил их на свет, Хильде сказала:

— Хочу одеться в призраков!

Голос у нее стал требовательным, а мимика совсем другой, и я понял, что сейчас она в том же моменте, только четыре года назад. В ту Ночь Пряток не было у нас никакого Младшего и ни о чем не нужно было думать. Я разложил костюмы по размеру и задумчиво посмотрел на них.

— Может просто замотать его бинтами? — спросил я. — Вроде он кеметская мумия.

Но Хильде сказала:

— Ты не хочешь быть со мной призраком!

И кулаком ударила по подушке.

— Хорошо, идея плохая!

— Пожалуюсь на тебя маме!

— О, пожалуйста, не надо!

— Ты просто болтун! Ты же мне обещал!

Я вздохнул. Разговаривать с Хильде в этот момент было бесполезно, ведь другой я отвечал ей, и слушала она его. Наверное, мы ругались, потому что она заплакала. Я сел рядом с ней и поцеловал ее в макушку, но она больно треснула меня по коленке. Видимо, четыре года назад я не был таким великодушным.

Некоторое время я прикидывал, какой из костюмчиков Хильде подошел бы Младшему. Он был намного ниже меня, поэтому свои я вернул во тьму, откуда они вышли. Наконец, я понял:

— Точно! Хильде, ты гений! Окровавленная невеста! Призрак! Вот кем будет Младший!

Хильде постучала пальцем по виску, потом сказала:

— Ты чего? Это ж для девчонок.

— Просто моя одежда будет ему длинной. И он должен быть в костюме, чтобы не выделяться. И вообще какая разница, это только на одну ночь?

— Это полный позор.

— Сама ты полный позор, — сказал я, положив платье и вуаль под подушку, затем принялся складывать остальные костюмы в шкаф, чтобы показать твердость своего решения. Мама поднялась к нам, вошла, постучавшись, когда я уже закрыл дверь шкафа, сердце мое трепыхнулось в груди, как рыбка, которую подсекли.

Она поцеловала нас обоих в щеки, сказала:

— Малыши, вам пора переодеваться. Скоро наступит время сладостей!

— Я не малыш, — сказал я, старательно стирая след ее поцелуя, хотя где-то глубоко внутри мне было очень приятно.

Ночью Пряток дети проводили, выпрашивая сладости. Считалось, что взрослые должны выдать нам сладостей за напугавшие их костюмы, в качестве благодарности за тренировку перед встречей с настоящим ужасом.

И хотя никого наши костюмы из подручных средств не пугали, вежливость и жалость заставляла взрослых опускать конфеты в наши мешки. А, может, им просто нравилось нас радовать. Я считал себя уже слишком взрослым для подобных развлечений, но в то же время жадность толкала меня позориться и дальше — некоторые клали не только сладости, но и маленькие подарочки: брелки с летучими мышами и яблоками, символом Ночи Пряток, ластики в форме призраков, шариковые ручки со встроенными фонариками, блокнотики, обтянутые резиновой паутиной и тому подобные приятные мелочи, которыми пестрили лавки магазинов. Эти детские вещички покупали только взрослые, а мы все ждали, что нам попадется в этом году. Поэтому выпрашивать сладости, несмотря на мое растущее осознание собственной мужественности, я не переставал.

Мама сшила для меня костюм соломенного пугала, а Хильде была моей вороной. У нас обоих были маски, для нашего дела это, безусловно, являлось плюсом, но я охотно поменялся бы с Хильде образами. Когда мы встали перед зеркалом, я сказал:

— Только ради ластиков с призраками.

— Ты продал за них свою гордость, — сказала Хильде.

— Они светятся в темноте.

Некоторое время мы молча смотрели в зеркало. На мне был джинсовый комбинезон и клетчатая рубашка, и соломенная шляпа, вроде твоей, Октавия, только куда менее эстетичная и без красивой ленты. Соломенные пучки торчали из рукавов и штанин, кроме того они кололись.

Я выглядел идиотом. У Хильде были очаровательные крылья, маска с пластиковым клювом и черный костюм с нашитыми на штаны и водолазку настоящими перьями.

— Ладно, — сказал я. — Ты выглядишь немногим лучше.

— Это неправда!

— Правда!

— Неправда!

— Правда!

— Дети! — сказала мама. — Вы опоздаете!

Когда мы спустились, мама вручила нам по холщовому мешочку.

— Удачного сбора! — сказала мама. Об августовских конфетах говорили так же, как о яблоках, словно это был урожай. Я сказал:

— Пока, мама! Мы вернемся к полуночи!

— Я еще буду на танцах, малыши. К часу я обещаю быть дома и уложить вас спать!

— А когда ты уходишь? — спросила Хильде.

— В полдвенадцатого, — ответила мама. Она принялась открывать шкафчики на кухне и доставать оттуда ингредиенты для шоколадного пирога, который традиционно приносила с собой на вечеринки в честь Ночи Пряток.

— Пока мама! — хором сказали мы, она это любила и даже радостно похлопала в ладоши нам вслед. Мы захлопнули за собой двери, и я сказал:

— Значит, у нас будет полтора часа.

— Времени даже с запасом, — ответила Хильде. Она заглянула в свой холщовый мешочек, словно там уже что-то было.

Мы вскочили на велосипеды, теперь у Хильде был свой, хоть и старенький, отданный ей маминой подругой из жалости к девочке без отца, но очень симпатичный. Хильде им гордилась, особенно после того, как я его перекрасил, и теперь он даже блестел.

Городок изменился. Теперь все дома, которые мы встречали, петляя по тропинкам, были украшены. Я называл это метаморфозой Ночи Пряток — ты возвращаешься из школы, словно ничего не происходит, а затем все спохватываются, и уже через час каждый дом приведен в надлежащий праздничный вид.

Наша мама всегда заботилась обо всем заранее — резиновая паутина на окнах, болтающиеся на заборе яблоки с вырезанными на них страдальческими глазами, все было на месте. Считалось, что яблоки символизируют потерянные в эту ночь души: умерших от страха и съеденных монстрами.

Их было столько же, сколько яблок в августе, говорил папа, чтобы напугать нас, тех, кто эту ночь не пережил.

Прежде страх смерти был для меня игрушкой, которая хоть и пугала меня, но ее всегда можно было отложить в сторону. Теперь у меня был папа, который больше не увидит Ночь Пряток. Ни одну.

И я думал, есть ли он среди этих потерянных душ.

Кто-то выставлял во двор свечи, раз в два года от этого непременно случался пожар, но обычно небольшой. Кто-то обматывал забор гремящими на ветру цепочками, кто-то лепил из глины испуганных призраков. Все это было кустарно, но как-то совершенно очаровательно.

Ночь Пряток была большим заговором взрослых, не слишком-то веривших в нее, чтобы порадовать нас, детей. И, строго говоря, это был очень добрый праздник, когда те, кто сильнее и старше, делали вид, что они боятся того же, чего и мы.

Все вокруг стало яблочно-сладким — множество людей ножами открывали на яблочных боках испуганные глаза, и от этого запахи стали совершенно нестерпимыми, словно где-то рядом готовился невероятно огромный яблочный пирог.

Яблочный дурман совсем забивал аромат уходящего лета — теплый и земляной. Под колесами наших велосипедов похрустывали веточки и шуршали листья. Мы молчали, каждому было о чем подумать.

С ребятами мы встретились у «Сахара и Специй». Все уже ждали нас. На Сельме был совершенно потрясающий костюм единорога. Больше всего в жизни она любила Ночи Пряток. Весь год ее папа копил деньги на самый роскошный костюм. Он всегда заказывал костюм для Сельмы у одной и той же портнихи, доказавшей этой придирчивой парочке свое мастерство. Каждый костюм Сельмы неизменно оказывался лучше предыдущего. Вот и сегодня она была в очаровательном, пушистом, наверняка невероятно душном, бело-розовом одеянии, а ко лбу ее был прикреплен рог, сделанный из настоящего, коровьего, и обильно присыпанный блестками. Даже длинный хвост был как настоящий и очень приятный на ощупь.

И вела себя Сельма как лошадь, непрестанно прикладывающаяся к овсу. Она жевала и жевала, и снова жевала. Иногда она выдувала из жвачки большой, сладко пахнущий розовый пузырь.

На Гюнтере был костюм пирата, который его совершенно не волновал. Хотя иногда Гюнтер смотрел на свой резиновый крюк, надетый на руку, и очень удивлялся. К плечу его жилетки была пришита мягкая игрушка — попугайчик. Родители Гюнтера тоже очень старались, хотя он сам не понимал всей радости, которую они старались ему подарить.

Гудрун пришла в старомодном платье, в руках у нее было пять кукол.

— Ты кто? — спросила Хильде. Сельма засмеялась, и Гудрун, явно уже не в первый раз, сказала:

— Я — наш матриарх. А это мои пять мертвых детей. Видите, они в крови?

— Это вишневый сок, — сказала Сельма, принюхавшись.

Я засмеялся, и Гудрун подняла на меня свой тяжелый взгляд.

— Думаешь это смешно? Она зарезала своих детей.

— Праздничного настроения тебе не занимать.

— А то.

Она вздохнула, и мы развернулись к «Сахару и специям». Все подвернули свои мешки, чтобы их было удобнее держать и пошли к двери.

И хотя на ней висела табличка с надписью «технический перерыв», мы знали, что это лишь потому, что Рудольф решил выкурить пару сигареток подряд. Когда он открыл дверь, в зубах его и вправду была зажата самокрутка.

— Угощение или ужас! — крикнули мы, а Гюнтер зажал уши, выронил мешок, поднял его, затем снова попытался зажать уши, на третьей итерации он понял, что мы замолчали. Рудольф округлил глаза, подался назад, схватившись за сердце. Взрослые всегда вели себя так, словно мы действительно их пугаем. Сначала я думал, что с возрастом нервы их слабеют, затем, что они переигрывают, в тот же день они вызывали у меня умиление.

— С кем бы я не встретился сегодня, страшнее вас он, ребята, не будет, — сказал Рудольф. — Ты просто ужас, кровавая кукольница.

— Я не кукольница, я наш матриарх, — сказала Гудрун. — Кто вообще такая кровавая кукольница?

— Не знаю, просто хотел сделать тебе приятное.

— Так угощение или ужас? — спросила Гудрун. Рудольф вернулся с большой миской карамелек собственного изготовления и щедро отсыпал каждому из нас.

— Жду тебя завтра на работе, Бертхольд, — сказал он. А я ответил:

— Заметано, — потому что это звучало круто.

Рассевшись по велосипедам и устроив мешочки с карамельками в корзинках, мы поехали дальше, собирать нашу августовскую дань. Я потеснился, теперь, когда Хильде повзрослела, ведь со мной ездил Гюнтер.

Улов в тот день был особенно хорошим. То ли наша пятерка была по-настоящему устрашающей, то ли взрослым было жалко Гудрун и ее национальное сознание, но мешочки наши были полны. Между точками сбора сладостей, в которые превратились соседские дома, мы с Хильде урывками ввели друзей в курс дела. Мы испуганно замолкали всякий раз, когда мимо нас проезжали или пробегали другие дети, поэтому рассказ получался совсем уж невнятный, однако ребята вычленили главное.

— Так сегодня мы увидим вашего Младшего? — спросила Сельма. — Яма меня поглоти!

— Хватит уже ругаться. А что тебе в нем? — пожал плечами я.

— А то. Он же принцепс. Я никогда не видела маленьких принцепсов.

— Дура, — сказала Хильде. — Принцепсы всегда маленькие.

Сельма чуть не стукнула ее мешочком с сладостями, к слову довольно тяжелым, но я вовремя вклинился между ними, так что Сельма не потеряла управление велосипедом, а Хильде не получила за оскорбление.

— Он тоже будет вечно молодым? — спросила Гудрун. Я еще пожал плечами.

— Если вырастет из маленького до молодого. Не знаю. Пока он просто человек как человек. Как мы.

— Ты рассказывал.

Мы доверяли друзьям, история эта четыре года хранилась у них в целости и сохранности.

К одиннадцати сорока мы были на месте. Мама уже ушла, и дом был незрячий, темный. Мы вернулись, не зажигая свет, в темноте прошли в подвал.

Гюнтер крепко держал за руку Сельму, а она хихикала, только Гудрун сохраняла присущую положению серьезность.

Младший зашумел, почувствовав новых людей. Он испугался и обрадовался, но для него большинство вещей и чувств были безымянными, и он не знал, как выразить их.

Гудрун и Сельма осторожно подошли ближе, Гюнтер же ушел в дальний конец подвала, встал в угол, словно его наказали.

— А я думаю вы бы подружились, — сказала ему Сельма, но Гюнтер не отреагировал.

— Он просто стесняется, — сказала Гудрун.

Они тоже стеснялись, и я чувствовал, что Сельме до слез нашего Младшего жалко. Хотя она то и дело радостно восклицала, найдя на полу еще какую-то занимательную, блестящую вещичку, глаза ее неизменно слезились, когда она смотрела на него.

Впрочем, так же легко она переходила на смех. Ее безумие в жизни казалось очаровательным, но доставляло ей много проблем с учебой. В школе Сельма и Гюнтер сидели за одной партой, они ничего оттуда не выносили, и хотя в Бедламе право посещать школу имели все, аттестат Гюнтер не получил бы точно, а Сельма получила бы вряд ли.

Но это никого не волновало, мы все равно не могли поступать в университеты. Учились в старые времена мало и неохотно, только если учитель умел заинтересовать предметом как таковым, а не перспективами, которые он открывает.

Но вернемся к Младшему, моя Октавия, к Младшему, который имел право поступить в любой университет страны и стать кем угодно, но в четыре года знал около десяти слов.

Мы отцепили поводок, на который его посадила мама, и он кинулся обнимать нас, целовал нас с беспорядочной нежностью, а иногда и кусал, наверное, он был полон злости за то, что мы нечасто приходили.

Нам с трудом удалось его одеть. Окровавленное белое платье ему понравилось, он долго трогал кружева, а когда мы нацепили на него вуаль, он не старался ее стащить, наоборот, мир его стал чуточку интереснее.

Он еще не знал, какое разнообразие ждало его в эту ночь.

Я поцеловал Младшего в макушку.

— Сейчас будь тише.

Приложив палец к губам, я закрыл глаза. Иногда Младший понимал этот жест, иногда нет, как ему было удобно. Уже стемнело, и когда мы вышли, в случайных точках леса горело множество свечей. Они высыпали так же обильно и светло, как звезды на небе. Младший не испугался, он был заворожен этим зрелищем.

— Хильде, — сказал он. — Бертхольд.

И я понял, что нашими именами он пытается назвать самое прекрасное, что видел в мире когда-либо. Мне стало от этого щемяще грустно и как-то очень светло. Я прижал его к себе, отчасти, чтобы он не убежал навстречу приключениям, отчасти, потому что любил его.

Впрочем, Младший и не думал никуда убегать. Ошалев от впечатлений, он крутил головой, смеялся, но тесно прижимался ко мне в трепете перед огромным пространством, открывшемся ему. Может быть, он думал что спит. Хотя, наверное, у него не могло быть таких снов — откуда ему знать о том, какой мир в реальности. Мы показывали ему картинки, но Младший и представить себе на мог, насколько фотография мала по сравнению с тем, что все это время было вокруг него.

Он ходил не очень хорошо, слабо управлял своим телом, все время путался, то хромал, то семенил. С тех пор, как мама стала привязывать его, у него было всего полчаса в день на практику, когда к нему приходили мы.

— Гюнтер, — сказал я. — Извини, тебе придется ехать с Сельмой.

Гюнтер нахмурился. Возможно, в Младшем он видел своего конкурента. Я усадил Младшего на раму, потому что боялся, что он не станет держаться. Как только мы поехали, Младший издал восторженный визг, как всякий обычный ребенок, впервые пробующий нечто потрясающее.

— У тебя тоже будет велик, — сказал я. — Свой. Скоро.

Мне отчего-то захотелось плакать, дорожки между свечками, деревья и небо, все стало размытым.

— Тебя полюбят, — сказал я. — У тебя будут мама и папа. Но ты нас не забывай. Однажды, может, мы с тобой встретимся. Да?

Младший бормотал что-то невнятное, подражая тону моей речи.

— Ты забудешь свои десять варварских слов и будешь говорить на латыни. Станешь настоящим принцепсом. Очень богатым. Но мы все равно будем тебя любить.

Младший засмеялся и взял из корзинки несколько конфет, попытался съесть их прямо с обертками, понял свою ошибку и принялся разворачивать, перестав держаться. Я обхватил его поперек живота, одной рукой управляясь с велосипедом.

— Осторожнее!

Младший засмеялся, и я подумал, что здорово получилось, что он одет как девочка. Теперь если нас встретит кто-то из своих, будут думать, что мы с девчонкой. Я взял с собой его сменную одежду, чтобы переодеть у компаунда и замести следы.

Конечно, я был по-детски испуган, как все любящие шпионские истории мальчишки, и преувеличивал интерес, который проявило бы к нам государство. Принцепсы представлялись мне всеведущими и вездесущими, только я мог обыграть их на их же поле, составив идеальный план.

Хотя мой план полнился дырами, я был уверен в собственной гениальности и волновался только о случайностях, из-за которых что-то могло пойти не так.

Свечи, расставленные по лесу, закончились, это значило, что мы выехали за территорию, на которой нам положено быть. В праздник невидимая граница стала видимой. Где-то далеко за нашими спинами слышалась музыка — многие устраивали вечеринки с коктейлями и танцами. Мы же, когда пересекли границу, остались совершенно одни.

Лес еще был густым, и я решил, что это самое лучшее место, чтобы переодеть Младшего обратно в мальчишку.

Мы остановились в рощице, я слез с велосипеда и привел Младшего в порядок. Он не сопротивлялся, только удивленно охал, когда с ветки взлетала какая-нибудь птица.

— Ты сегодня хороший мальчик, — сказала Хильде.

— Твоей наградой будет жизнь, которая нам и не снилась, — сказала Гудрун.

— Я думаю, дальше лучше пойти без великов. Если что нам пригодится маневренность, вдруг придется удирать.

— Да, генерал! — ответила Сельма. Все засмеялись, но тихо-тихо, и мы пошли вперед, в запретный для нас мир. Сельма не оставила свой мешочек со сладостями в корзинке велосипеда и одну за одной поедала конфетки, оставляя за собой дорожку из фантиков.

— Ты издеваешься? — спросил я.

— Что? Нас по ним найдут?

— Да!

Хотя я, конечно, слабо представлял, как именно. Сдается мне, я сильно преувеличивал дедуктивные способности твоих собратьев.

Сельму мое замечание не остановило, только она стала изобретательнее. В конце концов, я решил, что запрещать ей поедать сладости жестоко. Кроме того, она поделилась с Младшим.

Мы шли тихо, так что шуршание фантиков в руках Сельмы казалось оглушительным.

— Ладно, — не выдержал я. — Ешь, но хотя бы то, что без упаковки.

— Эй!

— И не возмущайся так громко!

— Тихо, — сказала Гудрун. — Вы производите больше шума, чем фантики. И не думаю, что принцепсы любят погулять по лесу вечерами. Так что успокойтесь, ладно?

— Не ладно, — сказала Сельма. — Чего он мне запрещает?

— Того, — сказал я веско. Как видишь, Октавия, в одиннадцать лет мои навыки лидера, были не на высоте.

Мы прошли мимо озера, поверхность его казалась стеклянной в эту спокойную, безветренную ночь. Младший остановился, замурлыкал что-то восторженное, бросился к воде, но я перехватил его.

— Нельзя. Купаться уже холодно и не до купания нам. Будешь теперь плавать в бассейнах, как принцепс.

— Даже не верится, что он принцепс, — сказала Гудрун. — Точно как мы же.

— Хотя не совсем, — добавила Сельма. В этом зазоре и была трагедия Младшего. Он не принадлежал нашему народу и не мог принадлежать своему.

Младший указал на озеро, Хильде сказала:

— Ну, ну. Там лягушечки. Потом посмотришь, ладно?

Она взяла Младшего за другую руку, и мы повели его дальше. Он переступал через палки и камни, с интересом наклонялся к ним, так что почти вис на нас. Я попытался вспомнить себя, когда я был совсем маленьким. Каждый листик, каждая пядь земли, всякий жучок вызывали у меня любопытство, удивление и восторг. Я еще не знал, что в мире бывает выброшенная упаковка от замороженного пирога с яркой клубникой на толстом картоне, что бывает недокуренная сигарета с пятном помады на фильтре, что солнце может взглянуть на землю так, что отражение его взгляда, маленький световой кружок, прилепится ко мне, так что я проснусь раньше, чем хотел бы. Все это было потрясающим — узнавать, секунда за секундой, мир, в который меня привели. Понимать, что предметы не падают вверх, что если провести рукой по горячему — почувствуешь боль и жар.

Это потом, став взрослее, я понял, что реальность — хранилище потенциалов, что в ней возможно все и законы условны. Будучи совсем маленьким, я узнавал все, что мог о доступном мне тогда мире, еще не понимая, насколько он сложно устроен и как бесконечно изменчив.

Как и все маленькие дети, я плакал, когда мир меня обижал меня, делал мне больно с помощью острой колючки или сломанной игрушки, и смеялся, когда мир удивлял меня.

Потому что он был огромен, и каждый день я узнавал нечто новое. Младший знал свой мир, каждый его уголок был изведан, изучен, классифицирован его здоровым, но запертым в четырех стенах разумом.

Теперь Младшему открылось, что место, из которого мы приходим и куда мы уходим каждый день огромно, и мне кажется, в тот день он на нас обижался. Может быть, он думал прежде, что мы живем в таком же помещении, как и он, приходим оттуда и туда уходим.

Во всяком случае взгляд его был наполнен недетским разочарованием. Тогда я впервые понял, насколько человечны мы все, разумные, неразумные, большие и маленькие, принадлежащие к разным народам и стремящиеся к разным целям. Как человечны мы все, как можем друг друга понять, даже не используя слов.

Я много раз перешагнул через это знание на войне.

И до нее тоже, но это другая история, которую я однажды тебе расскажу.

Мы вышли из леса. Забавно, моя Октавия, в нашем крохотном городке никогда мы не покидали лес, но от компаунда принцепсов деревья отступали, словно он был заражен чем-то, что боялся воспринять лес.

За кованным, черным забором со стрельчатыми арками ворот располагался, наверное, десяток вежливо сторонившихся друг друга домиков. Все они были старинными, построенными еще в середине прошлого века. Чиновники въезжали в них, словно во временные квартиры. Это были роскошные, высокие постройки с открытыми, увитыми плющом балконами, террасами и столиками.

Уголок твоей средиземноморской родины в лесах Бедлама. Никто лучше принцепсов не умеет игнорировать реальность, в их компаунде словно бы менялась даже погода, они не обращали внимания на зимний холод, потягивая холодный чай за столиками и катаясь на лошадях, пока наемные рабочие вычищали снег с их крылец.

Компаунд производил давящее впечатление, все было слишком большим, слишком дорогим, и в то же время удивительно мрачным. Темные тона, темные окна, черные громоотводы с геральдическими лилиями и инициалами давно умерших людей, передавших свой дом следующим поколениям властителей.

Погода, как это часто бывает в Бедламе, быстро испортилась. К тому моменту, как мы дошли до компаунда, уже накрапывал дождь.

Я смотрел на эти дома, больше похожие на замки, с высокими башенками, с кованными заборчиками на крыше, чтобы и там можно было попить чай, рассуждая о мире внизу.

Была, по меркам будних дней, глубокая ночь, принцепсы, у которых сегодня не было праздника, вероятнее всего сидели дома. Но окна были пусты и темны.

— Они вправду так рано ложатся спать? — спросила Сельма.

— Они же скучные, — сказал я. — Что им еще делать?

На деревьях висели странные штуки, может ты знаешь их, а может они были модными только среди принцепсов, вынужденных жить с людьми бездны. Штуки эти были похожи на птичьи клетки, висели на цепочках и чуть покачивались. Но вместо птиц в них были заключены цветы.

Мне стало противно, потому что я считал посыл так: на вашей мерзкой земле мы не станем даже сажать цветы, она не достойна этого.

Цветы, оторванные от земли смотрелись красиво и жутко, было множество таких клеток, и нигде не было засохших растений, принцепсы следили за своими домами и заключенными в клетки садами.

Я смотрел за забор, на кружевные занавески, на высокие дома, блестящие машины и клетки с цветами, висящие на деревьях. Мне было завидно, потому что прежде я не видел ничего такого, не то чтобы красивого даже, а дорогого.

Это был мир, лишенный человеческой неряшливости, или она была сведена к минимуму. Знаешь, даже самые красивые вещи с годами получают отпечаток пребывания в нашей смертной Вселенной. Эти дома словно только что возникли из ниоткуда, и хотя я знал, что на протяжении моей жизни они были здесь всегда, я не мог в это поверить.

— Это твой дом, — прошептал я Младшему. — Мы сейчас перелезем за забор, оставим тебя там, перелезем обратно и очень быстро поднимем шум, чтобы ты не мерз, хорошо?

Ветер и дождь усиливались, я подумал, что это значит: в этом году мы избежим пожара из-за расставленных в лесу свечек.

Ветер вырвал из ворот протяжный скрип, испугавший Младшего, он прижался к нам, задрожал. Все казалось пустым, словно мы были совсем одни. Никогда еще мы не чувствовали себя такими одинокими в лесу, но как только вышли из него — чужое пространство сразу показалось нам жутковатым.

Словно бы ни один из этих домов не был населен. А если и был, то когда-то давным-давно, и теперь остались только призраки тех людей. Много лет спустя я понял, чем был вызван наш ужас. Мы не считали принцепсов за людей, как и они нас. Принцепсы являлись просто функциями, и попав туда, где были они, мы чувствовали себя в безлюдном, пришедшем в запустение месте.

Лес, полный сумасшедших людей был нам, как ты понимаешь, роднее, чем эстетика твоего народа, заключающаяся, как ты и сама знаешь, в отсутствии человеческого фактора.

Будь ты на моем месте, ты ничего такого уж страшного не увидела бы в этих красивых, высоких домах, но мне они казались маревом из другого мира, ульями для призраков.

В них было нечто величественное, но и мертвенное тоже.

— Жутковато, — сказала Гудрун.

А Сельма сказала:

— Жутковато? Да это же место, откуда на тебя непременно должна кинуться кровавая кукольница!

— Рудольф же сказал, что выдумал ее.

Младший с интересом трогал забор, удивляясь, что он холодный. К тому моменту, как я взял его, чтобы перелезть с ним через ограду, я уже не был вполне уверен, что хочу оставить брата в этом страшном месте. Но меня утешала мысль, что для него оно вполне естественно.

Но не успел я поставить ногу на перекладину, как меня отвлекла музыка. Я вздрогнул, поймал взгляд Хильде, тоже испуганный. И она слышала это. Даже Гюнтер заволновался, принялся осматриваться в поисках источника звука.

Это не была обычная музыка, моя Октавия, казалось, что ее играет ветер, а аккомпанирует ему разошедшийся дождь. Скрипы и шорохи складывались в мелодию, старомодную уже для моего детства. Лет двадцать назад, может быть, эта мелодичная песня с тоскливыми нотами могла стать хитом. Отдаленно она напоминала похоронный марш, однако в ней чувствовалась скучающая нежность старой музыки.

Сказать, что мы испугались, значит ничего не сказать. Мы искали источник звука, но он был повсюду. Само место источало мелодию.

А затем мы услышали голос. Кто-то пел о мрачном воскресенье и свечах, я не мог точно расслышать слова, потому что песня была на латыни, а этот язык никогда не давался мне легко. Обрывки слов о часах без отдыха прерывались тем же словосочетанием — мрачное воскресенье, отчего-то показавшимся мне жутким в своей бессмысленности. Хрипловатый голос, модный на сцене давным-давно, голос, который в наше время могла бы позволить себе разве что ресторанная певичка, раздавался отовсюду, словно тоже не имел источника.

И, может быть, было бы лучше, если бы мы так и не увидели существа, которое пело эту тоскливую, дождливую песню.

Я сильнее прижал к себе Младшего, не выражавшего никакого беспокойства. Наверное, все казалось ему нормальным, потому что он ничего не знал. Мы, как завороженные, стояли у ворот, слушая мелодию, а затем и голос. Словно бы не осознавали всей опасности, хотя страх был непреодолим.

А потом мы увидели ее, женщину в белом, будто светящемся в темноте платье. Она ходила, как-то странно и рывками, между деревьями, увешанными клетками-клумбами. Казалось, ноги ее не касаются земли, и она передвигается исключительно с помощью бросков в пространстве, где нет опоры.

Мы не видели ее лица, у нее была старомодная прическа, длинное платье и синяк на шее, похожий на повязанную для красоты ленту. Лицо ее казалось распухшим, так что издалека и из-за этой деформации никак нельзя было различить черты.

Она приближалась к нам стремительно, и в то же время ее путь был извилистым, она все время бросалась в стороны. Рот ее был открыт, в нем ворочался опухший язык, но я не был уверен, поет ли она или просто пытается уместить его во рту, ставшем слишком маленьким для этого языка.

Дождь превратился в ливень, под ногами у нас теперь была вязкая грязь. Я думал, что надо бежать, и в то же время тело будто бы стало ватным. Мне казалось, я охотнее упаду, чем побегу.

А потом Сельма завизжала, и это вывело нас всех из анабиоза. Мы, вовсе не думая, закричали вместе с ней, чуть опоздав, а затем, как и она, бросились бежать. Даже Гюнтер казался напуганным, и ему не пришлось подсказывать, что делать.

Только Младший мурлыкал, как ни в чем не бывало, тянулся языком к дождю, повторял мое имя. Эта женщина, думал я, его не волнует, потому что он не понимает, что она мертвая.

Я уже, конечно, передумал оставлять Младшего там, в этом страшном месте. По крайней мере, сегодня. Я прижал его к себе, и мы побежали. Я не оглядывался, но Младший смотрел через мое плечо назад, затем недовольно заверещал, и звук этот самым идеальным образом вошел в песню, издаваемую покойницей.

Она не пела, все существо ее порождало эти звуки: и голос, и мелодию, окаймлявшую его.

Мы бежали вне себя от страха, сердце в груди болезненно заколотилось, казалось, и у меня распух язык, как у той покойницы. Из носа текло, глаза слезились, видно было плохо и дышалось плохо, а Младший, который всегда был для меня почти невесомым, словно кости у него были полые, вдруг показался нестерпимо тяжелым.

Дождь застил лес перед нами, его густая пелена казалась занавеской из-за которой вот-вот покажется она. Когда Хильде споткнулась о камень и упала, я остановился, чтобы поднять ее и перехватить Младшего поудобнее. Соблазн обернуться был невероятным, и я поддался ему. Что ж, это не было самым мудрым решением за всю мою жизнь. Она стояла прямо за нами. Ее пустые, рыбьи глаза были выпучены, рот открыт. Ее близость продирала холодом, а еще она улыбалась. Мрачное воскресенье, услышал я, и это, словно заклинание, придало мне скорости. Я дернул Хильде за руку, другой рукой прижимая к себе Младшего, явно не понимающего, почему все так нервничают и визжавшего от недовольства. Не знаю, каким чудом мне удалось его удержать. Хильде вцепилась в меня так сильно, что еще неделю не сходили с моих ладоней кровавые полумесяцы, которые она оставила.

Мы оказались в лесу. Я видел Сельму, Гудрун и Гюнтера, они бежали чуть впереди, и я старался не терять их из виду.

Я подумал, что лес защитит нас от покойницы, и даже чуть сбавил темп. Горло раздирало от боли, дыхание казалось мне непревзойденным мастерством, которое я потерял.

— Не расслабляйся, — я дернул Хильде за руку. Пальцы ее так дрожали, что было понятно — расслабляться она, безусловно, не собиралась. Друзья впереди тоже чуть замедлили бег. Младший издал визг радости, снова увидев озеро, и посмотрел в его сторону. Я тоже посмотрел, так-то.

Она стояла у самой воды, а затем резко обернулась, но я уже не успел рассмотреть ее лица. Хильде, издав визг, первой пустилась бежать, утянув меня за собой.

Мы, не сговариваясь, оставили свои велосипеды — залезать на них было слишком долго, это могло стоить нам жизней. Покойница то и дело мелькала за деревьями, иногда перед нами, иногда справа или слева, вынуждая нас постоянно менять направление.

Я не знаю, каким образом мы в конечном итоге добежали до моего дома, каким образом открыли дверь, каким образом закрыли ее. Мы впятером навалились на нее и принялись с упоением дышать.

От дождя мы были мокрые насквозь, и все же нам было жарко. Младший заплакал, понимая, что прогулка закончилась. Он не знал, чего только что избежал. Я приподнял руку Хильде, на ее часах было полпервого — тридцать минут до маминого прихода.

Никогда еще я так ее не ждал.

Я развернулся и закрыл на цепочку дверь, защелкнул все замки. Некоторое время мы стояли молча, потом я понял, что Младший не бежал и, наверное, очень замерз от дождя. Нужно было укрыть его и напоить горячим чаем, пока не вернулась мама.

А потом вернуть туда, откуда мы думали, что забрали его навсегда.

Какая-то часть меня была даже рада, Октавия, что мой брат остается дома. Я не осуждал эту часть, как ты осудила бы. Просто чувства мои были в тот момент чрезвычайно сложны, я находился в смятении.

Гудрун сказала:

— Так. Я позвоню маме и скажу, что остаюсь у вас на ночь.

— А я папе, — сказала Сельма. — И маме Гюнтера.

Гюнтер ничего не сказал, он прижимал руки к шее, ощущая барабанный бой артерий.

— Сейчас сделаю тебе сладкого чаю, — сказал я Младшему. Мы с Хильде отправились на кухню, пока девочки пошли звонить, взяв с собой Гюнтера.

— Нужно дать им пижамы, — сказала Хильде.

— Ага.

— И погреть Младшего.

— Я знаю.

— И в подвал его отвести.

— Обратно.

Хильде нахмурилась, потом сказала:

— Мы попробуем еще раз. В следующем году.

Я заварил для Младшего сладкий чай, и он пил его с жадностью, пока я смотрел на него с сожалением. Мой гениальный план провалился.

Я оставил Младшего с Хильде, подошел к двери и посмотрел в глазок. Покойницы там не было, хотя на секунду мне показалось, что между деревьями мелькнуло нечто белое.

Мы даже успели искупать Младшего и переодеть его до маминого прихода. Оставляя его в подвале, я чувствовал себя предателем.

— Зато он мир посмотрел, — сказала Сельма.

Мы все дрожали. Такими и застала нас мама. Когда она постучала в дверь, мы впятером закричали. Мы рассказали ей про призрака, умолчав о нашем путешествии с Младшим и его целях.

Она улыбнулась и достала из холодильника пирог.

Глава 7

Я выключил фонарик, а она все еще смотрела на меня в темноте, затем взяла меня за руку каким-то отчаянным движением.

Она казалась ни то испуганной, ни то виноватой — в темноте было не различить. Ее губы шевельнулись, но она не произнесла ни звука, а потом принялась расплетать свои высохшие в тепле косы.

Некоторое время мы молчали. Я смотрел на подвал и думал, как сильно может измениться место, где разворачивалась величайшая драма моего детства. Я положил руку на пол, почувствовав холод, и мне показалось, что крохотные иглы входят мне под кожу, я отдернул руку.

В темноте вещи становятся опасными, так как неопределенность возрастает.

Наконец, Октавия сказала:

— Мне так жаль, Аэций.

Я молчал. Никогда не понимал, что нужно говорить, когда твои слова вызывают к жизни эту неловкую формулу «мне так жаль». Мне тоже? Да, спасибо? Все слова казались неподходящими.

Октавия спросила:

— Как ты думаешь, вы вправду видели призрака?

Я покачал головой.

— Думаю, наш бог решил над нами подшутить.

Она не спрашивала, что было дальше. И хотя взгляд ее казался мне любопытным, она не позволяла себе попросить меня закончить историю.

— В конце концов, для этого и существовала Ночь Пряток. Только в тот момент мы об этом не думали. Мы испугались, и все пропало.

Я лег на матрац, а она осталась сидеть.

— Это была история о том, как я не смог справиться с собственной мечтой. Наш безумный бог учит тому, что не все сбывшиеся желания приносят радость, а мир неизмеримо сложен, скрытые риски существуют в каждой мысли.

Она коснулась моего лица, ладони ее были теплыми, а пальцы холодными. Они скользили по моему рту, словно Октавия была глуха и пыталась читать по губам. Долгое время мы и вправду не могли услышать друг друга, слишком разный у нас был опыт, слишком разная ментальность, и мы могли опираться лишь на обостренную, обнаженную человечность — люди обладают инвариантной мимикой для выражения базовых эмоций: страха, гнева, нежности, интереса.

Теперь мы стали друзьями, у нас были общие интересы, общий опыт, общая жизнь, однако и сейчас оставались вещи, которые мы не могли друг о друге понять.

— Я не хочу, чтобы ты думала, что у меня было несчастное детство, — сказал я, наконец. — Это не так. Было множество счастливых дней. Больше, чем плохих.

— Я понимаю. На самом деле я тебе даже немного завидую. У тебя были хорошие, верные друзья. Я говорю это, как человек, друживший только со своими родственниками.

— Психоаналитики сказали бы, что у тебя нет базового доверия к миру.

Она нахмурилась, а потом сказала:

— Я не понимаю, почему она так поступила с твоим братом. Когда Дигна только на пять минут забрала у меня Марциана тем вечером, когда он появился на свет, мне казалось, что сердце мое унесли вместе с ним. Когда Атилия в первый раз в жизни подвернула ногу, я думала, что сойду с ума оттого, что моей девочке пришлось испытать сильную боль.

Я испытал к ней нежность, теплое, щемящее и опустошающее чувство. Она любила часть меня, моих детей, так, как в этом когда-то нуждался я. Но я знал ответ на ее вопрос, на самом деле он был очень простым.

— Потому что он был принцепсом.

— Марциан и Атилия принадлежат твоему народу.

— Это другое. У нее были мы. И, наверное, она пыталась уберечь нас.

Октавия легла рядом со мной. Мы взялись за руки и переплели пальцы, словно сидели вместе в театре и одинаково заволновались за персонажей в кульминационный момент.

— Но мне нравится, что ты рассказываешь про своих друзей, про людей вообще, про владельца кафе, к примеру. Это особое место.

— Да. Маленький городок, все всех знают, все помогают друг другу по мере сил. А что вы о нас думали?

— Что шестьдесят процентов населения — манифестировавшие серийные убийцы. Сорок — выжидают.

— Изнутри все было не так. Может, мне кажется, что большинство людей там, где я вырос, были мне добрыми соседями, потому что детство вообще воспринимается в более светлых красках, чем последующая жизнь, но я бы не хотел родиться и вырасти в другом месте.

— А я бы иногда хотела, — сказала она. Октавия меня удивила, я сильнее сжал ее руку, чтобы понять, с ней ли разговариваю. Она была одержима своей роскошной кровью, историей своего народа, и мне стало странно слышать от нее, что она хотела бы чего-то иного.

Октавия нахмурилась, словно сама была смущена своими словами.

— Понимаешь, это мир без теней. Тот, в котором я выросла. Все покупается и продается, ты человек только пока у тебя есть происхождение или деньги. Я никогда этого не теряла, но видела, как теряют другие. Ты никому не нужен, если ты бесперспективен. Да никто никому не нужен. Мишура и блестки, и хорошенькие вещи, красивые девушки, богатые мужчины, стереотипные развлечения. Мы — нация несчастных людей, возводящих в культ свой способ быть несчастными. Те дома, к которым вы пришли, я знаю, как жили в них люди. Мужья, убивающиеся из-за краха своей карьеры, потому что нет ничего хуже, чем попасть в Бедлам, их жены, покупающие белье и выпивающие разноцветные таблетки в ванной, чтобы хватило сил улыбаться на встречах с другими такими же, дети, которые бунтуют против своих родителей, считая, что не станут такими же как они, а потом сами находят хорошую должность или выигрышную партию. Нет ничего бесценного, все, чего ты добиваешься стоит выбросить на помойку, если ты не можешь больше. Если не предашь всех вокруг и самого себя, не станешь никем, а чтобы не чувствовать, твой доктор пропишет тебе снотворное, потому что восемь часов сна позволят тебе быть продуктивнее. Но все это, в конечном итоге, не имеет никакого смысла. Это очень тоскливый мир. Безупречно прекрасный и смертельно грустный. И мне жаль, что мы не умеем оставаться людьми, обладая всем. А вы, ничем не обладая, умеете не превращаться в зверей.

— Не забывай, у нас все-таки есть серийные убийцы.

Но Октавия продолжила:

— И я точно знаю, что чувствовал господин Гай.

Она замолчала, но я попросил ее:

— Тогда расскажи.

Она встала, взяв наше одеяло, накинув его на себя, чтобы скрыть наготу, прошлась по подвалу, остановившись там, где был привязан когда-то Младший. Это было безошибочно больно.

— Ему оказалось здесь мучительно скучно, как и везде, с самого детства. Он выкуривал ровно три сигареты в день, за завтраком, за ужином и перед сном, но этого катастрофически не хватало, чтобы расслабиться, а кофе по-настоящему не бодрил. Его жена ему надоела, он знал о ее молодом любовнике, и его даже не волновало, собственных ли детей он воспитывает. В конце концов, гораздо важнее выглядеть, как хорошая семья, чем быть ей. Ему было нестерпимо скучно с женой, балансирующей между набором веса и нездоровой худобой из-за таблеток, с детьми, перед которыми ему было стыдно, потому что он ничего из себя не представлял, с коллегами, чувства которых настолько мало отличались от его собственных, что становилось неловко. А потом он увидел твою маму. Безусловно, она была очень красива. Наверняка, в ней было нечто от звезды Массилии середины прошлого века, из тех, которые томно курили сигарету за сигаретой, разбивая свою жизнь в гонке за славой и мужчинами. Такие трагические девочки, погибающие в мире шоу-бизнеса, киногероини. Другую бы он не захотел, потому что даже его фантазии были обусловлены культурной индустрией. Она немножко его пугала, потому что она сумасшедшая. Она немножко его смешила, провинциалка, никогда не бывавшая в Городе. Он был даже рад, когда она забеременела, словно бы так отомстил своей жене, в которой никогда не был уверен. Он давал ей деньги и делал дорогие подарки, даже позволил ей сохранить дом, раз уж она так об этом мечтала. А потом император, мой отец, позвонил ему и предложил место получше. Большой город, может быть даже имелись перспективы карьерного роста, и, знаешь, он даже не вспомнил о ней, когда уезжал. Потому что она значила для него не больше, чем коробочка с таблетками, которые помогают забыться. Всегда можно купить новые. Они ничего не стоят. Люди из провинции, варвары, безумные животные, кто вообще стал бы думать о том, как сложится ее жизнь, когда он уедет?

Октавия расхаживала по подвалу, словно бы слова ее не давали ей остановить движение, были механически связаны с ним. Она говорила со страстной яростью, с осуждением, отозвавшимся во мне, облегчившим боль, которой, мне казалось, я уже давно не чувствую. Я был ей благодарен, однако в то же время она говорила, как представительница этого народа, изнутри системы, которую я хотел уничтожить. Она была частью этого.

Я вдруг испытал прилив желания такого сильного, что в голове зашумело. Когда она подошла ближе, я притянул ее к себе, повалил на кровать, и она прежде, чем я отследил собственное движение, оказалась подо мной. Глаза у нее были испуганные, большие, а губы дрожали, затем она оскалила зубы, словно готова была укусить меня. Я остановился, ее страх отрезвил меня, не позволил мне вернуться в самое начало.

— Прости, — начал я, но договорить не успел. Она поцеловала меня. Это был долгий, нежный и отчаянный поцелуй, словно бы он впервые случился между нами. Октавия обняла меня за шею, это было разрешением, которое она не могла произнести вслух.

Я чувствовал болезненное желание, совершенно непохожее на то, что возникало между нами обычно. Мы оба привыкли к нежности, к опасности любовной игры, во время которой старались быть бережными друг с другом. Оглушающий ужас, накрывавший нас обоих, отступил.

Я хотел взять ее здесь и сейчас, мою женщину в моем давнем, забытом доме. Я хотел, чтобы она стала моей здесь, в этом подвале, с которым связано столько детской боли. Словно если я буду с ней, матерью моих детей и принцепской императрицей, здесь, это нечто изменит в событиях, которые давным-давно произошли, прошли и исчезли, будто их и вовсе не было все эти годы, а теперь они встали передо мной, и я не мог отогнать их.

Маленький мальчик Бертхольд никогда не узнает, кем стал Аэций.

Я знал и чего хотела она. Это было чувство совсем иной природы, но такое же сильное. Она хотела отстраниться от того, что втайне ненавидела, хотела избавиться от коллективной вины своего народа, и символическая близость со мной была переходом на другую сторону, капитуляцией.

Она хотела почувствовать, что она не тот человек, который причастен к тому, как протекала жизнь здесь — не только моя, жизнь людей, которых она не знала вовсе и перед которыми испытывала вину. Было глупо пытаться забыться, предаться физической любви, чтобы исправить в себе что-то, у нас не было инструментов для изменения прошлого.

Она была одной из них, и я хотел получить ее, как будто недостаточно было двадцати лет жизни, двоих детей, любви и дружбы.

У бессознательного, как говорят, нет разницы между фантазией и реальностью. Мне казалось, что все происходит между нами в самый первый раз. И теперь в этом не было насилия. Когда я был с ней в тот день, я узнал, что до меня у нее не было мужчин. Меня это удивило, я ничего не знал о ней и считал, что знатные принцепсы заводят множество любовников просто от скуки. Теперь я знал о ней почти все, знал, что она с детства боялась близости, что она не холодна, но отстранена, и что даже в моменты нестерпимого желания она ощущает себя неловко, и ей хочется убежать и спрятаться.

Я знал, что она хрупкая, болезненно-нервная и может расплакаться, если ее целовать.

Она помогла мне успокоить мою страну и дала жизнь двоим моим детям. Все эти вещи были со мной, и в то же время их не существовало.

Она была женщиной из народа, который однажды пришел на нашу землю и с тех пор не оставлял нас.

Я стянул с нее одеяло, и она тут же обняла меня крепче, словно не могла терпеть, что я смотрю на нее обнаженную, прижалась ближе. Дыхание ее было быстрым и сбивчивым. Мне хотелось войти в нее резко и без подготовки, но я понимал, что то, что между нами происходит — любовь, а не ненависть, даже если кажется иначе.

Она гладила меня, пальцы ее дрожали, я слышал ее шепот, она называла меня то Аэцием, то Бертхольдом. Я трогал и целовал ее грудь, ощущая, как нежность ее переходит в страсть. Она оставляла поцелуй за поцелуем по линии моих ключиц, словно одаривала меня чем-то, украшением или шрамом. Ее пальцы скользили по мне, считали родинки и ребра, танцевали между лопаток. Я целовал ее живот, где под тонкой кожей было темное, тайное пространство, где зарождалась и росла жизнь в те времена, когда она носила моих детей.

Я раздвинул ей ноги, подался вперед, чувствуя, что она влажная, и когда Октавия издала тихий, едва слышный мне всхлип, я вошел в нее. У нее было это удивительное свойство — при всей ее стыдливости в постели, словно она так и осталась девственницей, Октавия принимала меня с восторгом и нежностью, будто ничто и никогда не приносило ей столько физического удовольствия, как момент нашего соединения.

И даже сейчас, когда я был порывистым, намного более резким, чем обычно, она уткнулась мне в плечо, чтобы я не увидел удовольствия на ее лице.

Каждое мое движение словно утверждало мое право на нее, принцепскую женщину, чужую женщину из чужой жизни, которую я любил.

Она целовала меня в шею, затем замирала, и я слышал, как она тихо стонет подо мной, так что отстранись я чуть сильнее, и этот звук стал бы почти неразличимым. Я трогал ее и целовал, утверждая в реальности каждый сантиметр ее кожи. Я вдруг подумал, а вдруг все это — моя бесплотная эротическая фантазия.

Я беру принцепскую императрицу, и она называет меня по имени, влажная внутри, нежная, любящая. Октавия вдруг отстранилась и посмотрела на меня, долго и пристально, словно хотела запомнить мое лицо.

— Я люблю тебя, — сказала она, и вышло неожиданно серьезно, несмотря на ее срывающийся голос.

— Я тоже тебя люблю, Октавия.

Но когда я поцеловал ее, она ответила ласково и быстро, отвернулась, подставляя мне шею. Я подумал, мы ведь в подвале, где моя мать держала взаперти брата. От этой мысли стало не плохо, а наоборот обжигающе горячо, в этом был некий тайный порок, спрятанное, скрытое, недозволенное.

Я входил в нее снова и снова, забывшись от удовольствия, которое приносило мне обладание ей, не только моей женой, но и женщиной чужого бога.

Она кончила первой, тело ее напряглось так хорошо знакомым мне образом, и она сильно-сильно зажмурилась, словно бы ее охватил спазм боли, я почувствовал, как тесно стало у нее внутри, и удовольствие, которое я испытывал от близости, завершилось оглушительной разрядкой.

Некоторое время мы лежали неподвижно, тяжело дышали, едва понимая, где находимся. Мне не хотелось покидать ее. Человек одинок, причем одинок исключительно, но в такие моменты, ощущая ее дыхание и биение ее сердца, как свое, я мог об этом не думать.

А ведь счастье и заключается в том, чтобы хоть иногда про это забывать.

— Я люблю тебя, Октавия, — повторил я. И она не сказала ничего резкого, хотя глаза ее на секунду стали такими. Она поцеловала меня в щеку, затем в висок.

Она не хотела высвободиться, и еще некоторое время я перебирал ее волосы, целовал в макушку, а она касалась кончиком носа моей шеи, это была неосознанная, человеческая ласка, очень простая.

В конце концов, пришлось ее отпустить. Она покинула меня, уже не стесняясь своей наготы, прошла к платью, достала из кармана круглую лавандово-белую полосатую коробочку с вензелями, выудила оттуда таблетку и положила ее под язык.

Она не могла спать вне дома, оттого пользовалась снотворным в поездках.

Я смотрел на нее, на ее полную грудь, на серебряную коробочку с таблетками в ее руках, на блеск моего семени между ее бедер, на поджатые от холода пальцы ног.

И я понял: это были те же таблетки, о которых она говорила. Только Октавия принимала их редко.

Она вернулась ко мне, и я услышал, прикасаясь губами к ее шее, как замедлилось ее испуганное сердце. Когда она легла рядом, я накрыл ее одеялом. Октавия смотрела на меня, как маленькая девочка в ожидании сна.

И я сказал ей:

— А сейчас расскажу еще немного.

Глава 8

Никогда еще я не чувствовал такого разочарования в жизни, такой глубокой, взрослой и осознанной печали, тянувшей меня вниз, туда, где все человеческие свершения, в конечном счете, обращаются в прах.

Сердце, казалось, покинуло меня на некоторое время, и я ощутил томительную и жгучую боль в глубине груди.

Она сказала:

— Садись, Бертхольд.

Я сказал:

— Подождите, это же правильный ответ. Я практически уверен, что нигде не ошибся. Математика инвариантна.

— Садись, Бертхольд, на следующем занятии исправишь свою оценку.

— Но я не мог ошибиться! Я вычислял все по формуле! Вот она.

Я указал на табличку над доской, и госпожа Вигберг вздохнула, задумчиво посмотрела в журнал, покрутила в пальцах карандаш, а затем повторила.

— Сядь, пожалуйста.

У нее всегда был усталый, неврастеничный вид, а руки сильно дрожали. Ей было хорошо за пятьдесят, на переменах она курила удушливые сигареты в учительской. Но математиком она была отличным. Она взяла от имперской системы образования для людей бездны все, что ей было позволено. Как ты понимаешь, учителя в Бедламе были, их обучали в вечерней школе, где программа никогда не выходила за рамки одиннадцати классов и, по сути, они мало что могли дать детям.

Госпожа Вигберг, однако, была не такой. У нее имелось желание знать, такое сильное, какого я ни у кого не видел ни до, ни после. Никто не запрещал нам учиться по книгам, просто специализированную литературу было сложно достать. Мало кто стремился обогатить посредников и преодолеть множество препятствий, чтобы с трудом и самостоятельно усваивать знания, которые никогда не смогут быть реализованы — мы не имели права заниматься научной работой и, конечно, не имели ученых степеней.

Но госпожа Вигберг, как я уже сказал, была не такой. Империя того времени многое потеряла, не дав ей стать настоящим ученым. Формулы и цифры были для нее словно люди для доктора — она знала их изнутри и умела заставить функционировать правильно.

Меня самого математика скорее пугала. Числа — вечно изменяющиеся абстракции. Однако я был так восхищен госпожой Вигберг, что неизменно посещал ее кружок, где она давала нам знания сверх школьной программы. Я учился хорошо, не столько потому, что был увлечен, сколько потому, что хотел впечатлить ее.

Были у нее и свои странности, как у каждого из нас. Она утверждала волновую форму жизни и предполагала, что человечество перейдет в состояние, где сможет творить великие изменения во многомерном пространстве.

Мне казалось, будто она владеет тайными знаниями, я был восхищен ее упорством, и это госпожу Вигберг я вспоминал множество раз, когда перечислял в минуту слабости и тоски, за что я сражаюсь.

Ты, наверное, уже догадалась, почему закон о всеобщем праве на высшее образование назван законом Вигберг.

Словом, ты и представить себе не можешь мою боль, когда я ошибся в простейшем, программном уравнении и из гордости не желал видеть свою ошибку.

Я сел на место, в ушах у меня шумело, и я чувствовал, что мой мир рухнул. Гудрун локтем передвинула ко мне тетрадный лист, на нем было написано:

«Ты облажался».

Я написал ей:

«Как ты на физкультуре».

А она написала:

«Это потому, что жизнь тяжела, и мы все умрем».

Я не удержался, тихонько засмеялся, и госпожа Вигберг сказала:

— Ничего смешного, Бертхольд. Я бы на твоем месте чувствовала себя отвратительно.

От этого мне, конечно, легче не стало. Определенно, состоялся крайне неудачный день, и я ощущал это со всей ясностью. Прошла неделя с Ночи Пряток, мы, по зрелому измышлению, решили, что пугаться не стоило, однако все равно не могли засыпать без света.

Младший заболел, и хотя мама лечила его, лучше не становилось. Она достала, через своих знакомых, работавших медсестрами в больнице, редкие лекарства. В последний раз у нас в городе болел человек два года назад. Он не умер, но изменился. Я не знал, как болеют принцепсы. И в тот день я совершенно не думал об этом. В детстве все воспринимается иначе, я полагал, что если с Младшим случилось страшное, редкое, почти невозможное, это значит, что он справится, как тот, кто болел два года назад. Я не знал исключений из этого правила.

Словом, я не считал, что стоит об этом волноваться. Дети могут быть очень прозорливыми в одном и совершенно слепыми в другом. Ничто не волновало меня больше, чем неудовлетворительная оценка по математике и равнодушный вид госпожи Вигберг.

В школе я был скорее крутым, чем неудачником. Я учился хорошо, любил пообщаться и легко придумывал дурацкие планы, касавшиеся, в основном, срывов дежурства параллельного класса. Пару раз, разрабатывая особенно сложные проекты, я чувствовал себя звездой, потому что все слушались меня и брали на себя роли, которые им предлагал я.

Это были моменты великой радости, но они не были долгими. У нас в классе не имелось сколь-нибудь явных лидеров, все были разбиты на свои компании, иногда с удовольствием пересекавшиеся, иногда с ожесточением враждовавшие.

Школу я вспоминаю, как бурное плавание, где за триумфом непременно следовало падение. Я услышал шипение за спиной, обернулся. Через три парты от меня Сельма посылала мне воздушные поцелуи и невербальные уверения в том, что я все равно классный. Я был благодарен ей, однако ее самоотверженность привела к ее же падению, Сельму вызвали к доске.

Она прошла мимо меня в своей короткой юбке с рассыпанными по ней самым неаккуратным образом блестками, слетавшими с ткани при каждом шаге (к концу дня их не оставалось вовсе).

У доски она подпрыгивала, записывая пример, и настроение у меня вдруг стало чуточку лучше. Я обернулся и увидел, как Гюнтер водит пальцем в тетради, словно копируя движения тех, кто записывал пример вместе с Сельмой. Гюнтер никогда ничего не писал, витал в облаках целый урок, но иногда вид у него вдруг делался такой внимательный, словно он понимал больше нашего.

— Бертхольд, если ты считаешь, что можно расслабиться и глазеть по сторонам получив одну двойку, я поставлю тебе следующую.

Так я вернулся к примеру. Сельма, разумеется, ничего не решила. Она болтала о погоде, выкройках из журнала и о том, что апельсины бывают рыжие снаружи и красные внутри, пока не завоевала свою двойку. И хотя я показывал ей решение, написанное крупными буквами на листке, где мы переписывались с Гудрун, она совершенно не обратила на меня внимания.

После урока я спросил ее, почему, и она выдала глубокомысленную фразу:

— Потому что в пятом классе поздно поворачивать назад.

Госпожа Вигберг сказала, что мы разочаровали ее, и отпустила нас чуть раньше. В этом было ее обычное пятничное милосердие, однако она никогда не могла позволить себе отпустить нас без сопроводительного замечания. После уроков мы всегда уходили очень быстро, потому что мне и Хильде нужно было спешить, чтобы успеть проведать Младшего. Пока все еще собирали рюкзаки и толпились в классе, мы уже неслись по еще пустому коридору, готовому наполниться шумом, словно побережье за минуту до того, как на него обрушится волна.

Мы пробежали мимо Алариха из параллельно класса, стоявшего у лестницы и смотревшего вниз, словно он только что уронил туда монетку. Он повторял:

— Выйди из класса вон, выйди из класса вон, из класса выйди вон.

Так я понял, что у них была литература, и господин Ламмберт опять не в духе.

— Выйди из класса вон, выйди из класса, выйди, выйди, — неслось нам вслед, пока мы сбегали по лестнице вниз, и эхо подхватывало голос Алариха, било его о стены и ступени. На первом этаже я остановился перед классом рисования. Дверь была открыта, и я сразу увидел Хильде. Она, словно почувствовав мой взгляд, мотнула головой, и туго заплетенные косички хлестнули ее по плечам. Я подмигнул ей, и она высунула язык. Листок на мольберте, кстати сделанном одним из мальчишек нашего класса на уроке труда, был испачкан фиолетовым. Наверное, она рисовала сирень. Без особенного энтузиазма Хильде ставила пятно за пятном, а затем припечатала пальцем краску, я вовсе не понял, зачем. Прозвенел звонок, оглушительно, на всю школу. Я порадовался, что лето только закончилось, и еще не нужно было толпиться в раздевалке, чтобы вырвать свою куртку в этом побоище, где никто никого не щадит, стремясь быстрее воссоединиться со своими вещами.

Говорили, однажды там затоптали мальчика насмерть. Я, конечно, был уверен в том, что это правда.

Как только прозвенел звонок, Хильде пробормотала:

— Спасибо за урок, до свидания, — и вылетела из класса, я схватил ее за руку, и мы побежали дальше. Сельма, Гудрун и Гюнтер воспринимали наши забеги, как развлечение, они оскорблялись, если кто-то покидал школу быстрее нас, для них было важно первыми переступить порог, и они никому не отдавали победу.

Для нас с Хильде каждая минута была дорога потому, что она принадлежала Младшему.

Мы вскочили на велосипеды прежде, чем младшеклассники, друзья Хильде, даже показались у дверей. Я крутил педали, что было сил. После школы Гюнтера брала на себя Сельма, поэтому она всегда отставала.

Мы ехали сквозь наш готовящийся к зиме городок, по тропинкам между деревьями и домами, ощущая запах приближающихся холодов в попутном ветре и выхватывая пятно за пятном белизну вывешенного сушиться белья.

В этом была потрясающая свобода. Старички, наслаждавшиеся пивом и игравшие в кости, женщины с маленькими детьми, лающие нам вслед собаки, все это было частью моего огромного дома.

Двойка почти перестала меня волновать, потому что я знал, что необязательно даже, чтобы нечто происходило — мир вокруг все равно будет радовать меня меня. Я любил эти дни, когда он останавливался в своем вращении, искажении, изменении. Мир не разбухал и не сужался, не становился бесформенным, и контуры его не резали глаз.

Работали константы, согласно которым облака плыли по голубому небу, а ступеньки на каждом крыльце не убывали и не прибавлялись.

— Пока! — крикнула Сельма. Она первой сворачивала, чтобы довезти до дома Гюнтера.

Мы крикнули ей наше прощание, не вполне уверенные, что ветер донес его. Минут через пять свернула Гудрун, и мы знали, что дом совсем близко.

— Встретимся вечером! — крикнула Гудрун. — Возможно!

Я обернулся, помахал ей, лихо управляясь с рулем одной рукой, а через пару минут мы с Хильде затормозили у забора и завели наши велосипеды во двор, как усталых коней в стойло. Хильде прижала руки к горячим щекам и оставила фиолетовое пятно от краски. Я облизнул палец и стер мазок, это была крохотная пауза, во время которой мы успели чуточку отдышаться, затем снова побежали. Вломившись в подвал, мы не услышали голоса Младшего, зато услышали его дыхание. Оно было хриплым, по-особенному жутким. Он лежал на полу, свернувшись в одеялах, словно в гнезде. Игрушки, которые мы прятали для него в шкатулках, были нетронуты. Мы сразу поняли, что ему плохо по-особенному, не так, как вчера и позавчера. Какой мелкой обидой показалась мне тогда двойка. Я разозлился на бога за то, что он подшутил над нами в тот день, Младший остался у нас и Младший заболел.

На самом деле, конечно, виноват во всем был я. Я разозлился на бога, потому что разозлился на самого себя. Мне захотелось разбить что-нибудь, ударить кого-то, хоть как-то выместить свой гнев, но вместо этого я, одновременно с Хильде, сделал пару шагов к Младшему. Мы с сестрой переглянулись, и я подумал, что мы оба все понимаем. Две одинаковые слезинки набухли у Хильде в уголках глаз. Толстые, глотающие свет лампы над нами.

Я осторожно присел на пол.

— Младший, — позвал я. Он не откликнулся, и в первый момент мне пришла страшная мысль — он уже мертв, только потом я понял, что слышу его дыхание. Я осторожно протянул руку, погладил его по волосам. У Младшего был сильный жар, он был такой мокрый, что казалось, окунул голову в воду.

— Младший, милый, проснись, пожалуйста, — попросила Хильде.

— Не тревожь его. Ему нужно отдохнуть.

Но нам обоим было страшно, что это последний раз, когда мы видим его. Что мы даже не успеем с ним попрощаться. Я понял, что тоже плачу. Слезы были горячими, солеными, но у меня не хватало духа их стереть, потому что это значило бы, что я не могу быть сильным.

А я мог. Младший вдруг открыл глаза. Взгляд у него был лихорадочный, словно он нас не совсем узнавал. В его и без того мутном мире от температуры все совсем расплылось. Я крепко обнял его, но он не ответил, затем закашлялся, вцепившись в меня, словно только за меня мог ухватиться, чтобы не сорваться куда-то вниз, не погибнуть. Его ногти больно впились мне в плечи, я задрожал.

— Младший, — сказал я, — мама дает тебе таблетки? Маленькие белые штучки, кругленькие и горькие. Мама лечит тебя?

Он, конечно, не ответил мне. Кожа его казалась бумажно-тонкой, горящие, человеческие глаза на этом лице были ошибкой. Младший был рисунком отчаянного художника, исчезающе-хрупким и гениальным в своей подробности. Это было лицо человека, который скоро умрет.

Мы сразу это поняли. Я не знаю каким образом, ведь в единственный раз, когда мы столкнулись со смертью, человека не стало очень быстро, а после мы уже никогда не увидели его лица.

Наверное, это было инстинктивное знание, доступное всем человеческим существам. Оно просто пришло к нам, и больше мы ничем не могли себя обмануть. Я сходил наверх, принес ему жаропонижающее, с трудом упросил проглотить таблетку, налил вкусный, красный сироп от кашля, ровно такой два года назад, наверное, пил тот человек, что пережил свою болезнь. Я сменил воду в графине из которого пил Младший и добавил туда лимон. Все это время я был в какой-то прострации, даже слезы перестали течь.

А потом я увидел у себя на воротнике, там, куда утыкался Младший, желтое, гнойное пятно. Я тогда только поднялся наверх, раздумывая, что еще могу сделать хорошего, при этом как можно меньше времени проведя в подвале.

Увидев это страшное пятно, пятно означающее нечто очень-очень плохое, я сел прямо на пол и зарыдал самым громким, детским и позорным образом. Я думал, что давно преодолел это, я так не плакал даже когда умер папа. Теперь же я будто горевал о них обоих — моем отце и моем брате. Через несколько минут я пришел в себя и спустился вниз. Хильде обнимала Младшего. Я подошел к ним, постоял рядом, словно бы не существуя здесь, словно я ни к чему не был причастен.

Затем я опустился на колени и крепко обнял Младшего. Он так дрожал, что мне казалось, я не смогу его удержать. Так мы просидели все оставшееся время до прихода мамы. Это был первый раз, когда за временем следил я.

— Нам нужно уходить, — сказал я.

— Какая уже разница, — ответила Хильде, и эти слова больно воткнулись мне в сердце.

— Лучше, чтобы она не знала, что мы тут были, — сказал я. Мне еще не было понятно, почему так лучше, но я подумал, что от осторожного поступка точно не будет хуже.

А еще мне казалось, что я не выдержу больше и минуты с Младшим, мне было горько, больно, страшно. Я ощущал себя трусом, а кроме того каким-то маленьким, много меньше, чем обычно.

Я поцеловал Младшего в лоб, не зная, влажный он от его пота или от моих слез. Я взял Хильде за руку, тянул ее, как в раннем детстве, когда пора было идти домой. Но какая огромная была разница между радостью и усталостью от прогулки и этим невыразимым чувством беспомощности перед смертью. А реакция одинаковая. Надо же, подумал я.

Мы поднимались по лестнице, слушая, как мама поворачивает ключ в замке. Нам не хотелось здороваться с ней, а когда она пришла в комнату, мы сказали, что очень устали.

Мы и вправду очень устали. Хильде плакала, уткнувшись в подушку, в этом было нечто подсмотренное в подростковых сериалах и журналах. В такой момент, подумал я, срабатывают воспоминания о том, как делать это красиво и социально приемлемо. И сам я был хорош — отстраненно наблюдал за Хильде, словно нас вправду разделял экран.

Мне казалось, что Хильде не видит меня и вообще не знает, что я здесь. Мне казалось, что меня вообще никто не увидит. Так было намного проще — просто не быть.

Я положил руку ей на спину, чувствовал каждый ее всхлип. Где-то внутри нее тоже были легкие. Здоровые, живые. Болезнь легких убивала сейчас моего брата. Такой маленький шанс заболеть, один на тысячу, а может и один на миллион.

Я был убежден, что Хильде не чувствует моего прикосновения.

Я не знаю, сколько времени мы провели так, в какой-то момент я встал, не до конца понимая, что делаю, и пошел в мамину комнату. Она колдовала над ужином, и я слышал ее пение, оно доносилось с кухни. Пахло лимонным кремом и отварной кукурузой. Я подумал, какой вкусный будет ужин.

Я вошел в ее комнату, сел на кровать, покрытую синим покрывалом и взял блестящий, словно лакированный, телефон, принялся крутить диск.

Сначала я позвонил Гудрун и сказал:

— Сегодня не смогу гулять, извини. Передай другим.

Прежде, чем она что-то мне ответила, я положил трубку и почти сразу принялся набирать новый номер.

Я смотрел в стену, думая, что прежде никогда не замечал, какие в маминой комнате обои. Линия ползущего вниз плюща между двумя синими, снова и снова, пока стена не закончится.

— Скорая помощь, — сказали на другом конце трубки. У меня была секунда, чтобы положить телефон, и тогда моя жизнь могла бы стать совершенно другой. Но я знал, что не сумею поступить иначе.

Я назвал адрес и попросил их не уходить, если мама будет говорить, что в подвале никакого ребенка нет.

Наверное, они сомневались, можно ли мне верить. Такое редкое событие, как болезнь, мальчик, запертый в подвале, другой мальчик, звонящий по телефону вместо взрослого. Наверное, они решили, что детская жизнь важнее, чем час дороги туда и час дороги обратно. Врачи у нас были принцепсами, как ты понимаешь, и я все думал, догадаются ли они о том, что Младший не нашего народа.

Он был похож на нас, он не говорил, его вполне можно было принять за варвара.

Но часть меня знала, что точно так же, как я чувствую, что он не варвар, они почувствуют, что он принцепс.

Через десять минут мама позвала нас ужинать.

Мы ели вареную кукурузу с мясом, которое ты называешь недожаренным. Это было мое любимое блюдо, но я не чувствовал вкус.

Еще до десерта Хильде встала из-за стола, пожаловавшись на боль в животе. Мама поставила передо мной лимонный крем, я взял ложку, и в этот момент раздался звонок.

— Кто бы это мог быть? — спросила мама, затем улыбнулась, встала, отдернув юбку, и пошла открывать дверь. В коридоре ругались, но я почти не слышал слов.

Я вышел только когда услышал, как кто-то кого-то толкнул. Люди в белых халатах спускались в подвал, а мама стояла у двери, на губах ее была застывшая улыбка. Она словно не увидела меня, и я еще больше уверился в том, что меня не существует.

Когда я подошел к ней ближе, то заметил, как она бледна.

А потом мама ударила меня по щеке. След от удара давно прошел, но сейчас мне кажется, что когда я вспоминаю об этом, он заново горит у меня на коже.

Что касается Младшего, которого я хотел спасти, позже нам сказали, что он умер в больнице. Что ж, это неудивительно — болеющему остается искать милосердия бога, вот и все.

Не знаю, чем мой брат прогневал твоего бога. Может, тем, что не жил, как принцепс и не думал, как принцепс. Я не чувствовал вины перед ним — это было большее, что я мог для него сделать. Любая врачебная помощь лучше, чем никакой вообще. У него был шанс, и я за него ухватился.

И все же какая-то часть меня до сих пор уверена в том, что нам солгали. Они вылечили его и забрали туда, где он и должен был быть, все как мы хотели.

Я не знаю, иногда мне кажется он мертв, иногда я уверен, что он жив. Мир изменчив и полон кошек, запертых в ящиках, чей статус неизвестен.

Когда я готовил материал для этих историй, я пытался выяснить хоть что-то о его последующей судьбе, а если не о судьбе, то о могиле.

Больницу нашу сожгли во время войны, архивы сгорели.

Так что теперь этого уже никто знать не может.

Но мне хотелось бы верить.

Глава 9

Я проснулся, не совсем понимая, ночь сейчас или день, в подвале не было окон. Все еще было темно, а я чувствовал себя странно, так что не было ясно удалось мне выспаться или нет.

Мне не хотелось смотреть на часы, чтобы в моей жизни оставалась некоторая загадка. Я задумал выйти и прогуляться, который бы ни был час.

Октавия спала. Лицо ее было безмятежным, спокойным, каким никогда не бывало без транквилизаторов. Обычно она поздно засыпала, а просыпалась очень рано, уже взвинченная, но сейчас я не мог ориентироваться и по ней. Я коснулся губами ее щеки, дыхание Октавии осталось таким же равномерно-медленным, сонным.

Перед тем, как заснуть, она сказала мне, что гордится мной. И хотя слова ее с трудом вязались друг с другом из-за неудержимого желания спать, я был ей благодарен. Она сказала, что я поступил честно, и что иначе было никак нельзя. И хотя у человека, желающего спать, снижается критическое мышление, я поверил ей.

Она обняла меня, уткнулась носом мне в шею. Последнее, что сказала Октавия, прежде чем уснуть было:

— А песня из начала этой истории, «Мрачное воскресенье», с ней связана наша популярная городская легенда. Вроде как она вызывала самоубийства или что-то вроде. Девочка из нашей школы, на три класса старше нас, отравилась таблетками, а когда ее нашли, в патефоне крутилась эта пластинка.

От ее слов мне стало чуть жутковато, но я толком не знал, почему. То ли из-за того, что Октавия только что выпила снотворное, ровно одну таблетку, но для подсознания, исторгнувшего из себя страх, символ был важнее качества. То ли потому, что этот факт вписывал призрака в некий исторический, весьма непрозрачный контекст.

Хотя наш бог любит шутить такими вещами, я вдруг подумал о том, что мы могли увидеть настоящего призрака, и он, бессильный добраться до нас, проклял Младшего.

Впрочем, никто так и не доказал существование призраков, а тем более вряд ли у них была возможность насылать болезни, подобная той, что отличала богов.

Октавия заснула, прижавшись ко мне, а я все никак не мог выбросить из головы то, что рассказывал. Мысли вертелись, цепляясь друг за друга, одна вытаскивала другую, и мне не хотелось знать, чем все это кончится. Сон милосердно охватил меня прежде, чем я перечислил все последствия короткого телефонного звонка.

Какой маленький импульс, в конце концов, может вызвать лавину. Когда кто-то кричит в горах, он не думает о том, что голос его может быть материален и повлечет за собой реальные природные последствия.

А я знал, что у моих слов будут последствия, но произнес их все равно.

Эта мысль успокоила меня, осознанность может и не смогла никого спасти, но обеспечила мне здоровый сон.

Сейчас, когда я проснулся, боли уже не было. Может, она растворилась в пережитых мною и тут же забытых сновидениях, а может вправду наступило утро, и я смог взглянуть на эту историю не оплетенную липкими ночными тенями.

Я встал, медленно оделся. В подвале было душно, и я подумал, что проведя здесь всего лишь ночь, кроме того добровольно, чувствую себя разбитым.

Октавия спала не шевелясь, обычно она часто просыпалась, переворачивалась, хмурилась. Я посмотрел на нее, дожидаясь неких характерных проявлений, однако Октавия вела себя тихо, и я решил, что в таком случае мне остается только подняться наверх, потому как нечто идеальное, даже если это всего лишь сон, не оставляет пространства фантазии.

Я не угадал, думая о дне и не угадал, думая о ночи. За окном было молочное, еще не разгоревшееся утро, чуть пасмурное, но открывавшее тем не менее какие-то погодные перспективы.

На кухне кто-то хозяйничал, и на секунду я подумал, что там окажется моя мама, мне запахло лимонным кремом, как в тот вечер. Мне не просто показалось, я был уверен, что все будет именно так, что пространство осталось неизменным, время же сместилось назад.

Однако это все был обман, лимонный крем оказался лимонным печеньем из яркой упаковки с нарисованными детьми, а вместо мамы был Адлар, с ожесточением стиравший пятно от кофе со столешницы.

— Доброе утро, император Аэций! Вы хотите завтракать?

Я видел, что он спешит, поэтому покачал головой.

— Нет, спасибо. Можешь называть меня на «ты».

Адлар закашлялся, словно подавился, не успев при этом сделать ни глотка кофе.

— Конечно, если вам так хочется. Если тебе так хочется.

Он налил мне кофе и пододвинул ко мне жестом, наделенным беззащитной щедростью не знающего вкусов своих гостей хозяина, сахар и пакет молока.

На задней стенке пакета, кроме уверений в здоровье и благополучии коров, красовался портрет мальчишки лет девяти. Я с детства помнил напечатанные на пакетах молока фотографии детей. Мальчики и девочки вы-меня-видели, которые, в большинстве случаев, никогда не находились. В нашем краю всегда пропадало множество детей, дело было не только в маньяках, как предположили бы принцепсы. Кто-то лез, куда не надо, кто-то сбегал из дома и навсегда растворялся в лесу, кто-то просто слишком мало понимал, чтобы позаботиться о себе самостоятельно и попадал в беду.

Все мое детство с пакетов молока смотрели на меня те, кому повезло меньше.

Я взял пакет, покачал, слушая, как жидкость переходит от одного края к другому, распределяется заново, пытаясь приспособиться к движению.

— Неужели ничего в этом плане не изменилось?

Адлар сопроводил мой взгляд, глаза его под стеклами очков уперлись в фотографию. Он сказал:

— Нет, что вы, мы теперь можем учиться, работать, как люди, обеспечивать своих детей, путешествовать, где хотим. Многое, многое изменилось. Что бы мы делали без вас?

Я качнул головой, плеснул молоко в чашку, наблюдая, как кофе перестает быть черным.

— Я имею в виду с детьми. Часто они пропадают?

Адлар вздохнул, его попытка перевести тему, толком ничего не сказав, провалилась. Он пробормотал:

— С этим все по-прежнему.

Адлар поджал губы, затем посмотрел в чашку. Он был честный, и мне это понравилось. Таким и должен быть чиновник. Я сказал:

— Значит, с этим нужно что-то делать.

Я даже удивился, почему это не знал об этом раньше, почему не интересовался о судьбах детей с пакетов молока.

— Что это за мальчик? — спросил я. — Ты знаешь, где живут его родители?

Адлар кивнул.

— Да, через три дома от нас, влево по кленовой улице. Дом номер двенадцать.

Кленовая улица, березовая улица, дубовая улица. Так у нас называли дорожки, проходившие через рощи. Я знал, о каком месте он говорит.

Мы вышли из дома вдвоем. Адлар сказал:

— Спасибо вам. Правда. Не знаю, что бы я делал без вас. И кем бы был. Для нас очень важно, что вы тут. Это счастливая случайность, что вы выбрали именно наш дом.

Но мой выбор не был случайным. И все же я решил об этом умолчать.

— Адлар, друг, — сказал я. — Только давай мой приезд будет тайной, хорошо? Я не хочу, чтобы поднялся шум. Как ты понял по тому, что мы пришли к тебе домой без сопровождения, глубоким вечером, мокрые от дождя и непрезентабельные, это был неофициальный визит.

Лицо Адлара приняло какую-то особую значительность, радостное предвкушение своей важной миссии сделало его моложе и счастливее. Он сказал:

— Вы можете на меня рассчитывать. То есть, ты можешь на меня рассчитывать. Да, конечно. Никто от меня ни слова не услышит. А Марта спит до обеда, а затем пишет до ужина, она уж точно никому вас не выдаст.

Он помолчал, затем посмотрел, как я закурил, движение его губ отразило напряженную борьбу бросившего, возможно не в первый раз.

— Так странно, — сказал он. — Когда все случилось, когда произошла революция, мне было одиннадцать лет. И я смотрел на вас, то есть на тебя, и думал, что теперь все изменится, радовался, что мой отец остался жив и прошел всю войну. Двадцать два года прошло, а ты совсем не изменился. И моя дочь уже не будет знать мира, в котором она не сможет приехать в столицу нашей страны.

— Остается еще много проблем, — ответил я. — Все продвигается слишком медленно. Я думал, что изменить нечто неправильное легко, оказалось все закостенелое, жесткое, ригидное. На все нужно больше времени, чем я думал и чем я говорил.

Я не знал, почему я разоткровенничался с ним, мне нечто в нем понравилось, а может это был эффект попутчика, когда случайный человек вызывает желание исповедоваться.

Адлар пожал плечами. Он сказал:

— Я благодарен за то, что есть. Я никуда не спешу, живу своей жизнью и делаю, что хочу. Моя дочь будет жить лучше меня. А еще лучше станут жить ее дети. Теперь у нас, наконец-то, время идет так, как надо.

Я понимал, о чем он. Только времени всегда было два: человеческое, стремящееся к прогрессу и физическое, увеличивающее энтропию.

Я и не заметил, как пошел провожать Адлара. Мы дошли до «Сахара и специй», и я сказал ему:

— Я хочу, чтобы это досталось твоей дочери, если она все еще захочет делать пирожные в сознательном возрасте.

Адлар улыбнулся, начал было:

— Спасибо, я…

А потом досадливо махнул рукой:

— В таких случаях «спасибо» звучит невежливо, неравноценно.

Я сказал:

— Ты принял нас у себя дома. Так что, думаю, это не такая уж большая услуга, мой подарок. Кто больше имеет, с того больше спрашивается.

Он пошел дальше, к станции, а я остался стоять под пасмурным утренним небом, затянутым тучами и ветвями, выкурил еще одну сигарету, смотря на развалившуюся вывеску моего любимого термополиума.

Когда сигарета, к концу своей короткой жизни, начала горчить сильнее, я выбросил ее и развернулся обратно. Мне снова казалось, что никто меня не видит. То есть, теперь это было правдой — городок еще спал, а куски леса между домами давали мне пространство для того, чтобы затаиться.

Среди моих объективных недостатков был один, который по праву мог называться царем, потому что все остальные, такие как упрямство, занудство и излишнее любопытство, лишь прислуживали ему.

Этим недостатком было неумение отделить частное от общего и работать с общим. Как только я видел, что кто-то в беде, мне хотелось помочь ему, как сделал бы любой выдающийся человек. Поэтому частенько вместо того, чтобы решать целые проблемы, я расщеплял их на атомы семейных драм и личных трагедий. Я растрачивал энергию на то, чтобы помочь тем, кто нуждается во мне, а не всем, кто во мне нуждается.

Сколько бы отчаянных размышлений я не предпринимал на эту тему, у меня не получалось проходить мимо, чтобы сесть за стол и подумать, как решить еще миллион таких же проблем.

Вот почему я шел по кленовой улице к дому номер двенадцать.

Расстояние от моего дома под номером девять до дома под номером двенадцать было весьма приличное, много больше, чем в городах италийской Империи, потому что внушительные куски леса отделяли нас друг от друга. Самой охраняемой вещью в Бедламе было личное пространство.

Я прошел по кленовой улице, то есть роще с кленами, бескомпромиссно стремящимися вверх. Не распогодилось, и май показался мне сентябрем. В конце концов, противоположные вещи — ранняя осень и поздняя весна иногда совершенно неотличимы. Так бывает со многими феноменами в жизни.

Я вдыхал влажный воздух и радовался тому, что деревья, которые я знал, когда был ребенком, ничуть не изменились. Большинство людей, которых я знал тогда мертвы или же превратились в стариков, которые нас прежде смешили.

Большинство вещей, которые я знал, сломались, потерялись или были выброшены мной.

Большинство зданий перестроили, снесли или обставили по-другому.

Но деревья, для которых моя жизнь всего лишь короткое путешествие мотылька у вечно горящей лампочки, остались теми же.

Дом номер двенадцать был много менее ухоженным, чем дом номер девять и стоял в значительном отдалении от соседей даже для Бедлама. Он был довольно большим, и в то же время казалось, что основная часть этого пространства совершенно забыта людьми. Во дворе образовалась свалка: какие-то проржавевшие механизмы, пустые коробки, старые телевизоры, разбитые аквариумы. Большие вещи, которые никуда не годятся.

Прямо на газоне стояла ржавая машина без колес с открытым кузовом. В нем были какие-то баки, они отчетливо пахли скипидаром. Ничего красивого или уютного, чем стараются обзавестись даже бедные люди, словно двор и дом даже не задумывались, как место для жизни.

Я открыл калитку, и она скрипнула так надсадно, что могла бы оповещать о приходе гостей вместо звонка. Пройдя через захламленный двор и переступив через все, что было не нужно больше никому, кроме обитателей этого дома, я достиг крыльца.

В этой свалке было какое-то особенное милосердие. Это был хоспис для предметов. А с определенной точки зрения, так как мы все состоим из сходных веществ, находящихся друг с другом в сходных молекулярных связях, проявлять милосердие к проржавевшему металлу было так же достойно, как к усталому от жизни старику.

Придя к этому выводу, я даже проникся определенным уважением к хозяевам, но когда не оказалось звонка, мне пришлось самым бесцеремонным образом стучаться.

Открыли мне не сразу, а я давненько отвык ждать, поэтому закурил снова. Когда дверь распахнулась, передо мной оказалась женщина с сигаретой в зубах. Это был очень забавный жизненный момент, мы одинаково закусили сигареты, только я с левой стороны, а она с правой.

Женщине было, наверное, чуть за сорок, хотя она и выглядела несколько старше из-за немытых волос, заплаканных глаз и искусанных губ. Одежда на ней была словно бы она выбирала ее вслепую — нарядный свитер и домашние штаны, капроновые чулки или колготки и пушистые тапочки с щенячьими мордочками. На плечах ее лежал длинный шарфик с нарисованными на нем поездами. От нее пахло алкоголем и она выглядела так, будто не ела как минимум сутки.

Я сказал:

— Доброе утро. Я насчет вашего сына.

Она меня не слушала. Глаза у нее становились все более круглые, лицо демонстрировало несколько степеней осознания.

А затем она резко закрыла дверь, и мне пришлось постучаться снова. Открыв, она опять увидела меня, в этом плане ничего не изменилось. Я был даже польщен, на меня очень давно не реагировали таким образом.

— Нет-нет-нет-нет! — сказала она. — Я не могла так допиться.

— Вы не ели очень давно, по крайней мере мне так кажется. Наверное, вы могли так допиться.

А потом она вдруг села прямо на порог и горько заплакала, завыла. Я опустился рядом и сказал:

— Я здесь, чтобы вам помочь. Мне нужно узнать про то, как пропал ваш сын.

Она то и дело вытирала нос, но он не становился менее влажным. Я аккуратно поднял ее на ноги и повел в дом. Гостиная была захламлена не меньше, чем двор. Несмотря на то, что помещение было большим, оно казалось очень тесным.

Минуя, не без труда, все препятствия, я опустил ее на диван. Рядом с ней блестела вырвавшаяся из ткани пружина.

— Вы живете одна?

Она кивнула, а потом заплакала еще горше, и я понял, почему. Теперь одна, вот какой был ответ.

— Давайте так, я приготовлю вам завтрак, и мы поговорим. Где кухня?

Она махнула рукой в сторону, снова закрыла лицо руками.

На кухне обнаружилось семь бутылок вина разной степени початости, еще две были разбиты. Я осторожно убрал осколки бумажными полотенцами, потому что веника не нашлось. В холодильнике из того, что могло готовиться быстро и утолять голод качественно были только яйца. Соорудив яичницу, не очень красивую и не слишком ровную, я нашел для нее пристанище в виде тарелки и вилку, как необходимый инструмент.

Когда я принес ей еду, она взяла вилку и стала есть без лишних вопросов. Видимо, от удивления.

От монотонного действия или от горячей еды, взгляд ее стал яснее.

— Это вправду вы?

— Я. Как вас зовут?

— Адельхейд.

— Хорошо. Меня зовут Аэций.

— Я знаю.

— Еще меня зовут Бертхольд.

— Это я тоже знаю. Я что по-вашему идиотка?

Она прикрыла рот ладонью, взгляд ее стал извиняющимся, но я засмеялся. Затем, чуть помолчав, попросил:

— Расскажите мне о вашем сыне.

— О Манфреде?

Она стянула с плеч шарфик, прижала его к себе, словно он и был ее сыном.

— Он любил свалки. Это все его вещи. Он так любил мусор. Иногда я даже нанимала людей, чтобы перетаскивать очень тяжелые вещи, которые он сильно полюбил.

Мне, безусловно, было надо от нее вовсе не этого, однако я подождал. В конце концов, описав привычки своего мальчика, его оценки в школе и даже зубную щетку, она сказала:

— Он пропал на свалке. Полиция его искала. Я вас уважаю, вы же император.

Она округлила глаза, словно бы сама не верила в то, что с ней происходит.

— Но, — продолжила она. — Как вы мне поможете?

— Сделаю пару звонков и заставлю полицию работать лучше. Но на какой свалке он был?

В конце концов, в полиции, в большинстве своем, работают просто люди, сильные, смелые и квалифицированные, но им часто не хватает удачи.

Что касается меня, я был героем. И, конечно, я собирался сделать все возможное, как властное лицо, а затем поискать его самостоятельно, как выдающийся человек.

— Я не понимаю, — сказала она. — Вы — моя галлюцинация?

— Никто не может объективно доказать, что он не ваша галлюцинация, не ставьте меня в такое неловкое положение.

Она снова потерла нос и принялась водить вилкой по пустой тарелке с рыжими пятнами растекшегося желтка. Было похоже на картину Юстиниана.

— Северная свалка. Манфред сказал, что будет искать там нечто особенное. Он ушел утром, в субботу, и вот сегодня понедельник.

— Какие у него были звезды?

— Сокровище, Ключ и Нежность. С ним было трудно найти контакт, но если уж найдешь, это был самый верный и ласковый друг.

Она снова заплакала, и я нахмурился.

— Часто он убегал на охоту за сокровищами раньше?

— Да, конечно. Я сначала не заволновалась. Дети в школе с ним не особенно играют, и он часто пропадал там один. Но он хороший мальчик, он никогда бы не расстроил меня и не прятался бы, чтобы привлечь мое внимание.

Полицейский должен был бы сказать что-то вроде «все дети в этом возрасте на такое способны». Великая миссия раздражать и не давать горюющей сосредоточиться на самообвинениях, а так же поддерживать нужный уровень внимания к деталям была мне недоступна.

Еще некоторое время я расспрашивал ее о Манфреде, иногда мне приходилось по несколько раз повторять свой вопрос, чтобы она поняла его или чтобы она не уходила от темы.

Я любил поболтать и был любопытен, однако специфика нашего разговора накладывала некоторый отпечаток на тон беседы — мне приходилось протягивать ей бумажные платки после каждого вопроса, отвечая на следующий, она последовательно рвала их или же полностью использовала по назначению, швыряя отходы в старую, дырявую плетеную корзину рядом с диваном.

В конце концов, я узнал все, что мне показалось полезным и пообещал, что начальник полиции Бедлама возьмет дело под свой контроль.

Что я тоже это сделаю, мне не захотелось говорить. В конце концов, эти слова вели бы к определенному количеству объяснений и очередной порции носовых платков.

Расставшись с Адельхейд, я направился домой. То есть, теперь это, конечно, был чужой дом, но мне отчего-то было приятно осознавать, что когда-то он был моим. Не распогодилось, хотя у дня по-прежнему были некие перспективы. Иные дни так и заканчивают, перспективными и нереализованными, до конца хранящими надежду и так никогда ее не выполняющими. Так бывает и с некоторыми людьми. Я долгое время боялся стать таким.

Если зеленая трава под ногами и свежие, одетые в рукава листьев, ветви выдавали разгорающуюся весну, то даль казалось неопределенно, осенне печальной.

Прохлада сообщала о надвигающемся дожде, и мне захотелось, чтобы он грянул прямо сейчас, как вырванная из симфонии кульминация, окатил меня прохладой. Я чувствовал в себе кипящую готовность к действию, мне хотелось двигаться, быть может даже танцевать, по телу путешествовало напряжение.

Я пел о дожде и лягушках, пляшущих в траве. Детская песенка ложилась на язык легко и путешествие вместе с ней оказалось на удивление коротким.

Когда я пришел домой (домой к Марте и Адлару), Октавия обнаружилась на кухне. Движения ее еще сохраняли некоторую заторможенность. На ней было вчерашнее платье, но выстиранное и излучавшее теперь чистоту. Марта, судя по всему, спала, потому что Октавия решила соорудить завтрак самостоятельно. Из всех вариантов она избрала самый щадящий по отношению к личному пространству хозяев — хлопья с молоком.

Однако заторможенные движения и ее обычная неловкость в сочетании привели к обрушению нескольких колечек на пол и молочным пятнам на столе.

В руке у нее был телефон, старенький, хотя и не такой, какими были телефоны, которые помнил здесь я. Октавия накручивала на палец провод:

— Атилия, родная, я думаю тебе просто стоит вызвать садовника. В этом нет совершенно ничего такого, скажи прислуге. Ты отлично распоряжаешься дворцом. Ты будущая императрица, дорогая.

Каждое предложение Октавия отделяла внимательным молчанием, и я слышал в трубке отдаленное, неясное журчание голоса дочери.

— С ними все в порядке? — спросила Октавия, затем вдумчиво кивнула. Заметив меня, она поднялась, зажав телефон между плечом и щекой, взяла вторую тарелку и не без казусов соорудила еще одну порцию хлопьев с молоком. Вид у нее был при этом внимательный и задумчивый, словно я здесь не существовал, а лишь находился в какой-то отдаленной временной перспективе, как просветление сегодняшнего дня.

Еще некоторое время Октавия говорила с Атилией, из их разговора я понял, что дочь в полном порядке, несмотря на загадочное происшествие с садом.

Затем Атилия, видимо, передала трубку Марциану, бормотание в трубке замедлилось. Октавия кивала, задавала вопросы, и, судя по ее реакциям, получалось, что сын так же наслаждается жизнью, хотя и произошло загадочное происшествие с Юстинианом.

Я мешал в молоке хлопья, разноцветные колечки из моего детства, сменившие упаковку, но не вкус. Карамель и легкие фруктовые отдушки придавали им странный, химический привкус, тем не менее очень привлекательный, а прохладное молоко украсили разноцветные разводы от растворяющегося красителя.

Я ел еду своего детства, наблюдая за тем, как мои собственные дети рассказывают моей жене о том, как у них дела. В этом была некоторая насмешка над временем.

— Я тоже очень скучаю, — сказала Октавия. — И безумно вас люблю. Папа тоже здесь, сейчас я дам ему трубку.

Я прижал телефон к уху и услышал голос Марциана:

— Привет! А это правда, что вы с мамой остановились в твоем бывшем доме у милых людей, которые предоставили вам свою кухню?

— Правда, — ответил я. — Слышал и с тобой произошла странная история.

Странно было понимать, что Марциан похож на меня невероятным, почти пугающим образом, однако речь его, несмотря на все странности, была совершенно лишена варварского акцента с оттяжкой и раскатистым «р».

Как слушать себя самого, если бы моим родным языком была латынь.

— Да, — сказал Марциан. — Случилась неловкая история. Юстиниан выкопал розовый куст для перфоманса и отнес его в музей. Он несколько поранился, а потом все сжег. Атилия очень обижена, хотя почему нам жалко куст?

— Думаю, ее расстроило скорее безответственное отношение Юстиниана к нашей собственности. Однако передай, что мы щедрые.

— Мы щедрые, — сказал Марциан то ли мне, то ли Атилии, бывшей рядом с ним, по интонации оказалось совершенно неясно.

— В целом мы очень хорошо. Не лучше, чем без вас, с вами было бы веселее. У Нисы нет проблемы с параллельными мирами, она сейчас книжку читает, лежит на диване, высоко задрав ноги. Вы всегда говорили, что это вредно, но она уже умерла. Офелла делает реферат и чем-то недовольна, но я не понимаю, чем. Юстиниану мы обрабатываем руки. Я думаю, он нравится Атилии.

В этот момент я услышал треск, а затем негодующий возглас Марциана.

— Я люблю тебя, сынок. Дай мне поговорить с твоей сестрой, — сказал я, однако слова мои потонули в конфликте сиблингов, а Атилия уже выхватила трубку.

— Он все врет!

— Хорошо. Я тебе верю. Как твои дела?

— Я считаю, что воровать цветы — это низость. Кто вообще может поступить так?

— Маргинал, — ответил я. Хлопья в тарелке незаметно закончились, и я, согласно детской привычке, подтянул к себе пачку. Тигр, одетый как пират, смотрел на меня с обаятельной смелостью. Я не сразу осознал, что призывы к приключениям на упаковке и название написаны не на латыни, а на моем родном языке.

Мы еще некоторое время болтали с Атилией и Марцианом, они вырывали трубки друг у друга, немного жаловались, много смеялись, и я чувствовал, что, вероятнее всего, я один из самых счастливых людей на свете. Любовь к моим детям была огромной. Продолжение меня на этом свете тешило определенные нарциссические амбиции, а ощущение, что мы сумели сотворить из маленьких людей счастливых взрослых, наверное, было подобно тому, какое испытывает влюбленный в творчество художник.

Мои мальчик и девочка, которых я впервые увидел неразумными и крохотными, теперь стали красивыми, яркими и довольными жизнью людьми.

Любовь к сыну и дочери была одинаково сильна, хотя в сути своей была разной. Марциана я любил, потому что он воспроизводил меня во времени, был маленьким мальчиком, похожим на меня, затем стал юношей, с которым мы почти неотличимы, любовь к нему была подобна любви к себе самому. Дочь же была удивлением и чудом, потому как странно находить собственные черты в маленькой девочке, а затем в молодой девушке. Стоило полагать, что Октавия чувствовала наоборот — дать жизнь человеку другого пола, человеку от которого ты с самого начала отделен, и который в то же время похож на тебя — странный и прекрасный опыт. Дать жизнь человеку своего пола это, в конце концов, заново подарить ее себе самому.

Меня всегда удивляло, как любовь может быть одинаково сильной, но идти из столь непохожих источников, из радостного удивления и нежного узнавания.

Я не уверен, что в свое время был готов стать отцом. В конце концов, я не умел воспитывать, потому что умел только любить. Но этого оказалось достаточно. Дети приходят в этот мир, чтобы любящие люди научили их любить, так сказала однажды Октавия.

Я много думал об этой фразе прежде, чем согласиться с ней.

Разговаривая с собственными детьми, я вспомнил Адельхейд. Мне стало неприятно оттого, что она не испытает той же радости, что и я, когда думаю о своих взрослых детях.

Я попрощался с Марцианом и Атилией не без сожаления, нажал на легко поддававшуюся, ослабевшую от старости кнопку сброса.

— Октавия, сегодня утром я увидел мальчика на пакете молока. Он пропал.

Она явно не знала, как отреагировать, принялась вытирать стол бумажными полотенцами, было очень видно, что она никогда не занималась даже простейшей домашней работой.

— Мне жаль, — сказала она. — Это чудовищно.

— Да. Именно так. Я знал, что ты поймешь. Это чудовищно. Поэтому сейчас я сделаю звонок начальнику полиции Бедлама.

— Ты уверен, что он узнает твой голос?

— Без сомнения. Мы очень хорошо знакомы.

Октавия кивнула. Я знал, что в своих мыслях она могла быть жестокой, а милосердие ее было связано с ничего не стоившей ей благотворительностью, и все же я знал также, что она поймет меня.

Может, не почувствует так, как я, но непременно поймет.

— А после мы с тобой сами поедем на свалку, куда отправился тот мальчик, Манфред, — сказал я. — У него зубная щетка со львенком на рукоятке.

Октавия нахмурилась, посмотрела на меня пристально.

— И что мы собираемся там найти?

— Манфреда, конечно. И пару тройку не до конца испорченных кассетных магнитофонов.

Она вздохнула, представив себя, видимо, на свалке. Она еще не знала, что свалка эта большая и северная. Я сказал:

— Если хочешь, можешь отдохнуть здесь. Но если пойдешь со мной, я расскажу тебе историю.

— Ты такой мальчишка. Ты просто хочешь выпендриваться, да?

— Кто как не мальчишка может найти другого мальчишку? — спросил я. Октавия сочла вопрос риторическим, и я принялся набирать хорошо знакомый номер.

Гудрун взяла трубку почти сразу.

— Я в Бедламе, — сказал я. И она сказала:

— Надеюсь, воздух родной земли тебе сладок.

В голосе ее была скупая радость, щедро перемешанная с сарказмом. Я слышал, как она затягивается. Гудрун курила сигарету за сигаретой с четырнадцати лет, так что выглядела много старше нашего, и без того преклонного, возраста.

Мы часто смеялись, что ей стоило выпить слезы чужого бога вместе со мной, чтобы не терпеть унижения в общественном транспорте. Гудрун далеко не сразу нашла свое призвание, долгое время она была уставшим от войны солдатом, она наблюдала, как мирную жизнь начали все, кроме нее. Я боялся, что она сделает с собой что-нибудь, но не знал, как ей помочь.

Она целыми днями сидела на крыльце и, сигарета за сигаретой, очередной день покидал ее. Она почти не ела и глаза ее в пустоте своей были сравнимы с глазами тех, кто эту войну не пережил.

Я думал, как привести ее к миру, но оказалось, что она ушла слишком далеко. Тогда я понял, что нужно действовать по-другому и попросил ее хотя бы попробовать работу в полиции.

Тогда тусклый, потерявший значение после войны мир заиграл для Гудрун новыми красками. Она с восторгом (по крайней мере с тем, что в ее исполнении можно было считать восторгом) рассказывала мне про то, что война никогда не заканчивается. Мир состоит из миллиарда маленьких войн, и счастье человека в хорошо обеспеченной иллюзии того, что его война нужна человечеству.

Судя по всему, в словах ее было зерно истины, потому как к пятидесяти семи годам она дослужилась, без единого моего ходатайства, до должности начальника полиции Бедлама и работу свою выполняла хорошо, может от бытийной скуки, а может из депрессивной жажды хоть чуть-чуть очистить мир от царящей в нем несправедливости.

В любом случае, она нашла свое место, и я был этому рад. В конце концов, здравомыслие в ней победило, и вот уже пятнадцать лет она помогала миру стать чуточку безопаснее.

Разумеется, я гордился ей. Если кому и стоило отдать это дело на личный контроль, то это была именно Гудрун с ее обостренным, обнаженным, словно нерв, чувством справедливости.

Я подробнейшим образом пересказал ей ситуацию, и она придержала свое предложение попить вместе кофе. Я услышал щелчок зажигалки. Гудрун закурила следующую сигарету, сказала:

— Поняла тебя. Возьму это дело под личный контроль, как сказал бы стереотипный полицейский в плохом кинофильме.

— Я думал в этих выражениях только что, ты меня расстраиваешь.

— Буду с ребятами часа через два, Бертхольд.

Предвкушение от встречи с подругой я хорошенько взбил вместе с радостью от того, что поисками Манфреда займутся люди самого высокого профессионализма, а сверху полил эти замечательные эмоции желанием познакомить Октавию и Гудрун.

В конце концов, всякий раз, когда Гудрун приезжала в Вечный Город, она находила повод проигнорировать семейный ужин. Я хотел показать ей, что Октавия вовсе не такая, какой мы представляли ее во время войны.

В этот момент в кухню зашла Герди. Как ни в чем не бывало, не обращая никакого внимания на нас, она прошла к холодильнику и взяла большое ведерко с вишневым йогуртом, затем отступила на изначальную позицию и от двери еще некоторое время за нами наблюдала. Когда Герди ушла, я подумал, что мы ей все же нравились. Детский взгляд, не затуманенный ни нашими свершениями, ни статусом представлялся мне очень ценным.

Гудрун сказала:

— Бертхольд, только я хочу напомнить тебе вот что. Не надо лезть туда. Дай людям делать свою работу.

Я был вовсе не против, чтобы люди делали свою работу. Я даже полагал этот подход правильным.

Себя же я считал кем-то вроде волонтера. Бросив трубку, я спросил Октавию:

— Ты подумала?

Она отставила пустую тарелку с каплями цветного молока. Сказала:

— Только если мы будем очень осторожны и, по возможности, не станем рыться в мусоре.

Брезгливость и азартное предвкушение сияли в ее глазах попеременно.

Глава 10

Как ты понимаешь, Октавия, ничем хорошим мое решение не обернулось. Был суд, показательный и короткий, маму отправили в дурдом, а мы с сестрой, по причине отсутствия каких-либо живых и дееспособных родственников, отправились в приют.

Мамины подруги из Клуба Ненастоящих Женщин пытались убедить ответственное за наши жизни государство, что они в состоянии ухаживать за нами, пока мама не вернется, и даже предприняли несколько шагов в отношении оформления временной опеки. Но то ли на ухабистых дорогах бюрократии они создавали друг другу конкуренцию, то ли законодательных препон на их пути оказалось слишком много, но нас им не отдавали, хотя все были на словах согласны, что детям лучше в какой-никакой, а семье, чем просто без нее.

Мамины подруги приходили к нам, приносили гостинцы и следили, чтобы с нами сносно обращались. Это уже было столько, сколько у многих других детей, живших рядом с нами, никогда не было. Иногда они привозили с собой наших друзей.

Я говорю тебе, моя Октавия, мне в жизни удивительно везло — пройдя по кромке ломающих человека трагедий, я все же сумел сохранить веру в любовь и дружбу, в человека рядом.

Стоит рассказать о том, как были укомплектованы приюты Бедлама. Во-первых приходилось их на наши города в среднем несколько больше, чем по стране. Твой зловредный внутренний голос, должно быть, сейчас будет радоваться краху всех идей равенства и гуманистического сопереживания тем, кто от нас отличается. С началом нового времени, когда наша судьба, хотя бы формально, озаботила Империю, у нас стало намного больше сирот. Множество родителей признавались недееспособными, некоторые были опасны для детей, некоторые просто не были в состоянии о них заботиться.

Кроме того, многие теряли родителей слишком рано. Были и истории, подобные нашей — в Бедламе слишком легко попасть в неприятности.

Словом, наша страна была полна сирот, и попадание в приют не становилось здесь какой-то особенной трагедией, просто еще один вариант, если твои родители сошли с дистанции по тем или иным причинам.

И все же куда легче жизнь в приюте давалась тем, кто никогда не был в семье. Есть определенные инварианты всему человечеству свойственные — для ребенка всегда лучше, когда он дома, с людьми, которые присматривают за ним не из-за денег, а хотя бы согласно своему пониманию чувства ответственности.

Я помню, как мы ехали в приют. Строго одетая чиновница, больше похожая на вчерашнюю выпускницу школы, проследила, чтобы мы пристегнули ремни. Она села на сиденье рядом с водителем и, убедившись, что мы пристегнуты согласно регламенту, больше ни разу к нам не обернулась.

В багажнике тряслись сумки с нашими пожитками. Где-то далеко была мама, о которой я очень тосковал. Но, в конце концов, я был сам виноват в ее бедах, и эта вина съедала меня изнутри.

Мне казалось, что меня несет по какому-то неведомому мне морю, все дальше и дальше. Что раньше у нас был большой и просторный корабль, бороздивший темный, неспокойный океан, и когда-то давно мне еще было тепло и уютно, но со смертью отца корабль наш разбился, и меня все дальше уносило от того места, где я по-настоящему хотел бы быть. Все сильнее становился шторм, все холоднее была вода, не осталось вовсе ничего стабильного, все, за что я хватался, оказывалось волной.

Я только надеялся, что если плыть дальше, однажды впереди окажется берег, где мы с сестрой сможем почувствовать, что значит твердая почва под ногами.

С обеих сторон от нас был густой, неровный, нечесаный лес, нашу спутницу это явно угнетало, она курила сигарету за сигаретой, постукивала пальцем по бардачку, словно отсчитывая секунды.

Мы с Хильде отчего-то совершенно не стеснялись говорить при ней, словно ее и не существовало. Она, как я и говорил прежде, была просто функцией, исполнителем постановлений, и меньше всего мы переживали о том, что она нас слышит.

Я сказал:

— Мама скоро вернется. Вот увидишь. Мы там совсем не долго пробудем. И я буду о тебе заботиться. Может, получится договориться, чтобы нас поселили в одной комнате?

Хильде посмотрела на меня. Она потерла усталые глаза, затем ответила:

— Вряд ли.

Она сказала это простое слово таким тоном, что мне не захотелось продолжать тему. Я не знал, винит ли она меня, но я винил себя, и это всепоглощающее, огромное чувство отражалось всюду. Даже во взглядах незнакомых мне людей я видел его.

Хильде помолчала, затем сказала:

— Переплети мне косу. Я хочу выглядеть хорошо.

Мы толком не разговаривали с того момента, как маму забрали. Вчера я молча собирал наши с Хильде вещи, а она молча бродила по дому, словно прощалась с ним.

Мне стало грустно, что я не сделал то же самое. В конце концов, мне хотелось еще раз увидеть пухлый ящик телевизора на двух разъезжающихся ножках и с двумя антеннами, делавшими его похожим на какое-то инопланетное устройство, кухонный стол с чистой скатертью, мамину комнату с ее обоями, рисунок на которых я рассмотрел только недавно.

Со всем этим я мог расстаться навсегда. Впрочем, нечто, что происходит в последний раз, всегда тоскливо, потому как напоминает о неизбежном конце жизни, ведь в вечности повторить, хотя бы согласно теории вероятности, можно все, что угодно.

Хильде сказала:

— Я бы все равно злилась на тебя, если бы ты этого не сделал. Я не знаю, как было бы правильно. Наверное, никак.

Я заплетал в ее рыжую, золотившуюся на солнце косу красную, праздничную ленту. В конце концов, Хильде было свойственно определенное кокетство с обстоятельствами — она оделась в самое лучшее и долгое время начищала свои лаковые туфельки, чтобы на всех в приюте произвести впечатление.

— Ты скучаешь по ней? — спросил я.

— И по нему.

Я тоже скучал по ним обоим. Хотя мы всегда остро чувствовали мамину нелюбовь и были обижены на нее, сейчас, когда ее не было, мне не хватало ее голоса и искусственной улыбки.

Я хотел, чтобы машина остановилась, о как я просил этого у бога, ведь каждый километр давался мне с трудом, словно за него я расплачивался собственной плотью. Дом с мясом отходил от нас с Хильде.

— В конце концов, все будет хорошо, — сказала Хильде и протянула мне руку. Я крепко сжал ее ладошку и улыбнулся.

— Мы есть друг у друга, сестренка, — ответил я как можно более успокаивающим тоном. Я чувствовал себя таким взрослым, как никогда прежде. Груз ответственности никогда на меня не давил, я любил быть тем, кто всех спасает, как ты, вероятно, заметила за двадцать с лишним лет нашей семейной жизни. Так что осознание того, что я как никогда нужен сестре даже придавало мне сил.

Я обнял ее, и она положила голову мне на плечо. Мы оба думали, каким же окажется приют. Картины, которые рисовало мое воображение, вызывали как восхищение и радость, так и страх. В моей голове смешались картинки из детских книжек, кадры из фильмов ужасов, слухи о частных школах, в которых учатся дети принцепсов и страшные истории о том, как малышей травят злые поварихи.

Только когда машина остановилась, и мы с Хильде выглянули в окна, не сразу на это решившись, стало ясно, что приют мало чем отличался от школы. Типовой прямоугольник, уложенный набок, с глазами окон и невеселым, серым окрасом.

К тому моменту, как нас забрали, сентябрь уже преодолел свою середину, и почти по-фабричному унылое пространство подчеркивало пасмурное небо и слетавшиеся во двор листья, заметавшие девчачьи классики.

Нас выпустили, и мы почувствовали продирающий до костей ветер, тогда нам обоим показалось, что причина его в нашем бесконечном одиночестве и в том, как неприветливо место, где мы оказались.

Причина была, конечно, в том, что ветряные потоки неравномерно распределены по местности, а мы довольно далеко отъехали от дома.

Водитель достал из багажника наши сумки и вручил их нам, мы пошли вслед за чиновницей. Может, должность ее называлась как-то еще, но тогда все принцепсы были для нас чиновниками. У ворот, непомерно высоких, мы обернулись к водителю, потому что он был из нашего народа и мог нас понять.

У него сделалось грустное лицо, а потом он развел руками. В принципе, это сочетание стало лейтмотивом всего нашего пребывания в приюте. Нас встретила сама директриса, она, как и чиновница, была принцепсом, но ее имя мы узнали. Она выглядела чуть старше чиновницы, однако впечатление от их общения было такое, словно все наоборот. Мы совершенно запутались.

Словом, директрису звали госпожой Глорией, у нее были длинные, покрытые розовым лаком ногти и модная стрижка с аккуратным начесом. Внешне она была очень привлекательной, и оттого часть меня сразу же прониклась к ней немотивированной симпатией. Взрослеющий мужчина во мне несколько залюбовался ее чертами, поэтому когда она нам улыбнулась, я улыбнулся ей в ответ, Хильде же осталась мрачной.

Госпожа Глория была приветлива, вежлива и с радостью показала нам приют. Это было здание столь же эргономичное, сколь и холодное, лишенное всякой индивидуальности. Все в нем было расположено с удобством. Несколько раз госпожа Глория упомянула о том, что здесь есть небывалая роскошь — двухместные номера.

— Почти как дома, — повторяла она. — Почти как дома.

Мне казалось, она испытывала к нам некоторое сочувствие, думаю дело не только в феномене, согласно которому мужчина часто приписывает красивым женщинам положительные качества, пока они напрямую не опровергнут их.

Скорее такое впечатление вызывала ее речь. Она пыталась быть с нами ласковой, хотя у нее совершенно не было в этом нужды, мы были не ребята, которых родители могут забрать из школы, если они на нее пожалуются.

Сочувствие к беспомощным, к тем, кто не может себя защитить есть самое высокое, никем не требуемое чувство. Я зауважал ее. В то же время в госпоже Глории была неуверенность, она не знала, как с нами обращаться. Позже мы выяснили, что она работала в приюте довольно давно. И хотя ее привела сюда идея, потому что большинство приютов Бедлама возглавлялись вовсе не принцепсами, страх и неуверенность не позволяли ей найти подход к детям.

Она чем-то напоминала тебя, моя Октавия. Образцовая женщина, идущая Путем Человека, о котором ты рассказывала мне, стремившаяся к доброте, когда дела шли на лад и от нее в случае возникновения трудностей. Она то демонстрировала деятельность бурную и несколько бестолковую, то отстранялась вовсе. Но тогда все эти нюансы внутренней жизни принцепсов еще не были мне доступны, и я просто не понимал ее, госпожа Глория казалась мне противоречивой и взбалмошной.

Первым делом мы с госпожой Глорией совместными трудами разместили Хильде. Госпожа Глория с заботой, такое уж у нее было настроение, помогла мне разложить вещи сестры. Тогда я еще не знал, что все у нее происходит под настроение, то заботливая нежность, а то испуганная отстраненность и усталость, и она показалась мне едва ли не лучше нашей мамы. Может быть, это была моя защитная реакция на столь резкие перемены.

Комнатка была небольшая, чистая и вполне пригодная для жизни. Обои были одноцветные, тумбочки безо всяких украшений, шторы темно-зеленые, а пол покрыт линолеумом. Я просто перечисляю факты об этой комнате, свойственные многим другим помещениям, потому что больше о ней сказать совершенно нечего. Она просто была. Как и соседка Хильде. Она лежала на кровати и смотрела в потолок.

— У тебя хорошая соседка, — сказала госпожа Глория, вешая в шкаф вещи Хильде. — Очень тихая.

Это было потрясающее в своем цинизме высказывание о девчушке, страдающей кататоническими приступами. Госпожа Глория чуть покраснела, устыдившись своих слов быстрее, чем мы осознали их оскорбительность. В этом, на мой взгляд, и состоит различие непосредственности и бесцеремонности. Госпожа Глория была человеком непосредственным, она не всегда думала, что говорит, но если говорила нечто нехорошее, спохватывалась еще прежде, чем люди вокруг успевали ее осудить. Бесцеремонный же человек обладает несколько замедленной реакцией, иногда ему даже недостаточно увидеть раздражение на лицах других, чтобы все понять.

— Прошу прощения, — сказала она быстро. — Ее зовут Фрок, и она здесь почти с рождения.

Чуть позже мы поняли, что существует прямая связь между временем, проведенным детьми в семьях и их так называемой сохранностью. Даже те, чьи звезды вели к довольно бурному безумию, функционировали лучше, чем многие, родившиеся под спокойными звездами, но никогда не знавшие дома.

Уже тогда я понял, как все на самом деле просто, и когда ты подарила мне наших детей, я вспоминал об этом не раз.

Только родившись каждый человек уже нуждается в том, чтобы его любили. Мы еще толком не видим мир, еще избирательно слышим звуки, сопровождающие нас, и только одно мы чувствуем совершенно ясно с самого начала — любят нас или нет. Мы ждем, что в мире будет хоть одно существо, которое будет считать нас самыми лучшими на земле.

А если этого существа не оказывается, то ради кого стараться быть лучше и расти? Прежде, чем полюбить себя нам нужно, чтобы нас полюбили.

Наша мать не любила нас, но отец — любил, и это дало нам с Хильде силы на всю оставшуюся жизнь. Я и сейчас, где-то глубоко внутри, питаюсь от того самого первого чувства в моей жизни.

Словом, очень скоро я понял разницу между нами и теми, у кого никогда не было семьи, и эта разница вызвала во мне грусть. Помнишь, я просил тебя помочь мне разработать закон о патронате? Чтобы у тех детей, кто не может обрести дом, могла быть семья хотя бы на выходных. Это тоже важно. Любая искра может помочь человеку разжечь в себе пламя, витальность, которая поведет его дальше в эту непростую жизнь.

Когда мы с госпожой Глорией поднялись наверх и нашли мою комнату, я почувствовал себя странно — она была точно такой же. Словно мы никуда не уходили, сделали круг и вернулись в ту же комнату, только Хильде и ее соседка исчезли.

Обе кровати были заправлены.

— Твой сосед сейчас в изоляторе, — сказала госпожа Глория. Я представил себе маленького бандита или того хуже, наверное впечатления от образа отразились на моем лице, потому что госпожа Глория сказала:

— Нет-нет, у него сломана нога, но он уже почти поправился!

Я вполне мог сам разобрать свои вещи, но когда она изъявила желание мне помочь, я не отказался. Может из-за моей симпатии к ней, а может мне просто не хотелось остаться в одиночестве.

Когда госпожа Глория ушла, я лег на кровать, думая о Хильде, о маме и о Младшем, обо всем на свете, и так пролетел целый час, я даже задремал, а когда открыл глаза, увидел, что пятна на потолке плавают, как рыбки в аквариуме. Я встал на тумбочку, но все равно не мог достать до потолка, чтобы восстановить его стабильность. Это меня разозлило.

Остаток вечера я провел с Хильде, гуляя по территории вокруг, и только на следующий день узнал, что такая свобода была позволительна только в первый день нашего пребывания в приюте.

А вообще-то все подчинялось распорядку такому строгому, что он не оставлял никакого времени на тягостные раздумья по вечерам в дружеской компании младшей сестры.

С одной стороны в этом распорядке было милосердие бегового колеса, не позволяющее задуматься о том, что происходит с твоей душой в этом тоскливом заведении. С другой стороны, расписание создавало мне бесконечные сложности с заботой о Хильде, которые я, впрочем, научился обходить.

Нелегко было научиться жить, смотря на часы, а не на собственные желания. Хильде было тяжелее, чем мне, она всегда отличалась большей своенравностью, и темперамент у нее был горячее моего. Она ссорилась со всеми, с кем могла, и мне частенько приходилось выручать ее из сложных социальных констелляций, которые она создавала вокруг себя.

Неизбывную мою радость составляло одиночество в комнате. Хотя я скучал без Хильде, жить одному было предпочтительнее, чем по соседству с чужим, незнакомым человеком. Я каждый день просыпался с мыслью о том, что мой сосед может вернуться сегодня. Вообще-то я любил общаться, и мне, в общем, всегда нравилась перспектива завести новое знакомство, однако моя комната стала моей сверхценностью. Теперь это было единственное место, где я мог остаться один.

Если нет возможности уединиться даже в душе, пространство становится отчуждаемой ценностью, за которую каждый готов держаться зубами.

В остальном дела постепенно шли на лад. Я подружился с компанией ребятишек из разных городков нашей родины, и вместе нам было довольно весело, хотя играть было практически некогда. Я быстро стал заводилой среди менее авторитетных ребят. Более авторитетные считали меня, как и любого новенького, изгоем. Настоящие же проблемы приносили старшие.

Это были озлобленные дети, хотя, конечно, не намного более озлобленные, чем те, которых ты могла встретить в своей школе для отпрысков высших классов. Однако, от них нельзя было спрятаться и некуда было позвонить, чтобы пожаловаться, что они тебя обижают.

Детские общества по своему ригоризму сравнимы разве что с армией, жаловаться — стыдно, быть слабым — еще хуже, лучше уж тогда вообще не быть. Падающего толкни и прочие формулировки в духе пессимистического мессианства начала века, все это детскому коллективу не чуждо. Более того, безумные философы, воспевающие идеи такого толка и примат силы над милосердием во все времена ищут лишь возможности оправдать простые порядки детства.

Словом, от старших нельзя было уйти домой и поразмыслить над тем, что мир не заканчивается социализацией в школе. В приюте мир и являлся школой, равнялся ей, от куцего кустика у ворот до подсобки со швабрами, совокупный метраж был единственным, что у нас было, за всем остальным мы могли только наблюдать.

Мы и называли-то их только старшими, даже не думали запоминать их имен, потому что они были как стихия, они отбирали вещи, смеялись, иногда били кого-нибудь. Никаких ужасов, которые часть тебя непременно ожидает, я тебе не смогу рассказать, не потому, что они остались в непознаваемых глубинах моей души, просто их не было. Да, нам частенько доставалось от старших, но редко кто уходил с разбитым носом, а чаще не оставалось даже синяков.

Может, учителя просто умели адекватно поддерживать миф о том, что жестоких детей будут отправлять в дурдом, а может нам в целом повезло с приютом, однако в то время мы не понимали, что может быть хуже и злились на старших до невероятности.

Частенько кто-нибудь предлагал их всех повесить, все дружно соглашались, и некоторое время длился приносивший нам сытое удовлетворение разговор. Мы, не помнившие даже имен старших, с удивлением обнаруживали, что до мельчайших деталей можем воспроизвести их облики во всякой связанной с насилием фантазией.

Хотя не так уж сильно они отличались — тощие (не от недоедания, но от постоянного ртутного движения, потому как толком заняться в приюте было нечем, а расходовать энергию нужно), подростки с мерзкими ухмылками и некоторым количеством прыщей, украшенных белыми точками на вершинах.

Сосед мой объявился через некоторое время после того, как я и думать о нем забыл. Это был высокий, остроносый мальчишка, чье лицо сообщало некоторую утонченную, аристократическую красоту, вовсе не свойственную, в среднем, нашему народу. У него были изящные руки с длинными пальцами, которые с восторгом бы рассматривали преподаватели музыки, а затем непременно определили бы его в класс фортепьяно. Руки его были как произведение искусства, никогда ни прежде, ни после я не видел таких рук. Он подволакивал одну ногу, вид у него при этом вовсе не был жалостливый или несчастный.

Гипс ему сняли, осталось лишь некоторое неудобство, забывчивость в обращении с собственными частями тела, и это до сих пор иногда меня удивляет, но тогда я подумал: всего месяц в гипсе, и вот его походка совсем изменилась. А станет ли она прежней, подумал я, хотя впервые видел этого мальчика.

Вид у него тем не менее был спокойно-самоуверенный, не враждебный, почти дружелюбный. Однако в нем с самого начала было нечто тревожное, как в хищнике, который не собирается тебя есть, потому что он сыт, но ты всегда держишь в голове возможность того, что он может проголодаться.

Я протянул ему руку и улыбнулся:

— Привет! Меня зовут Бертхольд, я твой новый сосед.

Он был мне не очень приятен, больше из-за моих вожделений по поводу собственной комнаты, чем исходя из его собственных качеств, о которых я тогда ничего не знал. И все же я считал важным построить с ним хорошие отношения, раз уж нам предстояло вместе жить.

— Я не знал, что ты сегодня придешь, сейчас уберу все с твоей половины. Хочешь апельсиновую тянучку? Нам привезли в подарок друзья, тут их много.

Я быстро почувствовал себя глупо, потому что мальчик молчал, разглядывая меня. По своему обыкновению, почувствовав себя глупо, я начал болтать еще больше.

— Сейчас найду, подожди. Она вкусная. А ты долго жил здесь один? Твоего предыдущего соседа забрали?

Я протянул ему тянучку в блестящей полосатой обертке, оканчивавшейся двумя бантиками, которые Сельма лично завязала. Ее хватило далеко не на всех конфеты, так что я отдал своему новому соседу одну из самых презентабельных.

— Он сбежал, — сказал мальчик после некоторой паузы, потом взял тянучку и улыбнулся мне. Это было огромным облегчением, никогда еще я не ждал чьей-то улыбки с таким напряжением. Однако глаза мальчишки остались прежними, синими, внимательными и достаточно холодными.

Он не спеша развернул конфету, откусил кусок и с удовольствием прожевал. Движения его были неторопливыми, в них была особенная значительность, то ли присущая ему от природы, то ли выработанная упорным трудом, я не понимал.

Он был маленький актер или что-то вроде, казалось, что он — киногерой, паренек только играющий варвара для фильма, снятого в классической массилийской стилистике. В нем был шарм, присущий детям, рано познакомившимся с кино. Он был похож на ту девчонку из отвратительного в своем поверхностном страхе перед нами и прекрасного в своей эстетичности фильма про злодейскую отличницу из Бедлама. Он назывался «Дурная кровь» или как-то так? Ты помнишь? Девочка с двумя косичками и аккуратной челкой убивает из-за второго места в конкурсе по чистописанию.

Обаятельная и примерная, но зловещая. Казалось, он отсек от ее образа все лишнее, все, что ему не нравилось, и решил сыграть оставшееся.

Пожалуй, он напугал меня больше любого из старших и больше всего, что я видел в приюте, хотя он был вовсе не буйным и не отличался дурным нравом.

Наконец, он сказал:

— Дарл.

— А?

— Я Дарл, — пояснил он, а затем лег на свою кровать и следил, как я перемещаю свои вещи на половину, которая принадлежала мне. К вещам он не проявлял никакого интереса, а вот мое поведение его явно интересовало.

Он не задавал мне вопросов, и когда я улегся с приключенческой книжкой, Дарл меня не отвлекал. Жить с ним оказалось очень легко, он умел становиться полностью незаметным, всегда занимался своим делом, а когда бездельничал тоже казался чрезмерно занятым. Иногда мы болтали, но это всегда были разговоры, которые никого ни к чему не обязывали и их можно было закончить в любой момент. С ним было интересно, и в то же время мне было некомфортно засыпать. Все остальное — исключительно хорошо, безо всяких эксцессов, интересно и не напрягающе, а вот засыпать рядом было трудно.

Часть меня была очень рада тому, что наши отношения никоим образом не углублялись. Казалось, никакие его знакомства не были глубокими, он общался очень со многими, всякий раз в столовой садился с разными людьми и весело с ними болтал, однако ни с кем не бывал так часто, чтобы их посчитали друзьями. О Дарле отзывались с уважением, он держал свое слово и с ним было отлично меняться или ввязываться в какую-нибудь авантюру, его признавали веселым и смелым, иногда говорили, что его заносит.

Я осторожно выспрашивал всех о нем, пока однажды Дарл не спросил меня после обеда, когда мы вернулись за физкультурной формой в комнату.

— А что ты, вообще-то, хочешь узнать?

Я смутился, сказал:

— Да просто. О тебе, раз уж мы живем вместе. Я тебе о себе рассказывал немножко.

Дарл пристально посмотрел на меня. Его красивое лицо, которое ожидало придирчивого взгляда кинокамеры, ничего особенного не выражало, ни раздражения, ни смущения. Он просто сказал:

— Ну, мои родители были фермеры.

Меня это удивило, он обладал утонченной красотой и какой-то особенной грацией, мне не казалось, что жизнь на ферме способствует формированию этих качеств.

— У нас была большая семья. А потом они перестреляли друг друга в какой-то ссоре. Кровищи было по всем стенам.

Я открыл рот, да так и стоял некоторое время. Дарл сказал это как бы между делом. Затем пояснил:

— Мне тогда было два года.

— А, — сказал я. — То есть, ты не помнишь.

— Кое-что помню. Отрывками.

Тогда я сказал, сам не понимая зачем:

— Мой папа выстрелил себе в лицо.

Словно я хотел доказать ему, что тоже пережил некоторое трагическое событие, и оно меня не сломало. Но у меня не получилось сказать об этом так спокойно. Понимаешь, моя Октавия, я был обычный мальчишка из пригорода. Сколь бы своеобразными ты не считала варваров, все люди похожи. Я любил свою семью, своих друзей, книжки про приключения и велосипед.

Дарл же был совсем другим. После в своей жизни я видел множество психопатов разных мастей, социопатов диаметрально противоположных происхождений и определенное количество людей бессовестных вовсе не из-за каких-либо психических нарушений.

Никто из них не был великолепен, а Дарл был.

— О, — сказал он тогда. — Сочувствую.

Разговор тогда быстро угас, и больше к нему никто не возвращался. Только теперь я решил, что хочу подружиться с Дарлом. Дети частенько странным образом реагируют на пугающие их события. Вместо того, чтобы сторониться его цинизма, я вдруг проникся к нему уважением и решил, что просто обязан стать его другом.

Теперь я часто заговаривал с ним, предлагал ему заняться чем-нибудь вместе, куда-то звал. Дарл проявлял некоторую долю интереса, но знакомство наше не становилось ближе.

Мы сдружились самым неожиданным образом. Однажды старшие отобрали у Хильде папину ручку — ту самую, золотистую, которой он давал клиентам подписывать договора. Хильде пожаловалась мне, и я самонадеянно пошел отвоевать ее у старших, за что получил несколько синяков и предложение больше не соваться. Тогда Хильде пожаловалась госпоже Глории, подробно описав ручку, и госпожа Глория, не менее самонадеянно, спросила, когда мы обедали в столовой, кто ее забрал.

Это только еще больше настроило старших против Хильде и никакого эффекта не принесло. Тогда мы с ребятами принялись разрабатывать план проникновения в комнаты старших. Дарл крутился вокруг, но интереса не выказал.

Только вечером, когда мы лежали в темноте, еще не сонные, но уже лишенные возможности почитать после отбоя, Дарл вдруг сказал:

— Ты серьезно считаешь, что тебе повезет, Бертхольд?

— В смысле? — спросил я. Я радовался, что он заговорил, лежать в тишине было невыносимо скучно.

— Что вы проберетесь в несколько комнат, и сокровище твоей сестренки окажется в одной из них. Старшие могли десять раз обменять ручку на сигареты или вроде того. Тебе нужно проверить все комнаты. А для этого тебе нужен обыск.

— Госпожа Глория не считает украденную ручку достойным поводом для обыска, — сказал я.

— Да. Значит, нужен достойный повод для обыска. Давай его устроим.

— Мы с ребятами…

Он прервал меня, повернулся, и я увидел, как блеснули белки его глаз.

— Нет, ребятам мы ничего не скажем. Чем меньше людей знает, тем лучше все пройдет. Проще говоря, нужны только два человека. Я и тот, кто будет на стреме. Легче всего будет, если это будешь ты. Тебе же надо.

— Сначала объясни, что предлагаешь.

Он объяснил. Дарл говорил, что у него давно есть шутка для старших, что они всех задирают и пора бы уже вернуть вещи их хозяевам, но сделать это можно только если обыск проведут внезапно. А для этого необходима чрезвычайная ситуация. Он давно составил этот план, ему не хватало только надежного человека на стреме, того, кто не струсит.

Дарл сказал, что наблюдал за мной и пришел к выводу, что я не трус. Теперь, когда дело касалось и меня, он предлагал мне поучаствовать. Я даже разозлился на то, что Дарл испытывал меня для каких-то своих целей, как ученый некий новый инструмент.

Но в то же время я был предельно заинтересован. Дарл знал, где старшие хранят выпивку. И знал одну штуку, которая сделает их пьяными надолго, если ее подсыпать в алкоголь. Они заявятся такими на первый урок после ночной пьянки или не заявятся, но их быстро найдут, начнется скандал, будут обыски, найдут не только алкоголь, но и чужие вещи. По крайней мере вещи тех, у кого достало ума пожаловаться.

Я не видел в этом плане ничего дурного. Наоборот, мне казалось веселой идеей проучить старших. В конце концов, они заслуживали наказания от учителей за все свои выходки. Я согласился, и Дарл тут же вскочил, принялся ощупывать подоконник и выудил откуда-то из-под него блистер с таблетками. Он посмотрел на меня, затем на блистер.

— На. Сотри в порошок линейкой их все, ладно?

Я с готовностью сделал это. Дарл вызывал у меня опасения, поэтому я украдкой выпил одну таблетку. В конце концов, от одной, рассудил я, ничего не будет, но если это опасно, то я пойму.

Однако таблетка никак на меня не подействовала, она просто была горькой, но я не почувствовал ровно никакого эффекта ни через два, ни через три часа, ни к утру. Только позже я понял, что Дарл специально дал мне стереть таблетки в порошок. Он знал, что я должен был убедиться, безопасны ли они.

— Отлично, я ждал этого, — говорил Дарл, пока я перемалывал школьной линейкой таблетку за таблеткой в белую пыль. — Мы пойдем сегодня!

— Классно, — сказал я, хотя и несколько растерялся. — Но разве ночью не дежурят уборщицы?

— Я знаю, как их обойти.

По его интонации я понял, что он делал это не в первый раз. Его уверенность мне понравилась. В пять утра, во время пересменка уборщиц, мы вышли из комнаты на цыпочках. Я не боялся, потому что Дарл и вправду производил впечатление человека, который знает, что делает. Он безо всякого страха направился к туалету, затем махнул мне рукой от самой двери, чтобы я направлялся вслед за ним.

Если бы кто-то случайно увидел его или меня, нам даже нечего было бы предъявить, мы не болтались по корпусу и не пытались сбежать. Случайные свидетели вряд ли заподозрили бы что-то, а способных установить наше долгое отсутствие уборщиц не должно было быть еще минут пятнадцать. Так все это объяснял Дарл, когда я дотошно спрашивал его о каждой детали нашего плана.

В туалете пахло сигаретами. Дарл сказал:

— Стой у двери, если кто пойдет сюда, щелкни пальцами. Вот прям как только услышишь шаги.

Я кивнул. Дарл ловко и тихо влез на подоконник, открыл окно, которое отозвалось предательским скрипом, однако шагов я не услышал, все было спокойно. Встав на подоконник и ухватившись за стену, Дарл подался вперед, так что я испугался, что он упадет. Однако Дарл потянулся к забору, снял пакет, висевший на его внешней стороне и затянул его к нам.

— Хитро, — сказал я.

— Да не особо, — ответил Дарл. — Но удобно это да. Оно тут недолго висит, но часто. Я переживал, что сегодня не будет.

В черном пластиковом пакете оказалось три пакета с дешевым вином. Я удивился тому, как они похожи на пакеты с молоком, только вместо улыбчивых коров — виноградные гроздья.

— Моя последняя приемная мама, — сказал Дарл. — Была та еще алкоголичка. У нее я эти таблетки и схватил.

— Не боишься?

— А малышей не обыскивают, — тихо засмеялся Дарл. Он достал из кармана иглу и свернул из бумаги воронку так что к низу она сужалась почти до толщины игольного острия, пояснил:

— Если просто открыть, они могут заподозрить.

Он сделал три прокола рядом с крышечками, пробормотав:

— Главное, поставить в пакет хорошо, чтобы не сочилось.

Долгое время Дарл придирчиво осматривал проколы, отводил взгляд, снова их осматривал. Наверное, убеждался в том, что они незаметны. Затем приставил к ним воронку и в каждый ссыпал порошок. Это заняло больше всего времени, видимо проколы действительно были слишком маленькими.

В конце концов, Дарл стряхнул остатки порошка во двор, а то, что просыпалось на пол, смыл водой. Он осторожно уложил пакеты и с восхитившей меня ловкостью вернул их на место, закрыл окно. В этот момент я услышал шаги, щелкнул пальцами, и Дарл бесшумно нырнул в ближайшую кабинку, а я вышел из туалета, как ни в чем не бывало, с самым сонным видом, даже зевнул, проходя мимо уборщицы.

Дарл вернулся минут через двадцать, видимо, дожидался, пока уборщица будет в достаточно удаленной от него точке.

Он сказал:

— Вышло отлично. Теперь будем ждать.

Я заснул с чувством смутного беспокойства, смешанного в то же время с удовлетворением.

Я ждал чего-то очень веселого, представлял пьяных старших, которые буянили бы на уроках, и предвкушал реакцию учителей.

Все случилось через два дня и ничего веселого в происходящем не было. Совсем. Пятерых увезли с отравлением. Я так и не понял, решили взрослые, что ребята отравились алкоголем или поняли, что им нечто подсыпали. Госпожа Глория была сама не своя, глаза ее все время были красными от слез и большими от ужаса, а учителя говорили нам о том, как вредно пить практически на каждом уроке.

Никто не умер, но состояние у всех было плачевное и серьезное. Пару дней, не больше, в итоге все пришли в норму. Однако в первый день я не знал, что происходит и, судя по тому, что говорили взрослые, дело принимало серьезный оборот.

Хотя я в своем воображении лично вздергивал каждого из старших на виселице, мне стало мучительно жалко их, и я чувствовал себя виноватым. Действительно были проведены обыски, кое-какие украденные вещи, в том числе и ручка Хильде, вернулись к хозяевам.

Но удовлетворения я не получил. Мне было противно от того, что мы сделали и очень стыдно.

Вечером, увидев Дарла на детской площадке, я понял, что больше не могу молчать. Он качался на качелях. Я подошел к нему, и он притормозил, подняв облако пыли.

— Тоже хочешь? — спросил он.

— Что ты наделал? Ты говорил, все будет по-другому! Я пробовал эти таблетки!

— Если не выпьешь, они и безопасны, — спокойно ответил Дарл. — Я же говорил, моя приемная мама была алкоголичкой. Они были нужны ей для завязки. Выпьешь и сразу отравишься, даже если чуть-чуть.

— И что случилось с твоей приемной мамой? — спросил я, догадка, которая мне пришла, скорее была навеяна кинематографом, чем логикой. Я подумал, он убил ее. Дарл фыркнул:

— Да надоела она мне. Я ее немного довел. Столкнула меня с лестницы, я так ногу и сломал. Теперь платит и кается. Хорошо же.

Он говорил об этом так спокойно, что я разозлился еще больше.

— А если бы они умерли?!

— Да никто от этого не умирает.

— Я думал, это будет шутка!

— Это и была шутка!

В том числе и надо мной.

— Ты подверг живых людей опасности! Они могли умереть!

— А пьяными они могли неудачно упасть в душе. И что?

Тогда я ударил его. Дарл слетел с качелей прямо в песок.

— Но ты не выдал меня, — сказал Дарл так гнусаво, что сначала я не понял ни слова. Нос у него кровил. — Ты испугался?

Но я не испугался. Вернее испугался, но не этого. Один раз я выдал свою маму, и для мамы все кончилось очень плохо. Я вряд ли мог помочь кому-то, если бы все рассказал, а вот пострадал бы Дарл куда сильнее меня.

Я кинулся на него, мы дрались, и оказалось, что в драке я куда лучше него. Вокруг нас собрались зрители, кто-то улюлюкал, кто-то звал учителей. В конце концов, меня оттащила от Дарла госпожа Глория. Дарл смотрел на меня очень внимательно, вытирал окровавленный нос.

— Что случилось?! — спросила госпожа Глория. — По-твоему, Бертхольд, мне сегодня мало проблем?!

— Нет, госпожа Глория.

— Тогда объясни свое поведение.

Я потер ушибленное плечо, сказал:

— Мы поссорились.

Госпожа Глория повела меня к себе в кабинет, я обернулся к Дарлу. Он еще раз потер нос, я увидел, как он улыбается.

— О, я понял! У тебя есть принципы! Это намного, намного лучше!

Госпожа Глория прикрикнула на него, велела ему замолчать.

Он зачерпнул побольше песка в ладонь и выпустил его сквозь пальцы. А с неба пошел первый в том году снег.

Глава 11

— Это и был тот самый Дарл, в честь которого ты хотел назвать нашего сына? — спросила Октавия. Надо сказать, спросила она это безо всякого восторга. Я пожал плечами.

— Но я решил это не тогда.

Она засмеялась надо мной в своей интимной манере — только близкие люди могли видеть, что Октавия ведет себя грубо или просто невежливо.

— Ты совершенно очаровательный, — сказала она. У нее была звонкая, безупречная латынь, так что казалось, фразу эту она должна была произнести по поводу какого-нибудь утонченного принцепса в середине пикника с дорогим вином и деликатесами в корзинках. До того правильный язык, что даже через столько лет непривычный.

Затем она быстро, нервозно добавила:

— Прости. Спасибо, что пояснил.

— Это действительно смешно, — сказал я. — Пояснения в ситуации, которая их не требует. Расширение контекста считывается твоим мозгом, как абсурдное, поэтому ты смеешься.

Мы шли сквозь лес, и я окончательно понял, что Бедлам действительно изрядно опустел. Я видел это — в цифрах, в голосах прибывших, в законах и расписаниях поездов.

Но все же я не знал. Прежде Бедлам тоже был довольно уединенным местом, скрыться от глаз можно было всегда, однако для этого приходилось периодически избегать людных мест или прохожих. Мы же за час нашей прогулки не встретили никого. Отчасти это было объяснимо — рабочее и школьное время, у всех свои дела, кроме нас.

Но все-таки прежде содержалась в моем городке определенная масса бездельников, игравших в кости, сопровождая победы и поражения бутылочкой прохладного пива, мам с детьми, прогуливавших школу подростков. Всего этого стало так мало, что едва углубившись в лес, мы вовсе для всех пропали.

С одной стороны я чувствовал радость, потому что многие люди обрели лучшую жизнь, о которой прежде и мечтать не могли, обрели выбор, потому что при всей моей любви к родине, жизнь здесь представляет собой сложную задачу.

С другой стороны мне было немного тоскливо оттого, что время моей юности ушло безвозвратно, и тот добрососедский мир с маленькими магазинчиками, замороженным заварным кремом в термополиумах и музыкальными автоматами в барах исчез навсегда.

Мне было жалко его, этого мира, и в то же время я понимал, как он несовершенен.

Октавия взяла меня за руку, я чувствовал, что ей все еще стыдно за всплеск ее смеха для меня совершенно невесомый. С ней всегда так бывало — напряжение прорывалось, но приносило не облегчение, а лишь еще большую вину, сознание собственной никчемной злости. Со мной всегда случалось наоборот, я чувствовал себя опустошенным, словно что-то из моей души выскоблили, затем сполоснули ее и вернули мне. С одной стороны так оно, конечно, лучше, а с другой нечто пропало, и на место его ничто не пришло.

— Так вот, — сказал я, чтобы отвлечься от тоскливых мыслей, но тут же замолчал.

Когда небо приобрело блестяще-красный, лакированный оттенок, мне понадобилось некоторое время, чтобы это остановить. После я продолжил:

— Я думаю, что он меня несколько зауважал. Может, его никогда еще не били, хотя в этом я сомневаюсь. Мне сложно установить причину. Дарл мыслил очень по-своему, в моем поведении мог быть нюанс, незаметный мне самому и для меня неважный. Дарлу же он, предположительно, запал в душу. Нет, с виду ничего не изменилось, по крайней мере сначала. Просто стало легче засыпать с ним в одной комнате. Мы очень понемногу сближались.

— Это было даже сложнее, чем со старой девой, которую ты изнасиловал?

Я замер, размышляя о том, сложнее или нет, затем сказал:

— Да. Это было сложнее.

Иногда ей нравилось шутить об этом, словно бы то, над чем можно посмеяться становилось чуть менее настоящим. Я закурил, затем догнал ее.

— В общем, за три года, которые я провел в приюте, мы стали друзьями. Потом я писал ему письма, он торчал там до восемнадцати. Иногда я звонил и всякий раз поражался тому, насколько Дарл не скучает. У него не было этой функции. Ему нравилось проводить вместе время, но мое отсутствие никак не сказывалось на его жизни, он просто находил другие интересные занятия. Он не умел привязываться, но умел помнить. Он мог в деталях воспроизвести любой наш разговор примерно за последний год, меня это восхищало. В аферах его я с тех пор не участвовал, а вот он в моих — частенько. Хильде Дарла никогда не любила, даже несмотря на то, что мы ни разу за все три года больше не ссорились. Было, как я уже упоминал, в нем нечто такое, что заставляло нервничать, но к концу нашего общения я этого уже не замечал. Так бывает со внешностью людей, когда при первой встрече замечаешь нечто странное — большую родинку на видном месте или шрам, а затем, со временем, эта деталь перестает волновать, а потом словно бы стирается вовсе.

Октавия нахмурилась.

— Не совсем понимаю, почему ты стал с ним дружить после всего.

— Я подумал, а может сумею предотвратить его следующую попытку кого-нибудь отравить. Сначала. А потом мы просто стали друзьями, как это бывает у детей. Он, кстати, больше никого не травил.

Распогодилось, и мы с Октавией ощущали духоту чащи, погружаясь все глубже в лес.

— Собственно, нам и нужно гулять в лесу ради нашей конечной цели.

— Ты имеешь в виду поиск чего-нибудь, что может помочь Нисе?

— Я имею в виду насыщение крови кислородом.

Она засмеялась, и голос ее запутался в листве непрочным покровом висевшей над нами. Свет и тень мешались на земле в пропорциях, которые казались мне неправильными, недостаточно высчитанными, выверенными и оправданными. Но было совершенно некогда исправлять это. Разве что на обратном пути.

— Наверное, ты думаешь, что лучше бы мы поехали в Кемет, — сказал я. Октавия покачала головой.

— Нет, я, конечно, люблю колониальную архитектуру, свежие морепродукты и высокий уровень уличной преступности, однако мне кажется, мы совершили мудрый выбор.

— Искать мальчика на свалке — лучший вид отдыха?

— Я хожу по земле, значимой для тебя. Это бесценно. Кроме того, я не люблю страстные танцы, а в Кемете пить вино, а затем крутиться вместе с партнером, пока не закружится голова, своего рода хороший тон. И мотоциклисты мне тоже не нравятся, а их там много.

— Я тебя понял. В Кемет мы не едем.

— Если только на следующий год.

Октавия крутила в руках литровую бутылку с водой, которую мы захватили из дома. Каждому из нас хотелось пить, но мы несли ее не для этого. Человек может прожить без еды месяц (примерно), а без воды три дня (плюс-минус). Если Манфред жив и не ранен, то вода — это первое, что ему будет нужно. Я нес аптечку с бинтами, жгутами и обезболивающим. Марта отдала нам ее и сказала, что это подарок. Хорошо, подумал я, останется добрая память, если мы найдем мальчика, и если он жив.

Давным-давно все не было так просто. Проблемы государственной важности, словосочетание, сопровождавшее меня в последние двадцать лет, вдруг отступили, и я оказался просто человеком, пытавшимся рассказать о своих воспоминаниях. С каждым разом это давалось мне все легче, хотя я до сих пор не до конца верил, что все было со мной, что со мной вообще нечто было до этой минуты. Наверное, поэтому мне и хотелось воспроизвести даже незначительные детали.

Становилось все жарче, и я нес пиджак в руке, он был похож на какое-то размякшее ото сна или смерти животное. Фиолетово-розовые пятна медуницы были рассыпаны по земле, и Октавия провожала их взглядом. Ее восхищала красота нашего леса, радовали голоса наших ручьев и птиц. Я и не понимал, как мне было важно, чтобы ей здесь понравилось.

А потом вдруг (хотя именно этого стоило бы ожидать) запахло свалкой. Особый сладко-ржавый запах разнообразного мусора словно бы обманом проникал в лес. То, что я видел вовсе не соответствовало тому, что я чувствовал. Как если бы мои чувства были разнесены в пространстве на километры. Поэтому я с облегчением заметил, что лес начал редеть, мне хотелось вернуть ощущениям цельность.

Я услышал беспорядочные крики ворон, лай собак. Октавия округлила глаза, она явно не знала, что свалка полна живностью. Я обнял ее.

— Они не нападают на людей, — сказал я.

Мне не хотелось добавлять «в большинстве случаев» или «разве что на пьяных и бездомных».

— Я думаю, это не лучшее место для ребенка.

— Если только ты не решил от него избавиться, — сказал я. Она засмеялась, затем посмотрела на меня строго.

— Что? — спросил я. — Ты не можешь сказать, что тебе не понравилась шутка.

Своих детей я бы, наверное, тоже не отпустил на свалку. Впрочем, сам я там в детстве изредка бывал. Мы с друзьями путешествовали по окраинам этого огромного царства в надежде найти нечто интересное, однако никогда не забирались глубоко, памятуя о страшных историях, которые нам рассказывали. Далеко не всегда эти истории отвечали законам здравого смысла. К примеру, папа Сельмы говорил о мальчишке, который слишком увлекся, забираясь на гору мусора, и не заметил острый осколок, перерезавший ему сухожилия на ногах. Вместо того, чтобы звать на помощь, он почему-то день за днем ждал, пока его засыплют мусором ничего не замечающие горожане.

Мы, конечно, в эту историю не верили — дети всякие бывают, в том числе и способные к долготерпению, но уж кто-нибудь из взрослых должен был проявить смекалку на уровне двухлетнего ребенка и понять, что в куче неживых предметов присутствует живой.

Были и истории, в которые верилось охотно — про сломанные руки и ноги, порезы, собачьи укусы и встречи с недружелюбными бездомными.

И тем не менее свалка для ребят как магнит, потому что среди мусора всегда найдутся драгоценности. Никто из нас, впрочем, не был одержим ей так, как, судя по рассказам его матери, Манфред.

Лес расступился, и нам открылось море мусора с вырастающими из него островами мусора, а на островах мусора иногда росли холмы и даже горы. Это была целая мусорная страна, огромная, бескрайняя, наполненная запахом разложения империя, где прошлое недолговечно, а будущее непредсказуемо — все как в настоящей жизни.

Яркие пятна упаковок и оберток в серой, безликой массе всего, с чего уже стерлась краска, старая техника, распавшаяся на составлявшие ее детали. Гудрун однажды сказала, что свалка похожа на человеческий мир.

Как только ты попадаешь туда, ты уже видишь что стало со всеми до тебя — как выцвели они и проржавели. С самого начала ты знаешь, что случится с тобой.

Я не разделял столь пессимистичных воззрений, однако в свалке было нечто настраивающее на лирический лад, может быть, тоскливый крысиный писк на границе слышимости или кружившие по синему небу вороны, изредка пикировавшие вниз с истошным карканьем.

Жара, конечно, не делала происходившее хоть сколь-нибудь приятнее. Удушливый запах свалки был таким сильным, что мне казалось, от мусора поднимается пар. Чем интенсивнее запах, тем сильнее соблазн визуализировать его.

Гниль дружелюбно встречала каждую новую порцию мусора и с радостью принимала ее в себя, так что все вокруг казалось единой субстанцией. Между холмами и горами мусора, однако, были проложены дорожки. Первопроходцами из детей, мусорщиками, бездомными — всеми этими людьми, расположенными на границах социума.

Октавия зажала нос пальцами, крепко зажмурилась.

— Хорошо, — сказала она смешным, гнусавым голосом. — Ты убедил меня, поехали в Кемет.

Я засмеялся, голос мой эхом отразился от постепенно распадающихся вещей вокруг.

— И как мы планируем его здесь найти? — спросила Октавия.

— Представим, что мы есть маленький мальчик и решим, где бы он спрятался, если бы заметил нечто опасное или куда бы он упал, если бы ничего не замечал.

Октавия то и дело вздрагивала, когда из-под какой-нибудь консервной банки высовывалась крыса или когда особенно пронзительный лай издавали собаки вдалеке. Свалка была живой, помимо ее очевидных обитателей, личинки копошились в объедках, мухи кружились и ныряли в полости, особенно охваченные гниением.

— Думаю, здесь его нет, — сказал я. — Судя по тому, что я видел в его доме, Манфреда интересовали сокровища. То есть, металлолом или испорченные вещи. Нужно дойти до улицы Машинной.

— Что?

— В детстве мы разделили свалку на улицы. Так было удобнее. Но сами мы так далеко обычно не заходили.

— Надеюсь, бездомных мы не встретим.

— Я тоже надеюсь, иначе концепция доступного жилья, которую я продвигал в Сенате, провалилась.

— Но все же присмотрись, — добавил я чуть погодя. — Это целый мир. Отходы человеческой цивилизации — это история. Думаю, в самом низу здесь то, что осталось от моего детства.

— Философский взгляд на мусор. И не заставляй меня больше говорить, пока я не смогу вдохнуть историю без желания никогда не рождаться.

Я засмеялся, глотнул слишком много гнилостного воздуха и закашлялся. Все-таки она была права.

Машинная улица открылась нам через некоторое время, дышать на подходе к ней стало легче. Горы вырастали здесь главным образом из бытовой техники и строительного мусора. Я видел множество машин, на одних держались мусорные холмы, другие стояли сами по себе. Все были лишены колес, капот большинства был открыт и внутренности распотрошены, все хоть сколь-нибудь пригодное для использования или хотя бы нечестной продажи покинуло их.

Кое-какие из них могли еще похвастаться краской, на некоторых из этих счастливцев она даже блестела. Здесь, в этом солнечном и подверженном разложению пространстве казалось, что краска плавится, готовясь стечь вниз.

— Манфред! — позвал я, крик мой подхватили и разнесли дальше, в своей интерпретации, вороны. — Манфред, я здесь от твоей мамы, Адельхейд! Я хочу тебе помочь!

Чуть погодя, Октавия ко мне присоединилась.

— Да, Манфред! Мы здесь, чтобы вернуть тебя домой, там о тебе волнуются! Если ты слышишь нас, дай знать, где ты!

Никто не ответил нам. Но отчего-то я чувствовал, что мы на верном пути, более, чем на верном. Мой бог обещал направлять меня, и он направлял. Правда, несколько в другую сторону, чем я ожидал.

Наши крики заставили свалку зловеще притихнуть — замолчали собаки, замерли крысы. Теперь было слишком хорошо слышно, как копошатся личинки, но, слава моему богу, их обиталище мы оставляли за спиной.

Машинная улица казалась почти стерильной по сравнению с тем участком свалки, который мы миновали.

— Машины, — сказал я.

— Наверняка, их уже проверили.

— Но точно мы этого не знаем.

Мы с Октавией разделились. По левой и правой сторонам, как точки в неровной линии, стояли машины. Мы заглядывали в каждую — в салон, где были разбиты окна, под капот, в багажник. Всякий раз натыкаясь на пустоту, я испытывал почти физическую боль где-то в груди. Словно каждая пустая машина как-то отделяла меня от того, чтобы найти Манфреда живым.

Я прошел мимо огромной мусорной насыпи, стиральные машинки теснились в ней с кусками арматуры и огрызками обоев. Пахло ржавчиной и старым клеем. Один из мусорных холмов, ничем от других не отличавшийся.

Где-то неподалеку Октавия пыталась открыть издававший упрямый скрип багажник очередной машины, и я уже сделал было шаг, чтобы помочь ей, как вдруг развернулся и пошел к этому ничем не примечательному холму. В нем не было ничего такого, что могло бы привлечь мое внимание. Но нечто все же привлекло, сознательная моя часть не понимала, что именно.

Присмотревшись, я понял, что это. Наручные часы. Они были разбитые, а кроме того вид у них был изрядно потрепанный — такой же мусор, как и все остальное здесь.

Но место их не было тут. Никто не выбрасывает наручные часы вместе с крупной техникой, их обычно просто кидают в мусорку к прочим отходам жизни в том или ином ее проявлении. Я подобрал часы и увидел, что резиновый ремешок был порван. А затем даже заметил острый кусок железа, который мог причинить часам это неудобство.

Я почувствовал себя детективом, и меня захватил некий азарт. Я представил себе Манфреда, разумеется, он выглядел ровно как Марциан в его возрасте, в спешке пересекающего холм. Ремешок зацепился, он рванул руку, и часы порвались. Я махнул Октавии, призывая ее следовать за собой, обогнул холм, не дожидаясь ее, и увидел одну из десятков оставленных здесь машин, потерявшую цвет, номера и эмблему марки, когда-то определявшие ее среди других.

Чувство, что в машине скрывается нечто живое, появилось у меня сразу же, хотя вероятнее всего было индуцировано ожиданием.

Манфред обнаружился в салоне. Он смотрел прямо на меня, но в первую секунду я не понял, жив ли он, настолько это были неподвижные глаза.

Только затем я увидел, что Манфред дрожит. А он, как только зафиксировал мое присутствие каждым из своих усталых чувств, открыл рот, чтобы закричать. И не смог, вырвался только тонкий и отчаянный хрип.

Я сказал:

— Привет. Только не волнуйся, сейчас я вытащу тебя из машины, малыш.

Ржавая дверь с трудом поддалась, видимо Манфред залезал в салон через окно. Дверь, в конечном итоге, осталась у меня в руках, я отбросил ее к родственному ей мусору на холме, вытащил Манфреда.

Он был тонкий-тонкий, легкий, дрожащий, кожа его была сухой, как лист бумаги. Тактильно он тут же напомнил мне Младшего.

Октавия оказалась рядом с нами мигом. Кричать Манфред больше не пытался, и когда Октавия поднесла к его губам бутылку с водой, принялся жадно пить. Он задрожал еще больше, вода открыла его витальные силы, и все они, как казалось, превратились в страх.

Как только Манфред отпустил бутылку, я попросил Октавию тщательно его осмотреть. Никаких видимых повреждений у него не было, разве что крохотные синяки, мальчишечьи метки, которые в этом возрасте все равно что медали за храбрость, да еще крохотная царапина на запястье, видимо, оставленная тем же куском металла, что разлучил Манфреда с часами.

— Малыш, — сказал я. — Манфред. Мы хотим привести тебя домой, к маме. Хорошо?

Он кивнул. По-видимому, очень медленно он начинал понимать, что происходит. Я не знал, бывали ли у него такие приступы. Быть может, они были связаны с его звездами. Хотя со слов его матери такого впечатления у меня не сложилось.

Что-то чудовищно его напугало, и страх этот передавался даже мне. Сердце забилось быстро, словно бы само по себе, отделившись от меня. Я оглядел свалку — бескрайнее, излишне заполненное пространство, изобилующее сменами высот, вызывающими тревогу — всякий может притаиться за одним из мусорных холмов.

Предметов было слишком много, чтобы зафиксировать их все, изобилие пугало.

Я попросил Октавию достать мобильный телефон из моего кармана и найти номер Гудрун. Она прижала телефон к моему уху, и я некоторое время слушал гудки и смотрел, как свободной рукой Октавия гладит волосы Манфреда, повторяя:

— Бедный малыш.

Наконец, я услышал Гудрун.

— Да, Бертхольд?

— Я нашел его. Он живой. Вроде бы не ранен.

— Мы в получасе езды от свалки, выходите на дорогу.

Я двинулся к одной из мусорных тропинок, стараясь сориентироваться, Октавия шла за мной, держа телефон у моего уха.

— Он пока не говорит.

— Наверняка, мальчишка в шоке. Он вообще-то говорит?

— Его мать утверждала, что да.

— Матери часто идеализируют своих детей.

Гудрун хмыкнула, затем голос ее вернулся к прежней серьезности.

— Понимает, что ты ему говоришь?

— Понимает. Я думаю, он очень напуган.

— Что с ним было, он застрял?

Я помолчал, некоторое время я смотрел на Манфреда. Он следил за моими губами, словно ждал, пока я заговорю.

— Я думаю, он прятался.

— Мы подберем вас на шоссе.

Прежде, чем Октавия сбросила вызов, я успел услышать, как Гудрун на кого-то кричит. Наверняка, она была очень недовольна работой местного отделения полиции. Я тоже.

Некоторое время мы с Октавией пытались разговорить Манфреда, но он только изредка утыкался носом мне в плечо или хватал Октавию за руку, когда она протягивала ему бутылку с водой. Несмотря на отсутствие слов, а так же подтверждающих и отрицающих жестов, глаза его потихоньку прояснялись.

Наконец, я ощутил себя навязчивым и сказал:

— Хорошо, Манфред. В таком случае, дай нам знать, если тебе будет плохо и помни, что ты в безопасности.

Он смотрел на меня с пристальным, напряженным вниманием, затем моргнул. Я принял это за положительный ответ.

— Наверное, он считает, что мы его галлюцинация. Развитие событий не слишком реалистично.

— Да, мне бы тоже было страшно оттого, что я не понимаю, кто меня несет.

Идти в молчании было невыносимо, я не мог отделаться от липкого, заразительного страха Манфреда. Поэтому я сказал:

— Что ж, раз Манфред не желает общаться, я буду невежливо говорить о себе.

Глава 12

Три года мы с Хильде провели в приюте, а потом нам вернули маму. Я помню, как мы были счастливы, когда увидели ее, всего секунду мы испытывали невероятную легкость, словно ни с кем ничего не произошло.

Знаешь, такое бывает по утрам, когда откроешь глаза, увидишь солнце и подумаешь, что и жизнь не прошла, и ты еще совсем малыш, а мама скоро позовет тебя завтракать. Минуты эти случаются с человеком вне зависимости от того, насколько счастлив он в данный момент и даже вне зависимости от того, насколько легок его жизненный путь.

Просто иногда всем нам хочется оказаться в самом начале пути, когда времени еще много и когда кто-то заботится о тебе и показывает, как сказочен мир, даже если это не всегда правда.

Мы с Хильде испытали ровно это удивительное чувство светлой, нежной легкости, такой приятной, что даже печально.

И только несколько минут спустя мы поняли, что мама совсем другая. Она смотрела на нас все с той же замершей улыбкой, взгляд у нее однако был расфокусирован.

Помню я тогда подумал, что ее выключили. Она стала совсем заводная, движения ее были механическими, лишенными живой плавности. Она беседовала с госпожой Глорией, отвечая ей невпопад, и я понял, что речь заученная.

Госпожа Глория ничего особенного не заметила. Она прожила в нашей стране долго, и в то же время она так и не научилась отличать естественные состояния нашего ума от резких, связанных с внешними влияниями ухудшений.

Мы с Хильде молчали. Нам так хотелось уйти с мамой, мы чувствовали себя участниками заговора, в котором участвовали вместе с мамиными подругами. Наверное, они помогли ей выучить слова.

Мама пила чай с госпожой Глорией. Она то и дело подносила чашку к губам, пила крохотными глотками. Она была как актриса в детском представлении, только символизировала движения: они были гипертрофированные и подробные, но в то же время мама их словно не совершала.

От нее было очень странное ощущение, и в то же время мы не могли на нее насмотреться, такой красивой казалась она нам. Я впервые понял, как любил ее, и сердце мое разрывалось от этой любви и от пожирающей его вины.

В конце концов, госпожа Глория дала ей подписать какие-то бумаги, мама сделала это совершенно механически.

— До свиданья, госпожа Глория, — сказала она. — И спасибо вам за все.

А больше мама так ничего и не сказала. В общем-то, никогда.

Мы возвращались домой. Мама Гюнтера за рулем беспрестанно болтала, пытаясь нас подбодрить, а наша мама смотрела прямо перед собой.

Наш дом поддерживали в неплохом состоянии, и хотя пыли было достаточно, и не все вещи оказались на своих местах, я подумал, что нас не было всего неделю — дом еще сохранял остатки человеческого тепла.

В то же время мне было неприятно оттого, что чужие люди брали наши вещи. Благодарность мешалась во мне с каким-то физиологическим отвращением. Как будто я видел пациента после операции и не мог избавиться от навязчивого представления, что врачи, пытаясь вправить ему кости или зашить раны, копались в его внутренностях.

Мама Гюнтера в тот вечер приготовила нам ужин, а наша мама просто села в кресло перед нашим инопланетным телевизором, включила его и больше не поднималась. Я принес ей тарелку с едой, но она не ела сама. И даже когда я кормил ее, она не обратила на меня взгляд.

Ближе к одиннадцати вечера до меня дошло, наконец, что мамы у нас больше не будет. Осталась оболочка от нее, а человек, которого я любил и которого я предал ушел навсегда.

Дальше мы с тобой пропустим еще шесть лет. Это было тяжелое, монотонное, но спокойное время. Оно не оставило у меня в памяти значимых побед, а так же поражений. Было много хорошего, каких-то простых и удачных дней, человеческого тепла, помощи. Маме не становилось лучше. Она принимала нашу заботу, и это было, в конце концов, иронично. Она была куклой, о которой заботились дети.

Органы опеки не были нами слишком увлечены. Одним из плюсов жизни в Бедламе было то, что в большинстве случаев государство тобой никак не интересовалось, пока ты не выделялся.

Наша безнадежная мама отбыла свое наказание и больше никогда не совершала ничего опасного.

Я работал, теперь по-настоящему. В отличии от принцепса, оказавшегося в схожей ситуации, ради своей семьи мне ни от чего не пришлось отказываться. У меня в любом случае не было возможности учиться дальше, поэтому я прогуливал школу без лишних колебаний.

Хильде, моя Октавия, тогда и начала ненавидеть принцепсов — одержимо, страстно, болезненно для нее самой. Все вещи, что Хильде сказала Марциану, вся ненависть к твоему народу, все это зародилось тогда.

И я знал, как именно. Она ненавидела не принцепсов, а меня. За то, на что я обрек нас, за то, чем все кончилось для мамы. Но в то же время я был ее братом, я был единственным, кто мог позаботиться о ней долгое-долгое время. Она любила меня и была мне благодарна.

И, конечно, она не могла признаться себе в том, что во всем меня винит. Вместо этого она обратила всю силу своей ненависти на тех, ненавидеть кого было легко — на вас.

Ни дня не проходило, чтобы она не мечтала о мести. Она проклинала даже лично тебя и твою сестру, хотя видела вас только в газетах. Не буду приводить здесь выражения, до которых доходило, но общий смысл заключался в расчеловечивающих и унизительных казнях для всей императорской семьи.

Так что, моя Октавия, даже в минуты своей самой жаркой ненависти я был умеренным по сравнению со своей сестрой. И я никогда не забывал, кому на самом деле принадлежит ее ненависть.

Когда мне исполнилось восемнадцать, жить с соседской помощью стало совсем уж бессовестно. Я, по крайней мере, обладая некоторыми представлениями о том, каким образом существует выдающийся человек и его семья, этого себе позволить не мог.

Мы с Хильде рассудили, что разумнее всего будет продать дом и переехать в квартирку где-нибудь в Бедламе, где больше шансов найти работу. Первое время мы сможем жить на вырученные с продажи дома деньги, даже отдать кое-какие долги, а там потихоньку устроимся в большом городе.

То есть, в городе, который мы считали большим. Понимаешь ли, я очень удивился, впервые увидев италийские города. Я и не представлял, что люди могут жить с таким размахом, и в то же время так тесно.

Словом, пришло время жить взрослой жизнью и брать на себя ответственность, которую я, недолго думая, взял. Да только никто не учил меня тому, что за взятие ответственности тоже нужно нести ответственность.

Я продал дом, мы попрощались с нашими друзьями и отправились в столицу.

Мама неожиданно проявила инициативу, она укладывала вещи и уничтожала все, что мы не могли взять с собой. Мы даже подумали, что она идет на поправку, однако как только чемоданы были собраны, мама снова перестала чем-либо интересоваться. Разве что когда мы уезжали, мама, только сев в автобус, вдруг обернулась, да так и смотрела, как тянется позади дорога, пока мы не приехали. Ей было тоскливо оставлять свой дом, туда она вложила всю свою любовь. Да только нам нечем было за него платить.

— Однажды мы его выкупим, — говорил я маме, однако у меня не было ощущения, что она понимает мои слова. Когда ты живешь в мире, где около четверти людей невербальны или ограниченно используют язык, это всегда только ощущение.

Чувство, что некто понимает вне зависимости от пристальности его взгляда, или что некто не понимает, как бы он на тебя ни смотрел.

Не думаю, что она понимала меня.

В Бедламе первое время было тяжело, но мы справлялись очень даже неплохо — денег хватало, квартира оказалась просторной, и мы быстро привели ее в состояние уюта, которое, кажется, даже маму устраивало.

Нашу жизнь даже нельзя было назвать бедной, к моей зарплате всегда можно было прибавить некоторую часть денег, полученных от продажи дома, так что мы не голодали, не отказывали себе в одежде, могли сходить в кино или термополиум на выходных. Это была более, чем сносная жизнь. Моя работа мне нравилась, хотя у меня было определенное ощущение, что я повторяю жизнь своего отца. Я стал коммивояжером. Только вместо спокойствия я торговал бытовыми приборами.

Мне даже выдали служебную машину, старенькую, со слезшей краской, и все же это была невиданная роскошь. Люди будут больше доверять человеку, у которого есть такая вещь.

Сперва, вернее, я был помощником коммивояжера. Водил машину, следил за вещами. Продемонстрировав коммуникабельность и способность убеждать людей в необходимости впустить в свою жизнь совершенно новый и революционный, к примеру, миксер, я продвинулся по социальной лестнице вверх. Мне нравилось разговаривать с людьми, нравилось играть с ними, пытаясь убедить их в чем-то, я любил смотреть в чужие дома, пытаясь угадать жизни, которыми живут их обитатели, слушать случайные разговоры.

Измены, чужие дети, любимые и нелюбимые люди, зависимости — все это было. Было и другое: счастливые семьи, смеющиеся дети, человеческие мечты и страсти. Я считал себя исследователем, практически антропологом. У меня был блокнот, куда я записывал свои наблюдения, закономерности, которые замечал. Ты, к примеру, знала, что в семьях с тремя детьми все всегда ищут среднего — он постоянно где-то пропадает. Из раза в раз, когда я приходил домой к людям, вокруг меня вились разные имена и прозвища, обращенные к отсутствующему члену семьи, а некоторые даже спрашивали меня, не видел ли я его.

Одинокие мужчины чаще содержат собак, а женщины — кошек. Пирог никогда не поставят остывать на подоконник, если в доме маленький ребенок.

Все это были логичные вещи, имеющие очень простое объяснение, но мне нравилось обращать на них внимание.

А кроме того, было великое время перемен, моя Октавия. Ты прочитала о нем в книгах, но оно прошло мимо тебя. Вид сверху дает смотреть на ситуацию под разным углом, но сильно преуменьшает масштаб. Высшие классы не понимали всю важность происходящего и ничему не придавали значения.

Вспомни новостные сводки за те годы, годы нашей юности, унесенные ветром истории, на клочки разорванные в учебниках и архивах. Забастовки преторианских студентов, кричавших «убей полицейского в своей голове!», что имело остроумный психоаналитический контекст, потому как полицейскими были их отцы, политически ориентированные налево преподаватели, говорившие о том, что мы все равны еще прежде, чем мы заговорили об этом, психоделики и коммуны, девочки с нечесаными волосами, кричавшие о свободной любви и женщины, дрожащие под струями воды из брандспойтов и оскорблениями, отстаивавшие равные зарплаты. Все это было в сердце Империи, но отголоски этого противоречивого духа докатились и до нас.

Я помню одну девушку, кричавшую на площади Бедлама, что все женщины должны перестать рожать детей, пока человечество не придумает новый способ создавать людей, не настолько биологически затратный и с менее болезненным финалом, а желательно вне женского тела вовсе.

Она кричала, в конце каждого предложения вскидывала руку вверх, словно ставила таким образом восклицательный знак. На ней были рваные джинсы, а больше, в общем-то, и ничего, кроме перехватывающей лоб цветастой ленты.

Она была хороша, так страстна, так невероятна, что я даже подумал — она права. Люди собрались послушать ее, но в конце концов преторианские полицейские забрали девушку в отделение.

Я и сам вращался в подобных кругах. Или, скорее, на пересечении разных кругов. Тогда идей было множество, они казались мне мыльными пузырями, путешествовавшими в ненадежном мире.

Психоделики у нас популярными не стали — большинство варваров и так переживает галлюцинации в той или иной форме и знает о том, на что способен разум, как в самом прекрасном, так и в самом чудовищном.

Пока вы играли в гольф, оставив свои маленькие машинки лакеям, и употребляли закуски, мы занимались, моя Октавия, всей страной делом очень важным.

Производством смыслов.

Все, что мы говорили, валяясь в залитых солнцем квартирах и обсуждая книжки, которые достать было сложнее, чем наркотики, взошло позже. Но без пассивного сопротивления, без любви и свободы, царивших тогда, ничего бы не случилось. Никто не хотел сражаться, все мечтали о времени великой любви и о том, чтобы победить с помощью слова.

Мы сидели на площадях, до хрипоты выкрикивали лозунги, кое-кого бросали в тюрьмы на пару суток. Это тогда называлось «освежиться».

Я никогда не попадал в тюрьму за мелкие правонарушения, и мне еще нечего было сказать на забастовках. Я не мог сформулировать, что у меня внутри. И никогда не смог бы, если бы не слышал этих людей — молодых, талантливых, страстных.

Я чувствовал себя в той, как это говорили тогда, тусовке чужим. У меня была постоянная работа, и работал я на наше государство. Обсуждая тотальный диктат и поиск иных реальностей ночью, утром я одевал костюм и ехал продавать миксеры. В какой-то степени я жил двойной жизнью. Я всегда легко сходился с людьми и, в основном, им нравился, я легко путешествовал между компаниями, слушая воинственных женщин, готовых разрушать патриархат, слушая ребят, видевших единственный смысл в создании новой реальности посредством соединения наших разумов — реальности абсолютно равных людей, слушал протестующих против войны в Мидии, на самом деле являвшейся кое-как завуалированной очередной парфянской войной.

Я помню случайные фразы, произнесенные случайными людьми. Одна девушка, которая готова была незаконно пробраться в Вечный Город только чтобы остановить войну (такая уж у нее была мечта) сказала мне однажды «Смерть оскорбляет меня лично.»

Один парень, считавший, что мы должны научиться любви сказал мне: «Моя сестра любит хлопья. В тот день, когда она полюбит свою собаку так же, как хлопья, мы все откроем, наконец, глаза.»

Это было нестабильное, дрожащее время. В нашем краю ферм и заводов мы ощущали, как назревает нечто, способное докричаться до вашего края особняков и небоскребов.

Мне становилось хуже, с точки зрения моей сохранности, конечно. Меня, как и всех нас тогда, несли волны надвигающихся на берег реальности перемен. Мир менялся стремительно — и такой, каким его видели все, и такой, каким его видел только я.

Очертания почти никогда не становились ясными, и я всюду видел пробоины, сквозь которые струилась пустота. Я латал их с самоотверженным рвением, а они появлялись вновь, словно кто-то протыкал мир иголкой и смотрел, как он наполняется чем-то иным.

Мир был тонущим кораблем, который я хотел спасти. Пока люди вокруг меня вели войну снаружи, я вел ее внутри. Я хотел, чтобы они победили, поэтому я должен был залатать все дыры.

А по вечерам, после работы, я заходил в супермаркет и останавливался напротив холодильника с полуфабрикатами. Их было множество, на всех упаковках красивые картинки, пробуждающие аппетит, такие разные, что не знаешь, как выбрать. Внутри же было совершенно одинаковое месиво, политое соусом, делавшим его парадоксально вкусным.

Эта невнятная еда, тем не менее, очень нам полюбилась. Мы видели в ней будущее — полуфабрикаты казались чем-то удивительным, только разогрей, и вот перед тобой нечто, хоть и неприятное на вид, но довольно вкусное. Больше всего мы любили макароны с сыром. У них был абсолютно химический сырно-соленый привкус, как у чипсов с соответствующей вкусовой добавкой, а консистенция напоминала резину. Но какими же они казались вкусными.

Еще у нас в фаворитах были пунши из порошков и воздушная кукуруза. Я клал в тележку коробку за коробкой. Особенный трепет я испытывал перед полуфабрикатами, копировавшими (вернее бесплодно стремившимися к этому) домашнюю еду. Они не были похожи на нее ни видом, ни вкусом, в этом смысле попытка провалилась, но сама идея все равно обладала пленительным очарованием.

Все можно повторить, гласили слоганы.

Все можно. Да, пожалуй это и была основная идея.

На кассе передо мной стоял молодой человек, показавшийся мне знакомым. Он слегка раскачивался, явно нервничал. Только когда он обернулся, словно бы каким-то чудом почувствовав мое присутствие, я понял, что это Гюнтер.

Я обнял его, он посмотрел на меня, чуть склонил голову набок. В последний раз мы виделись пару месяцев назад, когда я и Хильде возвращались из столицы в наш пригород. Гюнтер теперь был взрослый мужчина. Он убирался в нашей школе, и хоть за это платили совсем мало, все же труд, как говорила его мама, не дает человеку заскучать, да и хоть сестерций, а все же помощь.

Я скучал по своим друзьям, но никто из них не спешил переезжать в Бедлам. Хотя здесь было больше перспектив, уют нашего городка ничто не могло заменить. Я и сам в то время планировал вернуться. Я думал, что мы с Хильде непременно накопим денег, выкупим дом и заживем, как прежде.

О, эти фантазии юности. Нет ничего смешнее, чем представить себе, как я отреагировал бы в свои двадцать на себя из настоящего времени.

— Гюнтер, дружище! О, я так рад тебя видеть! Где твои родители?

Гюнтер никогда ни на кого не указывал, поэтому я не знал, зачем спросил его. В этот момент я услышал за спиной голос его болтливой мамы, госпожи Латгард.

— О, Бертхольд, мой хороший, вовсе не ожидала тебя здесь увидеть!

Она поправила ободок, улыбка ее сияла. Госпожа Латгард была моложавая, невероятно обаятельная женщина, которая всегда была рада помочь другим и никогда не стеснялась просить помощи. Она находилась в полной уверенности, что никто не откажет ей, потому что она никому не отказывает.

Со временем мы даже научились определять особенное, мечтательное выражение лица, посещавшее ее перед тем, как она излагала свою просьбу. Я с радостью заметил его сейчас. Госпожа Латгард помогала нам все это время. Думаю, если бы не она, нам с Хильде пришлось бы куда тяжелее. Мне хотелось отплатить ей.

Она сказала:

— Если честно, я собираюсь на встречу выпускников. Ты же знаешь, что я родилась в Бедламе, да?

О, я знал. Я все о ней знал, она любила поболтать. Госпожа Латгард тяжело вздохнула:

— У мужа смена, и он никак не мог остаться с Гюнтером, а за ним, ты знаешь, нужен глаз да глаз.

По крайней мере, так она считала. Гюнтер был куда самостоятельнее, чем думали его родители.

— Словом, я бы привела его на встречу, да только боюсь, что ему будет скучно.

Она поставила на кассу пакетик с шоколадным молоком и потребовала себе ментоловые сигареты.

— Я с удовольствием присмотрю за Гюнтером в ваше отсутствие, — сказал я, предвосхищая ее просьбу. Она могла формулировать ее очень пространно, так что величайшее искусство общения с госпожой Латгард, по существу, заключалось в том, чтобы предугадать то, что она хочет сказать прежде, чем она скажет это намного более развернуто, чем всем бы хотелось.

— Спасибо, мой мальчик! Такое чудо! Такое счастье! Я просила у бога, чтобы он как-нибудь решил эту проблемку!

Она поцеловала меня в обе щеки. От нее пахло духами с чистым и цветочным, как ее помыслы и чаяния, ароматом. Я стер с щек отпечатки ее розовой с перламутром помады и сказал:

— И я тоже очень по вам соскучился! Желаю вам хорошо провести вечер! Хотите прийти к нам в гости потом? Мы уложим вас с Гюнтером спать, у нас есть место.

— С радостью, дорогой! Тем более что мотель у нас отвратительный.

Она перешла на заговорщический шепот:

— Там тараканы! И чья-то забытая зубная щетка! И из крана капает вода!

— У нас вы ни с чем подобным не столкнетесь, — сказал я, даже не заметив, как перешел на рабочий тон, словно пытался продать ей миксер.

Когда госпожа Латгард расплатилась, я попросил их с Гюнтером подождать меня на улице и быстро присоединил к остальным своим покупкам бутылку дешевого вина. Мне было двадцать лет, однако осуждения госпожи Латгард я все еще боялся, как огня. Поэтому бутылка оказалась погребена под коробками с полуфабрикатами.

Я достал ее только, когда госпожа Латгард отправилась по своим делам. Она напевала какую-то песенку, то и дело щелкая пальцами. Мы с Гюнтером смотрели ей вслед. Гюнтер тянул через трубочку шоколадное молоко, а я откручивал крышку от дешевого плодового вина.

Ты-то наверняка понимаешь, что если у вина крышка, а не пробка, то оно дурное. Но в двадцать лет я считал, что чем слаще вино, тем оно лучше.

— Не переживай, — сказал я. — Она отлично повеселится, я уверен. Твоя мама может повеселиться где угодно.

Лицо Гюнтера казалось очень красивым. Хотя в целом черты его не отличались ничем особенным, отрешенность придавала ему какой-то сказочной красоты. Для этого есть даже название: эффект принца или нечто вроде того.

— Я так соскучился по тебе, — сказал я. — Просто невероятно.

У вина был резкий, гранатовый привкус, приятный и отвратительный одновременно, как часто бывает с химическими отдушками. Вино сильно и неестественно кислило, но обилие сахара скрывало качество.

Гюнтер не отвечал мне. Он, в принципе, ни разу в жизни никому не отвечал, и все к этому привыкли. Зато он был лучший на свете слушатель. Когда я оставался с ним наедине, то был неожиданно для самого себя откровенен, словно бы у меня не было тайн даже от самого себя (а тайны от самого себя это, конечно, самые страшные из всех).

— Пройдем с тобой длинной дорогой и через площадь, — сказал я. — А то тебе, наверное, интересно, как мы тут живем.

Гюнтер покружился на месте, а затем первый пошел вперед.

Гуляли мы долго, еще дольше, чем я предполагал. Звезды на небе стали двоиться у меня в глазах к тому времени, как бутылка опустела наполовину. Людей сейчас больше занимали фракталы Вселенной, однако я считал, что нет ничего лучше старого доброго плохого алкоголя. Пил я редко, так что пьянел быстро. Я рассказывал Гюнтеру о том, как живу здесь, становился все откровеннее и откровеннее. Мне казалось, что я открыл какую-то рану и обнаружил там гной (а ты прекрасно понимаешь ужас, который приходит от этого сравнения). Теперь он выходил, я чувствовал почти физическое облегчение от своих слов.

— Понимаешь, — говорил я. — Мне нравится моя работа. Я получаю удовольствие, и у меня, по всей видимости, к этому талант. Знаешь, как у моего отца.

Гюнтер наступал на трещины в неловко проложенных брусчаткой дорожках, которыми был расчерчен Бедлам.

Я сказал:

— Понимаешь, я вовсе не против прожить так жизнь. В конце-то концов, ее все так проживают. Работаешь, затем влюбляешься и женишься, растишь детей, а потом отдаешь концы в окружении внуков. Это еще считается счастьем. Но все свое детство я питал иллюзии о том, что я — выдающийся человек. И я не разочаровался в себе. Просто у меня есть выбор — так и прожить жизнь коммивояжером, как отец, и не узнать, что можно было изменить или попробовать воевать за все, что мне важно вместе с другими людьми, быть уволенным и обречь мою семью на голод. В общем, дилемма такого толка — жить так, как мне комфортно, но с шансом так никем выдающимся и не стать, или распрощаться с комфортом и безопасностью, но с вероятностью к ним так никогда и не вернуться. Как бы поступил ты?

Вопрос этот был риторический. Я много раз задавал его моему богу, но он не отвечал мне, зная, наверное, что выбирать и не придется.

— Ты отличный психотерапевт, Гюнтер, — сказал я. — Помнишь, как говорит Сельма? Скажи мне, если я тебе надоем!

Я засмеялся, а Гюнтер неожиданно коснулся моего плеча. Надавил пальцем, словно какую-то особенно медлительную муху убил. Это было высшее проявление его участия. Я улыбнулся.

— Спасибо тебе. Ты прав, я должен поговорить об этом с Хильде. В конце концов, жизнь достаточно длинна, чтобы поменять ее в любой момент. Я должен соотносить свои желания с реальностью и с теми, кто нуждается во мне.

Это была старая традиция — придумывать ответы за Гюнтера и делать вид, будто он их произнес. В школе мы очень смеялись, когда на ум приходили самые правильные и рациональные вещи, которые мы приписывали ему.

Впрочем, у нас не было никаких причин утверждать, что он не думает именно так, даже если не может сказать.

Я был пьян самым приятным образом, а Гюнтер все еще втягивал через трубочку воздух, потому что шоколадного молока в пакете давным-давно не осталось, когда мы дошли до площади. Она показалось мне очень большой. Гюнтер промычал нечто восхищенное. Я словно увидел все вокруг его глазами. Он, конечно, прежде не видел Бедлама, а я к нему слишком привык, чтобы понимать, какой это большой город. Какой роскошный город, думал я, раз он может позволить себе пустое пространство, где по сути ничего не находится. Сама идея площади поразила меня.

Мы с Гюнтером сели на скамейку, я одним глотком допил вино, и бутылка со звоном отправилась в мусорку.

— Только подумай, — сказал я. — Они просто ничего здесь не поставили. Они положили сюда кучу обтесанных камней и все. Разве не странная идея сама по себе?

Мне было весело, легко и свободно. Я поставил пакет на землю, достал сигареты и с удовольствием закурил.

Возможно, в ту ночь мне стоило быть менее расслабленным или хотя бы не так увлеченно болтать с Гюнтером. Когда они подошли к нам, молодой парень и мужчина с начинающей седеть бородой, оба в форме, явно взвинченные, я сказал:

— Доброй ночи, — прежде, чем они поздоровались со мной. Я прекрасно знал, что нужно быть предельно вежливым для того, чтобы не попасть в беду. Полиция в то время цеплялась к нам по мелочам, раздраженная стихийными протестами и бурным свободомыслием.

В те времена ничто из этого не представляло опасности для Империи, однако все изрядно нервировало местных центурионов. Одним из них и бы молодой парень перед нами. То есть, вероятнее всего, он не был молодым очень давно. Никогда не стоило оценивать принцепса по внешности, я это помнил.

— Центурион Бастиан, — представился он, второй же, преторианец, молчал. У него было угрюмое лицо и умные глаза, он мне почти понравился. Что до центуриона по имени Бастиан, это был столь типичный представитель вашего народа, что им можно было, пожалуй, иллюстрировать агитки.

У него было надменное лицо, блестевшие золотом в свете луны часы, и форма его была в таком идеальном состоянии, словно бы он ни разу не двинулся, надев ее.

Наверняка этот Бастиан шел по своим делам, заметил двух молодых парней и решил проявить излишнюю бдительность, быть может от плохого настроения, или чтобы показать своему сопровождающему, насколько он близок к работе простых полицейских, или ему просто хотелось предпринять что-нибудь, чтобы разогнать кровь.

Словом, никаких особенных причин требовать у нас документы не было. Просто так сложился его день, что он пришел к этой его точке, и так сложился наш день.

Никто не знает накануне, как изменят жизнь самые обычные события, и во что превратится завтра.

Я прекрасно знал, что он попросит, поэтому сразу достал документы и, пока Бастиан изучал мою карту, принялся искать в карманах Гюнтера его. Нервничать я стал не сразу. В конце концов, Гюнтер мог хранить карту во внутреннем кармане куртки.

Но и там я ее не обнаружил. Карты не было нигде. И тогда до меня дошло, что Гюнтер совершенно никогда не носил документы с собой, они всегда были у его матери. Просто в нашем городке никто никогда их не спрашивал. Все всех знали, в том числе и трое местных преторианских полицейских, привыкших запивать сладости кофе и вытаскивать птиц из дымоходов.

В Бедламе все было абсолютно по-другому. За отсутствие документов вполне можно было освежиться.

— Прошу прощения, — сказал я. Как видишь, я научился подобострастной вежливости. — Я не могу найти его документов. Они, вероятно, остались у его матери.

Бастиан отдал мне документы, кивнул на Гюнтера.

— Твои документы.

Он словно меня не слышал. Разумеется, это меня разозлило, но я только улыбнулся.

— Он неговорящий, центурион.

Видимо, у Бастиана все-таки было плохое настроение, потому что он сказал:

— В таком случае, его сопровождающий найдет его в отделении.

— Подождите! Он же ничего не сделал! Мы просто сидели, тихо и спокойно, никого не трогали. Мы вовсе не собирались создавать вам проблем.

— Уже создали, — сказал Бастиан. — Если у него нет документов, то пока мы не установим его личность, будет сидеть в отделении с другими.

Он не сказал «животными», но на самом деле, конечно, я догадался о том, чего он не произнес. Это был особенный, извращенный принцепский садизм — выполнение каждого пункта в их неповоротливом бюрократическом уставе. Принцепсы-полицейские по признанию некоторых были хуже преторианских. Если вторые отличались иногда жесткостью, и можно было выйти из отделения со следами собственного протеста на теле, то первые никогда и никого не били, но просидеть в отделении можно было месяц просто потому, что любой неправильно заполненный бланк тут же поедал измельчитель бумаги, и необходимые документы приходилось заполнять сначала, весь пакет, а так же с самого начала кропотливо проходить все обязательные бюрократические процедуры.

— Нет-нет-нет, — сказал я. — Ему туда точно нельзя. Его мама сейчас на встрече выпускников. Знаете, если хотите, мы можем подождать ее вместе у моего подъезда. Как вам такая идея?

Я торговался с ними, только я пытался впарить им вовсе не бытовую технику, а некоторую идею, которая могла бы освободить Гюнтера. Он-то не понимал, в какие попал неприятности. Сидел на скамейке и раскачивался.

— Вы понимаете, ему нельзя в замкнутое пространство, в камеру. Он боится незнакомых комнат.

— Ты свободен. Приведешь его опекуна, с ним поговорят.

Второй полицейский хотел скрутить Гюнтера, а я-то знал, какая это плохая идея, но меня полицейский оттолкнул. Как только он прикоснулся к Гюнтеру, у Гюнтера случился, как мы это называли, срыв.

Если к нему прикасались незнакомые люди, наверное, в его мире это значило примерно то же, что для нас с тобой, если бы чужой, пугающий человек нас ни с того, ни с сего ударил.

Разумеется, он испугался. Завыл, замычал, руки его метнулись к голове, он принялся себя бить, но второй полицейский вовремя его скрутил. Тем сильнее Гюнтер заверещал и тем отчаяннее.

— Отойдите от него! — крикнул я. — Отойдите! Сейчас я его успокою, ему просто страшно, он не представляет никакой опасности.

Я увещевал их обоих, но они меня не слушали.

— Давайте я отправлюсь вместе с ним! Некому будет успокоить его. Вы же с ума сойдете!

Чтобы успокоить Гюнтера нужно было, чтобы его перестали трогать, чтобы кто-то знакомый ему сел на корточки и начал перечислять названия самолетов. Это был неизменно действенный и давно знакомый мне ритуал, но провести его в этих условиях не было никакой возможности. Они собирались уводить Гюнтера, а я не мог допустить этого. Я тронул Бастиана за плечо.

— Подождите, давайте я вам заплачу, хорошо? У меня есть деньги, только оставьте его в покое, он вправду очень боится.

Я тоже очень боялся. Брусчатка плыла у меня перед глазами, распадалась на странные геометрические фигуры, дрожала и выпрыгивала из ямок, где ей полагалось лежать.

Когда Бастиан обернулся, взгляд его был еще холоднее прежнего. Похоже, я оскорбил его лично. Провала хуже в моем коммуникационном опыте еще не бывало.

— Ты, животное, — сказал он безо всякого стеснения. — Неужели ты считаешь, что мне не все равно страшно ему или нет?

Я видел, как и лицо его меняется, как плывут черты, а затем я понял, что со мной говорит господин Гай. Он сказал:

— Даже если он себе голову разобьет, это не моя ответственность.

Не его ответственность, подумал я, надо же. Господин Гай сказал:

— А теперь и у тебя будут большие проблемы из-за попытки дать взятку должностному лицу.

Еще он сказал:

— Неужели ты думаешь, что я мне важно, как она теперь?

Лицо его снова менялось, и я хотел остановить это любой ценой. В голове у меня звучали набатом его слова, они повторялись, они двоились, они сливались с воплями Гюнтера.

Все последующее случилось очень быстро. Как ты знаешь, мне свойственны, пусть изредка, аффективные реакции. Бутылка из-под вина, нашедшая было свой приют в мусорке, оказалась у меня в руке слишком быстро, чтобы я вообще сообразил, что происходит.

Я его не убил. Один удачный (или неудачный, здесь все зависит от перспективы, с которой мы смотрим на вещи) удар мог принести смерть нам обоим. Центурион Бастиан, в общем-то, отделался легко, хотя крови было много (в основном я помню блестяще-черную от нее брусчатку).

Если бы я убил центуриона, меня бы казнили. Но центурион обошелся царапиной на голове и ушибом, бесчеловечно было бы меня убить, тем более, что я пришел в себя даже перед тем, как его преторианский сотрудник успел призвать свое оружие.

Так я был признан общественно опасным и отправлен в дурдом.

Что касается Гюнтера, мама забрала его из отделения в ту же ночь, потому как даже получив легкое ранение и затаив зло, Бастиан продолжал делать все по правилам. Были все-таки у принцепской бюрократии свои ни с чем не сравнимые плюсы.

Глава 13

Шоссе уходило вдаль совершенно пустым, и в этом была такая тоска, усугублявшаяся кроме того затуманенной, обрамленной лесом далью. Запах свалки до шоссе еще доносился, однако куда больше снова пахло землей и лесом. Живописный край, подумал я, и тот факт, что это моя родина показался мне несколько отчужденным от меня.

Я и сам от себя был отчужден. Начавшее было свой реванш солнце снова скрылось за набухшими облаками, готовыми пролить дождь. Небо казалось грузным, оно проседало под тяжестью туч.

Я нес Манфреда, закутав его в свой и без того многое переживший пиджак. Он был одет не по погоде и дрожал в том числе от холода.

Закончив свой рассказ, я сказал:

— Продолжение следует.

А она вдруг сказала:

— Я не думала, что у тебя была такая жизнь, Аэций. Я все-таки ничего не знала о том, как могут существовать люди.

— Все оказалось куда менее романтично и композиционно правильно, чем ты представляла?

— Отчасти. Я долгое время полагала, что ты взялся из ниоткуда.

— В этом у нас много общего, я тоже долгое время так думал. Строго говоря, в этой части истории могут быть неточности. Гюнтер, как ты понимаешь, ничего мне не рассказывал о том дне. Но я прочитал материалы своего дела и, согласно характерам людей, тогда меня окружавших, восстановил события более или менее точно.

— Ты вправду не помнишь по-настоящему?

Я задумался. Рассказывая Октавии о себе, я говорил так, как чувствовал. Наверное, это и было воспоминаниями. Ощущения мои имели некоторое своеобразие по сравнению с фантазиями. И хотя их нельзя было так ловко уловить, как делают это люди, находящиеся в ладах со своей памятью, присмотревшись, я мог отличить фотографии от рисунков, выражаясь метафорически.

Это было интересным открытием о себе.

Манфред то ли слушал меня вместе с Октавией, то ли был занят своими мыслями. Взгляд его двигался по шоссе туда и обратно, как машина, за рулем которой человек пытается научиться водить для начала на прямом и пустом пространстве.

В этом сравнении, которое пришло мне в голову, как комическое, оказалось нечто жутковатое. Страх, который испытывал Манфред, заставлял его заново учиться управлять своими чувствами. Я знал это ощущение. Когда боишься подводит все: зрение, слух, осязание, обоняние, даже вкус.

И затем, справившись со страхом, нужно учиться справляться и с оглушающим миром.

Мы с Октавией встали у дороги, и я вдруг почувствовал тревогу, которая оставалась для меня скрытой долгое время. Мы были совсем одни, позади и впереди нас был лес, разделенный лишь полосой пустой дороги.

Мне казалось, что некто наблюдает за нами, но я не мог понять, откуда именно. Может быть, кто-то наблюдал из леса напротив, а может остался в лесу позади. Во всякой стороне, куда я бросал свой взгляд, в первую секунду за деревьями мне чудился силуэт.

Мой ненадежный разум подсказывал мне, что сам мир вибрирует от чьего-то взгляда. Дрожащим казался туман вдалеке, ветки оборачивались напряженными пальцами, вытянувшимися, чтобы через секунду выбить из фортепьяно первый, резкий звук.

Не страх Манфреда охватил меня, но только его эхо. Я видел, что нервничает и Октавия. Она то и дело касалась ладонью макушки Манфреда, гладила, отводила руку, словно бы вспоминала о желании его не беспокоить. Наконец, она поднялась на цыпочки, прошептала мне на ухо:

— Ты ничего особенного не чувствуешь?

Ощущение чьего-то присутствия было намного ярче, чем на свалке. Я чувствовал: здесь был еще кто-то, кроме нас. Я не знал, опасен ли он. Знал только, что он смотрит.

Манфред вдруг заплакал. У него не было слез, организм отказывался тратить драгоценную воду, но выражение его лица и всхлипы казались от этого еще более жалобными.

Мне казалось, что он видит, понимает и чувствует больше нашего. Знание это, впрочем, толкает его разум к той черте, за которой вербально выразить свои переживания уже не представляется возможным.

Манфред знал многое, но не мог сказать. Мы ничего не знали, мы могли говорить, но от этого не было никакого толку.

— Чувствую, — сказал я. — Несколько тревожно. Думаю, пустые дороги в пасмурный день и должны производить такое впечатление.

Они не должны. Но мне хотелось успокоить Октавию и, может быть, Манфреда, если только он слышал меня. Придать всему некоторую видимость разумности. Тем не менее мои волнения нарастали. Я попробовал закрыть глаза, но стало только хуже — ощущение чьего-то взгляда усилилось, а в воображении моем то и дело всплывали хаотичные картинки: дрожавшие числа, искаженные силуэты.

В ушах зашумело, затем шум этот, зародившийся у меня внутри, вдруг перешел во внешний мир. Так что, когда перед нами затормозила машина, я едва не закричал.

Невероятно быстро мы с Октавией и Манфредом оказались внутри. Гудрун в машине была одна. Она сказала:

— Не благодари. Я знаю, ты не любишь суету вокруг твоей персоны.

— Не благодари, — ответил я. — Я знаю, что ты любишь детей.

Она хмыкнула, что было в ее эмоциональной модальности аналогом гомерического хохота. Я, несмотря на остроту, которую можно было счесть удачной, чувствовал себя выключенным из наличной реальности или скорее даже выбитым из нее. Когда взгляд мой уткнулся в боковое зеркало, мне показалось, что позади нас я увидел кого-то, однако машина слишком быстро удалялась, чтобы я мог хоть что-то рассмотреть.

Скорее оно было человекоподобным, однако полностью схожим с людьми не было. Я часто видел, как реальность искажается, однако никогда не сталкивался со странными существами, порожденными то ли неизвестными мне уровнями мироздания, то ли моей фантазией.

Эта иллюзия удивила меня и испугала еще больше.

Гудрун сказала:

— Как мальчишка?

— Он не говорит, — ответила Октавия. — Но никаких ранений у него нет. У вас есть еще вода? Он сильно обезвожен.

Гудрун с преступным безразличием к дороге склонилась к бардачку, достала из него бутылку и кинула Октавии. Октавия с таким обращением не сталкивалась, да и ловкость не была ей присуща. Бутылка шлепнулась на пол, и Октавия сказала:

— Да, спасибо. Но можно было просто передать ее.

Манфред с жадностью пил воду, вцепившись в запястья Октавии. Она смотрела на него, нахмурившись, закусив губу, словно пыталась справиться со сложной задачей. Я знал, что она представляет на месте этого несчастного мальчишки Марциана. Что было бы с ее сыном в такой ситуации? И хотя Марциан давным-давно стал взрослым и почти самостоятельным человеком, живая память о его детстве заставляла Октавию проигрывать в голове страхи, время которых давно прошло.

Я снова перевел взгляд на боковое зеркало, на этот раз в нем отражалась только убывающая дорога.

Гудрун закурила сигарету, но после двух затяжек выбросила ее в окно.

— Не переживай, все бездельники будут наказаны, — сказала она. Голос у нее был хриплый от обилия лет и количества выкуренных за эти годы сигарет. Несмотря на то, что лицо ее было изборождено морщинами, вокруг глаз кожа оставалась почти гладкой. Проблема веселых людей, быстро приобретающих мимические морщины, явно обошла ее стороной.

Октавия, бывшая ее ровесницей, годилась ей в дочери. Странно было видеть, как изменилась за эти годы моя подруга, и как не изменился я сам. Диссонанс, создаваемый этим фактом, всякий раз смущал меня, как впервые.

— Спасибо тебе, — продолжала Гудрун. — Хорошо, что мальчик жив.

— Хорошо, — согласился я. — Но мне кажется его что-то испугало.

— Мы вернем его матери. Может, она его разговорит.

Гудрун говорила спокойно и деловито. Она совершенно не обращала внимания на Октавию. Пожалуй, Гудрун наслаждалась возможностью не оказывать императрице должного уважения. Она прошла войну, и война до сих пор была с ней, поэтому я не мог отказать ей в этом небольшом удовольствии.

— Но волноваться пока не стоит. Дети бывают разные. Может, он испугался вороны да так и просидел там два дня.

Мне в это совершенно не верилось, но пока я не стал говорить Гудрун о собственных ощущениях. В конце концов, и их нельзя было назвать полностью объективными.

Манфред, кажется, постепенно расслаблялся. По крайней мере ощущение, что я держу каменную статую, а не ребенка, потихоньку проходило. Октавия гладила его по голове, держала за руки, и мне казалось, что она каким-то парадоксальным образом его понимает. Я был далек от мысли, что любая мать на свете жалеет любого ребенка и может ему помочь, однако какое-то особое настроение между ними было.

Гудрун предприняла еще одну попытку закурить, бросила взгляд в зеркало заднего вида и снова выбросила сигарету.

— Но мы все проверим, — сказала она. — Подниму каждое дело за последнее время, заставлю полудурков, наконец, работать. Как можно было его не найти?

Она говорила спокойно, и хотя злости в ее интонации было достаточно, она не была яркой. Гудрун не имела привычки расходовать свой голос перед теми, кто не был виноват. Я прекрасно знал, с какой силой она может кричать и даже радовался, что этот крик, который она бережно хранит для полиции нашего городка, не нам предназначен.

У Адельхейд дома Манфред не разговорился. Мы сидели в гостиной среди вещей, от которых человечество отказалось, и которые реабилитировал Манфред. Адельхейд плакала, затем обнимала Манфреда, и он утирал ей слезы. У них был тот особенно нежный вид отношений детей и матерей, в котором не нашлось места отцу. Я понимал, что он не на работе. Ушел или умер, в зависимости от степени драматичности истории. Манфред и Адельхейд были друг у друга одни.

Я заварил чай, и теперь мы пили по третьей чашке, чтобы справиться с неловкостью. Мой язык, казалось, навсегда приобрел терпкий чайный привкус. Адельхейд все говорила:

— Простите, простите, я сейчас соберусь.

Но она была далека от состояния собранности как никогда. Мы с Октавией в третий раз (по одному на чашку) повторяли, как именно обнаружили Манфреда, Гудрун снова нашла, что записать в черный блокнот.

— Так, — сказала она. — Что ж. Но все-таки Манфред, может быть, ты нам что-то расскажешь?

Она всякий раз спрашивала чуть иначе, но Манфред не реагировал на нее. Он проявлял интерес только к матери, словно она была в комнате одна.

— Я понимаю, ты не слишком разговорчивый и обычно, — продолжала Гудрун. — А кроме того, ты испуган, и все же нам нужно знать, чтобы беды не случилось с другими мальчиками и девочками. Понимаешь?

Гудрун была упрямая, и если ее не остановить, она могла так и просидеть до ночи с Манфредом и его матерью, слишком благодарной нам за то, что мы вернули ее сына, чтобы нас выпроводить.

После нынешней попытки Гудрун, я сказал:

— Что ж, я думаю, Манфреду и его матери требуется некоторое время, чтобы прийти в себя.

Адельхейд посмотрела на меня с благодарностью. Гудрун нахмурилась, потом вздохнула. Она отставила кружку, встала. Гудрун предпочла бы добиться всего сегодня и любой ценой. Я не мог определить, насколько она волновалась. Это же была Гудрун, затянутая, как в камуфляж, в строгий костюм и сигаретный дым. То ли она хотела побыстрее удостовериться, что беспокоиться не о чем и мальчику нечто привиделось, то ли в голове у нее уже были какие-то связи с предыдущими делами.

Гудрун вышла первой, я услышал щелчок ее зажигалки — во дворе она тут же закурила. Октавия села на корточки перед Манфредом, улыбнулась ему.

— Все будет хорошо, малыш. Отдыхай. Теперь тебя никто не обидит, много-много людей хотят защитить тебя.

Манфред посмотрел на нее, взгляд у него стал очень-очень внимательный, нежный. Я даже испытал некоторую ревность, в конце концов, спас его я. Некоторая демонстративность всегда была мне присуща, и я любил покрасоваться, так что мне хотелось, чтобы с такой восхищенной благодарностью Манфред взглянул на меня.

Но Манфред смотрел на Октавию, а потом вдруг прошептал:

— Человек с опущенной головой. Плачущий человек с опущенной головой.

Октавия еще с полминуты подождала, но Манфред больше ничего не сказал, только побледнел еще больше. Мы вышли. Гудрун смотрела на ржавый остов старой машины, нашедший приют во дворе.

Как только мы вышли, она, ничего не сказав, отправилась к машине. Мы тоже сохраняли молчание, как врачи, уходящие из дома смертельно больного, выдерживают паузу прежде, чем заговорить о чем-то постороннем и простом.

Наш дом был в другой стороне, но мы с Октавией удалялись от него в машине Гудрун и сами еще не могли объяснить себе, зачем.

Когда мы снова оказались на шоссе, Гудрун сказала:

— Ты, как я понимаю, не хочешь внимания. Посидишь в машине, пока я вжарю полудурков и кое-что посмотрю. А потом поедем ко мне домой.

Голос ее вдруг не то чтобы стал теплее, но по-крайней мере от обжигающего холода отогрелся.

— Я очень скучала.

— Хорошо. Если кто спросит, что за люди у тебя в машине, скажешь, что это вандалы-рецидивисты.

— Скажу.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Когда я отсмеялся, а Гудрун сделала паузу между двумя сигаретами, Октавия сказала:

— Перед нашим уходом Манфред вдруг заговорил о плачущем человеке с опущенной головой. Думаю, он хотел меня предупредить.

Гудрун впервые посмотрела на Октавию. Я уверен, что она хотела сказать нечто вроде «О, как скажете, госпожа детектив», но сдержалась.

— Я запомню.

К тому времени, как мы подъехали к полицейскому участку (это место излишне себе льстило, так называясь), небо, наконец, отпустило дождь. В детстве я считал, что когда тучи тяжелы и темны, это наш бог пытается сдержать злость или боль, которая проливается затем со слезами. У бога плохое настроение, так я говорил, а папа надо мной смеялся.

Гудрун вышла из машины, захлопнула дверь и направилась ко входу в хилое одноэтажное здание, которое, несмотря на косметический ремонт, мало изменилось со времен моей юности. Самое, пожалуй, важное нововведение касалось кофейного автомата у дверей.

На газоне перед участком стоял на большом постаменте маленький камень. Гудрун рассказывала, что здесь он считается артефактом — камнем с площади, который лично я в кого-то швырял.

Я утверждал и буду утверждать, что никогда не применял в публичной сфере столь дикие методы ведения дискуссий.

— Какой дождливый май, — задумчиво сказала Октавия.

А я сказал:

— Зато мы с тобой можем представить себя парочкой романтичных подростков, которых доставили в участок из-за мелких краж, хамства и, возможно, легкого вандализма.

Она поцеловала меня, и я ее обнял. Октавия положила голову мне на плечо, слушая мое сердце, а затем повторила:

— Плачущий человек с опущенной головой.

Определение и вправду было жуткое. Может, в своей иррациональности. Опущенная голова представляется не самой примечательной чертой в человеке, если только он не принял какую-то особенно гротескную позу.

— Может быть, — сказал я. — Ему что-то почудилось. Такое бывает.

Я не стал говорить ей, что чудилось мне. Я смотрел на крупные капли, становившиеся все меньше в путешествии вниз по стеклу. Исчезающие драгоценности, потерянные люди, от которых ничего не осталось.

Полицейский участок казался акварельным пятном, легким выходом из неумения рисовать — расплывчатым и абстрактным. А газон, упивавшийся водой, потеряв четкость, приобрел яркость.

— Ты думаешь ему почудилось? — спросила Октавия.

Я не хотел ни лгать, ни волновать ее, поэтому сказал:

— Думаю, такое возможно.

А потом я быстро добавил:

— У Гудрун дома хорошо. Она, конечно, кажется неприветливой, но это только потому, что Гудрун такая и есть. Зато ты увидишь Гюнтера.

Наверное, я слишком быстро говорил, и мое желание отвлечь Октавию предстало перед ней в самом нелепом виде. Я замолчал, и звуковое сопровождение теперь состояло только из стука дождя. На секунду мне показалось, что стук этот быстрее, чем ему полагается быть. Словно бы кто-то бьется о стекло, чтобы мы пустили его к нам, в машину.

Человек с опущенной головой. Что это могло значить? Может ли не склонного к паническому страху ребенка (а детей, не боящихся ни псов, ни ворон, ни упасть в кучу мусора, без сомнения, следует читать отважными), довести до немоты появление некоего, пусть и странного, человека?

Мне не так уж хотелось об этом думать. Мысли эти приносили какой-то отчаянный, животный страх, хотя для этого чувства у меня не было никаких оснований. Словно бы кто-то сидел в моем черепе и безжалостно тыкал иголкой в зоны мозга, отвечающие за первобытное желание бежать и прятаться. Я посмотрел на Октавию, она улыбнулась мне, а потом попросила:

— Расскажи мне, пожалуйста, что дальше случилось с Бертхольдом.

Глава 14

С Бертхольдом случилось тогда столь многое, что осмыслить это оказалось невероятно сложным делом.

У меня была жизнь, которую я любил, работа, которая мне нравилась. У меня были друзья, у меня были сестра и мать, о которых я должен был заботиться.

В один день, буквально, я оказался всего этого лишен и от всего этого свободен. Я вошел в пустоту.

Первый месяц я не помню совсем, даже в том странном смысле, который я вкладываю в определение «память». Когда я пытаюсь подумать о том времени, меня накрывает темнотой и в ней, как под душным одеялом, тяжело дышать и все слышно лишь очень отдаленно.

Я много, много спал, а когда просыпался, то был уже уставшим. Я не слушал разговоров, не знакомился с людьми вокруг, не пытался подумать о том, что происходит со мной.

Не знаю, было ли дело в лекарствах (хотя, конечно, лекарство — весьма условное обозначение для транквилизаторов, которые делали нас тихими, а не здоровыми), то ли за годы, проведенные в темпе, чьей дикости я даже не замечал, я и вправду очень устал.

Мне не хотелось ничего. Я ощущал себя мертвым или почти мертвым. Вторым моим любимым занятием после сна стал просмотр потолка. Мир вокруг потерял всякую устойчивость — впервые он деформировался полностью. За этот месяц я ни разу не сменил комнату, но она изменялась сама по себе — эпоха наслаивалась на эпоху, новизна сменялась разрушением. Белые обои прямо на моих глазах становились полосами ткани, затем на них распускались цветы. Вот я был дома, а вот я был в каком-то музее начала прошлого века.

Низкие потолки росли, люстра спускалась вниз, превращаясь во вьющееся растение, пытавшееся ухватить меня, как нечто вполне разумное.

Я совсем потерял контроль над миром, и он изменялся каждую секунду, иногда прежде, чем я успевал его рассмотреть. Текучая субстанция, из которой состояло абсолютно все, отражала мои настроения и страхи, такие беспорядочные, что на меня накатывала тошнота при попытке рассмотреть их поближе.

Они были словно насекомые. Большие жуки с жуткими, узкими сочленениями подвижных лапок, вертлявые, избегающие меня.

Пришло время, когда я начал пытаться их поймать. Я видел свои мысли, Октавия. Думаю, дело было, абсолютно точно, не в лекарствах. Произошедшее оказало на меня воздействие, и стресс этот вызвал к жизни множество последствий. Мои мысли были драгоценными камнями и конфетами с длинными лапками насекомых. Яркие, вкусно пахнущие, они сбегали под кровать и пролазили в щели в стенах, в мышиные норы.

Я должен был собирать их, потому что это они, мои мысли, влетая в сосуды, расположенные в стенах, давали миру пульсировать.

Как ты понимаешь, начался долгий период моей дезорганизации. Сознание было спутанным, но агрессивен я не был. Людей вокруг не отличал от предметов и не проявлял к ним интереса.

Все, что я описываю сейчас, начало приходить из небытия, в котором я находился, из голодной пустоты, угрожавшей съесть меня самого, после электрошока.

И, надо признать, все же это было лучше, чем ощущение того, что меня не существует. Я медленно исчезал, но не исчез. Появившись снова, я был суматошным, суетливым, пытался поймать свои мысли и запихнуть их себе в голову.

Каждый четверг приходили люди, которых я считал сходными по своей природе с лампами под потолком, с дверями и подушками. Они вели меня в кабинет, где все, как они говорили, было совсем не больно.

Я плохо помню сами моменты лечения, что, скорее всего, объясняется физиологически, а вовсе не моими бесконечными страданиями.

Это было странное время, моя Октавия. Я не знаю, как все поломалось во мне и каким образом исправилось, мне до сих пор кажется, что произошедшее было просто чередой случайностей.

В какой-то момент карамелек с прозрачными крыльями и острыми лапками, длинноногих аметистов, полосатых, как носки, пиявок, пульсирующих в стенах вен, стало меньше, тогда внимание мое обратилось во внешний мир.

Сначала я понял разницу между собой и другими, которых приводят лечить током. Многие, в отличии от меня, были в смирительных рубашках, некоторые в чем-то вроде намордников, кое-кто в ошейниках, к которым были пристегнуты палки или ремни, на которых их и вели.

Унизительный, расчеловечивающий вид — дрессированные животные в цирке. Было в этом и нечто от сексуальной игры, основанной на боли, власти и подчинении.

Люди, считавшиеся здесь буйными, действительно представляли опасность для общества, безотносительно политики. Это то, о чем нужно говорить. Некоторые из нас могут быть опасны, некоторые из нас нуждаются в надзоре. Но это не повод обращаться с ними, как с животными. Мир полон сложных вопросов — как поступать с убийцами, не отвечавшими за свои действия, что с ними делать, каким образом они должны жить и должны ли?

За мою, относительно долгую и насыщенную жизнь, у меня сложилась только половина ответа, и состояла она из отрицания. Не так, не подобным образом, не используя такие методы.

Нет, нет, нет.

Затем, после того, как я понял, что в нашем крыле люди делятся на буйных и относительно способных себя контролировать, я догадался, что это лишь перевалочный пункт. Дурдом напоминал мне большую фабрику, где нас сортировали, чтобы затем переработать, словно мы были металлоломом.

Отчасти все обстояло именно так. Сломанные детали, выскочившие шестеренки, не сумевшие удержаться на месте гвозди — технические сравнения подходили как нельзя лучше. Мы вылетели из системы, мы не входили даже в ее маргинальные круги, вроде тех, в которых я вращался последние пару лет.

Нас просто больше не существовало.

Это был завод по переработке сломанных людей в кое-как функционирующие детали этого же завода. Мы были частью промышленности, на наше содержание взаперти принцепсами выделялись деньги, и никому было невыгодно нас отпускать.

Мы врастали в это место. Многие не покидали его никогда.

После перевалочного пункта одни отправлялись в крыло для действительных убийц, серийных или массовых, где надзор осуществлялся преторианцами. Думаю, эти люди никогда не покидали своих комнат, похожих на камеры, без намордников и поводков.

Для тех же, кто попал сюда по глупости и недоразумению, как я, было предусмотрено собственное крыло. Мы не были нормальным, как и все варвары, мы безусловно являлись безумцами, однако опасность наша для общества была надуманной или преувеличенной.

Нас тоже не стремились выпускать, однако кое-какие попытки лечения предпринимались. Я расскажу тебе, чуть погодя, об идеалистах, присматривавших за нами.

После того, как я более или менее понял социальное устройство больницы, разум мой перешел к упорядочиванию всего остального. К этому времени меня, наконец, перевели в комнату, где я провел следующие пять лет.

Пять лет моей жизни, Октавия. Это покажется тебе жутким, ты страшишься потерять свое время, и даже делая то, что любишь, боишься, что все на этой земле конечно, оттого ты, не умеющая делать все и сразу, всегда не уверена, что сделала правильный выбор.

Я же полагал, что жизнь моя не проходит зря с тех пор, как заново научился думать. В конце концов, любое занятие, даже с виду лишенное всякого смысла — проявление одного единственного великого счастья жить.

Мы не тратим свое время, Октавия, никогда-никогда, потому что где как не на этой земле нам смотреть глупые фильмы целыми днями, мечтать о прошлом, целовать людей, чтобы забыться и листать журналы в самолетах.

Ничего этого мы не сможем делать, когда все закончится, так что всякий наш поступок, даже повторяемый годами, если только нам хочется совершать именно его, именно то, что нужно, чтобы прожить жизнь. Она неповторима, моя Октавия, наполнена впечатлениями, которых мы никогда не получим после, однако великое искусство ее жить состоит в том, чтобы не делить ее опыт на отнимающий и не отнимающий наше время.

В конце концов, после всего мы не сможем повторить самых простых вещей. Стоило бы полюбить и их.

Не принимай эту часть рассказа за мое решение воспользоваться твоей беспомощной ролью слушателя для того, чтобы продвинуть тебе азы своей идеологической гармонии, просто эти мысли зародились у меня именно тогда. Я понял, что мир в моей голове не уступает миру снаружи, и что я смогу быть счастливым даже если проведу здесь всю жизнь.

Не знаю, насколько я обманываю себя, но это до сих пор кажется мне правдой. Просто это было бы совсем другое счастье.

Но вернемся к дурдому, в котором я приходил к осознанию своего места во Вселенной. Это было старинное здание, возведенное в прошлом веке, примерно тогда же, когда и дома в компаундах, которые фигурировали в моей истории несколько раньше.

Я часто говорил, что над ним не хватает грозовой тучи и разряда, перманентно бьющего в громоотвод. Это было размашистое, темное кирпичное здание со стрельчатыми окнами, окруженное сначала высоким кованным забором с теми же изящными завитушками, что украшали границу компаунда, а затем, через пять метров, бетонным забором, который короновала колючая проволока.

Первый забор был здесь для красоты, второй же — для безопасности. Само здание при всей своей старомодной величественности всегда чуть напоминало мне кукольный домик — в нем было нечто нарочитое, гипертрофированное. Темнота скрывала сладкое изящество форм, но оно было очевидно для любого, кто лицезрел дурдом достаточно долго.

Снаружи время для здания остановилось, но внутри оно потихоньку его пожирало. С одной стороны серые в черную вертикальную полоску обои, высокие потолки, старинные часы в столовой, со звоном отмечавшие каждый час (они раскрывали пасти и вместо языков высовывали птиц, так говорил один мой друг того времени), объявления в рамках с вензелями — все это замерло в ушедшей эпохе, которой незачем и некуда было двигаться в мире тех, кто был безумен даже по меркам сумасшедших.

С другой стороны медленно, но верно современность поедала прошлое благодаря новой заведующей отделением. В общих комнатах поставили телевизор, столы и диваны, шкафы с настольными играми и некоторым количеством книг (книг, Октавия, понимаешь?). Белизна и уют должны были вызвать у нас осознание деллюзии, сожравшей нас, и упорядочить остатки нашего сознания. Задумка была излишне амбициозной, однако приятно в общих комнатах действительно было. Иногда там работало радио, исходившая из него веселая современная музыка или новости в этом странном месте неизменно меня веселили.

А для совершения телефонных звонков, которые были единственным способом контактировать с внешним миром, даже были отдельные, приятно пахнущие деревом кабинки, не запиравшиеся, но закрывавшиеся, так что давали иллюзию уединения.

Лучшим, пожалуй, терапевтическом эффектом от этих реформ был здоровый смех — интерьер получался ироничным в своей разнообразности. О походах в столовую мы говорили, как о путешествиях в прошлое.

Пришло время вернуться во времени назад, замечал кто-нибудь, когда время подходило к обеду, и все смеялись.

О крыле для буйных ходили слухи, что там — настоящий ад. Железные цепи и чайные столики, так почему-то говорили. Я так и не разобрался, откуда пошла шутка о чайных столиках, но было в ней нечто нелогичное и пугающее.

У нас же было вполне сносно. Во многом благодаря госпоже Хенхенет. По происхождению она была кеметянка, а бог Кемета, как ты знаешь, владыка снов. В юности она решила, что дар ее может пригодиться в лечении психических заболеваний, и отправилась в Империю, туда, где материала для исследований было больше, чем где-либо еще в мире.

Она была прекрасно образована, скорее любопытна, чем добра, довольно цинична, но начисто лишена предрассудков, которые были свойственны принцепсам. Она стремилась нам помочь, хотя с виду и казалось, что ей абсолютно все равно. Что до санитаров и санитарок, она покровительствовала тем из них, кто пришел сюда, чтобы быть врачами.

Таких было много, люди, знавшие куда больше принцепских психиатров, люди, умевшие все необходимое и в то же время не имевшие этому никаких документальных подтверждений. Странная ситуация, которую я уже упоминал при рассказе о госпоже Вигберг, здесь была еще более драматической. Люди, лишенные реальной власти, были одни способны нас понять.

Моим личным врачом фактически была одна из молодых и упорных санитарок, Минни. Того же, кто числился в документах, я не знал по имени и не видел ни разу. Принцепские врачи мало нами интересовались, их занимали, в том или ином смысле, буйные пациенты.

Минни была фигуристой девчушкой небольшого роста с неизменно высоким хвостом длинных, волнистых волос и челкой настолько ровной, что, казалось, она вырезала ее из бумаги. Я никогда не знал звезд Минни, и по ней невозможно было угадать их значения. Она была излишне раздражительной, любила командовать и волновалась по пустякам, но особенных странностей я за ней так и не заметил, хотя знал ее долго. В этом был свой терапевтический эффект. Ходили слухи, что у нее были тяжелые, буйные звезды, с которыми она справилась, направив их свет в нужное русло.

Я в это не верил и даже знал, откуда взялся этот слух, из чего он сформировался. Однажды Минни сказала мне между делом, что тяжелые звезды были у ее отца, и она пришла сюда, чтобы быть к нему поближе, он провел здесь всю свою жизнь. Только в другом отделении.

После его смерти Минни захотела помогать другим, но не знала, с чего начать, пока в дурдоме не появилась госпожа Хенхенет. Она лично взялась учить ее и некоторых других.

В основном мы коротали дни за курением в общей комнате, просмотром телевизора, ожиданием таблеток и бесед с врачами. Внешний мир тоже приносил свои радости — звонки (один в день, предпочтительно вечером), изредка — письма (они шли долго и их досматривали). У меня лично была своя, особенная радость. Я до сих пор не знаю, как она сложилась. Это, только не смейся, величайшая загадка из всех, которые встретились мне на свете.

Однажды, ожидая сеанса с госпожой Хенхенет, чей кабинет располагался в самой высокой точке здания, узкой башенке, я стоял в коридоре и смотрел в окно. Тогда я увидел Гюнтера. Он стоял за обоими заборами и смотрел ровно на меня, в то самое окно.

Мы глядели друг на друга, и я знал, что он меня тоже видит. Позже я начал придумывать разные дурацкие поводы для того, чтобы подниматься к госпоже Хенхенет. И всякий раз, когда у меня получалось, Гюнтер оказывался за забором и смотрел в окно.

Не мог же он, в самом деле, стоять там целыми днями, ожидая меня. Позже я пытался выспросить у его мамы, у Гудрун с Сельмой, но они только говорили, что Гюнтер научился пользоваться автобусом и периодически наведывался в дурдом, благо ему нужно было ехать от конечной до конечной, и потеряться было сложно.

Он безошибочно выбирал момент, и я не знаю, как у него получалось всякий раз оказываться на месте вовремя.

Наверное, Гюнтер просил этого, как умел, у нашего бога.

В то время, моя Октавия, я научился видеть по-другому. Я научился смотреть со стороны, словно бы не вполне по-настоящему существовал, смотрел на все будто сверху, с особой, авторской интонацией. Я нуждался в других точках зрения, Октавия, я хотел смотреть на мир иначе. Некоторая отстраненность, мне теперь свойственная, расцвела во мне до той степени, которую ты видишь каждый день, именно тогда. Я всегда любил поболтать, но теперь я учился слушать. Мне нравилось видеть мир как некоторую сумму стремлений и желаний. Стремление деревьев расти, стремление воды течь, желание животных жить, наши, человеческие, желания, способные подарить нам возможность летать, излечивать ранения, сотворять произведения искусства. Желания были течениями, они сталкивались друг с другом, образовывали волны и водовороты, и из них состояла жизнь.

Я любил наблюдать за людьми, мог часами слушать разговоры и пытался понять, чего же они хотят. В чем глубина их стремлений, куда они погружаются вместе со своими желаниями?

И чем больше я наблюдал за всеми, от больных до заведующей, тем сильнее ощущал, какое это счастье — жить, быть одним из множества людей на этой земле. Море бед, которое захватило меня в детстве, вдруг превратилось в другое море, неуправляемое, но прекрасное море человеческих желаний, страданий, голосов и судеб.

Как мне нравятся люди, Октавия, как понравились они мне тогда, в каком восторге я был от каждого. Только представь, в любом черепе, еще соединенном со своим остовом или уже нет, был когда-то или по-прежнему есть целый мир, удивительный мир, который никогда более не повторится.

Минни заметила мой живой интерес, и во время одной из наших бесед вдруг дала мне книгу. Это был один из базовых психоаналитических трудов, и она велела мне в нем разобраться. Пообещала, что если я сделаю это, то получу другую книгу.

А я о них мечтал. Книги были все равно, что наркотик, все, что были в доступе, я уже прочитал, некоторые даже не раз, и мне хотелось погрузиться в нечто новое. Если человек, это мир, то книга — его концентрат. Эссенция автора в виде пролитых на бумагу букв. Я читал книги с этой точки зрения, я хотел проникнуть в другого человека, узнать его, как никто другой.

Я знал, что мне никогда не будет скучно, пока есть люди и книги. Я интересовался, я был живым, как никогда. И хотя с виду я мог показаться намного более аутичным, чем раньше, никогда еще я не был так вовлечен во все происходящее. Разговоры о крошках в столовой давали мне огромную пищу для размышлений.

Я бы сказал, что у меня началась метафизическая интоксикация. И, конечно, в этом состоянии книги были для меня, словно психоделики для моих приятелей снаружи.

Я читал запоем, мне хотелось со всем разобраться, и Минни давала мне все больше и больше материала. Я знал, что она нарушает правила госпожи Хенхенет, которая нарушала правила дурдома. Я хорошо прятал книги, и все же меня часто посещал страх, что кто-нибудь узнает, и Минни попадет из-за меня в беду.

Понимаешь, Октавия, за что еще я боролся? Это был мир, где чтение могло принести тебе большие неприятности. Какая глупость, скажешь ты, какой абсурд, добавишь еще, блеснув своим идеальным, звонким выговором.

Ты в то время была очаровательной, замкнутой студенткой, зачитывалась теми же книгами, что и я, ты даже не представляла, что для кого-то эти знания могут быть таким редким сокровищем.

А теперь мы с тобой здесь, в точке пространства и времени, где мы можем обсудить психоанализ, поток сознания и партисипационные практики. Это ли не чудо, моя Октавия?

Я был потрясающе хорош, мог поддержать с Минни любой разговор, быстро учился и подавал надежды. Думаю, она хотела, чтобы я был кем-то вроде нее, никогда-не-станешь-врачом-но-это-ничего, так она называла свою работу. Думаю, я нравился ей и как мужчина, но в то время меня совершенно не интересовал секс, ни в каком виде, ни в циничном, ни в романтическом.

Я был оглушен тем, как огромен может быть мир, заключенный в столь маленьком пространстве. Наверное, в этом и было нечто привлекательное. Прежде я был просто болтуном, теперь же я оказался переполнен пленительными странностями. Надеюсь, ты не осудишь меня за то, что я столь высокого о себе мнения. Сейчас от тех времен у меня осталось весьма объективное впечатление, насколько это возможно в моем случае. Если бы меня спросили о том, каково мое мнение о себе в те времена, безусловно, я ответил бы, что все в жизни понял, до самых примечаний прочел ее великую книгу и теперь просто наслаждался.

Я пребывал в уверенности, что контролирую мысли Минни, и мне это нравилось. Мне казалось, что раз мы узнали друг друга достаточно хорошо, я проник в ее мир и могу его изменять. Сейчас я, разумеется, так не думаю. Контролировать реальность не значит контролировать чужие мысли.

Реальность — объект, материал, человек же — субъект, и к нему у меня никакого доступа нет. Не могу сказать, впрочем, что я был недоволен иллюзией всевластия, охватившей меня.

Любимым моим днем, конечно, была пятница. Сладость ее заключалась во-первых, собственно, в морковных кексах, которые нам выдавали на ужин, во-вторых в просмотре вечерних новостей, а в третьих, конечно, в этот день мне вовсе не нужно было выдумывать повод для того, чтобы подняться к госпоже Хенхенет, потому как она ждала меня сразу после тех самых вечерних новостей.

И хотя ее методы — погружение в сновидения, не всегда были приятными, оно неизменно стоило того, чтобы получить весточку от Гюнтера. Весточку, конечно, нерасшифровываемую и смысла, вероятно, не содержащую. И все же Гюнтер связывал меня со внешним миром, и даже наши короткие встречи, вспышки, были для меня праздниками.

В тот вечер, помню, мы ели свои морковные кексы со сливочным кремом и смотрели в экран. Общая комната была забита людьми, кое-кому не хватало мест, а я уселся на полу прямо перед телевизором вместе с моим товарищем тех времен — Риккертом. Это был бледный, тощий молодой человек с глазами поэта и вечно обветренными губами — он постоянно облизывал их. Риккерт никогда, ни единому существу не причинил зла, но был уверен в обратном и очень от этого мучился. В дурдом он попал, когда заявил, что расстрелял десять человек в супермаркете. Сначала никто не стал разбираться, а затем, когда оказалось, что никаких подобных происшествий не случалось уже пару лет как, а виновники предыдущих давно сидели там, где им и полагается или же были мертвы, отступать оказалось некуда.

Выпускать Риккерта никто не стал, да он и сам был уверен, что не заслуживает свободы, так что власти пришли с ним к безмолвному консенсусу, и все остались при своем. Риккерт периодически был уверен в том, что задушил кого-то подушкой или заколол шариковой ручкой, однако это никогда не подтверждалось. Однажды он даже меня считал мертвым, призраком, который несет ему справедливое возмездие, но мы это как-то преодолели.

Дружба наша была, как видишь, велика. Я опекал его, потому что моя склонность о ком-то заботиться никуда не делась, а Риккерт мне нравился, и я сочувствовал ему.

В принципе, я мог назвать друзьями многих, а врагов у меня вовсе не было. Я так же легко сходился с людьми, как и раньше, и всегда мог помочь кому-то или обратиться за помощью. Обратиться за помощью, моя Октавия, залог хороших отношений ничуть не в меньшей степени, чем кому-то помочь. Люди любят быть добрыми, что бы они о себе не говорили, по крайней мере большинство из них.

Телевизор погружал нас в мир рекламы. Люди шумели, смеялись, переговаривались. Многие из них несли бред или хохотали вне всякой связи с репликами, однако с первого взгляда — просто компания разновозрастных мужчин, отдыхающих в этот пятничный вечер. Если бы нам раздали по кружке пива, мы без сомнения сошли бы за посетителей любого термополиума.

На экране телевизора сияли украшения на тонких женских шейках, блестела кожа на мужских перчатках, стучали шарики для гольфа и звенели бокалы. Рекламировали дорогое вино и, конечно, все его потребители на экране были принцепсами и преторианцами. Это были красивые, богатые люди, скучавшие на приеме до тех пор, пока не подали тот самый сорт вина, уже и не вспомнить какой.

Затем были танцы под модную музыку, и какой-то мужчина даже успел получить поцелуй от своей партнерши. Затем ролик закончился, и теперь со всех сторон нам демонстрировали коробку с замороженными вафлями.

Готтард, наш старожил, которому почти сравнялось восемьдесят, сказал:

— Небось сидят там в своих особняках сейчас да дуют свое вино, пока мы здесь радуемся, что хоть новости поглядим.

Готтард долгое время писал одному принцепскому чиновнику по поводу какой-то общественной несправедливости и стратегически ошибся, перейдя в какой-то момент на язык угроз. Его забрали где-то через три года после начала их эпистолярного романа, что делает честь терпению того чиновника. Готтард утверждал, что сутяжничеством увлекался с детства, именно так и говорил. Он часто повторял, что всегда знал — до добра его это милое хобби не доведет.

Это был ворчливый старик, на первый взгляд состоявший исключительно из морщин. Казалось, что на нем не было ни единого гладкого местечка, однако здоровьем он при том, что выглядел как кеметская мумия, обладал просто отменным.

Он говорил, что это потому, что он никогда никому не позволял портить себе настроение безнаказанно, оттого и органы его не уставали со временем.

Он говорил, что проживет не меньше среднего принцепса. Может, так оно и случилось, я не знаю. К тому времени, как я исчез из дурдома, Готтард там все еще был.

Его полную недовольства реплику подхватил гул, все спешили выразить свое негодование. Отовсюду посыпались ругательства, смешки.

— Да чтоб им подавиться!

— Вот бы их сюда, на недельку!

— А нас в отели, где они отдыхают!

— Где блинчики?

— Что, придурок?

— Я спросил: где блинчики?

— Мы тебя здесь оставим, понял?

— А блинчики оставите?

— Я бы их всех вообще к буйным отправил.

— Мужиков отправить надо, а девчонок оставить нам.

— Надо всех сжечь!

— В эту секунду ты стал на год дальше от своего освобождения, Дитер!

Я улегся, отклонился назад, так что видел их всех перевернутыми, с интересом слушал и смотрел.

— Чего пялишься? — спросил Дитер. Это был один из немногих людей, с которыми мне никак не удавалось поладить, но от этого я скорее ощущал азарт, нежели досаду. Дитер обладал характером настолько дурным, что без сомнения виноваты были его звезды. Он тоже ударил кого-то не того и тосковал теперь без пива и спорта, между которыми его жизнь была заключена прежде. Эта тоска, естественно, не делала его добрее.

Я посмотрел на Дитера, взгляд мой замер на длинном шраме, рассекавшем его бровь и уходившем к виску. Я издал тихий, длинный свист, не вспомнить уже зачем, и Дитер спросил:

— Это ветер в твоей башке, Бертхольд?

А я сказал:

— Да. Я пропускаю реплику, но хочу участвовать в разговоре и быть многозначительным. Думаю, проблема состоит в том, что я не способен поддерживать общий разговор, потому что слишком хочу привлечь к себе внимание.

— Ты меня бесишь!

— А ты меня вовсе не бесишь, — сказал я совершенно честно.

— А принцепсы тебя бесят, Бертхольд? — спросил кто-то. Я сказал:

— Наверное, я немного злюсь.

И все засмеялись. Такова была старая добрая шутка о том, какой я добряк. Кое-кто из этих людей позже вспоминал ее на войне, и тогда она больше не казалась ни правдивой, ни смешной.

— Спроси у Риккерта, — посоветовал я. — Риккерт злится.

— О, — сказал Риккерт. — Я такой злой сейчас. Очень-очень злюсь. Хорошо, что я не на свободе, а то бы натворил делов.

И все снова засмеялись. Минни не пресекала наши весьма антигосударственные речи. Наоборот, ей казалось правильным, что уж здесь-то люди могут говорить, что хотят.

А потом новости начались, и смех тут же затих, стихли все разговоры. Иногда мне казалось, что я смотрю телевизор совсем один. В тот день, Октавия, твой реакционный папаша говорил о том, что поднимет налоги и принесет мир и демократию в Парфию. Он немного потряс оружием массового поражения, назвал Парфию Империей Зла, а затем мы, вместе со всей страной, причастились к другим сюжетам — сезонной эпидемии гриппа у пернатых, новостям спорта, неоконсерваторам в сенате, исследованиям антидепрессантов и казусам из жизни знаменитостей.

В конце я увидел тебя, моя Октавия, хотя тогда и помыслить не мог, что мы с тобой станем мужем и женой. Последний сюжет касался вашего дня рожденья, роскошно устроенного фуршета в честь самого вашего существования. Я видел торт, который явно был выше вас обеих, фонтаны с шампанским, ухоженных людей в бриллиантах — все как в рекламе, только намного лучше. Санктина махала журналистам рукой, у нее был самодовольный вид, а ты плохо держалась на высоких каблуках и смотрела в пол, иногда силясь улыбнуться в камеру.

Мы все подались вперед, рассматривая Санктину. Она красавица и, конечно, любой здесь был не против о ней пофантазировать. Вид у нее был такой, словно она знала, что каждый мужчина в Империи хоть раз, но представлял ее в своей постели, и была не прочь подогреть эти фантазии.

Риккерт сказал:

— Вот бы на ней жениться.

— Или хотя бы не жениться.

Все засмеялись, но Риккерту неловкие шутки были совершенно чужды.

— Серьезно, — сказал он. — Вот бы эта женщина была моя.

Кто-то одобрительно засвистел, судя по звуку за этим воспоследовал подзатыльник от Минни.

— Тогда моя, — сказал я. — Будет грустноглазая принцесска.

Несколько минут шло величайшее обсуждение, суть которого здесь пересказывать нет смысла.

Минни выключила телевизор, сказала:

— Все. Хватит с вас, вы плохо себя ведете.

Пульт в ее руках был оружием возмездия за некоторые, по тому времени довольно мерзкие, сальности. Некоторое время все возмущались, а я смотрел на экран, где еще минуту назад были вы с сестрой.

Потом какое-то странное, не вполне мне понятное настроение охватило меня. Позже я испытывал это ощущение множество раз, но тогда оно пришло впервые. Я знал, что настроение мое соответствует настроению людей вокруг, и что бы я сейчас ни сказал, это окажется им созвучно. То была странная, почти инстинктивная синхронизация. Я еще не знал, что я скажу, но уже знал, что получится нечто очень правильное.

Но вместо того, чтобы говорить, я запел. Помнишь песню про мою дорогую Клементину? Старую, развеселую песенку убийцы, спетую в каком-то трактире.

Я запел ее, и обращена она была без сомнения к вам. Смесь сексуальных и разрушительных побуждений, овладевшая мной тогда, лучше всего выражалась простой песенкой. Сходное настроение было присуще тогда нам всем. Дочки человека, который имел власть освободить нас всех и, без сомнения, пренебрег бы ей даже, если бы хоть раз обратил внимание на наше существование. Как мы ненавидели вас, и какой забавной оказалась эта ненависть.

Песню мою очень быстро подхватили. Даже Минни, хоть и не подпевала, слушала и покачивала головой в такт.

А во время войны песенка эта, как ты знаешь, стала нашим гимном. В тот день я вспомнил ее случайно и впервые высказал нечто, что приняли с таким восторгом, пусть и в столь странной форме.

После того, как мы закончили петь, Минни нахмурилась.

— Тебе пора, Бертхольд.

— Но мы только начали! — смеялся я. — Подожди-подожди! Ты любишь песни, Минни? Ты любишь танцы? Ты хочешь потанцевать?

Я чувствовал себя удивительно расторможенным. Даже когда Минни, под всеобщий свист, аплодисменты и требования выйти на бис, выгнала меня, я поднимался по лестнице, мурлыкая себе под нос песенку, в дивной радости.

У кабинета госпожи Хенхенет я замер, взглянул в окно. Гюнтер был там. В свете фонаря, выхватившем его из темноты, он казался удивительно неподвижным, как статуя. Я помахал ему рукой, он, конечно, как и всегда, не ответил на мой жест.

Минут пять я смотрел на него, думая о мире снаружи, а затем, надеясь, что Гюнтер еще будет тут, когда я вернусь, постучал в дверь. Госпожа Хенхенет не любила опозданий.

Она сидела за столом, что-то писала в ежедневнике, изредка поглядывая в раскрытую перед ней книгу. Это была величественная женщина с царской осанкой и по-восточному темными глазами. Она была очень высока, а пальцы ее имели почти непропорциональную, пугающую длину.

Ей, наверное, было за тридцать, но точно я сказать не мог. Ее царственность не давала ей выглядеть молодо, и в то же время не оставляла ни мысли о старости. Это была женщина вне возраста и вне времени вообще. Такими женщинами были украшены кеметские фрески и тысячелетия назад.

Она сказала мне:

— Что ж, Бертхольд, добрый вечер.

— Добрый вечер и вам, — ответил я. — И следующее утро, я надеюсь, тоже будет добрым.

Она нахмурилась. Госпожа Хенхенет не любила лишних разговоров до сеанса, зато во время него проявляла удивительную дотошность, она задавала самые меткие вопросы, много объясняла сама. Думаю, она просто заполняла работой всю свою потребность в общении.

Метод ее был прост — она смотрела мои сны, а затем помогала мне их интерпретировать.

Вторая часть лечения заключалась в том, чтобы она, изучив меня достаточно хорошо, сама посылала мне сновидения, снимая таким образом мои наиболее потаенные внутренние напряжения. Она мечтала обмануть бессознательное. Но к тому времени мы едва продвинулись в том, чтобы понять хотя бы отдельные его проявления в моем случае. Мне было интересно рассмотреть мои сны с научной точки зрения, хотя я мало понимал, чем это может мне помочь, несмотря на прочитанную мной литературу и объяснения госпожи Хенхенет.

— Знаете, — сказал я. — Вы никогда не думали над тем, что наши сны — это просто наши сны? Я бы сравнил это с мастурбацией мозга — без партнера все становится довольно бессмысленным. Если честно, я — девственник, да и мозг мой работает не слишком хорошо. Может, просто поговорим? На любую тему? Вы были в кинотеатре под открытым небом, госпожа Хенхенет? А вы знаете, почему Бойня в Заливе Свиней так называется? Знаете, я думаю революция в Кемете это здорово, я поддерживаю ваших командиров! Они боролись за свободу и…

— Бертхольд, — сказала госпожа Хенхенет устало. — Помолчи.

Затем она взмахнула рукой, и я упал прямо на пол, не успев с комфортом расположиться на кушетке.

В тот день, моя Октавия, мне снилась ты. А может, мне снилась Санктина — во сне вас было сложно разделить. Кажется, у тебя были твои грустные глаза, но ее улыбка. Я лежал на больничном столе, а ты была в костюме медсестры, что являлось довольно безвкусным ходом со стороны моего разума. Ты стояла надо мной, лицо твое было неподвижным, словно ты была куклой или манекеном.

Свет от больничных ламп бил мне в глаза, а руки и ноги мои были привязаны кожаными ремнями. Рядом на столике вместо инструментов окружали маленький чайничек чашки — все было дорогим и старомодно милым. На чайнике было написано, словно бы рукой школьника, «ты страдаешь?». Моя Октавия, ты запустила руку в чайник и достала оттуда пиявку. Посадив ее мне на шею, ты сказала:

— Это вовсе не страшно, Бертхольд, дорогой.

Акцент твой был еще более комичным в своей безупречности.

— Что не страшно? — спросил я, и ты достала следующую пиявку, покрутила ее в руках, будто дорогую безделушку, а потом ее мерзкое, склизкое тело приземлилось на моей щеке.

— Ничего не страшно, Бертхольд, все заканчивается. Несмотря на твои многообещающие задатки, ты — просто использованный материал. Ах, какая жалость, дорогой, что все, рассчитывавшие на тебя уже ждут другого спектакля.

У тебя были вишневые губы, как у девушки из рекламы газировки, у тебя были нежные пальцы, не боящиеся черных, мерзких тварей между ними зажатых.

Я попытался вырваться, но ничего не получилось. Следующая пиявка приземлилась мне на лоб, и я испугался, что она присосется к моему глазу.

— Ты просто чудовищно, невыносимо реален в этом притворном, лживом мире, Бертхольд. Поэтому тебе страшно. Мне бы тоже было страшно.

Рука твоя отодвинула чашечки, и ты взяла серебряную ложку с длинной ручкой.

Ты сказала:

— Дорогой, не переживай об этом ни секунды, она хорошо заточена. Ты ничего не почувствуешь сейчас, а затем ничего не почувствуешь никогда.

Ложка в твоей руке стала вдруг папиным инструментом, которым он дарил спокойствие. Она приближалась к моему глазу, и я знал, что все закончится так, но у меня еще оставались бесценные возможности дергаться и кричать.

Как и все кошмары, этот закончился за секунду до мучительной смерти моего сознания. Проснувшись, я вовсе не любопытствовал и не спешил спрашивать ничего у госпожи Хенхенет.

Я очень хорошо понимал этот сон. Я боялся тебя, Октавия. Я боялся каждого из вас.

И, о, как мне это не понравилось.

Глава 15

Гудрун села в машину где-то на середине моего рассказа, и мы не спеша выехали на шоссе по разбитой дороге. Раньше в Бедламе машина с собой особенных выгод не несла — нужно было преодолеть сопротивление дорог, которых к тому же не хватало для свободного перемещения. Теперь их было больше, и хотя многие из них оставляли желать лучшего, а бездорожье все же оставалось частью нашей культуры, кое-чего в этом отношении добиться удалось.

Гудрун сжимала в зубах сигарету, изредка поглядывала на меня. Ее морщинистые, желтые от никотина пальцы долгое время не могли расстаться с окурком, затем она выбрасывала его с отвращением. Ей хотелось что-то мне сказать, однако она меня не перебивала.

Только один раз, когда Гудрун только села в машину, она передала нам с Октавией два картонных стаканчика с кофе и коробку с пончиками, покрытыми розовой, голубой и зеленой глазурью.

Так я понял, что ехать нам долго, потому что иначе Гудрун ни за что не озаботилась бы едой. Когда я закончил, она дожевывала пончик с ежевичным джемом, запивала его кофе без сахара и молока.

Лес обступал шоссе, и мы неслись навстречу красно-оранжевому закату. Октавия давным-давно и с удовольствием разделалась со своими пончиками, так что я даже не успел сказать ей, что тот, который с голубой глазурью и ванильной начинкой — самый вкусный. Я взял один из двух пончиков, мне причитавшихся, откусил и запил крепким, без поблажек, кофе.

Гудрун сказала:

— А я эту историю не слышала. Я, честно говоря, ни одной истории от тебя не слышала.

— Тогда вечером тебя ждет второй акт. Все равно, что коллекционный том комикса, который нигде больше не достать, правда?

— Вот почему ты спрашивал все про наше детство и войну? — спросила она. Слова «детство» и «война» были произнесены так по-разному, что можно было почувствовать, какой болью обжигает одно из них, и как другое утешает сердце.

— Да, — сказал я. — Хотел исполнить смертельный номер — осмысление собственной биографии. Получилось интересно?

— Без сомнения, увлекает. Хотя я бы на твоем месте добавила действия.

— Затянуто?

Она хмыкнула. Октавия молчала. Кофе ее давно закончился, но она делала вид, что все еще его пьет. Она чувствовала, как относится к ней Гудрун и, наверное, больше всего на свете Октавии хотелось стать незаметной.

Я сказал:

— Так как твой поход против лени и несправедливости?

— Успешен, — сказала Гудрун и тут же нахмурилась. Она достала из бардачка новую пачку сигарет, сорвала с нее пленку, преувеличенно долго пыталась отделаться от нее, запихнув обратно в бардачок. Ей явно не хотелось о чем-то говорить, и она последовала за своими желаниями.

— Расскажу дома, Бертхольд, — сказала она со вздохом, не дожидаясь моего вопроса. — Потерпишь?

— Ради тебя — все, что угодно.

Есть особый род отчуждения между старыми друзьями, давно не видевшими друг друга. Когда интересно все и сразу, но вовсе непонятно, с чего начать, и кажется, что время остановилось с момента вашей последней встречи, а на самом деле оно шло, и с этим нужно как-то смириться.

Некоторое время мы с Гудрун выспрашивали друг у друга о том, как мы живем. Вопросы были, как пули — частые и бьющие в цель. Я обнимал Октавию, а она смотрела в окно. Будь я на ее месте, ей стало бы чудовищно неловко, но я считал, что лучше всего будет оставить ее в покое, а не пытаться завязать разговор так, чтобы ей пришлось в нем участвовать.

Этикет, в конце концов, хоть и создан для сохранения душевного комфорта, никогда не заменит сладкого ощущения неприсутствия и возможности в любой момент раствориться. Я знал и любил эти моменты, и понимал, что Октавия их тоже ценит. Физическое присутствие вовсе не означает, что тебе совершенно необходимо быть именно в этом месте и именно в это время. Человек, слава моему богу, обладает мобильностью сознания. Способность переместиться куда угодно в любой удобный момент, пожалуй, самый милосердный продукт эволюции нашего мозга.

Закат окончательно раскрыл свою красную пасть, и солнце рухнуло в нее, исчезло. Дождь прошел, и вечер оказался теплый, свежий, пахнущий хвоей. Гудрун и Гюнтер жили не так далеко от столицы, хотя и несколько с другой стороны, чем мы, так что нам пришлось объехать Бедлам. Мелькнули и исчезли пятиэтажные дома, связанные лесом, и я подумал, что все пришло в еще большее запустение, чем когда я этот мир покидал. Я хотел этого, и в то же время я жалел мою страну. Я не знал, возможно ли будет сохранить ее в том виде, в котором я любил ее когда-то.

Но знал, что лучше всего будет никого, ни к чему не принуждать. Если люди хотят покинуть Бедлам, что ж, однажды я тоже хотел.

Дом Гудрун располагался в одном из пригородов до сих пор вполне здравствующих. Неподалеку функционировал вполне исправно, как молодое сердце, целлюлозно-бумажный завод, дававший людям стабильный доход, и уезжать отсюда никто особенно не спешил.

Днем над домом Гудрун всегда самым ироничным образом вздымались тяжелые, темные облака дыма, исходящие из далеких труб, но благодаря ошибкам восприятия перспективы развевавшиеся будто над ее крышей. Я шутил, что это ее плохое настроение. Хотя на самом деле это была не совсем моя шутка — так бы пошутила Сельма.

Теперь кому-то приходилось делать это за нее.

Дом был неухоженный, мрачный, как и его обладательница. Уродливые останки клумб, которые при предыдущих владельцах процветали, чередовались с заржавевшими садовыми зайками, которых у Гудрун не хватало желания выбросить.

В отличии от дома Адельхейд и Манфреда, жилище Гудрун не производило впечатления свалки, потому что оно не производило никакого вовсе — это был дом, единственным свойством которого было безразличие к нему хозяев. Он был как нелюбимый ребенок — грустный и с большим потенциалом к саморазрушению. Октавия, я видел, поджала губы — такие места вызывали у нее брезгливость. Я же знал, что Гудрун просто не мыслила категориями уюта. Мир в целом, в любом его уголке, представлял для нее такое же неприветливое место, каким мне казался ее дом, и даже во дворце она чувствовала бы себя так, как Октавия в ее холодном, запущенном дворе.

Таков был подход к жизни, оставалось смириться и радоваться тому, что мир еще способен Гудрун удержать.

Мы вошли в темный коридор. Здесь пахло нафталиновой начинающейся старостью, табаком и горьким кофе. Домик был маленький, одноэтажный и на три комнаты. Одну из них Гудрун приспособила под вещи, которые ей лень выбрасывать, и я предвкушал ругательства, которыми скрашу сегодня муторный процесс освобождения этой комнаты для того, чтобы мы смогли туда хотя бы войти.

Гюнтер сидел на кухне, и когда Гудрун включила там свет, он зажал руками уши, словно ему стало громко от щелчка, а не ярко от вспышки. Затем он увидел меня, некоторое время смотрел, склоняя голову то влево, то вправо, как будто решил размять шею.

Затем Гюнтер встал, подошел ко мне и обнял меня. Сейчас он казался очень спокойным. Это был стареющий мужчина с очень интеллигентным лицом. И хотя в движениях его было нечто беспорядочное, выдававшее его проблемы, глаза его неизменно сохраняли благородный, ясный вид.

Я не думал, что Гудрун и Гюнтер были парой. Гудрун вышла за него замуж после смерти его родителей, пару лет назад, потому что это был наилучший способ присмотреть за ним и юридически стать его опекуном. Но вместе им было хорошо, по крайней мере Гудрун так говорила. Нет ничего лучше, чем исполнить мечту сорокалетней давности и жить вместе с лучшим другим, утверждала она.

Гюнтер тоже выглядел спокойным и довольным жизнью. Несмотря на то, что дом был неуютным, пропитанным какой-то вещественной, ощутимой даже в воздухе тоской, для Гюнтера и Гудрун, одинаково безразличных к физическим проявлениям мира, место это было как нельзя более подходящим.

— Привет, Гюнтер! — сказал я. — Так рад тебя видеть! У нас был невероятно интересный день, ты не поверишь!

— Поверит.

— Не поверит!

— Я лучше его знаю.

Я засмеялся, Гудрун вздернула уголок губ в подобии улыбки, а Гюнтер некоторое время рассматривал Октавию.

— Здравствуй, — сказала она. — Очень приятно с тобой познакомиться.

Я видел, что ей было неловко говорить с Гюнтером, не вполне понимая, зачем это нужно. Но говорить с Гюнтером было просто необходимо — потому что он все осознавал и ценил внимание.

— Это Октавия, моя жена. Гудрун показывала тебе ее фотографии? У нас двое детей, их фотографии я тоже присылал.

Гюнтер подошел к окну и принялся смотреть на клочок темного неба с пятном луны посередине.

— Я сделаю кофе. Попьем его в моей комнате, — сказала Гудрун. Она погладила Гюнтера по голове, проходя мимо, и взяла с одной из ощерившихся занозами полок банку с растворимым кофе.

— Помочь вам? — спросила Октавия. — Я могу…

— Не надо, — быстро сказала Гудрун, но поймав мой взгляд неохотно кивнула в сторону холодильника.

— Сделай лепешки с ветчиной и сыром, если хочешь.

Октавия была рада возможности себя занять, Гюнтер был увлечен просмотром луны за окном, Гудрун ругала электрический чайник, самой функциональной частью которого осталась подсветка. Все были при своем, особом деле, а я стоял у стола и вдруг посмотрел на себя со стороны.

Вот он я, в стране моего детства, в кругу старых друзей, с любимой женщиной, которой здесь не рады, посреди какой-то странной истории. Довольно много лет я прожил на земле, и надо же, она все еще способна была предоставить мне и радость, и грусть, и нечто крайне интересное.

Сыр Октавия нарезала неровно, а ветчина на лепешках была лоскутами, однако Гудрун ничего не сказала. Мы переместились в ее комнату. Здесь, помимо кровати, тумбочки и шкафа, был еще старый клетчатый диван с чайным столиком, закрывавший проход к окну. То ли он был здесь, потому что Гудрун не хотелось как-то разбираться с этой проблемой, то ли его существование даже имело смысл. В любом случае, протиснуться к нему было проблемой, однако устроиться можно было с большим комфортом. Мы с Октавией сели прямо у окна, а Гудрун и Гюнтер ближе к кровати. Некоторое время мы пили растворимый кофе и смотрели в стену, словно бы приняли правила игры Гюнтера, затем Гудрун сказала:

— Я знаю, чего ты хочешь.

— Блокада молчанием будет продолжаться, пока ты не сдашь укрепления.

— Отступаю. Передай лепешку.

Я взял Октавию за руку, она сжала мою ладонь, нежно и в то же время сильно. Мне хотелось целовать ее и перебирать ее волосы, но она не любила, когда на людях я проявлял к ней нечто, по ее мнению, неприличное.

Гудрун некоторое время молчала, затем протиснулась мимо столика, подняв бурю в чашках с кофе, подошла к окну и закурила. Свет от лампы не отпугивал ночь, зато привлек мотылька. Он бился теперь в старом абажуре, казался больше, чем он есть, затем катастрофически уменьшался в размерах. Пульсирующее чудовище, подумал я.

— Видимо, это не первый случай. Было еще четыре пропажи за последние полгода — ребенок и четверо взрослых. В общем-то, не так уж много для наших краев. Но тел так и не нашли.

— У тебя есть основания думать, что это связано с Манфредом?

— Есть. Дни пропажи. Пропажи происходили с восьмого по четырнадцатое число. В принципе, разброс есть, однако для случайности довольно точно, правда?

— Правда. Неправда. Не знаю, я ведь не детектив.

Но вообще-то я был уверен в том, что все эти преступления связаны. Вовсе не потому, что нумерология от Гудрун меня как-то особенно убедила. Я просил своего бога направить меня, и он направил. Пусть и несколько не туда, куда я хотел, но точно туда, куда мне было нужно. Значит, мне необходимо было разобраться с этим делом и помочь нашему городку.

— Я еще не знаю, имеет ли смысл составить из этих исчезновений цепочку, но, по крайней мере, в отличии от идиотов, которые там работают, вернее уже не работают, я буду думать в эту сторону.

— Моя безупречная интуиция с тобой полностью согласна.

— А ты все такой же самодовольный, Бертхольд.

— Не отвлекайся на мою скромную персону, продолжай рассказывать.

Гюнтер сосредоточенно жевал лепешку, отложив ветчину — он не любил есть розовое. Но когда Гудрун начала говорить, ее слова по-видимому заинтересовали его, потому что он замер, так и не поднеся лепешку ко рту. А может было в ее голосе нечто гипнотическое, потому что я тоже замер, смотря на бьющегося в клетке абажура мотылька, обжигавшего крылья о манящий его свет.

— Рассказывать толком нечего. Тел так и не нашли, в других городах никто не объявился. Официальной причины закрывать дела не было, но ленивые ублюдки сказали, что взрослые наверняка уехали искать лучшей жизни, не предупредив родных. Поиски ребенка официально продолжаются и сейчас. Неофициально малыша, конечно, уже похоронили все, кроме родителей. Никаких зацепок, ни вещей, ни следов, ни свидетелей.

Гудрун замолчала, и теперь стук мотылька об абажур показался мне нестерпимо громким. Я ощутил, как скучаю по Вечному Городу, где никогда не было ничего столь интимно страшного.

— Плачущий человек с опущенной головой, — сказала вдруг Октавия. Я вздрогнул, и она сильнее сжала мою руку.

— Я имею в виду, — продолжила она. — Что у вас маленький городок.

— Не у меня. Я там больше не живу, — сказала Гудрун, но Октавия покачала головой, отметая замечание, как несущественное.

— Если бы это был кто-то знакомый, Манфред бы его узнал.

А я вдруг сказал, наблюдая за отчаянием мотылька:

— Если бы это был человек, Манфред бы запомнил о нем что-то другое.

— Что, Бертхольд?

— Цвет волос, кожу, характерные шрамы, если они есть, рост. Он бы сказал: высокий человек, человек с длинными волосами, человек со шрамом на руке. Когда мы напуганы, мы запоминаем одну-две яркие черты. Но мы запоминаем их, так уж устроены наши головы. Опасное должно отпечататься в памяти хоть сколь-нибудь функциональным образом. Если Манфред запомнил только то, что это был человек с опущенной головой, и что он плакал — у него не было черт.

— Бертхольд, что ты несешь?

— Нет, — сказала Октавия. — Послушайте его, мы видели Манфреда. На мальчике не было ни царапины. Кто мог так напугать его, а главное каким образом?

— Спасибо, Октавия. Это был мой второй аргумент. Мальчик был напуган, а его мать ничего не говорила о приступах страха. Она, конечно, могла забыть, но…

— Все, все, детектив, — сказала Гудрун. Я взял чашку с остывающим кофе, размешал сахар, позвенев ложкой, чтобы разбавить тягостную тишину.

— Жутковато, — добавила Гудрун. — Если не человек, то по-твоему кто?

— Я не знаю. Кто-то. Этого мы пока не выяснили, но, надеюсь, выясним. Сегодня десятое. До четырнадцатого кто-то пропадет. Или не пропадет, если мы найдем того или то, из-за чего все происходит.

Октавия сильнее сжала мою руку. Я посмотрел, почти против воли, в окно. Темнота не сразу устоялась перед глазами, во дворе, заросшем сорняками, мне почудилось смутное движение. Я вспомнил о том, кого видел в зеркале. Мне подумалось: мы могли привезти его с собой, как заразу. Мне стало жутко от одной этой мысли. В темном дворе от легкого ветерка дрожали ветви кустов, вот и все. Они отбрасывали длинные тени, покачивавшиеся под слабой луной.

— Бертхольд! — сказала Гудрун. — Ты себе что-то придумал. Наверняка, это серийный убийца. Мальчик увидел его окровавленным, вот и все. Испугался.

— А почему он был окровавленный, если никто не пропал?

— Бертхольд! Если я еще раз повторю твое имя с такой интонацией, мне придется выгнать тебя из дома в ночь.

Когда я посмотрел на абажур, мотылек там больше не бился. Сгорел, сумел вылететь, исчез бесследно. Тень его на потолке, однако, еще присутствовала. Этот изменчивый мир далеко не всегда играет по собственным правилам, я знал.

— Я просто призываю тебя рассматривать все варианты, не только очевидные, — ответил я. — Не надо винить мирного человека, пришедшего пить ночной кофе и общаться с добрыми друзьями.

Движения за окном больше не было, и я не чувствовал ничьего присутствия, однако сердце мое было струной, на которой кто-то играл неприятную мне мелодию. Я подумал, оно ведь сейчас где-то там, ходит, может быть, ищет кого-то.

Мне захотелось сейчас же выйти во двор и сделать все, что нужно, но я понимал, что это компульсивное желание вряд ли принесет кому-нибудь пользу.

— Не переживай. Этой ночью наш городок может спать спокойно. Я отправила своих ребят поискать следы этого маньяка. Может, они что и найдут. Уж точно поищут, в отличии от угребков, которые теперь у меня будут на шоссе побираться, уж я им это обеспечу.

— Тебя заносит, — сказал я.

Гюнтер вдруг встал, перелез через стол, так что Гудрун едва успела убрать тарелку с лепешками, метнулся к окну и прижался к нему лбом. Судя по лицу Гудрун, жутковато стало даже ей.

— Он как кот, — сказала Гудрун, силясь не показать испуга. — Кот, который видит что-то, чего не видишь ты.

— У тебя получилось, ты меня напугала, — сказал я. Октавия попросила:

— Пожалуйста, прекратите. Это все действительно жутковато, но не стоит…

Она посмотрела на Гюнтера, передернула плечами. Я вдруг почувствовал себя так же, как когда мы прибежали домой в ту Ночь Пряток. Сердце билось в груди, как мотылек у лампы, но я был в надежном, теплом доме с людьми, которых я люблю.

Пока ты один — все, что угодно может случиться с тобой, однако мы были вместе, и страх отчасти показался мне приятным. Я подумал еще, что мы, в общем, большую часть своей жизни уже прожили, многого добились, стали серьезные, взрослые люди, однако разговоры в лунный вечер все еще способны были сделать нас детьми.

— Завтра мы должны съездить туда еще раз, — сказал я. — Прости, Октавия, я хотел рассказывать тебе обо всем в определенных памятных местностях, но все, как всегда, идет не по плану.

Гудрун подняла свою кружку и ударила ее о мою, кофе выплеснулся на столик.

— Кстати, ты обещал дорассказать мне историю про дурку. Гюнтеру, думаю, тоже будет интересно.

Но Гюнтеру было интересно смотреть в окно.

Глава 16

Так вот, родные и близкие, таким образом прошли, протекли, пробежали пять лет моей жизни, и я считаю, что это даже по самым пессимистичным оценкам не были пять худших лет. Дни проходили одинаковым образом, и в то же время не были похожи один на другой. Знаете, как эти круглые конфетки с разной начинкой. Разговоры и книги заменили мне все, то есть совершенно все. Я не ощущал, что у меня есть тело, оно не было мне нужно. Я потом еще долго его не ощущал, и сейчас умею это далеко не всегда. Телесных впечатлений не было никаких — одинаковая еда, одинаковый вид за окном, одинаковые комнаты, одинаковое время сна. Я привык к мысли, что я — это некоторая субстанция, может быть душа, приклеенная к костям и плоти, к какому-то малозначимому материалу, нужному разве что для манипулирования пространством.

Мне, судя по всему, становилось лучше. По крайней мере, дурдом было очень легко контролировать, и я запомнил каждую деталь, я в силах был воспроизвести количество засохших мух на подоконнике, не менявшееся несколько лет, я знал щербинки на ступеньках и даже дал им имена, ровное число квадратов в столовой, мелкие дефекты на обоях — я все присвоил себе, и реальность не в силах была утечь от меня.

Я был уверен в себе и, конечно, не понимал, отчего Минни считает, что я не продвигаюсь вперед. Я прекратил видеть страшные вещи, я поддерживал порядок усилием воли, нерушимая стабильность дала мне спокойствие, какого прежде не бывало. Вещи стали определенными.

И все же Минни была мной недовольна. Как показало время, она была права. Разум мой дал трещину позже, и этого Минни уже не видела, однако любой стоящий врач, даже если никто не знает, что он врач, обладает прогностическими умениями. Минни хорошо знала бреши в моем сознании, и она могла точно сказать, что стоит мне выйти отсюда, и в них хлынет вода. Если думаешь, что залатал свой корабль, не спеши и проверь еще раз. В конце концов, достаточно одной пробоины, которой не заметно за самовосхвалением. Быть может, я избежал бы серьезных ошибок, если бы слушал ее. Но мне было двадцать пять, я был дезорганизован и самоуверен примерно в равной степени. Как вы понимаете, я несколько жалею о том, что не был в состоянии прислушаться к кому-то, кроме себя самого. Я хорошо запомнил один из наших разговоров, хотя Минни заводила таких множество. Я злился на нее за это. Я чувствовал, что готов, что мне намного лучше, что я обрел здесь все, чего мог. Минни должна была сказать об этом госпоже Хенхенет, поспособствовать моему освобождению, но она этого не делала. К тому моменту я провел в дурдоме без трех месяцев пять лет, много дольше, чем моя мама. Однако мне было куда стремиться — старик Готтард жил здесь уже двадцать лет. И хотя я понимал, что он привык к этому месту и всячески избегает освобождения, иногда я лежал в своей постели, слушая храп Риккерта, и думал, неужели так пройдет моя жизнь?

Мысли эти не вызывали у меня страха, но и никакого восторга я не испытывал.

Мне казалось, я делал все, чтобы продемонстрировать свою относительную нормальность, но Минни мне не верила. Думаю, я знал, что обманываю ее, просто это казалось мне правильным, не вызывало вопросов.

Я казался, а не был, и она это чувствовала.

В тот день, когда я снова завел разговор об освобождении, как мне казалось издалека, она прервала меня на полуслове, лицо у нее сделалось раздраженное, усталое. Минни покачала головой, мазнув кончиком высокого хвоста сначала по одному плечу, затем по другому. Вид у нее на секунду стал воинственный, словно она хотела на меня прикрикнуть, однако Минни быстро взяла себя в руки. Вне наших с ней медицинских бесед, как она их называла, Минни злилась быстро и часто, однако она прикладывала колоссальные усилия, чтобы сдерживать себя на сеансах. Минни часто говорила, что ее цель — облегчить мое безумие и научить меня жить с ним, а для этого она должна не столько быть доброжелательной, сколько показывать, что можно контролировать себя тогда, когда это необходимо. Что это может быть легко.

Это не было легко, всякий раз экзистенциальная сложность этого процесса отражалась у нее на лице. В тот день она боролась с собой только чуть дольше обычного. Она сказала:

— Я не взялась бы с тобой работать, если бы не была готова быть съеденной заживо.

— Ты меня с кем-то путаешь, я не каннибал. Минни, я знаю, что тебе этот разговор надоел, но…

— Нет, — быстро сказала она. — Я объясню тебе снова. Бертхольд, я изучала твои звезды, очень подробно.

— Да-да-да, Минни, я и сам знаю, что мне суждено стать выдающимся человеком.

Я закурил, закурила и она. Мы одновременно затянулись и выпустили дым в разные стороны — это был наш вид флирта. И хотя мы никогда не были близки, я ощущал себя в отношениях с ней. Минни вздохнула, а потом сказала:

— Нет. Тебе не суждено.

— Ты просто не хочешь меня терять, Минни, давай признаем это. Но, поверь мне, мы не расстанемся, если я отсюда выйду…

— Бертхольд, прекрати.

Она скинула пепел и снова глубоко затянулась. А затем сказала быстро, будто и так слишком много времени потратила на молчание:

— Ты на треть нормален. Один глаз нашего бога смотрит на тебя, Бертхольд. Такое случается редко. Я не родилась под этим взглядом, но я куда сохраннее тебя, как думаешь, почему?

— Потому что ты работаешь над собой, разумеется. Но я тоже работаю. Я прочел столько книг, я мог бы заниматься тем же, чем и ты. Мы станем коллегами, Минни, представляешь?

Она покачала головой.

— Не станем. Суть твоих звезд не в том, Бертхольд, что ты непременно нормален. Она в том, что у тебя есть выбор. И пока что ты выбираешь не то, чего сам от себя ожидаешь.

Минни меня удивила. Я был абсолютно уверен в том, что хочу стать выдающимся человеком, оправдать оказанное мне богом доверие. Что я должен это сделать. Минни, как это бывало с ней довольно часто, устремила на меня проницательный взгляд, как будто я был книгой, которую она уже читала.

— Ты никому ничего не должен, Бертхольд. Любой выбор, в сути своей, правилен, потому что только ты можешь распоряжаться своей жизнью. Однако в твоем случае твои желания расходятся с тем, что ты выбираешь. Ты хочешь выйти отсюда, но выбираешь быть сумасшедшим. Ты на грани, Бертхольд. Тебя не отличить от других здесь.

— Отлично, а теперь доставай свой кнут.

— Это не смешно. Ты можешь отшучиваться сколь угодно долго, можешь не слушать меня, но я знаю одно — если ты не изменишься, ты проведешь здесь всю жизнь.

Внутри у меня было до странного пусто. Я разозлился, но злость эта не имела выхода, я не хотел ни кричать, ни уйти. Бывает такое ощущение, когда ты долго идешь в поисках чего-то, а затем оказывается, что дорога вела тебя в тупик. Ничего страшного, можно повернуть назад. Но обидная пустота в груди ни с чем не сравнится. Злиться, в общем-то, не на кого, и есть куда идти, однако в грудной клетке, словно рыбка, выброшенная на берег, бьет хвостом жалкая обида.

Глупые рыбки, подумал я безо всякой связи со сказанным Минни. За окном покрылось рябью, как только тронутое ветром море, небо. Я сосредоточился на нем, чтобы его успокоить.

— Посмотри на меня, Бертхольд, — попросила Минни. Голос ее стал нежнее, и я с готовностью на него откликнулся.

— Я очень много думаю о тебе. Мне важно помочь тебе. Ты — загадка. Я думала, как же так получилось, что ты создаешь себе столько проблем. Твои звезды ничего не говорят о саморазрушении. С Устойчивостью все понятно. Это твоя бредовая фабула, и она объяснима. У тебя есть параноидные тенденции, но все они не настолько интенсивны, чтобы связать их с твоей второй звездой, Страхом. Вместо того, чтобы стараться выбраться, ты создаешь вокруг себя психотические ямы и водовороты, но ты не боишься. Ты не боишься даже провести жизнь здесь, Бертхольд. Когда я увидела твои звезды, я подумала, ты будешь пугливым, но с тобой будет легко работать — Один глаз бога даст мне возможность вместе с тобой смотреть на все это со стороны, оценивать критически. Но так не случилось. Оказалось, что ты так же дезорганизован и внутренне хрупок, как все мы.

— У тебя просто были завышенные ожидания, — сказал я. Минни покачала головой.

— Нет. Я прежде не видела людей, родившихся под Одной звездой, но быть на треть нормальным — это значит хоть чем-нибудь отличаться от сумасшедшего.

— Разговор у нас с тобой сегодня не клеится.

Я встал, а она, затушив сигарету, сказала:

— Нет, слушай меня, Бертхольд.

И я остался стоять, отчасти из любопытства, отчасти из желания причинить себе боль, отчасти в надежде на излечение. Я закурил новую сигарету, делая вид, будто мне все равно, что она скажет. Да уж, я не был самым сотрудничающим пациентом на свете. Впрочем, Дитер пытался воткнуть своему врачу в руку карандаш, так что на меня было кому равняться.

— Все дело в Страхе, Бертхольд. В твоем случае он не проявляется через фобии или параноидные проявления, ты не боишься, что другие люди причинят тебе зло, ты не боишься темноты, не боишься монстров из своего подсознания, не боишься даже смерти. Но ты ужасно испуган, Бертхольд.

— Если ты хотела выдержать интригу, у тебя все получилось, возьми свой большой, острый нож, как бы это ни звучало с точки зрения моего бессознательного, и донеси до меня правду.

— Я не хочу делать тебе больно. Но я буду, потому что это нужно тебе самому куда больше, чем мне. Ты маленький мальчик, Бертхольд, который больше всего на свете боится, что он не всемогущ. Потому что тогда мир его раздавит.

Я смотрел на нее в ожидании, но она замолчала.

— И это все, Минни? Больше ничего не хочешь мне сказать? Это и есть та чудовищная правда, которая раздавит мое Эго?

— Это она и есть, — сказала Минни. — Но я надеюсь, что она поможет тебе. Ты боишься, Бертхольд, что мир чудовищно сложен, противоречив и огромен. Море бед, о котором ты говорил, унесет тебя, и ты ничего не сможешь сделать ни для себя, ни для других. Ты боишься, что ты просто один из множества крохотных людей, до которых нет дела лесным пожарам, времени, политическим институтам и даже нашему собственному богу.

— Люди не крохотные, Минни. Люди могут все.

— А ты можешь еще больше. Я знаю. В этом-то и проблема. Ты не можешь расстаться с убеждением в том, что ты контролируешь мир. Ты не можешь посмотреть в глаза правде, Бертхольд. А правда заключается в том, что его не контролирует никто. Ни богатые, ни сильные, ни умные. В нем слишком много случайного. В нем слишком много того, что никак не предусмотришь. Я знаю, что ты не захочешь об этом думать. Может быть, еще долгое время. Но в тот день, когда ты проснешься и поймешь, что тебе по-настоящему страшно, что нет ничего устойчивого, и быть не может, что не устойчив даже ты сам, и все это больно — вот тогда начнется твое лечение.

Я смотрел на нее. Мне было нечего сказать, а в моем случае потеря дара речи, даже в те времена, являлась исключением. Даже когда я молчал, я всегда знал, что могу сказать.

Думаю, у Минни не хватило опыта объяснить мне все так, чтобы я мог с этим знанием жить. А в этом, наверное, и есть искусство врача. Это ювелирно тонкая работа, и я не виню ее за то, что она не смогла ее выполнить.

Но все, что Минни говорила, было чистейшей, бьющейся родником из самых недоступных дебрей моей души, правдой. Я знал это, знала и она. Мы смотрели друг на друга, и я пытался сказать ей, что мне уже больно, но не мог.

Принимать правду о себе с достоинством — тоже большое искусство, я не владел им. Мне казалось, что я взглянул в зеркало, а радужка и зрачок мои оказались затуманены — я был слеп и не понимал этого. Осознание собственной дефектности, словно пугающей деформации главного из органов чувств, подняло из глубин меня тошноту и отчаяние.

Может быть, я разрыдался бы тогда перед ней или что-нибудь бы сломал, и жизнь моя сложилась бы, наверное, не иначе, но легче. Я был на пределе, под высоким напряжением, меня колотило, как никогда прежде и только один раз после, когда я едва не умер от лихорадки.

Минни смотрела на меня, ждала моих слов — любых слов, даже если бы я сказал, что она ни в чем не права, это был бы результат. Еще минута, и напряжение это либо убило бы меня, по крайней мере так мне казалось, либо заставило бы меня говорить, плакать, кричать, что угодно, лишь бы избавиться от него.

И в то же время я мечтал, чтобы случилось нечто, что позволит мне ничего не сказать. Чтобы я мог сохранить то, что поддерживало меня все эти годы, потому что взамен у меня ничего не было. Мне казалось, что Минни хочет забрать мою последнюю надежду — надежду на себя самого. Я думал, если только я и вправду могу все, или если я хоть и не всемогущ, но способен противостоять реальности, пусть что-то случится, и я смогу промолчать.

В момент, когда я уже открыл рот для того, чтобы обречь самого себя на гибель (с возможным последующим возрождением), в коридоре зашумели. Мы с Минни оба взглянули на дверь.

А затем до меня донесся знакомый голос. Я обрадовался этому голосу, потому что давным-давно его не слышал, а еще потому что больше ничего не надо было говорить.

— Бертхольд, — окликнула меня Минни, но я уже выскочил за дверь. По коридору вели Дарла. Он шел в сопровождении двух крепких санитаров. Казалось, он стал еще более тощим, чем был и рядом с ними выглядел совсем мальчишкой. Дарл смеялся.

На нем была смирительная рубашка, его вели из сортировочного крыла. В коридоре толпились люди, судя по всему, они все были знакомы с Дарлом. Кто-то прижимался к стене, когда он шел мимо, кто-то звал его, но Дарл ни на кого не обращал внимания, его интересовала только шутка, произнесенная то ли им самим, то ли кем-то другим, и он смеялся над ней самым обаятельным образом. Если закрыть глаза, можно было представить его на какой-нибудь вечеринке у бассейна в Массилии, где после коктейлей и таблеток, смешным кажется решительно все.

Но нет, Дарл был здесь, смирительная рубашка его была в пятнах крови. Когда Дарл прошел мимо меня, он вдруг обернулся ко мне, улыбнулся.

— О, Бертхольд! Прости, что не отвечал на твои письма! Поверь, некоторые я даже читал.

В руке у меня была сигарета, и я затянулся. Напряжение уходило, растворялось, и я был благодарен Дарлу за это. Дарл давным-давно, со своего совершеннолетия, не отвечал на мои письма. В последний раз Дарл написал мне адрес общежития, куда он отправится, и я исправно записывал его на каждом конверте, хотя вскоре мне и стало казаться, что Дарл там так и не появился.

— Дай мне покурить, Бертхольд!

И я вставил сигарету ему в рот, Дарл с наслаждением затянулся, выпустил дым через нос. Санитары потащили его дальше, и он повис на них самым расслабленным образом.

— Ты его знаешь? — спросила Минни.

— Знаю, — ответил я. Она тоже явно была знакома с Дарлом. Вид у Минни сделался очень обеспокоенный.

Оказалось, что Дарл действительно здесь уже не в первый раз. Он попал в дурдом почти сразу после своего восемнадцатилетия, как и многие ребята из приюта, не привыкшие работать и не имеющие никого, кто мог бы им помочь. В первый раз он был здесь по глупости, попытался ограбить какого-то принцепса, однако смог сыграть обманутого мальчика, которого просто втянули в плохую компанию. Мы с Дарлом разминулись всего на несколько месяцев. Он вышел из дурдома с отличными рекомендациями, что бывало редко. И хотя не все пациенты и санитары были согласны с его характеристиками, госпожу Хенхенет и даже кое-кого из принцепсов, он совершенно очаровал. Еще и двух лет не прошло, как Дарла выпустили, и никто из тех, кто был за это ответственен, не думал, что он однажды появится здесь снова.

Однако Дарл вернулся и вел себя вдобавок так нагло, что все причастные к его освобождению устыдились. Мы с ним не сразу смогли полноценно поговорить. Первые несколько дней Дарл был занят только тем, чтобы на кусочки разбить образ, который здесь от него остался.

Минни говорила с затаенным злорадством, что прекрасно знала, каков Дарл с самого начала. Я уже не злился на нее, полностью уверенный в том, что она ничего не понимает.

В конце концов, когда Дарл несколько успокоился, я пришел к нему в палату. Дарл сидел на подоконнике и курил. Его соседа в комнате не было, и я догадывался, почему. Воспоминания о приюте в моей голове уже затерлись, однако жива была странная тревога, которую я испытывал, пытаясь заснуть в комнате, где был Дарл, когда мы еще не стали друзьями.

Дарл подвинулся, постучал рукой по месту рядом с собой. Некоторое время мы сидели рядом и курили. Наконец, я спросил его обо всем, и Дарл кое-что рассказал. Он, в общем-то, сам признался, пришел с повинной, так сказать, и едва не расплакался, рассказывая о том, что не может себя контролировать.

Дарлу нужно было попасть в дурдом, потому что у него были какие-то проблемы с серьезными людьми снаружи. Нужно было спрятаться, переждать, и он выбрал дурдом, справедливо полагая, что достать его отсюда будет сложно. Из этого рассказа я сделал вывод, что связался он не с варварами, Дарл не подтвердил этого, но и не опроверг в своей обычной манере.

Оказалось, он снимался в порнофильмах для очень богатых и очень извращенных людей. Теперь, сопоставив наши с тобой истории, Октавия, я почти уверен, что заказывать нечто подобное могли разве что принцепсы, идущие Путем Зверя. Они писали сценарий, присылали его Дарлу и его кинокомпании, и если кто-то в сценарии должен был умереть, он умирал. А если кто-то должен был быть покалечен, это тоже случалось по-настоящему.

Дарл так и не сказал, придумал он это или нет, но мне казалось, что идея в его стиле. Он говорил очень спокойно, а я спросил:

— И каким образом ты все еще не в отделении для буйных?

Он улыбнулся самой обаятельной улыбкой — в его аристократичном лице было нечто мальчишеское, контрастировавшее с его манерой поведения.

— А я никого не убивал.

Тогда я засмеялся. Весь наш разговор показался мне таким абсурдным, что оставалось только захохотать. Я почувствовал себя на сцене или под прицелом камеры, как часто бывало с Дарлом, и во мне самом появилось нечто броское, неестественное.

— Чего смеешься? — спросил Дарл серьезно. — Вообще-то люди погибли.

От неожиданности я замолчал, а Дарл продолжил легко и очаровательно:

— В общем, я решил здесь переждать. Отличное место: и кормят бесплатно, и койка есть. Курорт почти.

У него была эта вызывавшая жалость и восхищение приютская манера к казенным заведениям относиться с легкостью и цинизмом, как к инструментам, которые ему принадлежат.

— И что ты планируешь делать? — спросил я. Дарл потянулся, и я услышал, как внутри него хрустят кости. Это был один из немногих моментов, связанных с ним, казавшийся мне реальным, обычным, человеческим.

— Я планирую хорошенько отдохнуть.

Так, родные и близкие, Дарл вернулся в мою жизнь, и все в ней перевернул. Он говорил, что врачи нам лгут, на самом деле ни один из них не знает, как сделать нам легче, и рассчитывать можно только на себя.

Хотя я не верил ему, мои разговоры с Минни, словно бы сами собой, стали чуть менее откровенными. В моем случае этого было достаточно, чтобы не расстаться с иллюзией, без которой я не мог обойтись.

Дарл рассчитывал только на себя. Он действительно отдыхал здесь, словно попал в санаторий. Не нарушал расписание, не подвергался санкциям, вел себя предельно осторожно, но лепил такую чушь в беседах с госпожой Хенхенет, что та никак не желала поверить в то, что перед ней тот самый Дарл, приказ об освобождении которого она подписала лично.

Думаю, он влиял на меня, но я не замечал этого. В то время я считал себя всемогущим. По-настоящему. Иногда я предавался бесплотным фантазиям о том, как могу проникнуть в мысли любого здесь и слепить из них то, что хочу.

Но я только думал об этом, а Дарл все это, и еще чуть больше, умел. Я научился у него множеству разных вещей, в том числе и подталкивать людей к решениям, о которых они даже не подозревают. В основном, это знание пригодилось мне в Сенате. Я никогда не был готов по-настоящему применять его на людях вокруг, бездумно, словно бы на автомате.

Я боялся, что я не всемогущ. Дарл был всемогущим, но боялся совсем другого.

Пока я пытался разобраться с тем, как жить в мире, который шатает из стороны в сторону, Дарл пытался разобраться, кто он такой, и мир не волновал его, потому как он по-другому масштабировал проблему.

За те пять месяцев, что мы вместе провели в больнице, Дарл лишь один раз поговорил со мной откровенно, но, думаю, это было невероятно много.

Однажды, когда пришла очередная весна, похожая на корабль в бутылке — заключенная в стекло, крохотная, тонкая, мы сидели на подоконнике и просовывали руки сквозь решетки, чтобы ловить солнце.

— Представляешь себе, какой ты бледный, Бертхольд? — спросил он.

— Еще бы, — ответил я. — Исключительно бледный. Люблю быть исключительным, даже если это означает недостаток витамина D. Пожалуй, я на это готов.

Дарл засмеялся, пальцы его вцепились в решетку, и еще прежде, чем он это произнес, я сказал:

— Нужно бежать.

И мне самому показалось, что я марионетка, и он дергает за ниточки, чтобы открывался мой рот. Движение его, резкое, сильное, обхватившая решетку рука, словно подтолкнули меня к этим словам, хотя прежде я ни о чем таком не думал.

— Я запомню, — сказал Дарл. Мы помолчали, слушая, как за окном поют птицы. У них были по-весеннему тревожные трели. О, родные и близкие, такое бывает с вами, когда вы возвращаетесь домой и проверяете, все ли на месте, не пробрались ли к вам воры, ничего ли не сломалось. Такими были и птицы — в легкой тревоге и радости возвращения, они пели свои песни, покачиваясь на ветках, одевающихся в зеленый.

— Ты счастлив? — спросил вдруг я. Отчасти это была месть за то, что Дарл секунду назад провернул со мной. Он не ожидал этого вопроса, лицо его стало удивленным, затем пустым. Мне показалось, что мы играем в карты, и что я сделал неожиданный ход, а Дарлу впервые оказалось нечем крыть.

Он вдруг сказал:

— Я никогда об этом не думал.

— То есть как? Никогда не задумывался над тем, устраивает ли тебя твое положение в бесконечно вращающемся космосе?

Дарл усмехнулся, закурил новую сигарету, отогнал облачко дыма.

— Ну, а ты много над этим думаешь?

— Если честно, вся моя мыслительная деятельность сосредоточена на этом. Как сделать меня и других людей счастливее.

— Тебе нужно написать об этом книгу, — сказал Дарл. А потом вдруг, совершенно неожиданно, добавил:

— Я очень хочу чувствовать разные вещи. Легче всего почувствовать злость или азарт. Все остальное — как через вату. Если думаешь, что сейчас я буду рассказывать тебе слезливые истории о временах, когда я был маленьким Дарлом, то разочаруйся сразу. Но иногда голоса с севера говорят мне, что я мертв.

Я помолчал. Посмотрел в ту сторону, откуда прилетали птицы, а потом сказал:

— А ты пробовал слушать голоса с юга?

Дарл засмеялся и столкнул меня с подоконника. Я сказал:

— Нет, я вполне серьезно. Они должны говорить что-то другое.

Дарл спрыгнул с подоконника, переступил через меня и сказал:

— Счастливо оставаться, Бертхольд. Только не перетрудись, рефлексируя.

Мне было стыдно, я ляпнул нечто дурное, и я несколько раз извинялся перед ним, но Дарл только говорил, что не понимает, о чем я. Сам он ко мне больше не подходил, и Минни радовалась этому, а я тревожился. Как я ни пытался завести с ним разговор, Дарл меня избегал. Я не рассказывал Минни о том, что случилось, потому что тайну, доверенную мне Дарлом, я берег.

Ровно тогда, когда я решил, что нужно просто дать ему время, он снова появился, как всегда и делал, в самый неожиданный момент.

В ту ночь я спал не особенно крепко и проснулся от ощущения чужого взгляда. Сперва я даже не понял, что надо мной стоит Дарл. Зубы его сияли в темноте, словно острые фарфоровые осколки, спросонья они показались мне неровными.

Я вздрогнул, подался назад, едва не ударился об изголовье кровати.

— Какого…

Дарл приложил палец к губам.

— Тшш.

Риккерта в тот день не было, он показывал свои сны госпоже Хенхенет. Я подумал, Дарл просто хочет показать, что он может пробраться ко мне в комнату. Хочет меня испугать. Но я не боялся, как только сон окончательно с меня сошел, я сказал:

— Привет.

Я протянул ему руку, и он вложил в нее отвертку.

— Спрячь это куда-нибудь. Нам с тобой пригодится.

— Мне считать, что это знак примирения?

— Или угроза. Как пять апельсиновых косточек. Жди. Когда ты понадобишься, я тебе скажу.

— Стой!

Дарл обернулся уже у двери. Я сказал:

— Давай возьмем Риккерта. Он не помешает нам, и он может помогать. Я о нем сам позабочусь.

Дарл молчал. Я знал, что придется с ним спорить, но после долгой паузы он вдруг сказал:

— Да мне плевать, Бертхольд.

И в этих его словах, сквозь зубы обороненных, было столько искренности и благородства.

— Спасибо тебе, — сказал я, но он ушел еще прежде, чем я договорил.

Еще месяц от Дарла не было слышно ничего о побеге, но я потихоньку готовил к этой мысли Риккерта. Он соглашался со мной, и, мне казалось, даже вдохновился перспективой покинуть дурдом. А однажды ночью вдруг разбудил меня (да, это были неспокойные ночи, друзья) и сказал:

— Ты знаешь, я не могу. Я думаю, мне здесь лучше. Здесь меня точно разубедят, когда я буду уверен в том, что я сделал нечто ужасное. Здесь я в безопасности.

Он сидел на моей кровати, и его нервные руки хватались друг за друга, словно принадлежали разным людям, один из которых хочет помочь другому.

— Ты ведь сам говорил мне, Бертхольд, что настоящая жизнь не там, она — везде.

Я прекрасно помнил, как говорил ему об этом, как утешал его, когда он переживал, как рассказывал свои мысли о том, что не бывает какой-то не такой жизни, и что всюду можно быть счастливым.

— Но разве ты не хотел бы что-нибудь изменить? — спросил я.

Он покачал головой. И какой это был важный урок, мои дорогие друзья. Риккерт показал мне, что нельзя заставлять людей делать то, что по твоему мнению будет лучше для них. Он показал мне, что нам может быть не по пути. И что это нормально.

Я посмотрел на звезды, заглядывавшие в окно. Глаза моего бога с любопытством смотрели на меня, он ждал, что я решу.

И я решил.

— Я думаю, ты сам знаешь, как поступить. Но ты мог бы помочь нам? Только это может быть опасно. Последствия, к примеру, способны отравить кусок твоей жизни здесь.

Мне хотелось быть честным с ним, сказать то, чего не сказал бы Дарл. Риккерт с готовностью закивал. Ему нравилась идея помочь мне, сделать нечто хорошее для меня, потому что мы были друзьями.

Я сказал:

— Ты отвлечешь всех. Изобрази приступ или что-то вроде. Сможешь сделать нечто очень шумное, театральное?

— Я начну готовиться! — зашептал он. Глаза его загорелись, и я подумал, что он не был таким счастливым, когда я предлагал ему сбежать. Когда Дарл узнал о нашем разговоре, он сказал:

— Надо же, бывает сделаешь доброе дело, а польза от этого только тебе. Не жалею, что с тобой не спорил.

Еще пару дней он не заводил никаких разговоров о побеге, а потом вдруг спросил, не потерял ли я его отвертку.

— Не потерял, — ответил я.

— Тогда подкрути решетку. Действовать надо будет быстро. Все должно быть готово заранее.

И тогда я понял, что Дарл, если нечто пойдет не так, просто свалит все на меня — моя комната, решетка и отвертка.

— Знаешь, я не вроде твоего мальчика на побегушках.

— Конечно, нет. Мальчики на побегушках ничего не понимают, а ты все знаешь, Бертхольд, вот и думай.

Странное дело, сейчас я удивляюсь, что никогда не ненавидел его. Наверное, я восхищался им, но кроме того мне хотелось и ему помочь. Показать, что я могу быть другом, который понимает Дарла и принимает его такого, какой он есть.

Не уверен, что у меня это получилось. Словом, мы договорились, что все случится завтра. Дарл должен был явиться в час ночи, он сказал, что достанет ключи от машины госпожи Хенхенет. По средам она оставалась у нас, проводила ночные сеансы.

Я предупредил Риккерта, и он сказал, что все подготовил. Вид у него был такой, словно он готовится представить мне свое произведение искусства. Я сказал:

— Уверен, это будет невероятно.

В ту ночь я открутил гайки решетки, но не вытащил их. Весь день я надеялся, что никто не заметит подвоха. Гайки оставалось только вытянуть, а решетку сбросить. Это произведет много шума, я понимал, но мы ведь собирались угонять машину госпожи Хенхенет.

Я провел весь день в страхе и в ожидании праздника. Мне хотелось смеяться, потому что я был за шаг от поражения всякий раз, когда кто-то входил в мою комнату, но мне везло. Я хотел выбраться всем сердцем, и я знал, что смогу.

Я был словно ребенок, который ждет Дня Избавления, подарков и веселья, им обещанных, но боится, что этот день не наступит, не взойдет солнце или еще нечто подобное приключится.

Мир был шаток, как никогда, и я балансировал на грани, уверенный в том, что лишь от моей убежденности в успехе зависит удача.

Минни зашла ко мне перед отбоем. Она села на край моей кровати, совсем рядом с окном, и я представил, что будет, если в этот момент решетка сорвется и с грохотом полетит вниз. Я представил это настолько подробно, от испуга Минни до лязга металла, достигшего асфальта, что мне на секунду показалось, будто все уже случилось.

Она сказала:

— Знаешь, я все же уверена, что ты справишься.

— Я никогда в этом не сомневался.

Она обняла меня, и мне отчего-то стало на пару секунд так грустно. Словно в праздничном моем торте обнаружилось вдруг горькое лекарство. Мне показалось, что она нечто подозревает. Что ничего не заметила в комнате, но заметила во мне.

Она была теплой и нежной. И я подумал, что нужно поцеловать ее. Еще я подумал, что мне двадцать пять, и это будет мой первый поцелуй. Все как-то времени не было.

Но и сейчас подходящего момента не случилось — Минни быстро отстранилась. Она потуже перетянула свой высокий хвост и пожелала мне доброй ночи.

Ту ночь можно было назвать по-всякому, но вряд ли так.

За минуту до назначенного мной времени, Риккерт сказал:

— Ты хороший друг. Спасибо тебе за все.

— И тебе спасибо. Я уверен, однажды мы встретимся.

Он засмеялся.

— Надеюсь, ты сюда не вернешься.

А потом Риккерт запрокинул голову и издал крик, каких никогда еще при мне из человеческой глотки не вырывалось. К тому моменту, как в комнату ворвались санитары, Риккерта скрутило в таких конвульсиях, что я испугался за него. Вот какой он оказался талантливый актер, просто потрясающий. Ни один из спектаклей в италийских театрах не пробуждал во мне таких эмоций.

— Это только зло! Ничего кроме зла! С чего я взял, что это можно победить?!

Риккерт кричал, что он плохой и должен быть наказан, он перечислял имена тех, кого по его мнению убил, выл, пытался расцарапать себе горло, и когда санитары увели его, тишина в комнате стала звенящей только оттого, что крик его отдалился. Вдалеке я услышал голос госпожи Хенхенет, вой Риккерта не прекращался, и в то же время у меня словно уши заложило, и в комнате позвякивало от напряжения, только что наполнявшего ее.

Дарл явился минут через десять. Он крался, как кот — абсолютно бесшумно. Я выдернул гайки, и решетка полетела вниз. С этого момента молчание больше не было нужно. Лязг рухнувшей решетки был словно выстрел сигнального пистолета.

— Беги за мной, — сказал Дарл. — Я знаю, где она паркует машину.

Конец его фразы потонул в ночном воздухе. Он вылез на пожарную лестницу, вслед за ним вылез и я. Мы располагали крохотной надеждой на то, что за криками Риккерта лязг решетки был не так заметен. Другая надежда заключалась в том, что основная часть охраны находилась в отделении для буйных и внутри здания.

По пожарной лестнице мы спустились ровно два пролета, оставшийся преодолели прыжком. Смешно, подумал я, было бы сломать ногу.

Я бежал за Дарлом, ожидая воплей сигнализации или света прожекторов, как в фильмах. В длинной череде машин персонала Дарл легко обнаружил автомобиль госпожи Хенхенет. Я тоже помнил его, в конце концов, я любил смотреть в окно и наблюдать за теми, кто приезжает и уезжает.

Ровно к тому времени, как мы добежали до ее машины, вместо света прожекторов под ноги нам устремились лучи фонариков, а вместо выстрелов, послышались крики. Дарл разблокировал дверь, мы нырнули в машину. Салон пах кожей и восточными, пряными духами. Дарл завел машину, и мы подались назад. Он умудрился покалечить обе соседние машины, водил Дарл не лучшим образом.

А я подумал, что впервые за много лет нахожусь в новом помещении. И что водить я, наверное, уже разучился и справился бы не лучше. Голова у меня закружилась, а тело было словно набито ватой.

— Не расслабляйся, — сказал Дарл.

— А как же открыть ворота?

Он вдруг засмеялся. Глаза его сияли, как сияет маяк в глубоком море — пленительным и тревожным образом. Он надавил на газ так резко, что я подался вперед.

— Не пристегивай ремень, — предупредил он. — Нужно будет выскочить из машины очень быстро.

Я услышал выстрелы, и ощущение оцепенения спало с меня. Я оказался расколдованным в этом почти незнакомом мне мире, и хотя он ошеломил меня, я мог мыслить и действовать.

Дарл гнал на полной скорости, и ворота стремительно приближались. Он хотел их снести. Замок бы, конечно, не выдержал бы удара.

И все же я не удержался от соблазна закрыть глаза. Скорость, с которой приближались кованные ворота была чудовищной, и я все равно удивился, когда они поддались, как мне показалось очень легко, хотя фары лопнули от удара, а по лобовому стеклу пробежала трещина.

— Отлично, — сказал я. — А что с бетонной стеной?

— Ничего хорошего, — ответил Дарл. Он казался мне очень счастливым. Никогда прежде я не видел его таким. — Мы в них врежемся, а потом заберемся на автомобиль, и если нам хватит высоты — перелезем.

— А если не хватит?

— Тогда мы сдохнем, разве неясно?

Все было предельно ясно. Дарл успел затормозить перед бетонной стеной, так что машина вплотную прижалась к ней, но удар не размозжил наши головы о лобовое стекло.

Мы выскочили из машины. Темнота и фора, которую нам дал автомобиль, оставили нам преимущество. Свет фонариков бил на поражение лучше, чем пули. Дарл вскочил на капот, подтянулся, раня руки о колючую проволоку, и я, так быстро, как только мог, сделал то же самое.

Самое удивительное заключалось в том, что мне не было больно. Колючая проволока вошла мне в ладони глубоко и быстро, и я с мясом выдирал ее из себя. Это было неприятно, как фантазии о зубных процедурах, но совершенно безболезненно.

Дарл засвистел кому-то, в этот момент пуля вонзилась в стену совсем рядом с моей ногой, это придало мне необходимой скорости. Машина подъехала к стене, а Дарл спрыгнул на нее. Я сделал то же самое, приземлился не совсем удачно, кажется подвернул ногу, однако снова никакой боли не почувствовал. В теле моем происходили какие-то изменения, по сути не имеющие никакого значения в тот момент. Погрешности, которые стоило отбросить ради общего результата. Кости и плоть поступались болью во время деформации ради того, чтобы организм в целом благополучно пережил эту ночь.

Вот это был альтруизм, родные и близкие! Это было его новое словарное значение!

Я не помнил, как мы оказались в той машине. В салоне пахло мятной жвачкой и сигаретами. Я даже водителя рассмотреть не мог. Дарл смеялся и смеялся, а я был бессилен понять, едет ли машина, пока мы не оказались на шоссе. Для удобства транспортировки людей в дурдом, шоссе располагалось совсем рядом со зданием, что в те времена было редкостью.

А машины были роскошью, вот каковы оказались неизвестные мне товарищи Дарла. Их было двое, но я совершенно не запомнил их лиц. Дарл все смеялся и смеялся, потом потянулся вперед, попросил жвачку.

— Как ты достал ключ? — спросил я, отдышавшись. Машина гнала по шоссе на полной скорости. Я не был уверен, что когда-либо переживал такую безупречно быструю поездку.

— А ты не понял? — спросил Дарл. Язык его ловко игрался с жвачкой, а потом он выплюнул ее в ладонь и прилепил к спинке переднего сиденья. — Я ее трахнул.

Мы все дальше удалялись от места, которое было моим пять лет. Я улыбался совершенно бездумно.

— Что мы будем делать дальше? — спросил я через полчаса, когда понял, что Дарл все еще смеется. Он потянулся, раскинул руки, размял пальцы, а потом крепко обнял меня.

— Мы, Бертхольд? Ничего!

А потом Дарл подался вперед и распахнул дверь. Мы ожесточенно боролись, наверное, с пару минут, но Дарл был в куда лучше ментальном состоянии, чем я. И хотя я был сильнее, Дарл был куда более ловким.

Словом, он вытолкнул меня из машины, и высшим проявлением величия его души можно считать то, что он велел водителю гнать помедленнее. Так что, по крайней мере, я вылетел из салона не на полном ходу.

И это, наконец, было больно. Еще стало больно в ноге и ладонях. С пару минут я лежал на шоссе, пытаясь прийти в себя, затем догадался скатиться с дороги к лесу, где меня, я очень надеялся, не было так хорошо видно.

Я оказался в мире, с которым мы не виделись пять лет, у меня были больничная пижама и несколько легких ранений.

Методично ощупывая себя в поисках еще каких-нибудь неудач, я обнаружил в нагрудном кармане записку. Там значилось: «План С: Дейрдре».

Внизу был адрес. Почерк, без сомнения, принадлежал Дарлу. И я знал, что такое «план С». Это была любимая шутка Дарла еще в приюте. Он говорил, что у него всегда есть три плана — А, B и С. Если первые два были вариациями достижения цели, то третий состоял в том, чтобы покончить с собой.

Дарл часто говорил, что всегда может свести счеты с жизнью, но меня этот вариант не привлекал ни на каких условиях. Дарлу же он приносил некую легкость в принятии решений.

Он имел в виду — если не останется ничего, если не справишься сам, если некуда будет идти — приходи сюда вместо того, чтобы покончить с собой.

Я здраво рассудил, что ситуация должна быть много хуже, чем та, в которой он меня оставил.

Глава 17

Некоторое время после того, как я закончил свой рассказ, все ждали продолжения, и мне пришлось добавить:

— Открытый конец.

— Это дурной тон для плохого рассказчика и очень сложный прием для хорошего, — сказала Гудрун.

— А к каким рассказчикам ты меня относишь? — спросил я с интересом. Гюнтер все еще смотрел в окно. По каким-то неуловимым приметам, которые я не мог вербализировать, я чувствовал, что он внимательно меня слушал.

А Октавия просто коснулась теплыми губами моей щеки, с нежностью и любовью, которых я втайне желал, рассказывая ей все это.

От кофе в чашке остался только ржавый налет, и лепешки кончились. Решено было собираться спать, с тем чтобы хорошенько отдохнуть для завтрашнего путешествия обратно, в сердце страшного, в происшествие, случившееся с Манфредом.

Я позвонил Марте и Адлару, предупредил их о нашем отъезде, чтобы они не волновались, и еще раз попросил лишний раз не вписывать тему нашего наличия в Бедламе в свои повседневные коммуникации.

А потом случилось то, чего я и ожидал. Пока Октавия смывала с себя прошедший день в душе, мы с Гюнтером перетаскивали из чего-то вроде гигантской кладовки вещи, чтобы превратить ее в гостевую. За коробками, не тронутыми со времени переезда Гудрун, скрылась даже кровать. У всего здесь был пыльный запах нежилого, почти приятный, прохладный аромат забытых вещей.

Коробки так и не были распакованы.

— Это все хлам, — сказала Гудрун. — Надо бы выбросить. Может выбросишь?

— Ты маскируешь лень за гостеприимством.

— Даже не пытаюсь.

Открывшаяся после исчезновения коробок комната показалась мне почти уютной. Маленькая, нетронутая после расставания с предыдущими хозяевами, и оттого старомодная комнатка с прозрачными, как невестина фата, занавесками и большим шкафом с блестящими ручками в форме цветочных бутонов.

Я был уверен, что эта комната понравится Октавии. По крайней мере, больше, чем подвал, в котором мы провели предыдущую ночь.

Когда Октавия, наконец, покинула душ, я сменил ее и провел под струями горячей воды довольно много времени, рассматривая живописные пятна ржавчины, окружившие пасть сливного отверстия. Кафель кое-где дал трещины, но даже потеряв свою целостность, сохранял некоторое очарование, в основном благодаря маленьким цветам, оживлявшим его белизну.

Я был рад увидеть моих друзей, и настроение мое поднялось, а когда я, чистый и этим довольный, вышел из душа, я понял, что наступила настоящая ночь, когда все разошлись, и уединение с прохладой дают отстояться дневным впечатлениям, приводят мысли в порядок.

Дом сохранял тишину, пока я стоял на месте, но каждый мой шаг откликался нежным поскрипыванием половиц. За окном поднялся ветер, и я подумал, что же ты за май такой, а?

Октавия лежала на кровати и что-то записывала. Она прикусила губу, на лице ее замерло сосредоточенное, вдохновленное выражение. Я сел рядом, заглянул через ее плечо.

— Что ты пишешь?

— Свои впечатления. Потом я соберу их социокультурный проект. Может быть, это будет роман. Или монография.

Я скользнул взглядом по строчкам, а потом она передала блокнот мне в руки.

О доме было написано очень метко: застарелая, пыльная горечь, сублимированная тоска и драма. Я с интересом прочитал о том, как увидела сегодняшний день она — у нее осталось много сложно оформленных мыслей и много трагической красоты леса, который вскоре все здесь поглотит.

— Я бы хотел, чтобы ты продолжала это писать. По-моему, получается очень красиво. У всего этого есть ритм. Выходит что-то вроде песни.

Я водил пальцем по строчкам, впитывая то, что она чувствовала, когда давала им появиться на свет. В написанном ей была свобода и откровенность, которых никогда не было в ней самой, это была отчужденная от нее часть, которую я любил, как в прошлом любили отсеченные локоны или отданные украшения люди, расстававшиеся навек.

— Тебе вправду нравится?

— Это то, что я хотел бы прочитать.

Она обняла меня. На Октавии была старая ночная рубашка Гудрун, узкая ей в груди и наделенная некоторым количеством заплаток. Выглядело так, словно дешевая ткань причиняет ее телу некоторые физические страдания. И я подумал, смогла бы она быть со мной, если бы я был никем?

Ответ у меня был, и оттого я любил ее еще сильнее. Октавия обняла меня и поцеловала в лоб. Я вдруг почувствовал себя маленьким мальчиком, который не может ошибиться так, что его перестанут любить.

Она сказала:

— Ты очень сильный. Ты ведь знаешь, что я так считаю? Я уважаю тебя еще больше оттого, что ты рассказываешь.

— Я намного менее потрясающий, чем многие обо мне думают. И доля везения в моей жизни выше, чем доля бескомпромиссной борьбы.

Из мальчишки, печального и испуганного, скрывающегося за фантазиями о всемогуществе, я вдруг стал кем-то счастливее и проще. Безымянный кто-то, у кого еще нет никаких проблем, а оттого нет имени.

Мы легли в кровать, и Октавия выключила свет. Она обнимала меня и гладила. У нее были нежные руки. Иногда она целовала меня в висок, и я закрывал глаза, чувствуя, как окружающий мир кружится, качается, словно это был большой корабль посреди, наконец-то, спокойного моря.

— Ты справился с трудностями, которых я и представить себе не могла, ты остался человеком и никогда не сдавался. Я рада, что знаю тебя.

Я чувствовал ее безусловную любовь, желание помочь мне, это была волна запредельного тепла, которую она не смогла бы выразить в словах, а я не смог бы воспринять, услышав. Мне было абсолютно спокойно, словно бы я ни в чем и никогда больше не буду нуждаться.

Неутолимый голод стал любовью, и я больше не чувствовал в себе хищничества, зубастой пасти, поглощающей меня, когда больше есть было нечего. Я дремал, ощущая ее прикосновения, и чувствовал, как уходит боль, которой было много лет. Я был свободен оттого, что она любила меня. В конце концов, мысли стали путаться, и теплота превращалась в темноту сна.

Я услышал щелчок коробочки с таблетками, значит Октавия тоже собиралась спать. Сквозь вату сна я обнял ее, когда она снова легла. Некоторое время я дремал, не вполне проваливаясь в сон, но и не вполне его покидая. В конце концов, потихоньку озеро, в которое я готов был погрузиться, обмелело, и я осознал, что отдыха не будет. Я не понимал, почему. Я успокоился, как никогда, был в доме своих друзей, а рядом спала любимая мной женщина.

Я приподнялся, чтобы посмотреть на Октавию. Казалось, она заснула. Я осторожно поцеловал ее макушку, ощутив под запахом ментолового шампуня цепкий аромат амбровых духов, которые она использовала для торжественных событий. Эти ароматы удивительно контрастировали — дешевый и невероятно дорогой, один родом из супермаркета, другой создан в честь ее рождения, на заказ. Простой и сложный, тот, от которого не останется следа на следующий день и тот, который с ней уже больше недели, словно стал ее частью.

Я обнял ее крепче. Теперь она была моей маленькой девочкой, и мне хотелось охранять ее сон. Я не сразу полюбил ее. Сначала я не испытывал ничего, затем чувствовал вину перед ней, человеческое сочувствие. Потом мне стало интересно с ней разговаривать, это была игра, в которой мы прятались друг от друга. Потом мне хотелось защитить ее, потому что она носила моего ребенка. Затем я узнал, что она верный друг. Потом я увидел, как она любит моего сына, часть меня, и в этом была нарциссическая благодарность, обусловленная старыми страхами и желанием нежности. Тогда я впервые сказал, что люблю ее, а она разозлилась на меня, потом и я разозлился на себя, потому что это были не вовремя сказанные слова, не до конца настоявшиеся и прочувствованные. Затем я видел, какой упорной она может быть, как она старается помочь мне и отстоять передо мной то, что считает нужным, как ей хочется сохранить равновесие и удержать баланс, и мы стали соратниками. Я увидел, как она любит моего сына, но теперь по-другому. Она показывала мир новому человеку, прекрасному и созданному нами, и в ней было столько невероятной любви к совершенно беззащитному и нуждающемуся в ней существу. К тому времени, как у нас появилась дочь, я не представлял, что мог когда-то не знать Октавию. Но в этом ничего не было от чувства, описанного в книгах и эксплуатируемого в фильмах. Это не произошло в секунду, и я долгое время был пуст. Моя любовь к ней росла постепенно, сквозь предрассудки и непонимание.

Я долгое время мог представить, как мы ненавидим друг друга, как терпим друг друга сквозь зубы, как пытаемся друг от друга избавиться. А потом, в один из множества дней, я больше не смог об этом подумать.

Теперь она, сонно-теплая, мерно дышавшая, была рядом, и я не знал, как может быть так, чтобы я ее не любил. Когда я крепче ее обнял, Октавия прижалась ко мне, даже сквозь таблеточную черноту сна, она стремилась к теплу.

В окно стучались ветки разросшихся, нескромных яблонь. Но в то же время ветер утихал, словно и он засыпал. Мне казалось, все в мире спит, только я один отчего-то не могу погрузиться в спокойствие, предназначенное ночью для регенерации человеческих существ.

Спустя некоторое время я понял, отчего колотится мое сердце и каким образом меня вырывает из дремы. Я испытывал страх. Обычно я очень хорошо распознаю свои эмоции, однако страх этот не был вызван каким-либо событием или мрачным предчувствием.

Я боялся чего-то, но это было не органичное мне ощущение, оно портило счастье и спокойствие, которые обещала мне эта ночь. Оно не относилось ни к чему внутри меня. Это было нечто снаружи. Откуда-то издалека, да настолько, что даже думать об этом не хотелось.

Моя Октавия крепко спала, и я не хотел будить ее, поэтому осторожно встал и прошел к окну.

Аромат праздничных духов Октавии, до прозрачности разбавленная амбра, холодные цветы после дождя, кружевная ваниль, распространился в моем воображении. Сейчас он заменил мне запах ее повседневного фиалкового парфюма, и я ощущал прохладную, старомодную сладость, словно пил ее. Она была утешительной, эта пронзительная горечь и нежность, следовавшая за ней.

Октавия говорила, что аромат, созданный для нее, предвосхитил ее жизнь, в нем, словно в варварской натальной карте, хранилась ее судьба. Тревога моя чуть угасла, я отвлекся.

За окном ночь, далекую от пасторального совершенства, причесывал ветер. Заржавевшие кролики смотрели пустыми глазами, и хотя мы с ними некоторое время играли в гляделки, я себе не льстил и не обещал выигрыш. Взгляд мой замер на время, достаточное для того, чтобы боковое зрение стало размытым, нечетким. Где-то слева от меня произошло движение, резкое каким-то неприятным образом. Я отпрянул от окна, помотал головой, как недовольное брызгами воды животное.

Сердце забилось ранено, болезненно-сильно. У страха моего даже не было имени, и это казалось мне чудовищнее всего. Я с мучительным ужасом вспомнил секундное появление того странного существа, не то человека, не то… чего?

Я не знал. Особого удушливого ощущения от него не было, наоборот, оно словно было бесплотным, и оттого становилось еще страшнее — оно могло оказаться рядом, а я не почувствовал бы его приближения.

Я знал только, что нечто было во дворе, и это мы привезли это с собой.

Как ни вглядывался я в окно, чтобы неизвестность перестала тревожить меня, ничего необычного не происходило. Я увидел, что ржавые кролики не на своих местах, они, как непоседливые дети, разбежались в разные стороны. Усилием воли я вернул их на места, потому что порядок нельзя было нарушать ни в чем.

— Эй! — прошептал я тихо. — Знаешь, что я не люблю? Я не люблю все эти бессмысленные сцены — ожидание, саспенс, накал страстей. Все это мне чуждо, раздражает и, по возможности, я стараюсь таких вещей избегать. Так что если уж у тебя есть эффектный способ появиться, то вперед.

Разумеется, никто на мои призывы не откликнулся. Но от произнесенной речи мне стало легче, словно бы вместе со словами, я выдохнул и липкий страх.

Сейчас я прекрасно понимал Манфреда. Может, конечно, я был излишне пугливым, но больше всего на свете мне хотелось взять мою Октавию и запереться в каком-нибудь месте, где нет ни дверей, ни окон.

Да, хотелось бы. У меня было ощущение, словно Манфред, осалил нас. Какая-то детская игра, о которой мы не знали, и в которую оказались втянуты, шла сейчас полным ходом.

Как и во многих детских играх, в этой, наверное, тоже нужно было бежать. Но я стоял и смотрел, как облака покрывают луну. Это напомнило мне о Дигне и ее извечной вуали.

Запущенный сад был пуст, зайцы ржавели на своих местах, полное звезд небо без интереса взирало на меня, но страх не уходил. Возьми себя в руки, император Аэций, подумал я. А затем подумал еще: это следует за мной. Отчего-то билось сердце, как в начале старого стишка или песни, только вот вторая строчка никак не шла мне на ум. И, конечно, я боялся, что она будет трагической. Я обернулся и посмотрел на Октавию, охваченный внезапным страхом, что существо это добралось до нее, стало вместо нее.

Но Октавия лежала на кровати, обняв мою подушку, тосковала по мне самым физическим, трогательным образом.

— Я люблю тебя, — прошептал я. И все предыдущее показалось мне вдруг совершенно неважным. Пустым, простым, проходящим. Глупые страхи темной ночью. О, Бертхольд, ты ведь уже император, почему бы тебе не прекратить бояться шорохов и лесных зверушек, вышедших поживиться чем-нибудь в ближайшем мусорном ведре?

Я тихонько над собой засмеялся, затем повернулся к окну, чтобы взглянуть страху в лицо и окончательно с ним распрощаться. И я взглянул.

Я увидел только раскрытую пасть. Безусловно, она впечатлила меня. Настолько, что ничего другого я не запомнил. Я не рассмотрел это, оно стояло прямо у окна, широко раскрыв зубастый, безразмерный рот. В нем было черно. Он был способен поглотить не только меня, но, наверное, и весь мир. Зубы были длинными, больше похожими на части инструментов, иглы или лезвия, чем на части живого существа.

Не было языка, был только раскрытый в подобии улыбки огромный рот. Я не знал, имело ли это человеческий вид. Наверное, когда-то имело, но было беспредельно искажено.

Я, конечно, заорал, метнулся к Октавии, взял ее на руки. Моим первым, инстинктивным побуждением было взять ее и куда-нибудь спрятаться.

Она зажмурилась сильнее, словно пыталась сохранить сон, затем испуганно выдохнула.

— Что…

— Нам нужно… то есть, там…

Октавия обняла меня за шею, и я понял, что она смотрит в окно. Взгляд у нее был спокойный, разве что чуть раздраженный.

— Положи меня на место, — попросила она.

— Там был…

Я снова замолчал. Заканчивать фразы оказалось сложнее, чем я предполагал всю предыдущую жизнь.

— Человек с опущенной головой? — спросила она серьезно. — Плачущий.

— Нет. Абсолютно точно нет. То есть, я не знаю. Я видел только пасть.

Она нахмурилась, затем снова посмотрела в окно.

— Поставь меня, хорошо?

Октавия явно испугалась, но показывать этого не хотела. Я поставил ее на ноги, но подойти к окну не дал.

— Я клянусь тебе моим богом, там что-то было.

— Я тебе верю. Но сейчас там ничего нет. Давай посмотрим вместе.

Я покачал головой. Только сейчас я понял, что меня трясет. Октавия снова направилась к окну, и я снова притянул ее к себе.

— Нет.

— Хорошо, пойдем задернем занавески.

На это я был согласен. Мы вместе подошли к окну, рывком свели занавески. Теперь, сквозь нежное, кружевное марево, сад выглядел почти красивым. Тени от ветвей вплетались в кружева, а бледная луна казалась завернутой в них жемчужиной.

Ничего страшного не было. И я подумал, с облегчением и радостью, что, может быть, мне показалось. В конце концов, Страх был одной из моих звезд, мой бог пожелал, чтобы я боялся.

Мы сели на кровать, и Октавия накрыла меня одеялом.

— Тебе принести воды? — спросила она. Я покачал головой и вцепился в нее.

— Хорошо, мой милый. Давай просто посидим вместе.

Она обняла меня, я закутал и ее в одеяло.

— Расскажешь мне, что случилось, Аэций?

Я рассказал, и с каждым словом ужас этот казался мне все менее реальным. Пасть, подумал я, надо же. Какая пасть, ты же толком ничего кроме и не рассмотрел. Просто темнота, а то, что казалось зубами — белые полосы от звезд, иллюзии создаются легко, а вот забываются непросто.

Раскрытая пасть, подумал я, а затем почему-то мне пришло в голову вот что: потеря — это сила.

Мысль была словно бы нечто прочитанное, как будто я только что воспроизвел текст, увидел вывеску или название книги. Я сказал об этом Октавии, и она ответила:

— У меня так бывает. Обычно это плохие мысли. Те, которые мне не нравятся. Как будто чужие.

Я подумал, что у меня есть два выхода — утешиться ее словами или унести ее в ванную и трястись от страха. Приемлемее был, конечно, первый выход, а люди — социальные существа, и я поддался своей человечности.

Октавия обнимала меня, положив голову мне на плечо. Минут через десять, когда оба мы привели в порядок свои сердца и чувства, она сказала:

— Давай отвлечемся. Ты не закончил историю.

И я с радостью ухватился за события, произошедшие давным-давно, никак не связанные с большой, зубастой пастью.

Глава 18

Я оказался совершенно один и мне, в конце концов, не к кому было обратиться. Я так скучал по моей сестре, по друзьям, и в то же время я не мог прийти к ним. Я думал, что меня искали. Я был уверен, что сестре надежнее всего будет даже не знать о том, что я на свободе. Я боялся, что у нее будут проблемы из-за меня, из-за моего возвращения.

Не уверен, что это были абсолютно адекватные мысли, однако по сравнению со всем, что заселило мою голову потом, они имели некоторое разумное начало.

Я не мог вернуться домой, потому что был беглецом. У меня не было ни документов, ни денег, ничего. Пять лет назад меня вырезали из мира, а затем, как смятую картинку, снова бросили туда, где теперь осталась дыра от моей прошлой жизни.

Я был никем, ничем, даже с юридической точки зрения меня официально не существовало.

И, конечно, я не хотел, чтобы Хильде каждый день думала о том, что будет, если меня найдут.

Я совершил достаточно глупостей, но последнюю, самую дурную, удержал при себе. Я никого не подставил, никому не создал проблем.

Мир казался мне нестерпимо громким, чудовищно ярким, сшибающим с ног своими ароматами. Он был прекрасен, и я ни на секунду в этом не усомнился, но его стало так много. Он хлынул в меня, и я не выдержал.

Теперь, когда все, что я видел и знал, не ограничивалось одним единственным зданием, я не мог сосредоточить внимания ни на чем, все распадалось, расходилось, разрывалось на множество кусков.

Мне становилось только хуже, с каждым днем я терял спокойствие.

Я стал бродягой, моя Октавия, вот тебе еще одна импозантная подробность моего жизненного пути. Я выкраивал сестерции себе на жизнь благодаря поденным работам. Лучше всего приходилось у фермеров, когда они собирали урожай. Они были щедрыми и их не волновали мои документы.

Первое время никто мне не помогал, и я не видел никого вокруг. Я словно был совершенно один. Я нашел себе сносную одежду на свалке, и никогда прежде я не чувствовал себя таким удачливым. Октавия, моя родная, я был уверен в том, что выберусь. Мне нужен был год, думал я, чтобы все стихло. Я планировал вернуться к Хильде, а пока посылал ей деньги, как только у меня появлялся излишек. Парадоксально, но в то время я был богаче многих. Мне не нужно было платить за дом или квартиру, чаще всего я не нуждался в еде — люди, на которых я батрачил, кормили меня обедом, а иногда и завтраком. Я не был озабочен вещами и не тратил деньги на бензин. Оказалось, что они вовсе не так важны. И никогда я не был более щедрым, чем в тот период моей жизни. Мне не нужно было больше, чем плата за ночлежку и праздничный обед в термополиуме по выходным. Я посылал деньги Хильде, всякий раз опуская конверт в другой почтовый ящик, или подавал их тем, кто не мог работать так, как я.

Ты удивишься, почему будучи бездомным, я вдруг впервые в своей жизни стал подавать нищим. Ответ прост, и он вовсе не в моем милосердном безумии. Деньги перестали что-либо значить. Оказалось, что ты будешь жив, пока ты здоров, силен и способен заниматься тяжелой работой.

Сами по себе деньги, которые я получал, можно было вложить только в топливо для организма и место для сна, потому что у меня ничего не было. Излишек я предпочитал отдавать тем, кто нуждался в нем больше, потому что я понимал, что если однажды покалечусь, или когда я постарею, если мне суждено провести так жизнь, мне нужна будет чужая помощь. И я каким-то мистическим образом надеялся, что подавая старикам, я заработаю себе импровизированную пенсию. Это была практически магия.

Я познакомился с невидимым Бедламом, окутанным сетью бездомных. Никогда прежде я не обращал внимание на то, сколько у нас в стране бродяг. Они были повсюду, и летними вечерами, когда многие предпочитали не тратиться на ночлежку и спать под ярким, теплым небом, мы собирались, никогда не думая об этом, на опушках и у озер. Мне казалось, я стал птицей, чувство, которое вело меня к другим бездомным, позволяло разбираться в их тонких сетях, раскинутых по городу, было сродни магнетическому притяжению, которое тянет птиц на юг.

Ночлежки, костры, странные песни, все это составляло мою жизнь. У меня появлялись знакомые, а затем друзья. Это удивительный мир, Октавия, и тебе бы он, как бы ты сейчас ни удивилась, понравился бы.

Люди, лишенные всего, имели очень разные судьбы. Одни сбежали, как и я, другие потеряли все, потому что были слишком дезорганизованны для того, чтобы хоть что-то иметь, третьим нравился такой образ жизни, четвертым его подсказывали звезды. Каждого однажды привела на улицу своя история, и у всех были причины там остаться.

Это было большое человеческое горе, но в то же время и выбор. Я не имею в виду, что бездомные люди счастливы, однако в их состоянии есть свобода, которой никогда не добился бы человек хоть что-нибудь сохранивший. Я ни к чему не был привязан, ни к месту, ни к работе. Я увидел всю страну, и я услышал множество человеческих историй. Я не могу назвать ни одного близкого друга тех времен, мы встречались случайно и расставались без сожалений.

В то же время мы все были друзьями, мы все готовы были друг другу помочь, и это было удивительное общество, в котором люди, видевшие друг друга в первый раз, делились хлебом и помогали с ночлегом. Все люди, которых я встречал тогда, вызывали у меня восхищение силой их духа и внутренней свободой, ветром внутри, который они сохраняли, когда больше ничего не оставалось.

Это были интересные люди, Октавия. И доброта их пришлась бы тебе по вкусу.

Я знал, к кому прийти, чтобы выпить, и куда не стоит соваться, где полицейские отлавливают нас, а где смотрят сквозь пальцы. Все эти сведения доносили до меня случайные люди, которых я неизменно считал надежными.

И в то же время мне становилось все хуже. Из мира, заключенного в дурдоме, я попал в агорафобическое, трагически разомкнутое пространство бездомных.

Я не замечал, как соскальзываю все дальше в безумие. Оно наступало незаметно, затемняя во мне все, что могло еще адаптироваться к обществу, к жизни.

Я стал видеть отца практически всюду. Он стоял за деревьями, выглядывая, как в детстве, когда мы играли в прятки. Он сидел в автобусах позади меня. Он спал среди бездомных. Он работал с другими батраками.

Он был, он существовал, он слушал грустные истории чьих-то разбитых жизней вместе со мной и смотрел на летнюю пляску костров.

Иногда я кричал на него, я спрашивал, почему он оставил нас. Я говорил, что нам тяжело, что мне тяжело, что я скучаю. Что я хотел бы все переиграть, что если бы он вернулся, ничего этого бы не случилось.

Отец улыбался так, словно пытался мне что-нибудь продать.

В конце концов, я понял, что это творю я сам. Но не в том терапевтическом смысле, предшествующем принятию и излечению. Я был уверен, что порождаю его образ внутренней своей силой, своей способностью управлять реальностью. Что он не галлюцинация, не мираж, но отголосок, тень себя самого, пришедшая из моего усталого, измученного сознания в этот мир.

Я слышал все больше историй, разрывавших мне сердце. Люди, которым некуда оказалось пойти после дурдома. Люди, которых лишили жилья. Люди, чьих родных забрали. Люди, чьи дети погибли на войне. Сумасшедшие старухи, кормившие птиц, будто своих сыновей. Дрожавшие от горя старики. Совсем молодые люди, лишившиеся дома, потому как были одиноки и беззащитны.

Как жалко мне было их всех, как дрожал я, слушая, что они рассказывают мне. Ты, Октавия, могла бы подумать, что моя история не лишена трагического пафоса, но по сравнению с теми, что я слышал, малыш Бертхольд показался мне на редкость удачливым малым.

Мне так хотелось помочь им всем, и в то же время я был бездомным среди бездомных. Я был никем, ничем, и не мог стать хоть кем-то.

В этой трагической беспомощности я вспоминал о Хильде, оставшейся без меня. А затем боль сменилась облегчением. Я понял, что если кто и может изменить реальность, то это я. Мир постепенно превращался в головоломку, созданную для того, чтобы я ее решил.

Ведь если, моя Октавия, кому-то больно и что-то несправедливо, это значит только то, что мир можно изменить. В то время идея эта, базовая для моей натуры, исказилась и деформировалась самым уродливым образом. Мир стал ребусом, который только нужно разгадать. Мне казалось, я видел шестеренки, которые вращают его. Механизмы, запускающие бойни.

И было их великое множество. Я верил, что мир можно перезапустить, но для начала его нужно было починить. Как машину. И тогда можно будет преодолеть даже смерть.

Ответ не сразу пришел мне. Я не мог заснуть от скрежета шестеренок под землей, не мог заснуть, потому что знал, что каждый день повторяется одним и тем же способом. Я должен был изменить все. Мне стоило найти точку приложения.

Если ломается машина, нужно заменить детали. Нужно вытащить старые и вставить новые.

Мир был таким, потому что именно так его видели люди. Принцепские чиновники, моя Октавия, скроили его на свой лад, так я себе это представлял. Я слушал людей, выяснял, кто выставлял их из домов, лишал работы, отправлял на войну их детей.

И, вот парадокс, всякий раз оказывалось, что это принцепсы самого низкого ранга. Никто из власть имущих не обращал на нас внимания, их мир вращался без наших жалких варварских жизней.

А те, кто жил здесь или в приграничных италийских землях, небогатые, незнатные, не слишком заметные — они делали все это с живыми людьми, ломали их жизни. Жестокость высших эшелонов власти была другой, она заключалась в дозволении. И долгое время я этого не понимал. Власть была для меня абстракцией, в моем искаженном сознании вы были огромными зверями, которые проходят мимо.

Я же хотел убрать зловредные механизмы.

Все началось с одного из мелких служащих, подписавших приказ о выселении двух одиноких старушек, сестер, бывших помощью друг другу. Они мне нравились, и я хотел что-то исправить для них. Они назвали мне его имя, которое тебе ничего не скажет, с людьми столь низкого пошиба ты никогда не общалась.

Я долго думал, каким образом можно было справиться с этой ситуацией. Как ты понимаешь, я не мог быть чиновником, не был служащим, не имел никаких связей. Мое существование документально вообще в последнее время не подтверждалось.

Я понял, что нужно его убить. Я понял, что когда я вытащу достаточно винтиков из машины, она остановится. Она перестанет перемалывать человеческие жизни, она замрет.

Я хотел, чтобы она замерла, я был готов на все. В первый раз я планировал «изъятие», как я это называл, очень долго. Человек этот не имел охраны, и у него не было машины. Он ходил в компаунд одной и той же дорогой, не всегда просматривавшейся. Были в моей жизни «изъятия» и сложнее.

Все оказалось просто: я перерезал ему горло. И даже оттащив его в овраг, я не понял, что натворил. На войне я страдал, убивая. Тогда я не чувствовал ничего. Я был механиком, а не убийцей. Я неумело вытаскивал куски железа из машины, которую ненавидел.

Его было легко подкараулить, легко убить, и в то же время всего этого оказалось недостаточно. Я не чувствовал, что дело завершено.

Мозг и глаза. Я вогнал нож ему в череп, потому что в мозгу содержалась программа, которую он выполнял. Программа, которой не должно было существовать. Поверь, моя Октавия, я не помню его лица.

Не помню ни единого ощущения. Я не садист, я не был занят смертью или ее осмыслением.

Я вытащил его глаз, потому что глазами мы видим мир. Чем меньше людей, даже мертвых, видели мир таким образом, тем меньше деталей оставалось у механизма. Реальность загудела, и мне показалось, что мир перестал меняться, он замер. А затем снова пошел.

Минус один, подумал я тогда, это начало.

Глаз я забрал с собой.

Их было много, не счесть. Я слушал чужие истории и изымал оттуда главных злодеев. Сейчас все это покажется тебе бредом. Вероятнее всего, это и есть бред. Но в то время он был для меня истиной в последней инстанции, ничего не было важнее, чем остановить мир. Я не знал, что я буду делать потом. Это были незначительные детали.

Они не могли меня поймать. Я путешествовал по стране, нигде не задерживался, нигде не жил, не общался ни с кем, кого они могли найти. Я был и в то же время не был. Я изымал детали и отправлялся дальше. В тот день, когда мы видели твоего бога, я сказал, что люблю убивать.

Это и правда, и нет. Я любил власть над миром, могущество изменять его. И в определенный момент моей жизни убийство было проявлением этого могущества.

В тот день, когда я вытащил глаз у одного из людей Зверя, я принес некоторый оммаж тем временам. Это показалось мне ироничным.

Если бы я мог не убивать, я не убивал бы. В убийстве нет созидательного потенциала. Но я способен обмануть себя и получить от него творческое удовольствие.

На свалке я нашел чемоданчик, в нем я хранил банки с человеческими глазами. Я никогда не расставался с этим чемоданчиком, это был ключ к моей головоломке. Я знал, что однажды мне придется применить их, но не знал, каким образом.

Я пребывал в мире, где важными стали самые безумные вещи, те же, что воспринимаются людьми, как первостепенные, вовсе перестали существовать.

Меня все меньше интересовали еда или ночлег. Я разрушал себя, но не понимал этого. Я убивал быстро, а изощренный садизм мой был направлен на меня самого.

Я не знаю, сколько их было, Октавия, правда. Больше тридцати. Не считаю нужным описывать тебе чувства и переживания, которые одолевали меня тогда, потому что ты непременно, поглощенная иллюзией своей чудовищности, узнаешь в них свои фантазии. Все проходило с разной степенью сложности. Я затратил на это пять лет, и я очень хорошо планировал. Составлять планы мне нравилось, в этом было нечто от школьных времен, только на кону стоял не последний урок, которого можно было избежать, а окончательное решение вопроса о всеобщей несправедливости.

Я больше не хотел с ней мириться. И я мог быть совершенно бесчеловечным.

Случилось то, о чем и говорила Минни. Я, человек, родившийся под особой звездой, нырнул в безумие и опустился так низко, что подняться уже не представлялось возможным.

Я больше не думал о том, чтобы вернуться к Хильде. Я не вспоминал о друзьях. Я отделил себя от них, чтобы, как мне тогда казалось, сделать их жизни лучше, светлее, счастливее. Я был один, насколько это было возможно. Никогда я не был больше так одинок и никогда не был так уверен в том, что делаю правильные вещи. С разумом возвратились и сомнения, за которые каждому следует благодарить своего бога. Сомневаться необходимо, причем самым радикальным образом.

Единственный раз все закончилось плохо, очень плохо. Одна из моих деталей проявила ненужную самостоятельность. Человек этот, не имея отношения к полиции, оказался очень хорошим бойцом. Однажды это должно было случиться. И хотя, в конечном итоге, я, поступившись своими принципами, задушил его, а не избавил от существования способом быстрее и легче, он серьезно мне отомстил.

Нож мой вошел мне в плечо почти по рукоятку. Наше совмещенное бытие продолжалось некоторое время, затем я вытащил нож и вырезал глаз очередной моей жертве. Это представлялось мне важнее, чем остановить себе кровь.

Спорим, моя Октавия, что ты не слышала об этих убийствах в те времена, когда они совершались. Они не были интересны людям, которые страдали разве что от недостатка гольфа и избытка свободного времени.

В другие времена, когда война была в самом разгаре, ты могла знать несколько другую версию событий. Как и большинство людей.

Хотя с раной я справился, промыл ее озерной водой, перевязал куском рубашки того человека, я знал, что дело плохо. Я потерял свою анонимность, следы борьбы были очевидны, и теперь мое ранение говорило за меня.

Ту ночь я провел в лесу, я лежал в овраге и смотрел на звездное, охваченное ветвями, паническое небо. Я не мог спать думая о том, что некому продолжить мое дело.

Я никому не оставил сведений об истинной природе мира.

Наутро мне стало хуже. Как ты понимаешь, худшее, что может случиться с человеком — заражение. Последний путь, оставленный богами для скверны.

Я чувствовал жар, хотя он ощущался и не так, как жар посланной твоим богом лихорадки. Тело мое едва меня слушалось. Но я знал, что здесь меня найдут. Я хотел сохранить свою жизнь, не как зверь, но как художник, спасающий свой картину.

Дрожавшими от жара руками я достал записку Дарла. Я всегда носил ее с собой, потому что никогда не знаешь час, когда пригодится план С. Пальцы мои оставили на записке хлопья запекшейся крови. Из-за рассветного марева, а может из-за слабости, я едва смог прочитать адрес, но когда я закрыл глаза, он горел у меня под веками.

Она жила в приграничной области между нашей страной и италийскими землями. Я знал ту местность, к тому времени я знал практически всю нашу область и ее ближайших соседей.

Идти до туда нужно было часов восемь. Может быть, десять, потому что пробираться я должен был по лесу, не выходя к дорогам.

В тот момент, когда я, шатаясь, встал, я знал, что справлюсь.

Часов через пять меня посетили первые, робкие сомнения.

Через семь часов я был уверен в том, что умру. Меня терзали видения и колотила дрожь. Иногда я не мог идти, но тогда я решал двигаться как-то иначе, к примеру ползти или рывками бросаться вперед.

Можно было оставить чемодан, но я не мог. Там были мои сокровища, куски головоломки.

Я не помню, как добрался до дома женщины, составлявшей мой план С, оставленный Дарлом. Но скажу тебе то, что узнал много после. Дом ее стоял недалеко от автозаправки, на отшибе. Это была низкая, бедная, но ухоженная постройка, когда-то являвшаяся хозяйственной.

В ту ночь, я помню, меня ослепила красно-зеленая вывеска бензоколонки, и мне захотелось кричать от боли, которую она мне причинила. Сначала я подумал, что мне туда, и решил, что я никак не смогу этого перетерпеть. Затем наткнулся на забор, за которым вроде бы скрывался жилой дом. По крайней мере, он производил какое-то подобное впечатление. Хотя на дом это здание было похоже лишь условно, на веревке висело белье и сходили вниз провода, по которым шло ворованное электричество.

Я подумал, что если это не План С, то мне до него уже не добраться. Я ввалился в ее дом, упал еще прежде, чем увидел ее. Лицо ее было темным, черты неясными. Где-то плакал ребенок.

Затем где-то еще неделю чернотой было покрыто и вовсе все.

Теперь ты знаешь ее под другим именем и несомненно угадаешь, о ком я говорю. В те времена она редко надевала на себя что-нибудь, кроме вуали. Дейрдре, к которой меня отправил Дарл, была проституткой. По крайней мере, когда я начал осознавать хоть что-то, я слышал ее мужчин и их разговоры. Они приносили ей не только деньги, но и книги. Ими было заставлено все.

Никакого ремонта здесь не было со времен последних легальных хозяев постройки. От холода бетонных стен не отделяли меня даже обои, штукатурка на потолке растрескалась, а старый телевизор с одной сломанной антенной использовался исключительно как подставка для книг.

Тем не менее, всегда было чисто. В доме было три комнаты, таких крохотных, что я представить себе не мог, для чего их использовали раньше.

Первым делом, придя в себя, я проверил свой чемодан. Он оказался при мне, под кроватью. И хотя меня терзал страх, что Дейрдре все знает, у меня и мысли не было сбежать или причинить ей зло. Я был благодарен ей. Она, однако, со мной не разговаривала. Дейрдре приходила ко мне в комнату, чаще всего обнаженная, ставила еду, воду или лекарства, бинтовала мне раны, но я ее при этом словно бы совершенно не интересовал. У нее были длинные, черные когти, внушавшие мне почти мистический трепет. Она управлялась с ними удивительно ловко, ей не составляло труда перебинтовать меня, ни разу не поцарапав. Я понятия не имел, как такое возможно.

Прежде я не видел ведьм. Иногда Дейрдре приходила ко мне с ребенком, когда ее дочь не спала. У девочки этой, совсем крохотной, были коготки, как у котенка.

Тогда я впервые понял, что принадлежность к народу, это не столько ментальность, не столько дар, сколько физиология. Анатомия, как сказал один небезызвестный психоаналитик, это судьба. Несмотря на то, что разные народы способны иметь общих детей, мы изменены на самом тонком уровне. Мозг мой работает так, как надо с самого детства, а ведьмы уже рождаются с крохотными коготками.

Как я ни пытался с ней заговорить, Дейрдре было не до меня. Мне оставалось только рассматривать ее. У Дейрдре была смуглая с золотистым отливом кожа и совершенный в своем изяществе стан, однако лицо оставалось скрытым всегда. Я задавался вопросом, каким образом она видит из-под вуали, почти так же часто, как много лет спустя Марциан.

Однажды я спросил, можно ли мне почитать, и она кивнула. Множество книг, башнями возвышавшихся в моей, и не только в моей, комнате, принадлежали самым разным эпохам и затрагивали самую разную тематику. От сонетов до квантовой механики, от пособий по рукоделию до грамматики языков запада, здесь было все. Если в дурдоме я, в основном, читал книги по психологии, то в этой крохотной комнате я, пожалуй, узнал больше о теории и истории человеческой культуры, чем где-либо и когда-либо еще.

По крайней мере, скучно мне точно не было. Состояние мое улучшалось с каждым днем, и я знал, что вскоре мне придется уходить. Но я боялся. Боялся даже выйти из дома Дейрдре, мне казалось, что меня тут же найдут. И хотя пережитый стресс благотворно сказался на моем разуме, и я больше не видел мир, как изменчивую головоломку, я тем не менее не знал, куда мне двигаться дальше, и как мне не попасться полиции.

И, моя Октавия, не будем упускать нечто важное. Я провел пять лет на улице, а перед тем — пять лет в дурдоме. Место, где была кровать, но не было расписания, казалось мне самым удивительным на земле.

Конечно, вскоре я должен был уйти. Я знал это, но все же чего-то ждал. Я играл с Дейрдре в «кто первый сдастся», хотя это было чудовищно невежливо с моей стороны. И первым сдался я. Когда я без труда смог подняться с кровати, мое желание и дальше злоупотреблять ее гостеприимством пропало. В тот вечер, когда она зашла ко мне в комнату, я не лежал, а сидел. Я не видел, удивилась ли она. Можно в самом буквальном смысле заявить, что виду Дейрдре не подала.

И я сказал:

— Спасибо тебе, Дейрдре.

Она сидела молча.

— Я понимаю, что мне надо идти. Только вот мне совсем нечем тебе заплатить.

Еще некоторое время она рассматривала меня, а затем повалила на кровать и села сверху. Оседлав меня, она провела руками по моему лицу. Она была абсолютно обнажена, и если прежде я считал это само собой разумеющимся, то при столь близком контакте, она ожидаемым образом меня возбудила.

Дейрдре откинула вуаль со своего лица, и я увидел два длинных шрама, рассекавших ее щеки. Они не показались мне уродливыми, скорее меня расстроила ее боль. Я проникся к ней самыми нежными чувствами, ведь Дейрдре спасла меня.

Я сам поцеловал ее и, думаю, моя искренность была решающим моментом.

Дейрдре, которую теперь ты знаешь под другим именем, была первой женщиной, с которой у меня случилась физическая близость. Это были удивительные отношения — я хотел ее и испытывал к ней нежность и симпатию, но в то же время я никогда не ощущал к ней никакого романтического влечения. Дружеские чувства и физическая любовь — этого было в избытке, однако мы никогда не были любовниками в исходном смысле этого слова. Она очень хорошо умела держать баланс.

Теперь Дейрдре говорила со мной. Она была очень умной, могла буквально цитировать прочитанные книги. Казалось, она готова была на все ради знаний. Мы говорили о том, что я читал, и она рассказывала мне еще больше. Она словно знала все на свете. Дейдре была сокровищницей, из которой я, жемчужина за жемчужиной, вытаскивал разгадки, которые волновали меня с самого детства.

Почему трава зеленая? Каким образом появляются горы? Как мы слышим?

Однажды я все-таки спросил, почему она не выгонит меня, и Дейдре ответила:

— Ты здоровый, красивый и сильный. Почему ты считаешь, что отплатишь мне, исчезнув?

Оказалось, все это очень простые вещи. Я помогал Дейрдре по дому, чинил что-нибудь, сидел с Мэйв (теперь ее зовут Регина), когда Дейрдре отлучалась и проводил с Дейдре ночи, по крайней мере те, в которые она чувствовала себя одиноко. У Дейдре была особенная, растревоженная чувственность, и она использовала мужчин не меньше, чем они использовали ее. Она готова была утолять свою жажду всегда или почти всегда, так что это могло показаться болезненным. Она учила меня доставлять ей удовольствие, так что, в конце концов, я был только ее игрушкой, ничего удивительного в том, что секс наш не имел никаких романтических коннотаций.

Мне он, однако, нравился. Я обнаружил в себе некий потенциал к плотской любви, и оказалось, что впервые ее попробовав, я тут же изголодался.

Думаю, это был спокойнейший период в моей жизни за долгое-долгое время. Месяца через три появился Дарл. Он пришел, когда Дейрдре не было дома, видимо, у него имелся ключ. Дарл переступил через Мэйв, словно это была одна из вещей Дейрдре, а не живой ребенок.

— Бертхольд! — сказал он, словно мы расстались пять минут назад. — Надо же! Я думал, ты все.

Он присвистнул.

— А ты, оказывается, пока держишься! Ничего себе, а? Серийный убийца и секс-игрушка для проститутки. Теперь это я — хороший мальчик, а ты — порочный.

— Что? — спросил я, не вполне понимая, как реагировать. Но Дарлу, казалось, было абсолютно все равно. У него не было никакого чувства времени, он словно продолжал разговор, который мы никогда не заканчивали, поэтому ощущение от него было абсурдное.

— Ты думаешь, она не посмотрела в твой чемодан?

Мэйв протянула ко мне руки, и я взял ее на колени. Коготки у нее были совсем мягкие. У новорожденных ведьм они очень нежные, но к трем годам твердеют окончательно, что забавным образом соответствует знаменитому кризису трех лет, так что Дейрдре обещала, что пройдет немного времени, и я увижу, как Мэйв проклинает людей направо и налево просто от недостатка конфет.

Я не говорил Дейрдре, что не планирую оставаться у нее так долго. Хотя мне не хотелось ее покидать, и она была не против моей компании, когда-то эта спокойная жизнь должна была закончиться.

Слова Дарла убедили меня в том, что все почти случилось. Я только не понимал, почему Дейрдре терпела меня так долго.

— Не переживай, думаю ей так отчаянно нужна няня, что она тебя не выгонит, — легко сказал Дарл.

— Почему ты отправил меня именно к ней?

— Потому что знал, что по моей просьбе она тебе поможет. Если честно, я думал ты не дотянешь. Не расстраивайся, вряд ли она выбросит тебя, как котенка.

Дарл был хорошо одет и чуточку пьян. На руке у него блестели хорошие часы. В этом был весь Дарл, моя Октавия, он легко наживал богатство и легко спускал его. Деньги не были для него ценностью сами по себе, скорее ему нравилось проворачивать нечто незаконное, а затем приобретать трофеи, напоминавшие об опасных делах.

Но проходило время, и Дарл оказывался в беспросветной бедности. В следующие два года, которые я провел у Дейрдре, я видел его лучшие и худшие моменты. Он никогда не терял расположения духа, являясь к Дигне избитым до полусмерти или в обносках, но и не проявлял заносчивости, когда приезжал на очередной машине (они сменялись часто, так как были добыты нечестным путем). Он жил в ритме комфортном ему, и от великих падений легко переходил к взлетам.

Думаю, Дарл мог бы стать известным человеком, однако вся его деятельность была сосредоточена на делах, традиционно остающихся в тени. Из его рассказов казалось, что он занимался всем, что когда-либо было незаконным и неприемлемым в современном обществе. Контрабанда, порнография, азартные игры, продажа оружия, наркотиков, даже людей и, в редких случаях, их частей, рэкет. Дарл называл себя аферистом безо всякой специализации, ему было интересно все. Он всегда находился в ожидании чего-то нового, у него были не только планы, но так же и планы планов. Думаю, я в полной мере понимал всю трагическую подложку этой суетливости, и поэтому Дарл относился ко мне с легкой неприязнью. Я знал контекст, в котором он делал это, я понимал, что больше всего на свете он боится остановиться и почувствовать себя мертвым.

И хотя мне никоим образом не хотелось напоминать ему об этом, Дарл сам никогда не забывал, как я получил свое знание. Дарл, похоже, считал, что проявил минутную слабость, но не мог расстаться со мной, как с сентиментальной вещью из детства. Он прекрасно осознавал глубину своего раздражения на меня, однако на самом дне его души были великодушие и милосердие, позволившие мне выжить, и я был ему благодарен.

В конце концов, Дарл мог естественным образом бросить меня безо всякой поддержки, однако он дал мне шанс, и в этом поступке, в принципе ему не свойственном, была доброта человека, способного простить мне знание его сокровенной тайны.

Ты, моя Октавия, наверняка думаешь, что Дарл совершенно чудовищный человек, и удивляешься, каким образом мне пришла в голову идея назвать в честь него сына. Хотя попытка и провалилась, я все равно считаю, что Марциан достойно носил бы это имя. Как бы мы с тобой чувствовали себя, если бы знали, что где-то на земле ходит человек, знающий самую нашу большую и беззащитную, смертельно опасную тайну? Одним словом, этот человек мог бы раздавить наши с тобой жизни и лишить нас всего.

Нам было бы страшно, и мы ненавидели бы его. Дарл ощущал импульс примерно такой же, а может и куда большей силы, однако он не уничтожил меня, когда у него была возможность. Если бы мы испытывали желание скрыть свои слабости, и если бы оно было настолько сильным, я вовсе не уверен, что мы способны были бы на такое благородство.

Словом, я не злился на Дарла. В конце концов, если ставишь себе цель понять кого-то, злость уходит сама. То, что мы понимаем не вызывает аффекта. Рассекреченные импульсы перестают быть таинством души и становятся одним из необычных и ярких проявлений человека.

Хотя, конечно, моя Октавия, не стоит считать, что во мне проснулась некоторая абсолютная доброта. Я был осторожен и готов был принять удар от Дарла. Я ожидал, что он может явиться с полицией или втянуть меня в одну из своих опасных историй, я не спешил ввязываться в его дела, и у меня всегда были варианты побега, разработанные до мелочей.

Дарл и Дейрдре без сомнения были любовниками. Скорее в исходном смысле этого слова, хотя они не ставили друг перед другом каких-либо условий и ничего друг от друга не ждали. Они были знакомы давно. Дигна рано потеряла мать, и Дарл некоторым образом ее опекал. Именно он купил ей этот дом, и периодически, когда она нуждалась в его помощи, он ее оказывал. До того момента, как Дарл угодил в дурдом, Дейрдре даже не приходилось заниматься чем-то унизительным, хотя я был уверен, что дела она проворачивала и в то время не совсем законные. Дейрдре была намного младше нас. К тому моменту, как я встретил ее, ей было всего девятнадцать лет. Я этому не верил. Она говорила, двигалась и думала, как взрослая женщина, и я полагал, что она минимум на десять лет старше. Словом, со стороны Дарла было весьма щедро обеспечить Дейрдре домом, а значит и более или менее стабильной жизнью. Однако Дарл не был бы Дарлом, если бы не брал с Дейрдре определенный процент ее выручки. В отличии от других сутенеров, он не вырывал ей когти, не бил ее, не кричал на нее. Если смотреть на него со стороны этой профессии, он, пожалуй, был самым милосердным из людей. Однако, у меня складывалось впечатление, что Дарл прежде всего был любовником Дейрдре, так что все их деловые отношения приобретали дополнительный оттенок.

Я всегда считал, что Мэйв — дочь Дарла. И хотя Дейрдре утверждала, что Мэйв ей оставил преторианец, порезавший ее прекрасное лицо, у меня складывалось впечатление, что эта легенда существует и поддерживается для Дарла. Дейрдре, давным-давно став Дигной, не дает этой лжи умереть и сейчас. Может быть, причина в гордости, а может быть ей самой не хочется думать, что их с Дарлом нечто все еще связывает.

А может быть неправ именно я, и сходство черт Дарла с чертами Мэйв — это просто игра воображения. Повзрослевшая и ставшая Региной, могу заметить, она приобрела с ним еще больше общего. Впрочем, давай оставим эту семейную тайну. Думаю, Дарл в любом случае об этом никогда не задумывался.

По-своему он, вероятно, был привязан к Дейрдре, а она была привязана к нему. Никто из них друг на друга не претендовал, и это придавало их отношениям легкость, которую можно было принять за безразличие.

Однако, когда Дарл бывал у Дейрдре дома, она никогда не приходила ко мне. Я не ревновал и тоски не испытывал. Иногда я слушал, как они тихонько переговариваются в соседней комнате, и боялся, что они обсуждают меня.

После того разговора с Дарлом я все ждал, когда же Дейдре покажет, что все обо мне знает. Ее абсолютное хладнокровие было принято мной за невероятный актерский талант. Она ни словом, ни делом не намекала мне на то, что все знает. Я в то же время нервничал и переживал, разговор с Дарлом лишил меня покоя.

Дейрдре обращалась со мной, как с другом, оставляла мне Мэйв, и в то же время я понимал, что открыв мой чемодан, она увидела там человеческие глаза, заспиртованные в банках дешевым алкоголем. Вся ситуация напоминала сюрреалистическую комедию, угольно-черную при том. В какой-то момент я почувствовал, что дальше так продолжаться не может.

Я дождался очередного отъезда Дарла и твердо решил поговорить с Дейрдре. Но она каким-то чудесным образом выбрала именно этот день, чтобы кое-что обсудить. У Дейрдре была потрясающая интуиция, почти абсолютная. Я ни разу не видел, чтобы она спотыкалась, у нее никогда не подгорала еда, и она всегда приходила вовремя, словно могла предугадать все трудности, которые встретятся по дороге и рассчитывала время исходя из этого.

Думаю, это некоторая ведьмовская особенность, о которой они не любят распространяться. Когда я узнал, что ты носишь моего ребенка, она сказала мне, что у меня будет сын. И хотя вероятность угадать в игре, где всего два варианта, велика, я ни на секунду не засомневался в особом происхождении этого ее знания.

В тот день она тоже меня впечатлила. Дейрдре зашла ко мне в комнату и прежде, чем я сказал, что нам нужно поговорить, она приказала:

— Сядь.

И я, конечно, сел. В голосе ее была некоторая не то чтобы властность, но авторитетность. Я сел на кровать, ногами задвинул чемодан подальше под нее. Хотя мне хотелось рассказать ей правду, тело мое инстинктивно стремилось ее скрыть. Дейрдре сказала:

— Я знаю, кто ты. Я о тебе слышала. И все сразу поняла. Может быть, если бы я не заглянула в твой чемодан, то и не стала бы возиться с тобой.

Я опешил. Это была несколько не та реакция, которой я ожидал. Оказалось, мое прошлое было не препятствием, а преимуществом. Дейрдре говорила абсолютно серьезно. Она стояла передо мной, высокая, какая-то по-особенному торжественная. Я не мог поверить не только в то, что она — молодая девушка, но и в то, что Дейрдре вообще живой человек.

В тот момент она казалась мне какой-то золотой богиней. Дейрдре взяла меня за подбородок, сказала:

— Признаться честно, я следила за твоими похождениями. Интересный выбор жертв. Ты знал, что довольно известен?

Я этого не знал. Я не читал газет и не смотрел телевизор, я жил абсолютно анонимной жизнью, и меня не интересовала слава. Однако, не скрою, это были приятные слова. Как ты понимаешь, моя внутренняя потребность покрасоваться никуда не девалась, и мне стало лестно.

— Что? — спросил я. — Известен?

Мне хотелось, чтобы она это повторила. Дейрдре сложила руки на груди.

— Многие утверждают, что ты не просто очередной серийный убийца со сложным детством.

Мне стало очень легко, словно долгое время в моей груди было множество тяжелых камней, а теперь Дейрдре разом вытащила их все, бросила на пол передо мной, и я с отчетливой гордостью понимал, от чего освободился.

— Я не понимаю. Мне казалось, обо мне ничего не знают.

— Тебе казалось. Не переживай, Бертхольд, я основательно подготовилась к нашему разговору.

Она раскрыла одну из книг, до которых я еще не добрался.

— Я надеялась сделать тебе сюрприз, — пояснила она, а затем вытряхнула мне на колени газетные заметки. Заголовки были устрашающими и никак не вязались у меня со мной. Некоторые вырезки содержали мой, довольно подробный, хотя и в высшей степени субъективный портрет. Я несколько разочаровался в своих способностях быть скрытным. Однако, меня радовало, что портреты появились в газетах, когда творчество мое достигло позднего периода. Видимо, в тот день, когда все было сделано шумно и некрасиво, у моего дела и нашлись свидетели.

— Не скрою, я собрала их после того, как ты у меня появился, — сказала Дейрдре. — И меня сложно было назвать твоей фанаткой и ценительницей твоих методов борьбы с местечковой клептократией. Но ты в определенных кругах легенда.

Я ничего не понимал. Мое дело было скрытым от чужих глаз, они не могли знать, что мир — головоломка, сменяющие свои позиции шестеренки деформируют его, и я здесь для того, чтобы перезапустить все. Они не знали, что я один вижу правду. Они не могли понять, насколько хрупка реальность, которую видят люди.

Не знали о том, что сердце мира пылает. Никто ничего не знал. Почему это я должен был отличаться от какого-нибудь серийного убийцы (я, конечно, видел некое сходство между моей деятельностью и деятельностью маньяка, однако для меня оно было поверхностным).

— А теперь, — сказала Дейрдре. — Ты подробно и как можно более интересно объяснишь мне, зачем ты все это делаешь. Какая у тебя причина. Личная обида?

Я покачал головой.

— Хорошо. Значит, ты у нас озабочен проблемами общества.

Я кивнул.

— Бертхольд, ты ведь любишь поболтать. Сейчас самое время. Так ты озабочен проблемами общества?

— Я озабочен проблемами реальности.

Она молчала. Не смеялась, не комментировала мои слова, просто ждала. И тогда сквозь меня словно нечто прорвалось, через пробоину хлынула вся хранившаяся во мне грязная вода. Я упал перед ней на колени, притянул ее к себе и начал говорить. Выражение лица у меня, видимо, было совершенно безумное. Я улыбался, я плакал, я смеялся. Я рассказывал ей все, что знаю. Я даже достал из-под кровати чемодан и открыл его. Я объяснял, зачем я вырезал глаза, и что такое «изъятие». Я говорил с ней так искренне, как, наверное, ни с кем еще не говорил. Я пролился к ее ногам, как дождь, я распахнул свою грудную клетку и вытащил сердце, я был окровавлен и обнажен.

Дейрдре казалась мне окаменевшей. В тот момент я не понимал, отчего. Много позже, когда я пришел в состояние более адекватное, я понял, что она испугалась. Ей было страшно, как никогда. Я не видел ее такой ни до, ни после. Ни пули, ни преторианские ножи не пугали ее так сильно. Однако, когда я закончил, Дейрдре взяла себя в руки довольно быстро.

Она дала мне пощечину. На руке у нее остались мои слезы, и она растерла их о свое бедро. Я без сил опустил голову. Безвоздушное пространство моих внутренних пустот заполнилось наконец чем-то реальным.

— Нет, — сказала она. — Неправильный ответ.

— Неправильный ответ? — переспросил я. Мне казалось, я ослышался. Дейдре продолжала, и хотя голос ее звенел, она старалась придать ему уверенность, заземлить.

— Ты — политический террорист, Бертхольд. Такой, каким тебя видят некоторые издания.

— Политический террорист?

Позже, когда я согласился с ней и привел себя в порядок, Дейдре сказала мне, что разговаривая со мной в тот день чувствовала себя так, словно она дрессирует дикого зверя. И впервые поняла, кого пустила в дом.

Но она поставила на меня все и не собиралась отступать.

— Именно, — сказала Дейрдре. — Ты делаешь это не потому, что голоса в голове приказывают тебе, не потому, что ты визионер, желающий спасти мир, не потому, что инопланетяне связываются с тобой с помощью крана в уборной. Ты делаешь это потому, что ты хочешь лучшей жизни для других людей. Ты хочешь показать властям, что их поступки не останутся безнаказанными.

— Да, — ответил я. — Я делаю это потому, что хочу лучшей жизни для всех.

— Хороший мальчик.

— И я делаю все для этого. Я же объяснил тебе, нужно вырывать их из мира, и он изменится.

Она снова ударила меня, на этот раз боль я почувствовал.

— Плохой мальчик. Ты никому этого не скажешь.

— Ты хочешь сдать меня в полицию?

Дейрдре вдруг села прямо на пол рядом со мной. Такое простецкое поведение не было ей свойственно, так что я сразу сосредоточился на ней, как на странном, выбивающемся из окружения предмете.

Дейрдре откинула вуаль, я увидел ее шрамы. Они украли ее юность, из-за них ничего толком нельзя было сказать о ее лице, и хотя она все равно казалась мне красивой, я знал, какова ее потеря. Как бы мы ни относились к нашему телу, страшно в один прекрасный день понять, что лицо твое изменилось внезапно и навсегда. По прихоти человека, который никогда не будет за это наказан.

Я прекрасно понимал, что она хотела мне сказать. Дейрдре смотрела на меня. У нее были темные глаза и рыжеватые волосы, странное и притягательное сочетание. Что могло заставить мужчину изуродовать женщину? Ощущение власти? Желание разрушить кого-то? Я не знал. Мне захотелось поцеловать ее шрамы.

— Я не хочу так жить. И я не хочу, чтобы так жила моя дочь. Послушай, Бертхольд, ты ведь привязался к Мэйв? Она крошка, и она очаровательна. Пройдет лет пятнадцать, и ей придется продавать себя мужчинам, чтобы заработать на хлеб. Скорее всего ей не повезет так же, как мне. Я не хочу этого для нее. Я не хочу этого, — она указала на свои шрамы, — для моей девочки. И я знаю, что ты не хочешь.

— Для тебя тоже. Я не считаю, что это человеческая жизнь.

Теперь, чуть подольше посмотрев на ее лицо, я видел, как она молода. Дейрдре была очень серьезна, и я подумал, насколько же она упорная и как много в ней внутренней силы. В тот момент я понял, что она пойдет на все, чтобы выбраться.

И что я ей нужен. Тогда я спросил:

— Чем я могу помочь?

— Ты не просто поможешь мне, — сказала она. — Ты поможешь всем, Бертхольд. Я сделаю из тебя звезду. Оставим принцепсам и преторианцам восхищение киноактерами и финансовыми магнатами. Ты станешь героем нашего поколения, Бертхольд. От тебя даже не требуется лгать. Ты говорил, что убивал принцепсов, о которых тебе рассказывали обездоленные люди. Ты — герой-мститель, Аэций. Одинокий борец с несправедливостью.

Я хотел что-то сказать, но Дейрдре прижала палец к моим губам. В тот момент она показалась мне мечтательной девчонкой, но я еще помнил, как секунду назад увидел по ее глазам, что она никогда не сдастся.

— Доверься мне. Тебе пока нельзя отсюда выходить, я сама свяжусь с людьми и покажу тебя им. Главное, никогда и никому не говори то же, что рассказал мне. Ты больше не чокнутый серийный убийца. И никогда им не был.

Последний тезис вызывал у меня внутреннее согласие.

— Но зачем все это? — спросил я.

— Ты станешь брендом, Бертхольд. Если один человек смог уничтожить столько нечестных, злых людей и выжить, то что по-твоему будет, если мы все поднимемся и покажем, на что способны. Мы с тобой читали множество историй о том, как один человек способен вдохновлять целые народы. Ты можешь стать таким человеком, Бертхольд. Тебе предоставляется шанс изменить историю. Воспользуйся им вместе со мной.

Дейрдре собрала осторожными золотыми пальцами остатки моих слез.

— Я не уверен, что справлюсь.

— Я во всем тебе помогу, — сказала она. И я в первый и единственный раз увидел, как Дейрдре улыбается. Я вспомнил о Хильде, о моих друзья, обо всех тех, для кого я хотел счастья, о случайных людях, которые были ко мне добры, о моих знакомых из дурдома и с улиц. Дейрдре, поверишь ты в это или нет, расколдовала меня. Мне стало ясно, как никогда, что реальность сложнее, чем кажется. И что я могу справиться, могу все изменить, могу вправду сделать мир лучше.

Но для этого мне нужны не мертвые люди, а живые.

Революция, моя Октавия, начиналась как обман, я никогда не был тем, за кого меня выдают.

Однако, я не победил бы, если бы все то, что обо мне говорили, не стало правдой.

Глава 19

Трагический шипр, исходящий от ее волос, чуть успокоился, и теперь я улавливал только едва заметную сладость амбры. Октавия слушала, и я чувствовал, как спокойно бьется ее сердце, когда обнимал ее. Она не испытывала ко мне отвращения, не хотела забыть меня навсегда. Иногда она с осторожностью целовала меня под подбородок, когда я слишком увлекался рассказом, и мне казалось, словно я не здесь, а там.

В этом вторая опасность прошлого — оно либо исчезает полностью, либо выходит на первый план, и тогда уже не совсем понятно, где реальность, как она есть, а где ее отпечаток.

Думаю, остальные люди улавливают эту тонкую грань интуитивно, во мне однако есть опасение, что прошлое в чем-то сродни цивилизации. Оно лишено высоких нравственных чувств, и мы придаем ему значение лишь исходя из его пользы для нашего существования. А цивилизация все равно что эволюция — бездушная машина мира, хрупкая и ничего не значащая без мощи, которой ее наделяет воображение миллиардов людей.

Словом, я еще немного порассуждал о прошлом, цивилизации и даже эволюции прежде, чем понял, что говорю так много, потому что волнуюсь. Октавия слушала меня, за окном небо становилось светлее. Всякий раз меня удивляло, как поскоблив темно-синий, утро открывало нежный розовый. Ночь, казалось мне, такая черная и густая, никогда не должна заканчиваться, но солнце всякий раз превосходило ее.

Рассвет сделал Октавию еще бледнее. Она сказала:

— Тебе не о чем волноваться.

— Я только что рассказал тебе, что был серийным убийцей. Разве ты не чувствуешь ко мне отвращения? Ты не боишься меня?

Она нахмурилась, словно строгая учительница, которая услышала от любимого ученика несусветную глупость, затем засмеялась.

— Аэций, я вряд ли могу сказать, что поддерживаю тебя в накоплении человеческих глаз, однако я рада, что теперь ты здесь, со мной. Что ты справился, что ты стал тем человеком, которого я полюбила. Все прошло, и я благодарна тебе за то, что ты есть.

Я крепко обнял ее, прижал к себе, и она расслабилась в моих руках. Наверное, это было для меня лучшим комплиментом, который мне когда-либо делала женщина.

Она не боялась меня. Уже засыпая, Октавия пробормотала что-то невразумительное, а когда я переспросил ее, сказала:

— Это была ужасная идея, назвать нашего сына в честь Дарла.

— Почему? — спросил я. Но Октавия только улыбнулась, и я увидел, что сейчас она явно не настроена обсуждать духовные плюсы и минусы Дарла. Честно говоря, и я чувствовал, что сон уносит меня. Я успокоился, и только тень его присутствия (кого это, его?) не дала мне провалиться в сон сразу же.

Здоровая физиология однако же победила параноидные тенденции. Я заснул, ощущая дыхание Октавии на своей шее, оно ассоциировалось у меня с теплом и безопасностью.

Гудрун разбудила меня, когда утро только перешло в наступление. Она была одета, в кобуре на ее поясе был пистолет. Я зажмурился, надеясь открыть глаза и понять, что она мне снится. Однако Гудрун была реальной и настроенной вполне воинственно.

— Собирайся, раз уж ты хотел съездить обратно.

То ли дело было в трагическом восприятии действительности, не перешагнувшей через восемь утра, то ли интуиция моя сплясала в сознании некий танец, которого я не отследил, но я только покачал головой.

Гудрун зажала мне нос, и я глубоко вдохнул, а затем, отмахнувшись от нее, перевернулся на другой бок.

— Все в порядке, — сказал я. — Бертхольд все уладит.

— Бертхольд — болтун. Ты же сказал, что хочешь поехать со мной.

Я вдруг резко сел на кровати, сам не до конца осознав это своенравное движение моего тела.

— Я никуда не поеду, — ответил я. Сон с меня слетел, потому что я вспомнил события прошлой ночи. — Никому никуда не нужно, оно здесь.

— Что? — спросила Гудрун. Она закурила, и дым поплыл по комнате, спросонья вызвал у меня тошноту.

— Оно здесь, — повторил я. — Это существо. Оно пришло с нами.

Гудрун вскинула бровь.

— Ладно, мог бы просто сказать, что хочешь спать.

— Дело не в этом. Дело в том, что я видел его вчера.

Лицо ее осветил интерес, но только на секунду. К тому времени, как я закончил описывать зубастую пасть, она уже смотрела на часы.

— Я опаздываю. Советую тебе хорошенько выспаться, а вечером я плесну в кофе чего-нибудь алкогольного, и мы это обсудим.

— Нет, Гудрун, ты не понимаешь. Я абсолютно уверен, что мы привезли эту штуку с собой. Она следила за нами. Я бы рекомендовал тебе поискать ее здесь.

— Знаешь, император из тебя хороший, а полицейский — очень плохой. Каждый должен заниматься своим делом. Тут есть неплохой термополиум на углу. Советую, потому что дома ты еды не найдешь.

— Гудрун…

— Пока, Бертхольд.

— Просто…

— Я сказала пока, Бертхольд.

Она вышла из комнаты и закрыла за собой дверь. Кисейная ткань занавески скрывала прыгучую птичку. Иногда она склоняла голову набок, и мне казалось, что этот крохотный комочек из пуха и косточек проявляет ко мне некий разумный, почти человеческий интерес. С пару минут я наблюдал за птичкой, а она за мной. Наконец, у нее нашлись дела поинтереснее, а у меня мысли несколько печальнее.

Стоило становиться императором, если твоя подруга все равно не воспринимает тебя всерьез? Я задался этим философским вопросом, однако сон нашел меня куда быстрее, чем я подобрался к ответу.

В следующий раз я проснулся от шагов Октавии. Она явно вернулась из душа, расчесывала мокрые волосы перед старым зеркалом на шкафу.

— Доброе утро, — сказала она. — Я слышала, как к тебе приходила Гудрун. Ты решил, что будет лучше не лезть в это дело и иронически это обыграл?

Я покачал головой, затем широко, до щелчка в челюстях, зевнул.

— О, нет. Я серьезно. Спросонья аргументы мои были слабыми, однако от своих слов я не откажусь. Раз уж оно здесь, я должен его поймать. Или уничтожить. Смотря, что это.

Октавия повернулась, выражение лица у нее было среднее между нежным и озадаченным.

— Аэций, ты…

— Удачлив, обладаю навыками выживания и моральной ответственностью за жизнь окружающих меня человеческих существ.

— Я имела в виду несколько другое. Ты…

— Шизофреник?

Я встал с кровати, настроение у меня было чудесное, к тому же я был наполнен энтузиазмом чистым, как родниковая вода и горячим, как концерт рок-звезды лет двадцать назад. Энтузиазм этот вселял в меня не только оптимизм, но и голод.

Когда Октавия не нашлась, что ответить, я милосердно протянул ей слово помощи.

— Как насчет завтрака, моя любимая? Мне посоветовали замечательный термополиум, если только мне это не приснилось.

— Гудрун сказала, что он неплохой.

— Значит, он замечательный. Гудрун недооценивает такие простые явления, как хорошая еда и удобное расположение.

Я взял Октавию на руки, и она охнула, затем спокойно положила голову мне на плечо.

— Хорошо, если ты уверен в том, что тебе совершенно необходимо поискать здесь…

Она сделала паузу, затем прошептала мне на ухо:

— Человека с опущенной головой.

В ее шепоте было нечто игривое, и в то же время пугающее. Затем она продолжила, как ни в чем не бывало:

— То мы поищем.

— Поверь мне, Октавия, я попросил моего бога направить меня. И я чувствую, он направляет меня. Я делаю ровно то, что должен.

— Разве мы не отправились сюда, потому что у тебя была какая-то идея насчет Нисы?

— Да, однако, видимо, я недостаточно точно сформулировал запрос.

— Но что мы изначально искали?

И я сказал, что все объясню по дороге. Мы переоделись, посмотрели друг на друга, а затем в зеркало и остались весьма довольны.

— Вполне мило, даже пасторально. Хотя шляпки мне не хватает.

— Ты думаешь, я привлекаю внимание странных существ?

Я почувствовал, что и у нее хорошее настроение. Мы вышли на улицу, и оказалось, что перед нами чудесное, раннее утро. С растревоженными птицами, спящими или оставленными домиками и неработающими магазинами. Лес делал утро душным, влажный воздух, от которого я отвык в Вечном Городе, приносил мне не только ностальгию, но и легкое головокружение.

Мы пошли по дорожке, которая выглядела почти нормально.

— Видишь, плюсы моей родины — утро всегда начинается с прогулки в парке.

— И день проходит тоже в парке.

— И спать ложишься в парке.

Мы засмеялись. Людей на улице не было, множество домов опустели, разбитые окна, раскрытые двери. Пустые коробки. А ведь Гудрун жила в относительно населенном городке. Это было забавно — никогда еще в моем краю не прокладывали хороших дорог и никогда здесь не было так мало людей, которые могли бы ими пользоваться.

Странное было ощущение — безглазые, бессмысленные дома и чудесный весенний день. Октавия изредка касалась ветвей, нагруженных прозрачными, тяжелыми каплями. В конце концов, она совершила стратегическую ошибку, и все это великолепие превратилось из украшений на ветвях в холодную воду, стремительно нас взбодрившую.

— Так вот, я обещал рассказать. Есть такая легенда.

— Легенда?

— Отличное начало, правда? Так вот, она заключается в том, что лес в сердце нашей страны никто и никогда не тронет, потому что здесь дыра в мироздании.

— Что?

— Это общее место для всех нас. В середине нашей страны дыра в мироздании. Никто не обращает внимание, экологи нами довольны, и мы делаем вид, что ничего не происходит.

Октавия остановилась, сложила руки на груди. Солнце сделало ее лицо совершенно счастливым, она засмеялась.

— Ты говоришь об этом серьезно? Это не метафизическая дыра в мироздании, не депрессивная метафора, не название термополиума? У вас здесь есть самая настоящая дыра в мире, и никто об этом не знает?

— Возможно, ее и нет. Кстати, об этом написано у этнографов, но никто же не воспринимает наши слова всерьез. Я подумал, может если посмотреть на нее, взять оттуда что-нибудь и передать Санктине и Грациниану, это поможет им.

— Как?

— Я не ученый, я солдат. И серийный убийца. И неудавшийся психоаналитик. И патриот. Словом, все равно не ученый. Они ведь просили материал, так? Согласно их теории там нечто вроде антиматерии. Есть легенда, что наш бог над нами пошутил. Если взглянуть в эту мирозданческую яму, можно то ли познать правду о мире, то ли окончательно свихнуться — здесь мнения расходятся. Если верить, однако, Марциану и остальным, то подшутил наш бог скорее над другими богами. Думаю, это отверстие между мирами слишком крохотное, чтобы выпустить кого-то из них, однако, наверняка, способно других богов раздразнить.

Я улыбнулся. Вдруг мне показалось, что я решаю интересную задачку, в которой мне открываются неожиданные виды на иксы и игреки. Я, подхваченный исследовательским вдохновением, кивнул на деревья.

— Видишь? Они несколько выше обычных. Этого можно не заметить. Или не заметить сразу.

Октавия сказала:

— Мой папа говорил, что Бедлам производит давящее впечатление, как будто сам сейчас сойдешь с ума. Ощущение легкой неправильности. Искаженности.

— Думаю, дело в деревьях. Человеческий мозг искренне недоумевает, когда нарушаются пропорции. Природа здесь довольно буйная. Думаю, в этом есть некоторое божественное влияние. Более того, я бы предположил, что эта штука питает лес. Представь себе, если боги всесильны, сколько…

— Энергии, — сказала Октавия шепотом. — Силы.

— Да-да. И если бы мы с тобой нашли это мифологическое, все время ускользающее и непрестанно меняющееся, место, сколько могли бы почерпнуть оттуда Грациниан и Санктина.

На лице Октавии отразилась мечтательность особого рода — она представляла, с каким облегчением избавится ото всей этой истории. Затем она нахмурилась, словно ее разбудили в самый неподходящий момент.

— Но все это просто старая, забавная история, так?

— Так. Но я верю в старые, забавные истории, как в самого себя.

— Отчасти ты и есть старая забавная история.

Я вдруг почувствовал себя неуютно, словно бы за нами наблюдают. Смутное движение почудилось мне за окном пустого дома, мимо которого мы проходили, я направился туда, но Октавия взяла меня за руку, потянула назад.

— Аэций, пожалуйста, давай позавтракаем. Там ничего нет.

— Так вот, — продолжил я, стараясь стряхнуть с себя это ощущение присутствия. — Старая история. Я подумал, если мой бог захочет, чтобы я нашел ее, я найду. Положись на удачу и так далее.

— Но ты нашел кое-что другое.

В интонации ее было нечто такое, что я понял — она тоже что-то чувствует, просто не хочет меня волновать. К счастью, ровно в этот момент улица окончилась термополиумом. Разница между этим заведением под названием «Субботний вечер» и молочным баром моей молодости была как между куклой и живым человеком.

«Сахар и специи» возник самым естественным образом, этот термополиум же пытался повторить историю, поговорить с ней на ее языке. Получалось это неловко, однако вызывало определенную приязнь, как речь иностранца, изобилующая грамматическими ошибками и разукрашенная акцентом, вызывает умиление.

Неоновая вывеска горела с ночи, это значило, что официанты еще не разошлись со смены. Перед нами было круглосуточное заведение с хорошим кофе и холодными пирогами, кружащимися за стеклом. История дохнула на это место китчем, все, что выглядело естественно в термополиумах моего времени, здесь казалось излишне ярким, искрящимся или лакированным.

Когда мы вошли, официантка уронила тарелку. По крайней мере, она уже была пустая, и мы никого не лишили завтрака.

— Бертильда, если ты еще раз…

Однако, выглянув из кухни, повариха тут же замолчала. Если бы что-нибудь было у нее в руках, я уверен, она тоже бы это уронила. Мне даже стало жалко, что так не случилось, бедняжка Бертильда явно страдала от склочного характера начальницы не в первый раз. Впрочем, быстрого взгляда сначала на повариху, потом на официантку хватило, чтобы понять — это мать и дочь.

— Мой император, — пробормотала повариха. — Моя императрица.

— Прошу прощения, — сказал я. — Это частный визит.

— Мы просто хотим позавтракать, — улыбнулась Октавия. — У вас чудесное заведение.

— Бертильда!

Мы сели за столик у окна. Не так далеко от нас обосновался человек со страстью вычислявший что-то и записывавший результат на салфетке. Ему было не до нас, и он явно сидел здесь довольно давно. Бертильда подливала ему кофе, судя по разновозрастным пятнам на столике, не первый час, даже не первые пять часов.

Безымянные бутылочки с томатным соусом и горчицей не обладали крышками, это расстроило Октавию и вызывало ностальгию у меня. Высокие стулья, обтянутые скрипящим кожзаменителем и блестящие своими металлическими спинками, оказались очень неудобными, однако я был уверен, что едва здесь вкусная.

— Что-нибудь, — начала Бертильда, затем сделала паузу, выдала:

— Извините!

— Не стесняйтесь, — попросила Октавия со своей особой, располагающей интонацией, и Бертильда словно против воли расплылась в улыбке. Это была симпатичная полная девушка, ее ярко-розовое платье отсылало к моде тридцатилетней давности, а прическа была хорошо залачена. На руках ее были татуировки — яркие-яркие, напоенные краской розы, проткнутые кинжалами, симпатичные котята, пирожные. Все это не имело композиционного единства, однако отлично представляло Бертильду.

— Я хотела сказать: что-нибудь выбрали? А потом поняла, что вы еще не смотрели меню.

— Тогда, может быть, вы нам что-нибудь посоветуете?

— О, у нас есть здоровские пироги с лаймом, и пекановые печенья, а еще тыквенный суп, блинчики с кленовым сиропом, молочные коктейли, мясной рулет…

Она вразнобой перечисляла довольно приятные вещи и расслабилась к концу длинного списка так сильно, что выдула из жвачки розовый пузырь, совершенно не стесняясь. Язык у нее тоже был проколот, и ей это шло.

— Мне, пожалуйста, персики со взбитыми сливками, — сказала Октавия. Из всего перечисленного ее понятия о еде пересекались с местными лишь в этой точке. Я попросил:

— Кусок говядины, пожалуйста. И не обязательно его дожаривать.

— Мам…

— Думаешь, я не слышала?!

Октавия с трудом сохранила серьезный вид, а я засмеялся. Бертильда еще некоторое время за нами наблюдала, делая вид, что она протирает стойку. Затем, когда она вышла покурить, я тихо сказал:

— Готова к волнующему продолжению?

Октавия прошептала:

— Более чем.

Мы чувствовали себя секретничающими подростками, и это усиливало очарование раннего завтрака в полупустом термополиуме.

Глава 20

Дейрдре собрала всех в заброшенном кинотеатре, это было крайне атмосферное место. Сейчас оно превратилось в музей, чем погребло свое очарование под позолотой помпезности. Тогда же мы не были победителями и еще не смели надеяться ими быть.

Дейрдре занималась всеми формальностями, она связывалась с людьми, она договаривалась о встречах, я же сидел у нее дома и нянчил Мэйв, не совсем понимая, что мне в конечном итоге делать. Дейрдре говорила, что я — торговая марка, и мне вовсе не обязательно вправду иметь какие-либо идеи.

В то время она в меня совершенно не верила. Но она надеялась, что я запущу процессы, которые уже никто не остановит. Она надеялась, что найдутся люди идейные, люди умелые, люди смелые, люди-тактики и люди-стратеги. Словом, всякие люди, которые будут воплощать в жизнь то, на что я должен был только вдохновлять.

Мне это положение вещей не нравилось. Я погрузился в книги по истории, но ни в одной не видел себя. Я учился стрелять по банкам, и это получалось у меня куда лучше, чем думать. Теперь, когда мир постепенно возвращался в относительную норму (изменчивую пустотность), я чувствовал себя одиноко. Прежде у меня была идея, теперь я сам был идеей, но во мне ничего не осталось.

Я чувствовал себя коробкой из-под чего-то важного. Я хотел отдать все, но что у меня имелось?

Как ты можешь предположить, я переживал некоторую депрессию. Дейрдре не давала мне лезть в большие дела, отводила мне роль крохотную, в которую мое распухшее Эго явно не помещалось. Мы несколько раз ругались по этому поводу, однако доводы ее были логичными.

Я едва вышел из совершенно психотического состояния и вряд ли мог сделать нечто значимое.

— Ты, — сказала она мне, и я навсегда это запомнил. — Должен сыграть свою роль. Если ты сделаешь все правильно, останешься в истории. И дашь нам свободу. Ты сможешь, нужно только делать все правильно.

Эта фраза необыкновенно меня мотивировала, хотя в итоге я совершенно не понял, чего хотела от меня Дейрдре. В спектакле по уничтожению общества спектакля я отвел себе главную роль. Это приподняло мой моральный дух и позволило мне погрузиться в изучение искусства войны.

В тот день, однако, когда я оказался в центре внимания, все это стало настолько незначительным — стрельба по банкам, мемуары великих полководцев. Сплошные фокусы и слова. Я ничего не имел за душой.

Я почувствовал, что мне нечего им предложить. Я был нищим, как никогда. И я по-детски волновался, мальчишка с книжками и картами перед толпой взрослых людей.

Помещение было отличное — старое, пропахшее пылью и отслаивавшейся штукатуркой. Древность этого кинотеатра делала его в какой-то мере родственным театральному залу, он строился в те времена, когда кино и сцена еще не разошлись окончательно. Перед порванным полотном экрана было возвышение сцены, за ним оркестровая яма, в которой когда-то сидели музыканты, дававшие невидимым фильмам звучать.

И даже занавес был настоящий: красный, со въевшимся в него запахом старых духов, тяжелый. Мне так захотелось скрыться за ним, что я сам себя не узнал. Люди смотрели на нас из зала, и я подумал, что мы — шоу, проект. Я почувствовал себя черно-белым, как старый фильм, а люди передо мной были цветные и настоящие. Ощущение, что они были зрителями, ничем друг с другом не связанными, усиливало их удивительное разнообразие. Были там и мужчины и женщины, старые и молодые, даже почти подростки. Я видел мальчишку в кожаной куртке, он выдувал из жвачки пузырь за пузырем. Наверное, ему было лет восемнадцать, в лучшем случае двадцать. Он положил ноги на кресло впереди, и я видел пыль на его тяжелых ботинках. На него укоризненно смотрела опрятного вида госпожа, одетая со вкусом и пахнущая, даже до меня доходил этот цепкий запах, гвоздикой и ладаном. Были мужчины, явно бывшие военные. Были хрупкие женщины с усталыми лицами и повязками на растрепанных волосах.

Здесь были, кажется, все. Словно Дейрдре взяла по одному человеку из каждого типажа людей, живущих в Бедламе. Относительно богатые и совершенно нищие, скептически настроенные и с глазами, горящими интересом. Мне казалось, я готовился выступать перед всей страной. Чувство было такое отчетливое, как никогда после. Даже тогда, когда я на самом деле выступал перед всей страной, оно не возвращалось.

В общем, я давным-давно не видел столько людей разом, так что быстро обнаружил себя стоящим за занавесом. Дейрдре махнула на меня рукой, позволив мне отдыхать. На ней было ее лучшее платье — красное, просторное и длинное. Оно было очень дорогим, Дейрдре долгое время о нем мечтала, а потом, еще дольше, ей некуда было его надеть. Для меня Дейрдре раздобыла добротный костюм.

Дарла не было, хотя он обещал прийти, и это меня тоже расстраивало. В зале оказалась очень хорошая акустика. Я смотрел наверх, туда, где бетонные балкончики, похожие на кремовые узоры, которыми украшают твои любимые пирожные, оставались пустыми. Они поддерживали меня, словно чье-то неприсутствие было лучшей мотивацией. У меня было ощущение, параноидальное, долбившееся в моем сердце, что сейчас сюда хлынет море, что все мы утонем, потому что разверзнется пустота.

Я боялся, что страх мой вызовет сюда океан. Я был уверен, что я способен на это. Люди все приходили, они бросали на меня любопытные взгляды, однако не весь я был виден, и это давало мне некое пространство для психического маневра.

Я прошептал Дейрдре на ухо:

— Кто все эти люди? Ты набрала их с улицы?

Она вдруг засмеялась, люди устремили на нее взгляды. Дейрдре ответила мне шепотом:

— Это главы разнообразных антигосударственных собраний. От клуба любителей запрещенных книг до банды подростков, разбивающих принцепские машины битами. От бастующих пацифистов до любителей покидать зажигательные смеси в полицейских. Очень разные люди.

Я понимал ее. Нам нужны все. Я снова посмотрел в зал, он оказался почти заполнен. И это была только верхушка айсберга. За каждым из этих людей стояло от пяти до пятидесяти соратников. А каждый из этих соратников мог вдохновить еще сотню человек. Это было словно инфекция, как ты когда-то говорила, моя Октавия. Я понимал, по какому принципу эта зараза может поглотить Империю. Я и сам не заметил, как заулыбался.

Я восхищался Дейрдре. Будучи женщиной с самого-самого дна, она сумела собрать столько разных людей, связаться с теми, кто даже не подозревал о существовании друг друга.

И я не подозревал, что нас так много. А могло быть еще больше. Я ощутил дуновение ветра перемен, и это было приятное, свежее и легкое чувство. Разве не этого я хотел? Я всегда желал, чтобы люди были счастливыми и сильными. Они мне очень нравились, все эти идеалисты, еще не сделавшие ничего только потому, что их некому было направить. Каждый здесь мог пригодиться, и чувства мои, обращенные к незнакомым мне людям, оказались удивительно глубоки.

Разумеется, это только больше меня смутило. Я никак не ожидал от себя, что потеряюсь в такой ситуации, однако долгая жизнь взаперти, затем в одиночестве, а затем снова взаперти, несколько меня надломила. Я и забыл, что нужно делать, когда у тебя есть и свобода и слушатели.

Дейрдре откашлялась. Микрофона у нее не было, однако акустика и предельная человеческая напряженность, царившая в зале, с успехом заменяли его. Люди тут же замерли, хотя до этого почти никто не переговаривался, большинство зрителей здесь видели друг друга в первый раз.

Сотня или около того глаз устремилась на нее, и я удивился тому, как она может выдержать такую нагрузку. Она казалась мне физически неподъемной, словно свет для только что родившегося ребенка. Мне захотелось исчезнуть, раствориться, чтобы никто не узнал о том, что я был здесь. Дейрдре обернулась ко мне, и хотя я не видел выражения ее лица, она показалась мне очень укоризненной. В руках у меня был чемодан, и мне, осознавшему, чем именно я занимался пять лет своей жизни, очень хотелось от него избавиться. Соблазн сбросить его в пасть оркестровой ямы и навсегда забыть был нестерпимым.

Но я знал, зачем я здесь. Я знал, что я не могу быть в каком-нибудь другом месте и исчезать мне не нужно. Дейрдре не помогала мне с речью, и теперь порождение моей фантазии лежало у меня в кармане. Я не оценил собственное произведение высоко. Это была довольно посредственная речь, скомпилированная из некоторого множества исторически значимых слов, которые однажды сработали.

Глупость, подделка, обман. Я был фальшивым, меня не существовало.

Зато существовала Дейрдре. Она говорила:

— Добрый вечер, господа. Вы, наверное, совершенно не знакомы с теми, кто сидит рядом с вами. Каждый из вас пришел сюда по своим причинам, кто-то из любопытства, кто-то с надеждой. Вы все очень разные, однако вас объединило одно общее качество. Посмотрите друг на друга, насколько вы отличаетесь, но в главном — сходны. Вы признались себе в том, что хотите свободы. Я не знаю, как это случилось, не знаю, когда. Может, однажды утром вы встали и поняли, что вам не нравится жить, зная, что в вашей родной стране не считаются с тем, что вы точно такие же, как и другие люди там, в больших городах, в Городе. Может, вы долгое время шли к этому осознанию, ломали себя, чтобы изменить убеждения, которые в вас воспитывали с самого детства. Вы не такие, вы не достойны, вы не имеете права. Поколения людей вашего и нашего народов жили так. То, что вы здесь, значит, что вы уже наполовину стали людьми, которыми всегда заслуживали быть. Вы признались себе в том, что даже внутренняя свобода — спасение. Я тоже призналась. Однажды я спросила себя: Дейрдре, зачем ты спишь с мужчинами, проявляющими к тебе презрение и жестокость? Дело в удовольствии, в деньгах? Дело в том, что я не думала, что могу выбирать. Что могу спросить себя: дорогая, почему тебе больно?

Она откинула вуаль, и люди в зале проявили себя по-разному — кто-то отвел взгляд, кто-то подался назад, кто-то наоборот уставился внимательнее. Но в одном они были сходны — каждый слушал.

— Я не думала, что могу нечто изменить. Я просто человек, я одна из множества, мои предки жили так, и их предки жили так. Кто я такая, чтобы стать кем-то лучше, счастливее? Я думала, разве я достаточно хороша, чтобы позволить себе что-нибудь другое? Знаете, стать преподавателем в университете или уехать в большой город. Или выйти замуж за преторианца. Или зайти в принцепский ресторан. Да хотя бы отдать свою дочь в частную школу. Знаете, все эти вещи очень простые. Даже слишком простые.

Примеры, подумал я. Равенства и неравенства. Уравнение.

— Мы просто живем, позволяя себе подумать иногда, с чего бы это принцепсы и преторианцы возомнили, что могут обращаться с нами как угодно. На кухнях мы обсуждаем, как ненавидим их всех, а потом молимся нашим богам, чтобы они не отбирали наши дома и детей. И мы не знаем, что нас много. И ничего не делаем, потому что слишком дорожим тем немногим, что у нас осталось.

Голос у нее был звучный, она была искренней, но очень спокойной, изо рта ее вырывались не слова, но почти металл. Она читала их откуда-то, из книги своей души, наверное, если уж прибегать к видавшим виды, пыльным сравнениям.

— Я думала о своей жизни, как о временной трудности, — сказала Дейрдре. — Нужно только потерпеть, а затем я отправлюсь к моей богине, и она простит мне все и прижмет меня к своей груди. Я не считала нужным делать хоть что-то, чтобы жизнь стала другой. Пока не встретила этого человека.

Она указала на меня, и мне показалось, что сейчас разверзнется потолок, а за ним и небо, и молния ударит прямо в меня. Я сделал шаг назад, но Дейрдре смотрела на меня так внимательно, что следующие два моих шага были направлены к ней.

— Он научил меня тому, что нельзя просто смотреть, как проходит твоя жизнь. Что иногда важнее действовать для того, чтобы сделать мир хоть чуточку чище. Что вокруг достаточно мразей, но на любую мразь найдется свой герой.

Голос ее стал еще жестче, и я понимал, что интонация эта обращена ко мне. Я вышел и встал рядом с ней. Двумя руками я сжимал чемодан — ни дать, ни взять неуверенный в себе мужичок в очереди на собеседовании.

Никто, ничто.

Но Дейрдре представляла меня кем-то.

— Бертхольд — мой друг, и я рада, что наши дороги пересеклись. Он научил меня тому, что даже один человек может помочь десяткам других. Он научил меня тому, что все мы можем не только измениться, но и изменить. Он убивал людей, которые с точки зрения закона не сделали ничего ужасного. Но они лишали домов, детей, свободы таких же варваров, как вы. Они были опасны в том смысле, что чувствовали себя вправе делать что угодно со всеми нами. И он уничтожал их, как уничтожают бешеных собак.

Я вынимал их, как вынимают шестеренки из механизмов.

— Он боролся за вас, оставаясь невидимым. Его считают серийным убийцей, и это помогает ему оберегать вас ценой собственной жизни. Если каждый из нас найдет в себе силы сделать все возможное, несмотря на страх, представляете, каких результатов мы можем добиться? Вместе.

Это все не было про меня, я растерялся.

— Теперь я хочу, чтобы он рассказал то, что хранил в своем разуме все это время, пока его считали легендой.

Мальчишка, жевавший жвачку, спросил что-то, но я не расслышал его слов. Если бы Дейрдре не повторила, я бы так и не узнал, что он сказал.

— Как вы поймете, что это он? Тут все просто. Во-первых, лицо его уже кажется вам знакомым, неправда ли? Его портрет вы видели в газетах. А во-вторых, вы ведь знаете, что за отметки он оставлял на мразях, которых уничтожал. Что он забирал у них. Впрочем, почему бы нам всем не спросить у него?

Дейрдре отошла назад, и это было равносильно тому, что она вытолкнула бы меня вперед. Я оказался перед всеми и совсем один. У меня был только чемодан, и больше всего мне хотелось закрыть им лицо. Я откашлялся, потом вздохнул. Раскрыл чемодан и поставил перед собой. Глаза в дешевой выпивке, страшненькие коктейли, мои сокровища, потерявшие ценность, предстали перед всеми.

По залу пронесся шепот. Я понял, что это не слишком хорошее начало. Мне не хотелось смотреть на Дейрдре. Я снова откашлялся и сказал:

— Я делал это исходя из моих убеждений.

Я достал речь, понял, что она глупая и лживая, бросил ее в оркестровую яму и осознал, что у меня в голове ни единой мысли.

— Убеждениям, — повторил я. — Да.

Мальчишка, спросивший обо мне, засмеялся. Я его понимал. Я и сам засмеялся. Это было просто божественно неловко. Затем дверь снова распахнулась, я принял этот факт с восторгом, он позволил мне помолчать еще некоторое время. Часть меня даже желала прибытия полиции.

Но пришел Дарл. В зубах у него была зажата сигарета, выражение его лица излучало равнодушную самоуверенность. А за ним следовала Хильде.

— Хильде, детка! — крикнул я, чем породил среди моих доморощенных биографов слухи о том, что Хильде — моя любовница. К счастью, это недоразумение быстро прояснилось. Первым моим импульсом было бежать ней, но нас разделяла довольно широкая оркестровая яма.

— Бертхольд! — закричала она. На лице ее были и улыбка, и слезы. Я любовался на красивейшую женщину, которой она стала. Я любовался ее длинными, рыжими волосами, ее прекрасными глазами, чудесным, повзрослевшим голосом. У Дарла был самодовольный, неприятный вид. Он закурил новую сигарету, а потом сел в первом ряду и посмотрел на меня требовательно, словно я был что-то ему должен.

Я снова перевел взгляд на Хильде. Она прошептала одними губами:

— Я так скучала.

Но я услышал ее. И эти ее, почти не существовавшие, слова вдруг предали мне сил, страсти, артистичности, которые спали внутри меня, невостребованные до этой минуты.

— Друзья! — крикнул я, развернувшись к залу. Я улыбался. И я решил не лгать.

Но я обещал Дейрдре и не говорить правды. Щекотливая ситуация разрешилась сама собой. Белел валявший в оркестровой яме листок с речью. Он вовсе не был мне нужен, моя Октавия. Я вдруг почувствовал, что могу говорить так, чтобы меня слышали. Ровно как тогда, когда пел песенку про Клементину, только теперь мне на ум приходили не чужие, а собственные слова.

— Я делал это потому, что хочу изменить мир. Я хочу сделать его лучше. Более пригодным для нас всех. Моя подруга, Дейрдре, говорит правду, я просто хотел, чтобы чего-то не было, и вместо этого наступило нечто другое. Как много неопределенности, друзья. Но теперь я знаю все. Я смотрю на вас, и все складывается. Теперь я могу сказать, что я — политический террорист. Посмотрите, за что мы все можем бороться. Как много вещей мы могли бы делать, но не делаем. Как много плохого больше не случится с нами! Друзья, Дейрдре говорила, что люди боятся нечто изменить, но это неправда. Вы все, мы все, очень смелые, мы сильные, и мы способны на такие удивительные вещи, которых принцепсы и представить себе не могут. Нам не нужно жертвовать нашими жизнями, нам нужно жить! Нам не нужно совершать самоубийственные поступки, нам нужно не бояться, потому что мы не слабее. Мы ничем не отличаемся от принцепсов и преторианцев, и более того, мы лучше них, потому что мы не сломались, не забыли. Друзья мои, вы разные, но всех вас объединяет и еще одна вещь — вы достойны большего, мы достойны большего. Безопасности, уверенности, свободы! Забудьте про мои убеждения, они ничто. Люди ценнее убеждений! Люди ценнее всего на свете! Но страны понимают лишь язык силы. Дейрдре права, жизнь, это не трудность. Каждую секунду мы должны не бояться, а жить, не прятаться, а жить, не думать о том, что могло бы быть лучше, а жить, и даже не бороться, а жить. Потому что жизнь это больше, чем бесконечная битва с ней. Если мы и будем бороться, то один раз. И это не будет война, в которой мы с готовностью отдадим наши жизни. Это будет война, в которой мы победим. Потому что мы правы, потому что нам есть, что ценить, потому что мы знаем, за что нам сражаться. У нас есть что подарить тем, кого мы любим — свободную жизнь. У нас есть, чем порадовать себя самих — профессия, образование, безопасность, право присутствовать там, куда нас не пускали прежде. Это очень простые вещи, и за них люди будут воевать.

Я не знал, как в моих словах вообще всплыла война. Я не рассчитывал говорить о ней. Только потом я понял, что когда все было для меня зарево, все горизонт, слово «война» подсказали мне люди.

Оно болталось на их языках, и я снял его.

Они кричали о войне, а я открывал рот. Перечитав эту речь много позже, в одном из учебников, где у нее даже появилось название, я не поверил в то, что все это говорил. В финале я раскинул руки, словно был уверен, что могу даже взлететь.

— Мы с вами, вы и я, не будем действовать так, чтобы потерять наши жизни. Мы будем действовать так, чтобы сохранить как можно больше людей. Потому что я хочу, чтобы никто не погиб. Я хочу, чтобы все увидели, как прекрасна может быть жизнь, когда можно быть уверенным в том, что завтра не отберут твой теплый дом, и дочь, и деньги. Мы найдем оружие, друзья! Пусть смотрят, как меняются времена, пусть думают, что мы никого не обидим. Мы сделаем все так, словно готовы бастовать, но они не будут знать, что мы готовы воевать. Мы найдем себе оружие, и его будет много. И тогда каждый, кто захочет, дойдет до самого Вечного Города, до глотки и сердца Империи. Друзья мои, я хотел только помочь! Только помочь.

Последнюю фразу я повторил тихо, она была обращена уже не к людям, а к распахнутому чемодану, к глазам равнодушным, как небеса.

Кто-кто кричал, кто-то аплодировал. А я раскачивался на пятках, я улыбался, я был опустошен, и в то же время в душе моей прибыло. Я думал, я ничто, а оказалось, что я — бездонный колодец.

Что я действительно все могу. И могу даже больше.

Я не был брендом, как хотела Дейрдре, я не был конвейером для производства аффекта, как она планировала. Я был собой, и я знал, что делать. Полчаса спустя, когда я целовал Хильде в макушку и обнимал ее, а она плакала, люди вокруг мечтали со мной поговорить, но Дейрдре сказала, что мне нужно отдохнуть.

Мне больше не нужно было отдыхать. Мы стояли за занавесом, и это усиливало ощущение спектакля, но все в то же время стало предельно реальным или даже просто предельным. Дарл курил, и в темноте оранжевая искорка его сигареты была маяком. Когда я повернулся к нему, он улыбнулся и сказал:

— Было здорово. Прикольно. Я знал, что тебе нужна девчушка.

— Что?

— Это же шоу, Бертхольд, — Дарл махнул рукой. — Не обойтись без сентиментального момента. Что ты, кстати, наплел про оружие в конце?

Я улыбнулся ему и сказал:

— То, что хочу воплотить. Ты знаешь людей, которые могут мне помочь.

То ли в голосе моем не было вопроса, то ли было что-то другое, но важное, потому что Дарл, закурив новую сигарету, сказал:

— О, я познакомлю тебя с ними.

Я поцеловал Хильде в макушку, не понимая, отчего она так горько плачет.

Глава 21

Я начинал рассказывать шепотом, но по мере того, как вокруг собирались зрители, я говорил все громче. К тому моменту, как я закончил, весь термополиум был забит зеваками, а я стоял посреди зала, в лицах разыгрывая эту великую драму. Я выкрикивал речь, смеялся, изображал героев моего рассказа, и когда я закончил, то мне казалась, словно я вышел из горькой, грязной, жаркой и августовской озерной воды.

А в горле пересохло.

Настоящее встретило меня аплодисментами, и я раскланялся, скрывая неловкость.

— Благодарю! Благодарю, друзья мои! Спасибо вам! Всем вам спасибо!

Октавия смотрела мне в спину, я почувствовал это. Когда я обернулся, она накалывала кусок персика на щербатую вилку.

— Ты такой мальчишка, — сказала она одними губами. Глаза ее улыбались. Я сказал:

— Что ж, прошу прощения. Никого не хотел отвлекать от насущных проблем, бытийных и бытовых.

Люди смотрели на меня, и я вдруг порадовался тому, что они совсем другие, чем те, кто сидел в зале тогда. Не было в них ни усталости, ни страха. Это были новые, свободные люди. Кое-кто из них и не знал никогда, как может быть иначе.

В них было нечто словно бы очищенное и сияющее. Иногда сотрешь пыль с подсвечника и увидишь, как он драгоценен. Таковы были и эти люди. Очистившись от пыли, они казались счастливыми, и оттого золотыми. А может мне так только казалось, потому что я хотел, чтобы все было не зря.

Мы с Октавией их послушали, раздали автографы, узнали о трудностях с работой и с дорогами, о тех же трудностях, что были всегда. И я пообещал, что все решу, я знал, как все решить и знал, зачем.

Потом мы сказали, что у нас частный визит, и мы хотим побыть одни. Однако я знал, что теперь информацию о нашем приезде никак не удержишь в кубике термополиума. Бертильда и ее мать, несмотря на то, что кухня в их заведении была вкусная, явно не гарантировали сохранения тайн.

Мы с Октавией вышли из термополиума и самым достойным образом прошли метров пять. А потом я пустился бежать.

— Что ты делаешь?

— В лесу наше единственное спасение, Октавия!

Я схватил ее за руку, и она побежала за мной. Она смеялась и ругалась на меня, а я советовал ей сберечь дыхание. Мы углублялись в лес, где-то рядом жужжали осы, видимо над нами было гнездо, оно все отдалялось и затихало, ветви царапали мне лицо и руки, но я не чувствовал боли. Мне нравилось бежать, в этом была какая-то особенная свобода. У меня в груди был пожар то ли от скорости, то ли от радости. Мы с Октавией остановились, когда нам перестали встречаться дома. Она раскраснелась и смеялась, так что голос ее ударялся о верхушки деревьев. Я тоже смеялся, но тише. Я был рад, что еще могу почувствовать себя ребенком. Я был рад, что способен на что-то забавное.

Пару минут мы с Октавией стояли, прислонившись каждый к своему дереву и смотрели на россыпь белых лесных цветов, чьего названия не помнил. Пахли они одуряюще хорошо. По ветке, золотистой от солнца, пробежала быстрая настолько, что реальность ее природы была оспорима, белка. Это был пронзаемый солнцем лес, так что каждая паутинка превращалась в серебро.

Я подался к Октавии, прижал ее к дереву и поцеловал. Она ответила мне с подростковым отчаянием, потом отстранилась от меня, глаза у нее оказались мутные от бега, она глубоко вдыхала.

— И что ты наделал? — спросила она. — Ты же помнишь, что так начиналась страшная история Марциана?

— И не одна, — сказал я. — Но мне показалось, что необходимо запутать преследователей.

— У нас не было преследователей.

— Таким образом их и не появится. Кроме того, мы с тобой сможем погулять.

Октавия посмотрела назад, в глазах у нее отразилась определенная тоска. Она сказала с каким-то философским, а конкретнее стоическим принятием ситуации:

— Я думаю, что мы вряд ли быстро найдем дорогу обратно.

Но я-то ее хорошо ее помнил. Лес был испещрен тропками, тонкими дорожками, которые Октавия даже не замечала. И она еще удивлялась, что принцепсы проиграли войну.

Я знал, какую выбрать, словно у меня в голове эти спутанные нити распрямлялись и вели к ясному финалу. Примерно так, наверное, и было. Знание приходило легко, как полузабытая мелодия ложится под пальцы, когда касаешься клавиш.

Я ходил этими тропками, когда был был ребенком, когда был убийцей, когда у меня не было дома, когда я стал солдатом. Я думал, все забыто, а на самом деле вовсе нет.

— И что ты решил? Насчет этой… вещи, — спросила Октавия.

— Смешно, что ты называешь это вещью.

Я еще помолчал, не стоило спешить с ответом. Я чувствовал суеверный ужас перед тем, что хотел сказать. Однако, нужно было иметь смелость признавать за собой определенные глупости.

— На самом деле я думаю, что оно само нас найдет.

Октавию передернуло, выражение отвращения на ее лице снова засвидетельствовало мне, что страх и неправильность чувствовал не я один, и к тому же не единственный раз.

— В таком случае, мы здесь совершенно зря, — сказала Октавия. Она попыталась скрыть нервозность, но у нее не вышло. Наверное, потому что чужие люди за ней не наблюдали. Я хотел успокоить ее, сказать что-то простое и оптимистичное. Но вместо этого пожал плечами и сказал:

— Если бы оно хотело нас, то, думаю, неважно, где бы мы были в этот момент.

Ощущение, исходящее от этой штуки, нельзя было назвать ни могуществом, ни силой. Оно было, совершенно точно, голодно. Больше у него не было никаких качеств.

Неутолимый голод — черта этой земли. И хотя я никогда не слышал о подобных существах, я был уверен, что край этот способен выпустить их.

Мы с Октавией, не сговариваясь, закрыли эту тему. Мы болтали о Гудрун и Гюнтере, Октавии они понравились, хотя она смущалась Гудрун и ее неприязни. Мы смеялись и шли обратно, туда, где были люди, и лес хоть чуточку редел. Я почти забыл об обороненных мной фразах, развеселился и радовался до того, как нечто мгновенно изменилось.

Страх сковал меня, причина его была не во взгляде извне, но в изменениях. Я почувствовал дыхание осени — холодное, пряное. Тропки изменили свой ток, и я уже не понимал, где нахожусь. Затихли насекомые, поднялся ветер. Мы были в месте и времени, где все умирало. Листья, скукожившись как одинокие дети, из золотых становились серыми. Они хрустели под ногами, и целые ворохи их поднимал ветер.

Где-то далеко я слышал скрип, то ли старые качели, то ли совсем разболтавшаяся калитка. Я попытался привести все в надлежащий вид, однако ничего не вышло с первого раза, затем со второго. Третья попытка погрузила меня в панику. Октавия вдруг прижалась ко мне, уткнулась носом мне в грудь, крепко обняв, и я понял, что она тоже видит, как изменился мир.

— Аэций, что происходит?

Я не знал. Всеми силами я пытался вернуть себе контроль над реальность, но глубокая, ветреная осень, все более одинокая с каждой секундой, поразила лес.

Я не понимал, лучше двигаться или стоять на месте. И поэтому я решил, что идти вперед все же предпочтительнее, потому как есть народная мудрость, растиражированная мелодрамами и студенческими вечеринками, рекомендующая делать скорее, чем жалеть о несделанном.

— Где мы?

— Там же, где и были, — сказал я уверенно, однако внешнее здесь превалировало над внутренним. Мы шли вперед, и я делал вид, что знаю, куда мы двигаемся, хотя это было чистым милосердием по отношению к Октавии, не имевшим ничего общего с реальностью. Я обнимал Октавию за плечи, мы шли, словно крепко поддатые, хорошо отдохнувшие люди. Предельная напряженность в какой-то момент перестает отличаться чем-либо от расслабленности — координация тоже теряется, в глазах тоже плывет.

Если бы я знал, куда нам бежать, мы бы уже бежали. Но не было резона прилагать силы к чему-то наугад, они могли пригодиться нам для достижения конкретной цели.

— Не бойся, — сказал я. — Это все мир. Он так делает.

— Ты не чувствуешь, что на нас кто-то смотрит? — спросила Октавия неожиданно спокойно. Она кусала нервные, вишневые губы. Она готова была заплакать, но голос ее этого не выдавал.

Я чувствовал. Ощущение это нарастало, как шум в ушах, когда страх становится нестерпим. Я дрожал, и она дрожала. А кто-то смотрел на нас и даже не забавлялся. У кого-то был голодный, зубастый рот.

А потом я услышал мычание, была в нем даже своя мелодия, словно кто-то хотел спеть песенку, но не знал никаких слов. Мелодия у него тоже не очень получалось. И я этого кого-то знал, но как давно его не было.

Голос моего маленького брата был далекий и искаженный, словно бы рот его был чем-то набит. Землей, ну конечно. Мы шли по краю рыжего оврага, и я знал, что он там, мой маленький брат, и что на него запрещено смотреть.

— Тит, — позвала Октавия. — Тит, подожди!

Она рванулась вперед, но я перехватил ее, приподняв с земли, прижал к себе. Ее мертвый брат, мой мертвый брат. Мы были едины, как никогда, и как никогда разобщены.

— Нет, Октавия.

Пространство было особым — насыщенным смертью. Я думал, что не удержусь, наклонюсь к оврагу, загляну туда, чтобы увидеть его еще раз.

Мой маленький брат, мой Младший, мычал песенку, которую пел ему я. За кромкой рыжего оврага в холоде и на земле, он был, существовал в каком-то виде.

— Тит, — повторяла Октавия. — Тит, Тит, Тит!

А мне пахло яблоками вместо всего, что Младший мог бы мне сказать. Легкий как игрушка, брошенный в овраге, совсем один. А я качал бы его на самом краю, как тогда не успел. Песенка и не заканчивалась, и не длилась — замершая пара нот. Я не отпускал Октавию, хотя она уже не упиралась после первых, отчаянно диких движений, замерла у меня в руках, и только губы ее шевелились, казалось из ее горла вырывается песенка.

Осенние сладости, карамельные яблоки, думал я, леденцы и тыквенные пироги. Хорошее время осень, неплохое ведь. Кисловатая нежность сухофруктов, поздние, маковые рассветы, Ночь Пряток и подготовка ко Дню Избавления.

Не только смерть, не только смерть. Не только место для тех, кто откуда-нибудь не вернулся.

Скрип становился все яснее, все реальнее, и от него даже было некоторое облегчение. Он, по крайней мере, не производился существом, которое было некогда живым, и которое я любил.

А оно любило меня. Что с ним теперь никто знать не может, если только не смотреть в овраг. А в овраг смотреть нельзя, думал я, потому что никто не знает, кто оттуда в ответ тоже посмотрит.

Мы шли, но Октавию я не отпускал, крепко держал за руку. Она утирала слезы вины, а не утраты. А мне хотелось плакать от утраты, но не от вины. Однако надо было идти по краю.

Перед нами была детская площадка — как колечко у леса на пальце. Скрипели качели, и кто-то на них сидел.

Октавия затормозила, стала упираться.

— Нам туда не нужно, — сказала она. А я спросил:

— Тогда куда нам?

В следующий раз, когда я взглянул на площадку, качели качались сами по себе. Скрипели цепочки и петли — старый, растревоженный ветром механизм. Горка и песочница, и лесенки, на которых можно висеть, все ржавое, хотя когда-то и было цветное.

Окруженный враждебным лесом уголок детства.

— Смотри, — сказал я. — Это единственное чем-то отличающееся от всего остального пространство. Значит, нам туда нужно, потому как иначе зачем оно здесь?

— В качестве приманки для людей вроде тебя.

— Глупости, — сказал я. — Оно смотрит не отсюда.

— Оно сидело там.

— Но смотрит не отсюда.

— Что за глупости, Аэций?

Мы почти ругались, но наши голоса, громкие, взвинченные, помогали нам обоим оставаться в себе. Песенка моего брата теперь слышалась лишь отдаленно. Мы прошли овраг, а он остался там. Что могло случиться, если бы я взглянул на него? Мне безумно хотелось вернуться, хотя я и знал, что поступил правильно. Это не мой брат.

Это ничей не брат.

Во всяком случае, я бы хотел так думать. На детской площадке было пусто, ветер здесь оказался почти сшибающий с ног, он нес вперед листья вместе с песком. Качели все еще поскрипывали, и я их остановил. Металл был холодный на ощупь, но в то же время нес отпечаток чьего-то прикосновения. Я не знаю, как я почувствовал это — ни тепла, ни запаха, ничего не осталось от существа их не имевшего. А что-то другое было. Октавия стояла рядом, ветер трепал ее платье, кидал ей под ноги песок. Она смотрела на небо, по которому быстро путешествовали тучи. В нем не осталось ни точки, этот ветер не дозволял птицам летать. Я крикнул:

— Иди ко мне! Я не хочу, чтобы ты была далеко!

Она метнулась ко мне, схватила за руку, а затем указала влево. Я увидел здание. То ли школа, то ли приют, то ли вовсе детский сад — двухэтажное строение под неприветливым небом, с разноцветными классиками на дорожке и занавесками с цветами на окнах. Самую малость кукольное. Оно пробудило во мне какое-то давнее не то воспоминание, не то ощущение, однако смысл его оказался надежно закодирован временем и переменами, которые оно несет. Птицы сидели на подоконниках, неподвижные и не издававшие ни звука. Нет, я не знал этого места, никогда прежде его не видел. Это было чужое воспоминание, а может и не воспоминание совсем.

Когда мы подошли ближе, птицы раскрыли клювы, но из глоток их не вырвалось ни звука. Птицы, у которых забрали голоса. Они взлетели, и ветер закружил их.

— Ты считаешь, нам нужно продолжать делать глупости? — спросила Октавия. И все же она не останавливалась. Открытые пространства страшнее, чем нечто ограниченное и просматриваемое. А потом я почувствовал, что оно стоит за нами. Обернувшись, я очень хорошо понял, почему Манфред сказал, что это был плачущий человек с опущенной головой.

Наверное, когда-то это действительно было человеком. Из-за неестественно широкой пасти, голова у него была опущена, а по щекам бежали ручейки темной слизи, пачкали старую одежду. У этого была одежда — грязный свитер и порванные на коленках штаны. Вполне нормальная одежда, ничего особенного. И, наверное, это было самое жуткое.

Оно раскрыло свой рот, и я это увидел. Раскрытая пасть оказалась прозрачной. В ней отражались деревья позади. Они были черно-белыми, все стало таким, словно прошло через какой-то фильтр, и все дрожало, как отражение на потревоженной воде. На светлом небе мигали крохотные звезды — я легко все увидел, вот такая была большая пасть. И за ней вовсе не было видно, есть ли у этого лицо.

Мы с Октавией, конечно, побежали. И если я думал, что мы были быстрыми в первый раз, я, конечно, фатально ошибался.

Мы были быстрыми только сейчас, впервые, наверное. Вслед мне неслось мелодичное мычание моего брата.

Мы пробежали по разноцветным классикам, по рисункам мелом на асфальте, солнышкам и собачкам, по скользким ступенькам. Я распахнул дверь, чтобы Октавия шмыгнула внутрь, а когда оказался в помещении сам, мы вместе навалились на дверь, и я задвинул тяжелый засов. Дыхание сравнимо было по сложности его исполнения, наверное, с первой поездкой на велосипеде — я никак не мог придать ему нужный ритм, и мне казалось, что я вот-вот упаду. Я был способен выдерживать довольно большие нагрузки, однако отчаянный страх сбивал сердечный ритм, делая меня слабым.

Дверь была тяжелая, засов железный. Мы оказались в длинном, пахнущем хлоркой и мелом коридоре. С одной и с другой стороны были длинные ряды железных синих шкафчиков. Они блестели от солнца, льющегося из высоких окон. Блестел и пол — хорошо начищенный, белый. Я узнал этот пол — он остался прежним. Не было раньше ни индивидуальных шкафчиков, обклеенных наклейками, ни светящихся квадратов люминесцентных ламп, ни стенда с позолоченными кубками, ни железного питьевого фонтанчика. Все было проще, беднее. Но пол этот я драил много раз, он был и остался тем же самым, пережил ремонт, наверняка и меня переживет. Я помнил каждую щербинку на нем.

Мы с Октавией были в моей школе. Я не узнал ее фасад, а внутри все стало очевидно. Это было хорошее ощущение, как решенная задачка. Я даже едва не засмеялся над собой. Как можно было не узнать место, куда приходилось отправляться каждый день. Наверное, дело в том, что его не должно было быть здесь. Как и нас. Разрушенный порядок, разорванные последовательности.

— Что ж, — сказал я. — Я ведь хотел поводить тебя по местам моей юности. Это моя школа.

— Она должна быть за двадцать километров отсюда.

— За восемнадцать. Но действительно.

— Ты понимаешь, что происходит?

Я, пожалуй, как никогда ясно осознавал, что я в жизни своей ни разу не понимал, что происходит. Обычно это мне не мешало.

— Это существо…

— Не знаю. Понятия не имею, что это. Никогда о таких не слышал. У нас нет легенды о пастях, которые пожирают людей и пугают детей. Или наоборот. В любой последовательности.

— Ты просил твоего бога направить тебя.

Я закурил. В этом, несмотря ни на что, было особенное удовольствие или, как я сказал бы, будучи ребенком, кайф. Много лет прошло с тех пор, как я в последний раз здесь был. Все изменилось, и я вполне осознавал, что я взрослый человек, а кроме того император, да и само мое присутствие здесь нарушало конвенциональную реальность, однако курение в коридоре все еще воспринималось, как жгучий и отчаянный бунт.

Надо же, этому месту даже не обязательно было существовать, чтобы я ощутил себя очень плохим.

Я посмотрел на Октавию. Ее колотила дрожь непонимания, я же, несмотря на страх, скорее признавал вероятность беспорядочных перемещений между точками в пространстве. Пространство и время — конструкты, разметки в слабом человеческом разуме.

Октавия вдруг толкнула меня.

— Ты не будешь думать о метафизических категориях, пока рядом с нами чудовище!

Она хорошо меня знала. Я склонен был уходить в абстракции, чтобы не чувствовать страха. Это было полезное умение, однако в этой ситуации стратегия скорее вредила. Я развернулся к двери. С виду все было спокойно. Я смотрел на засов так, словно взгляд мой был взглядом камеры. Мне казалось, что оператор фильма ужасов обязательно крупным планом взял бы эту массивную дверь, охваченную тишиной и бездвижностью. А затем что-то треснуло бы по ней, что-то билось бы в нее всем телом, что-то стремилось бы сюда.

Однако я был лучшим сценаристом, чем жизнь. С виду все оставалось спокойно.

— Надо подумать, — сказала Октавия. — Почему мы сюда попали? Это как-то связано с тобой, если уж это твоя школа. Может быть, твой бог направил тебя куда-то не туда?

— Нет, — ответил я. — Он направил меня самым правильным путем из всех.

— То есть, самый правильный путь состоит в том, чтобы стать закуской для твари?

В этот момент свет немного померк, и сначала я даже не понял, почему, а спустя полсекунды раздался удар. Оно билось не в дверь, а в высокое окно. Оно прижалось к нему пастью и било по стеклу головой.

Тогда я понял, что если оно и было человеком, то теперь просто пользуется человеческим телом. В этом движении не было никакой человеческой воли. Оно снова бросило это тело вперед, и я увидел пятно крови на стекле. А потом я понял, что сейчас начнется еще один забег.

Мы бежали по скользкому коридору, слушая мерные удары.

Оно просто пользовалось человеком, словно надело его, как перчатку, и тело оказалось не по размеру, скорее неудобным. Мне чудилось, что кто-то долбит по окну молотком, и я обрадовался качеству стекла. Октавия поскользнулась, но я успел ее удержать. Оно было глупое, а может у него просто не имелось разума для того, чтобы измерять его в таких категориях. Эта штука ничем не пыталась разбить окно, не умела разогнаться. И, конечно, я был этому рад.

Я знал это место, и хотя многое здесь изменилось, ноги сами несли меня в столовую. Октавия не спрашивала, куда мы бежим, она доверяла мне, а я оберегал ее. Нам нужно было оружие, по крайней мере какое-то. Даже если не знаешь, поможет ли тебе нож, все равно намного лучше иметь его при себе. Эта ничем не подтвержденная мудрость меня утешила.

Я не слышал звона стекла, зато вокруг меня вдруг стали раздаваться детские голоса.

— Ты чего, чокнутый?

— Эй, а ну иди сюда!

— Ты же обещала!

Казалось, это были нитки, выдранные из полотна разговора, случайные слова чужих людей. Я не узнавал голосов, не видел лиц. Иногда вокруг, так что и не поймешь, кажется или все взаправду, мелькали тени, силуэты детей. Девочки с хвостиками, мальчишки с рюкзаками — подвижные или понурившиеся. Я пробегал мимо слишком быстро, чтобы рассмотреть лица.

Хлопали шкафчики, кто-то смеялся, затем звенел звонок. Бежать вдруг стало очень легко, словно ноги сами меня несли. Я все чаще видел силуэты детей, сначала они были черно-белыми, затем стали цветными. Мы с Октавией старались с ними не столкнуться, инстинктивно, не отдавая себе отчета в том, чего боимся. Одного мальчишку, поднимавшего учебник, я обогнуть не успел. Он был полупрозрачный и неощутимый, я прошел сквозь него, как сквозь воздух, и я даже не обернулся, потому как сомнений не было — он поднял свой учебник и пошел по своим делам.

Это была параллельная жизнь, нормальная жизнь. Я не знал, происходит это сейчас или происходило когда-то, или еще произойдет. Шумная школа была рядом, и в то же время оставалась далеко. Я подумал, что мы словно насекомые, незаметные, почти не существующие, на нас никто не обращает внимания. От мысли этой мне стало бы тоскливо, если бы эмоции мои не отключились, как это бывало иногда. Нужно потянуть за рычаг, и ток пропадет, генератор перестанет работать. Станет спокойно и пусто, можно будет подумать.

Октавия этого не умела, оттого и бежала она медленнее, и дышала тяжелее. Я схватил ее за руку, чтобы больше не отпускать.

В столовой оказалось шумно. Там была толпа, и в то же время никого не было. Кричали дети, их голоса словно скрадывала толща воды, и они добирались до нас приглушенными, искаженными. Гремели подносы, поварихи мотали половники в супе. Как много людей, думал я, и некому помочь. Я не понимал, зачем мне видеть все это — не мои воспоминания, не мои времена, не часть меня.

И в то же время мы оказались здесь по какой-то причине.

— Хаос — тоже вид порядка, ведь ничего, кроме порядка нет, — говорила какая-то девочка. — На самом деле все — порядок.

Я не был с ней согласен, но в то же время слова ее меня подбодрили. Бежали мы несколько бестолково, то и дело натыкались на стулья, а я едва не врезался в дверь кухни, железную, тяжелую, с глазом круглого окошка посередине. Хромированная сталь блестела от света, тени носились туда и сюда, они тоже спешили, но не так, как мы.

В длинных ящиках обнаружились ножи на цепочках — меры предосторожности столь же изысканные, сколь и бесполезные. Я отодрал тесак от цепочки, Октавия, упершись ногой в столешницу, пыталась освободить нож для себя. Мы были нервные, движения у Октавии стали смешные, мультяшно-суетливые, и она громко ругалась, чего я от нее никак не ожидал.

В конце концов, когда ножи оказались у нас, мы повернулись друг к другу, сверкнули лезвиями. Освобождение оружия было как передышка, шанс отдышаться, и мы оба были расстроены понимая, что отдых окончен.

— Пойдем, — прошептал я. — Здесь лучше не оставаться. Мало пространства для маневра.

— И запах не самый приятный.

Точно. Пахло прогорклым маслом и пресной едой. Когда мы вышли из кухни, столовая уже опустела. За широкими полосами окон виден был осенний двор — футбольная площадка, искусственно-зеленый газон и склонившиеся к нему, погрустневшие от тяжести осени деревья. Дул ветер, срывая с ветвей листья, почти стерлась разметка на площадке, а кустарники давно стоило бы постричь. Пейзаж был так обветшало красив, что сердце мое обрадовалось ему. На секунду я остановился. Корабли облаков, плывшие по небу, качал надвигающийся шторм. Ровно в тот момент, как начался дождь, я услышал:

— Я просто хочу умереть!

Говорила девочка, в голосе ее были слезы. Неожиданно, фраза повторилась. Затем еще раз, и еще раз. Большое, чужое, пустое пространство оглашалось этим отчаянным воплем раз за разом.

— Ты слышишь? — спросил я Октавию.

— Не в первый раз.

Фраза крутилась, увеличивалась и уменьшалась, словно кто-то регулировал громкость телевизионной передачи. А потом я увидел, что оно стоит перед одним из окон. Голова повисла, руки безвольные, как веревки. Оно прошлось мимо под дождем, а девочка все говорила и говорила, что хочет просто умереть.

Я вовсе не был с ней согласен. Жизнь — величайшее сокровище, и я не променял бы ее на спокойствие, которое обещает готовность умереть в любой момент.

Оно снова остановилось, замерло на полминуты, и я смотрел на него, как завороженный. Однажды я так же смотрел на бога Октавии и не мог двинуться. Потом оно вдруг опустилось на четвереньки, рванулось вперед, то ли как почуявшая добычу собака, то ли как брошенная вещь. Движение это было странное, нелогичное, и оттого пугающее.

— Я просто хочу умереть!

В голосе этой девочки не было никакого настоящего желания. Скорее всего она переживала из-за домашней работы или ссоры с родителями, или еще чего-то в этом роде. Это были легкие слезы.

Но сама фраза говорила о чем-то, поэтому повторялась и повторялась, как записанная на пластинку. Октавия потянула меня за руку, и я вспомнил, что нужно бежать. Оно вдруг свернуло за угол, и я подумал, даже страшнее не видеть его. Отчасти мне хотелось последовать за ним. Видимый враг уже не всесилен, по крайней мере не вездесущ.

Вслед нам неслась все та же фраза. Подсказка, подумал я. Но я не чувствовал в ней своего бога. Кто-то другой пытался поговорить со мной.

Я хотел послушать его, но в голове стучала кровь. Теперь Октавия бежала впереди, тянула меня за собой.

— Влево! — говорил я.

— Теперь направо! До конца коридора!

Мы бежали в спортзал. Я рассудил, что там достаточно места для маневра и нет окон. Это значило, что, по крайней мере, оно не увидит нас, а мы его увидим. И у него будет только один способ войти — через дверь. В зале пахло резиной, футболками, нуждавшимися в стирке, и еще чем-то нестерпимо школьным, что и определить было никак нельзя. Я закрыл дверь, перетащил к ней несколько спортивных снарядов, смело встретил критику Октавии.

— Не очень надежно.

— Хочешь скакалкой перевяжу?

Зал был просторный, с ним почти ничего нового не сделалось. Может, ремонт до него не добрался, а может помещение это всегда было вполне сносно. Воспоминания об уроках физкультуры на меня не нахлынули, однако некоторую приятную ностальгию я испытал.

— Эта фраза, — сказали мы с Октавией одновременно, переглянулись, затем снова уставились на дверь. Я сел на мат, запрокинул голову, посмотрел в потолок, но долго таким образом функционировать не смог. Внимание мое снова, как магнит, притянула ручка двери. А если оно придет?

Тогда нужно будет его встретить. Хорошо, что остались еще на земле очевидные вещи.

— Это была подсказка, — сказал я. — Но не от моего бога. Это вообще не его игра. Я совершенно его не чувствую. И все же нам что-то пытаются сказать.

Мы замолчали. Я рассматривал тесак. Свет в его начищенном лезвии закруглялся, превращался в маленькое солнце. Я рубанул им мат, искусственная кожа легко разошлась, явив миру белую набивку.

А потом Октавия вдруг вскочила, принялась ходить из стороны в сторону.

— Аэций, вспомни, как оно выглядело.

— Очень страшно.

— Да, спасибо, но тем не менее. На нем были брюки и свитер. Такая обычная одежда.

— И оно просто использует это тело. Думаю, оно мертво.

— А я думаю, что не совсем! — воскликнула она. Глаза ее засветились неожиданным вдохновением.

— Ты видел, что в его пасти? А помнишь, что говорила Санктина. Об измерениях между мирами, о царствах богов.

Я помнил, даже мог дословно воспроизвести, но Октавия не дала мне этого сделать, продолжила.

— Возможно, это человек, который попал в дыру в мироздании! Он просто хочет умереть!

— Я не уверен, что ему в этом можно помочь.

— Я думаю, он и сам этого не знает. Просто хочет!

Он говорила с восторгом маленькой девочки, решившей непростую задачку. Или студентки, которая сумела обосновать свою научную работу надежным образом.

А потом до нас обоих дошел весь ужас этой ситуации. Это даже не было существо. Точка в пространстве, проглотившая человека с его судьбой, его душой, его звездами. Оно выскребло его, выскоблило, а тело осталось. Не больше, чем костюм. Оно использовало его, чтобы передвигаться и пожирать. Разумное настолько же, насколько коацерватная капля.

А душа того человека была вокруг нас.

Октавия подошла ко мне, обессиленно села рядом. Я думал, что если узнать, что это такое, станет легче.

А на самом деле стало даже страшнее.

— Никогда ни о чем подобном не слышал, — сказал я. А потом подумал, может этого на памяти моей не было. В Бедламе всегда пропадало множество людей. Отчего бы и такому способу не существовать. Этого уже никто знать не может. А если и мы тоже никому не расскажем?

Октавия вдруг крепко взяла меня за запястье. В другой ее руке был нож. Она вся дрожала.

Я сказал:

— Мы убьем его. То есть, не то чтобы выйдем на охоту прямо сейчас. Подождем его здесь, а потом убьем.

Она сказала:

— Если только это возможно.

И тут же засмеялась:

— Зато мы нашли дыру в мироздании.

Глаза у нее были красными, и она шмыгнула носом. А потом вдруг зашептала быстро-быстро:

— А если мы умрем?

Я покачал головой, но прежде, чем я что-либо успел сказать, Октавия добавила:

— Я люблю тебя, Аэций. Люблю тебя и ни о чем не жалею.

Она поцеловала меня в губы, а потом отодвинулась, словно мы были чужие люди. Мы оба снова посмотрели на дверь.

— Расскажи мне еще. Давай отвлечемся.

Я открыл кран, и воспоминания полились беспрепятственно, словно теперь их вообще ничто не сдерживало. Это было даже хорошо.

Наверное, вся жизнь перед глазами пролетала, но я без труда остановил ее на нужном моменте.

Глава 22

Народ воров справедливо считают плутами, презирающими законы. Однако более верных своему слову людей в личных, человеческих договоренностях мне встречать не приходилось. Это милосердные, смелые люди, созидающие намного больше, чем разрушающие. Они пылкие враги, но преданные друзья.

Они не жестоки, однако понятия о добром и злом у них столь сильны и ярки, что иногда они кажутся слишком пламенными воинами. Их намного меньше волнуют материальные ценности, чем принято считать. Красота, в конце концов, духовная пища, они не наживаются на ней, не ищут богатства. Большинство воров, которых я знал, пребывало в грезах столь прекрасных, что я часто жалел себя — ведь я и представить не могу подобной красоты.

Впервые я столкнулся с ними близко, когда Дарл устроил мне поездку в Дакию, край этого народа. Воры с древних времен вели кочевой образ жизни, не задерживаясь на одном месте подолгу. Они исполняли желания богини, а затем двигались дальше. Во времена, предшествовавшие моему воцарению, они путешествовали по окраинам Империи и по иным царствам. Сердце Империи, однако, было для них закрыто. Столицей их народа считалась Дакия, она же и была единственным их городом. Обустроенным, впрочем, не в пример лучше Бедлама.

Прежде я видел воров, даже разговаривал с ними — они имели свои связи среди бездомных, искали тех, кто может предоставить им информацию о местонахождении чего-то красивого. Они всегда были мне интересны, однако я не имел возможности пообщаться с ними близко.

Поэтому, конечно, я был вдохновлен перспективой. В то время горизонты стали ближе, меня воодушевляло почти все. Я готовился к действию, я был как зверь за минуту до броска — все время напряжен, однако это оказалось приятное чувство, оно разливалось по мне, как огонь. У меня уже были свои доверенные лица, среди них оказались как бывшие военные, так и люди, с виду совершенно не приспособленные к такой работе. Одной из таких была госпожа Эрмелинда. Это была старая дева, посвятившая свою жизнь работе в детской библиотеке. Подпольно она торговала книгами, с ней была хорошо знакома Дейрдре. Эта спокойная женщина с привычкой до красноты мыть руки после еды и жутковатой подозрительностью, продемонстрировала внезапно удивительные тактические способности.

Восстание, которое казалось вам, принцепсам, стихийным, было тщательно спланировано. И к тому времени, как Дарл соизволил связать меня с нужными людьми, наш план был уже готов, а кроме него имелось несколько дополнительных, способных вступить в действие, если что-то пойдет не так.

От карт и цифр, маршрутов, тактик у меня гудела голова. Я никогда не справился бы сам, моя Октавия, но у меня были надежные помощники. Впрочем, не буду преуменьшать плоды моего собственного труда. Я всегда хорошо справлялся с построением планов, а моя любовь к играм в войну нашла тогда вдохновляющий выход.

Много после я понял, что такое война в самом деле. Но упоение тех первых разработок, вдохновение, подобное, наверное, тому, что ты испытываешь от своих монографий, было, пожалуй, одним из самых лучших чувств во всей Вселенной.

Нам не хватало лишь оружия. Не хватало реального материала, чтобы воплотить то, что родилось в нашем воображении на реальном городе, а затем во всей стране.

Скажу сразу: ничто не пошло по плану, нам пришлось перешивать все на месте, но, история свидетельница, мы справились и с этим.

Когда я попал в Дакию, я был полон радости и предвкушения, мне нравилось все придуманное нами, и я почти забыл о своих страхах, мне больше не мерещился отец, и мое право на существование был эмпирически подтверждено.

Дейрдре в то время носила Мессалу, она была на пятом месяце. Часть меня надеялась, что она носит моего ребенка, я ухаживал за ней и радовался ее состоянию. Сыновья ведьм всегда наследуют народ отца, оттого я быстро убедился, что Мессала не имеет ко мне никакого отношения, однако чувства мои к нему всегда были теплыми. Он был моей надеждой того времени, и я все равно отчего-то радуюсь, что он есть на свете.

Дарл казался мне каким-то мрачным, хотя периодически он, с кошачьим любопытством, наведывался к нам и что-то себе выяснял, война явно его не увлекала. Он курил одну сигарету за другой и думал о чем-то своем. Однако, когда я напомнил Дарлу о его обещании, он взялся за дело с энтузиазмом. Ему понадобился месяц на то, чтобы договориться с людьми, которые могли нам помочь.

В то время это были единственные воры, которые совершали громкие преступления в Вечном Городе. Да ты прекрасно знаешь их, это были истероидные, блестящие грабители, скорее они отдали бы руку на отсечение, чем позволили бы своему преступлению остаться анонимным.

Они называли себя «Кукушкины дети», и ты, наверняка, читала о них в газетах. Это они ограбили музей на Палантине, они вырвали драгоценности с тысячелетней историей из лап Делминионского музея. Список их преступлений простирается и еще дальше, так что ты наверняка припомнишь каждое.

Это были звезды в мире преступности, незабвенно яркие, своего рода гении. Если бы они делали на том же уровне нечто легальное, им без сомнения вручали бы премию за премией. В преступной среде это особый шик — они могли позволить себе подписываться под каждым своим преступлением, потому как были неуловимы.

Дарл отзывался о них с некоторым восхищением почти мальчишеского толка, чего я прежде от него никогда не слышал. Он помогал им пару раз, выступал в роли разменной монеты (он умел делать это так же легко, как и оставлять эту роль другим), однако не попался ни разу, что помогло ему снискать у них некоторое уважение.

Я наслаждался минутами его человечности, когда Дарл рассказывал о «Кукушкиных детях».

— Это люди, — говорил он. — Особого толка. Они не скучные.

— Ты хорошо с ними знаком? — спросила Дейрдре.

Дарл пожал плечами.

— Они объяснили мне что делать, и я сделал. Еще я с ними спал. Достаточно?

Я засмеялся. Мы в этот момент как раз заехали в Дакию. Сейчас Дакия — ощерившийся новостройками город, где можно найти многое, а может даже почти все. Он красив и современен, вполне пригоден для жизни и мало чем отличается от италийских городов. Народ Дакии разумно распорядился своей свободой, а может дело было в том, что у них лишь один город, в который они вложили все свое рвение, все желание по-человечески жить.

Тогда же это было совсем другое место. Никогда прежде я не видел столько машин. Дешевые, старые, новые, кое-где проржавевшие, ухоженные, разбитые — машины любой судьбы, всех бед и радостей. Для воров всегда была важна мобильность, способность быть сегодня здесь, а завтра там. Далеко не каждый из них имел свой дом, но почти каждый — машину. Автомобили были в хаосе припаркованы, рядом частенько валялись набитые добром хозяйственные сумки. Мне показалось странным, что они так легко оставляют свои вещи. Воры, моя Октавия, не воруют друг у друга. У меня сразу же сложилось ощущение, что людей здесь больше, чем я вижу. Когда мы вышли из машины, оно подтвердилось периодическими столкновениями с невидимыми ворами, их голосами. Казалось, я в городе полном призраков.

Было грязно, неаккуратные островки газонов покрывал слой упаковок и коробок. Валялось много мусора из-под импортных закусок и сладостей. Надписи на чужих языках были как насекомые, ползающие под ногами: непонятные, по-своему даже неприятные.

Было множество дорог, к которым я не привык в Бедламе, и почти не было деревьев. От этого я почувствовал себя как-то неуютно, словно бы я был слишком раскрыт для чужих глаз. По дорогам со звоном двигались старенькие, покачивавшиеся трамваи с растянувшейся по ним рекламой, фырчали автобусы, своей дорогой следовали троллейбусы. Обилие транспорта меня почти испугало. Я почувствовал себя диким. Впрочем, в этом была своя правда — я ведь вышел из леса в самом прямом смысле этого слова.

Дейрдре поморщилась, затем сказала:

— Все равно лучше, чем Бедлам.

— Одно и то же, — сказал Дарл. Дакия была похожа на огромный рынок — всюду были ларьки, сидевшие на раскладных стульях перед сумками с товаром продавцы. Дарл самым естественным образом обменял сестерций на вонючие парфянские сигареты и закурил.

Мы шли сквозь человеческое море. Люди торговались, ругались, покупали вкусно пахнущие лепешки в магазинчиках с женскими латинскими именами. Чужой язык — нежно-шипящий, с протяжными гласными, зачаровал меня. Это были бедные люди в блеклой одежде, однако из сумок их выглядывали ювелирные украшения, картины, редкие книги, драгоценные камни. Они не жалели денег на красоту, и это меня восхитило. В них было нечто отчаянное, самоотверженное. Вместо деревьев здесь всюду возвышались башни электропередачи, похожие на соломенных кукол, исполненных в металле. В уличных термополиумах обедали преторианцы, они сидели за пластиковыми столиками и курили сигареты. Даже преторианцы казались мне какими-то иными, хотя форма у них была та же, повадки словно бы отличались. Всюду была реклама — иногда на латыни, иногда на языке народа воров. Были жестяные заборы, разукрашенные надписями и рисунками, иногда очень талантливыми. Я видел и множество художников, они творили портреты и пейзажи. Мне стало странно от мысли, что люди покупают портреты не для себя.

Дарл рассказывал, что они скармливают красоту своей богине. В том, чтобы отдать ей собственный портрет было нечто не только жертвенное, но и сходившееся в моей голове отчего-то не то с самоубийством, не то с людоедством. Всюду меняли валюту и курили импортные сигареты. В людях здесь была и свобода, и какая-то особая безысходность нищеты, не замкнутая в стенах лесах, но рассеянная по стране. Чумазые веселые дети в ветровках играли с какими-то цветными плоскими картонными кружочками, швыряя их друг на друга. Это показалось мне смешным.

— Здесь везде так? — спросила Дейрдре.

— Примерно, — ответил Дарл. — Это называется толкучка. Стихийный рынок. Дакия — торговый узел народа воров, здесь они сбывают вещи. Тут мало кто живет, в основном гостиниц понастроили.

Мы шли сквозь человеческий рой. Люди смотрели на нас с интересом — мы говорили на чужом им языке, но безо всякой враждебности, ведь это была не латынь. Еще одним искусством воров, кроме безупречного вкуса и способности украсть практически все, что угодно, было умение лавировать в толпе с зажатой в зубах сигаретой. Меня ни разу никто не обжег, и я очень этому удивился.

Здесь не было домов, только улицы ларьков, проспекты термополиумов и площади магазинчиков. Кое-кто торговал из растянутых палаток, кое-кто стоял с товаром на руках. Сперва воры показались мне мрачными — из-за их одежды, потом я увидел, что они получают удовольствие, торгуясь и выбирая. В глазах у них было нечто удивительно живое, когда они видели красоту, и каждое лицо, озаренное этим чувством, казалось мне прекрасным.

Мы пробрались сквозь толкучку и оказались словно бы в другом мире. Шумный и просторный рынок сменился тишиной гостиничных кварталов. Машины здесь были другие — черные, блестящие, дорогие. Еще тут, по крайней мере, имелись крупные здания. Одни замусоренные, разукрашенные, тоскливо-серые, другие завешанные рекламой, содержавшие в себе клубы и казино с нелепыми латинскими названиями. К тому моменту, как мы подошли к нужному нам зданию, уже почти стемнело. Гостиница встретила нас, подсвеченная фонарями, она была как роскошная дама, только что закончившая вечерний макияж. Гостиница располагалась на углу, изящным образом огибая его, фронтон украшали колонны, однако в ней не было ничего принцепского. Отчего-то я сразу понял, что не чиновники останавливаются здесь. Это было особенное представление о роскоши, в нем нечто, что было присуще вам, отсутствовало, но присутствовало и нечто сверх того. Я не могу точно описать ощущения от той гостиницы. Она была роскошной, словно вышла из фантазии о вашем образе жизни. Но в то же время сходство это было ровно таким же, как между картиной, которую ты можешь себе представить по описанию, и ее реальным прототипом. Лампы фонарей казались драгоценными камнями, цитронами, вкрапленными в здание, красные, бархатные купола над дверьми не то защищали от дождя лакеев, не то нужны были, чтобы подчеркнуть красоту света, сиявшего над ними. Формально здание соответствовало всем канонам вашей архитектуры, но было исполнено то ли с большим вкусом, то ли с большей любовью, в то же время была в нем некоторая вычурность, которой вы избегали.

— Гостиница «Астория», — объявил Дарл. — Культовое место. Фактически другой мир.

Я безоговорочно ему поверил. Это действительно был совсем другой мир. Дарл на незнакомом мне языке сказал что-то лакею, кинул ему сестерций, и мы прошли внутрь. Лакей снял и надел свою красную фуражку, словно мы были важными гостями.

Но мы не были. Я чувствовал себя маленьким и незначительным, любуясь на хрустальные люстры и стараясь не скользить по мраморному полу. В этой роскоши был голод. Даже лестница, покрытая красным бархатом, казалась мне вываленными языком, а мраморные колонны напоминали клыки. Дарл отчитался управляющему, и тот велел еще одному лакею сопроводить нас на лифте. Лакей управился с этой неудобной, построенной в старинном стиле, с металлической решеткой, конструкцией. Было в этом нечто смешное — время подобных лифтов прошло, но ради красоты люди готовы мучиться, используя их.

Нас ждали в роскошном номере. И, веришь или нет, моя Октавия, он выглядел много богаче, чем императорская комната в Делминионе. Народу воров не отказать во вкусе — они, не затратив огромного количества денег, с помощью чистоты, бархата, позолоты и стекла придали этому месту величие, которого оно, быть может, не заслуживало.

В номере было несколько комнат, и нас ждали в личной столовой. Там стоял накрытый стол с белой скатертью. Еды было вдоволь, и я обрадовался, потому что проголодался. Позже выяснилось, что от волнения у меня кусок в горло не лез.

Я ожидал, что их будет больше. «Кукушкины дети» успели создать вокруг себя много шума, и все были убеждены, что это целая банда. Однако за столом сидели двое. Они были то ли юны, то ли моложавы, а еще очень похожи. Оба светловолосые, с рассыпанными по носам веснушками и серыми, большими глазами. Мужчина был субтильный, стильно одетый. У него был яркий пиджак с платком, торчавшим из нагрудного кармана самым красивым образом, весь облик его, от макушки до кончиков ботинок с квадратными, блестящими носами, говорил об изяществе и умении себя подать. На женщине были военные штаны, берцы и простая черная майка, открывавшая полоску кожи на животе.

Они ели и пили с удовольствием, перед ними стоял графин с прозрачной, резко пахнущей жидкостью, он был наполовину пуст. А кроме того, они не сразу нас заметили.

— Здравствуйте! — сказал я.

Оба встрепенулись совершенно одинаковым образом. Мужчина расплылся в довольной, пьяной улыбке, женщина помахала нам рукой.

— Привет! Дарл, это твои амбициозные знакомые, так? Я уже и забыла, о чем мы говорили!

Она засмеялась, щеки у нее раскраснелись. Эта женщина обладала небрежным обаянием, и глаза ее показались мне очень добрыми.

— Садитесь за стол, — пригласил мужчина. Его голос был очень спокойным, уверенным, а ее — искрился, как игристое вино. Они дополняли друг друга, как две части пазла.

Мне хотелось поправить женщину и сказать, что мы друзья Дарла, однако я не решился.

— Мальчик или девочка? — спросила женщина, заметив положение Дейрдре. Она покачала головой.

— Не люблю узнавать заранее.

— О, понимаю. Любишь сюрпризы!

Как только мы сели за стол, мужчина протянул мне руку.

— Драгомир, — сказал он.

— Горица, — добавила женщина. Рукопожатия у обоих оказались крепкие.

— Бертхольд. Это Дейрдре.

— Я припоминаю, что у тебя было за дело, — сказала Горица. Но прежде, чем я успел ответить, Драгомир налил мне выпить.

— Без этого никак, — сказал он. — Я не готов обсуждать такие вещи на трезвую голову.

Он, однако, не был трезв.

— Не боишься пообещать чего-нибудь не того? — спросил я.

Они засмеялись. Мы легко перешли на «ты», и от этого я как-то сразу перестал нервничать.

— Так ведь только интереснее, — сказала Горица. Напиток оказался почти безвкусным, в нем была только горечь, и он быстро пьянил.

— Узнаю варварские глаза, — сказала Горица. — Всегда любила ваши красноватые пятна под веками.

Я впервые по-настоящему понял, что мои глаза могут казаться кому-то воспаленными. Я жил в Бедламе, и, кроме Дейрдре, не был близок ни с кем, кто не имел этой внешней отметины, данной нашим богом.

— Нравится у нас? — спросил Драгомир. И я с готовностью ответил, что нравится, хотя Дакия и очень отличается от моей родины. Я рассказал о своих впечатлениях, и они послушали меня с интересом. Некоторое время мы говорили о разных, никак не касавшихся нашего дела, вещах. Дейрдре это явно раздражало, Дарл же большей частью пил, он любил скорее послушать. А я получал удовольствие от разговора. Горица и Драгомир нравились мне все больше. Это были красивые, сильные, самоуверенные люди. Они не столько восхищали, сколько производили здоровое впечатление.

Я о них кое-что узнал: они были двойняшки, отец их погиб на войне, и мать, святая женщина, тащила их сквозь жизнь, так что они пообещали сделать ее богатой и слово свое сдержали.

Почти не заметив как, я рассказал кое-что и о себе. Они проявляли интерес ко мне и к себе самим, и разговор шел самым приятным образом. Я пьянел все сильнее и пил все больше. Вскоре даже сумел закусывать, потому как волнение улетучилось. Мы незаметным образом перешли к вопросам государственности, права, религии, общества, литературы. Дейрдре со скепсисом смотрела на то, как разливалась наша пьяная эрудиция. Это наводнение было остановлено совершенно внезапно.

Как раз когда я говорил о том, что единственное, чему мы учимся на земле — это любовь, а актуальное искусство ушло из романов (не знаю, каким образом я соединил две эти темы), Горица вдруг поймала меня за запястье, у нее был пьяный, пристальный взгляд:

— Так расскажи, с чем ты пришел?

— Я чуть об этом не забыл, — засмеялся я.

Меня вдруг удивило, что мы все говорим на латыни, однако акцент Горицы и Драгомира был рубленным, ярким, наделял латынь еще большей четкостью, мой же коверкал звуки оттяжкой и гнусавил.

Дейрдре смотрела на меня самым убийственным образом. Мне кажется, она была уверена, что у меня ничего не выйдет. Драгомир откинулся на стуле, достал сигару и подкурил ее с пижонской ловкостью. За окном были звезды и далекие огни не засыпающего рынка. Я нашел свое созвездие и улыбнулся ему.

— Я предлагаю вам дело не совсем в вашем стиле, — сказал я. — Но мне кажется, оно вас заинтересует.

Драгомир предложил мне сигару, но я отказался. Удушливый дым поплыл по комнате, меня немного тошнило от выпитого, и в то же время я чувствовал прилив вдохновения. Я коротко изложил свою идею. Драгомир и Горица нужны были мне для того, чтобы ограбить склад с оружием в Бедламе. Его хорошо охраняли, и мне не хотелось жертвовать невинными людьми для того, чтобы прорваться туда. Драгомир и Горица были способны сделать все так, чтобы обошлось без мертвецов, по крайней мере с нашей стороны. Восстание должно было начаться как мирный протест, но прежде, чем они поймут, что происходит и прежде, чем вооружатся, мы должны были уничтожить их.

Я никогда не собирался бороться мирными методами, моя Октавия. У меня и мысли такой не было. Наш первый бросок должен был быть быстрым и решительным, мы ставили цель освободить Бедлам. Было важно время, за которое мы смогли очистить склад и время, в которое мы могли бы сделать это. До восстания грабить склад было никак нельзя, иначе принцепсы успели бы подготовиться. Значит, все должно было случиться одновременно с протестами. Затем — первая устрашающая акция и начало войны.

Все случилось куда более беспорядочно, но Драгомир и Горица справились со своей работой идеально, как и всегда.

Горица сказала что-то Драгомиру, затем они засмеялись. Я нахмурился.

— Кому война, кому мать родна, — улыбнулся Драгомир. — У нас есть такая пословица.

— Это все звучит мощно, — сказала Горица. — Мне даже нравится. И нам это будет не сложно. Только вы там сдохнете.

Я ответил:

— Это уже будут наши проблемы.

— Ваши проблемы? — спросила она весело. — Ты смелый. Тебя расстреляют, мой дорогой. На Палантине. Это твой единственный способ побывать в Городе.

— Пусть так. Значит, будут люди после меня. Однажды мы победим.

Драгомир сказал что-то Горице на их языке, она кивнула.

— И чем же ты, такой идейный, можешь заплатить нам? — спросил он меня через секунду. Я закурил, оглядел столовую, дорогую еду в тарелках, двери в соседние комнаты.

— Деньги вам, наверняка, не нужны.

— Смелое утверждение.

— Деньги нужны всегда, дорогой.

Но я знал, что у меня есть шанс сказать правильные слова в правильное время. Я не стал спорить. В голову мне пришли все заголовки в газетах, посвященные «Кукушкиным детям», разом. И я улыбнулся.

— У меня нет денег. Но я предлагаю вам другую цену. Такой платы у вас еще не было. Вы войдете в историю. Даже если я проиграю и меня казнят на Палантине. А вы останетесь живы. И уже при жизни станете легендами.

— Мы и так легенды.

— Но вас забудут. Между преступниками и революционерами редакторы учебников всегда выбирают революционеров.

Они переглянулись. Некоторое время мы молчали. У меня было ощущение, что Драгомир и Горица общаются, не произнося ни слова. Затем Горица сказала:

— Да. Мне нравится. Нищий варвар, настолько наглый, чтобы просить у нас ограбить принцепский склад с оружием ради восстания. Это хорошо, это интересно.

Драгомир подался ко мне, сказал, словно бы по секрету:

— Но если у тебя получится, я хочу, чтобы мы участвовали и дальше.

— И наш народ, — добавила Горица. — Богом своим поклянись, что не оставишь здесь все, как есть.

Она засмеялась, а потом прошептала:

— Ты увидишь, что мы хороши не только в воровстве. Но так будет исключительно, если ты справишься в самом начале.

Ты, без сомнения, уже поняла, что именно эти Драгомир и Горица привели свой народ в Безумный Легион. Они были генералами со стороны воров. Драгомир погиб в самом конце войны, Горица же не оправилась от этого. Сейчас она живет в Дакии и, думаю, не хочет меня видеть. Но тогда они оба были вдохновлены.

Драгомир сказал:

— Мы обсудим это на трезвую голову. Завтра. И ты расскажешь подробнее. Мы должны знать каждую деталь.

— И надейся, что, протрезвев, мы не выгоним тебя отсюда.

Но я знал, что мы договорились.

Мы расстались друзьями, они три раза поцеловали меня в щеки по обычаям их народа, Дарл говорил мне потом, что такого обращения не удостаивался. Перевалило за четыре утра, когда мы с Дарлом и Дейрдре улеглись в кровать.

— Надо же, в этом номере есть своя гостевая комната, — сказала Дейрдре. И я подумал, что она в восторге, но силится этого не показать.

— Как думаете, все получилось? — спросил я. Дарл сказал:

— По-моему, ты им понравился. Они не обманывают. Это их единственная слабость.

— Представляете, — прошептала Дейрдре. — У нас получается. Мы меняем историю. Через пять лет мы будем вспоминать об этом дне, как о геополитическом повороте. А сейчас мы его проживаем. Я даже не могу осознать.

— Я тоже, — ответил я. — Как будто я сплю. Или как будто все это менее значимо, чем на самом деле.

— А по-моему, — сказал Дарл. — Наконец-то происходит хоть что-то.

Дейрдре лежала между нами, и когда она обняла нас обоих, я, не совсем осознавая, что делаю, поцеловал ее в шею, то же по наитию сделал и Дарл.

— Проститутка и двое сумасшедших, — протянула она. — Мы изменим этот мир. Мы перекроим страну. И я увижу, как жизнь станет другой. Я сама ей поживу. Что бы вы сделали первым делом?

— Я бы напился.

Я задумался.

— Наверное, я бы кем-нибудь стал. Не знаю, может врачом. Или математиком, в честь моей школьной учительницы.

— У тебя нет таланта ни к тому, ни к другому.

Прежде, чем я ответил Дарлу, Дейрдре мечтательно, по-девичьи вздохнула:

— А я бы пошла в библиотеку. И взяла бы все книги, которые только пожелаю, даже если я их уже читала.

А Дарл вдруг сказал:

— Убери одного сумасшедшего из своего списка. Я отсюда сваливаю.

— Что?

Мы с Дейрдре спросили его одновременно, и Дарл усмехнулся, в темноте сверкнули его зубы.

— Это все приедается. А война и вовсе скучно. Столько возможностей исчезнет. Я хочу на юг. Там тепло и спокойно.

В ту ночь я так и не заснул. Я все думал, как я стану воевать, если рядом не будет Дарла.

Я чувствовал, что не спала и Дейрдре. Только Дарл был совершенно безмятежен, и ничто не возмущало его спокойствия.

Глава 23

Октавия сидела рядом со мной, взгляд ее то и дело касался лезвия ножа. Я и не заметил, что говорю по-особенному напевно, так я читал сказки своим детям, когда они были маленькими.

Когда я закончил, Октавия спросила:

— И он просто уехал?

— Он просто уехал. Он всегда так делает. А я пообещал назвать сына его именем.

— Я не понимаю, — сказала она, будто это было сейчас самое важное, что нужно было понять. — Почему ты хотел назвать Марциана в честь него? Дарл бросил тебя в самое тяжелое время.

Я пожал плечами, затем ответил:

— А без него я бы до сих пор, наверное, сидел в дурдоме. Или восстание провалилось бы, потому что я не знал нужных людей. Или я умер бы от заражения. Словом, много чего могло приключиться, если бы не было Дарла.

— Да что уж там, даже ручка твоей сестры не вернулась бы к ней.

— Это сарказм?

Октавия улыбнулась, однако по выражению ее лица было совершенно не понять, подтверждает она мое предположение или нет. В любом случае, я был уверен, что хотя бы подсознательно Октавия была Дарлу благодарна. Он избавил ее от мучительного ожидания и страха. Теперь мы снова сидели в спортивном зале одни, слава моему богу, и нам оставалось только ждать. Мы одновременно посмотрели на лезвия наших ножей, а затем я услышал, как кто-то играет на фортепьяно. Мелодия была тонкая: слабая ниточка, рваное сердцебиение, и какая-то невероятно грустная. В ней было было нечто старомодное, но и нечто детское. Не то забытая колыбельная, не то песенка, услышанная во сне, не взаправду существующая, но притягательная.

Мы с Октавией поднялись на ноги одновременно.

— Ты думаешь, он с нами играет? — спросила она, но я покачал головой.

— Он не умеет играть.

Больше. Странно осознавать, что вот был человек живой, а теперь стал мертвый. Я много раз это видел, однако никогда не наблюдал смерть в таком близком и буквальном виде. Изнутри.

Сначала я думал, что это просто школа, воплощение, воспоминание. Но чем дольше я смотрел, тем отчетливее понимал, что все здесь медленно разрушается. Я видел трещины, проходившие по потолку и полу, видел тлеющие края контуров. Все уходило.

И я понял кое-что, показавшееся мне очень страшным. Душа этого человека умирала, но пока она исчезала, разрушалась, тело его использовалось этой субстанцией. Смерть, приносившая смерть.

Я не стал говорить этого Октавии, и в моем молчании было милосердие к ней. Звуки, издаваемые фортепьяно изменились, теперь было множество нот, которые исходили от расстроенного инструмента — охрипших, слабых, дрожащих. Я услышал детский не то смех, не то плач, звук был слишком далекий и словно бы расплывающийся.

— Я не могу больше сидеть тут и ждать, — сказала Октавия. Но не мог я, потому что чувствовал, что еще секунда, и я не выдержу. Я рванулся к двери, замер у нее. Когда я обернулся, Октавия вытянула вниз руку с ножом: прямо, болезненно, до отбеленных костяшек сжимая рукоять.

— Мы не можем просто сидеть и ждать, — согласился я. — У нас нет столько времени.

Это место разрушалось, и я был уверен, что вместе с ним вскоре начнем исчезать и мы. Может быть, меня охватило компульсивное представление, призванное заставить меня действовать, а может то была безупречная работа интуиции.

— А если это нельзя убить? Люди, которые пропали, они ведь не смогли ни сбежать, ни ранить это.

Я ответил:

— Они были одни, Октавия. Нас двое. Это значит, что у нас в два раза больше шансов.

— Ноль умноженный на два будет ноль.

— Я сказал бы, что ты все видишь в черном цвете, однако в данный момент мы в ситуации, где даже я все вижу в черном цвете.

Металл на ручке двери потрескался, с него отслаивались хлопья, как будто слезающая кожа. Музыка вошла в крещендо, а затем перестала являться музыкой вовсе, больше в ней не было ничего нежного, кто-то бил по клавишам почти безо всякой системы, в приступе ярости или боли.

Октавия подошла ко мне. Нож в ее руках дрожал. Я поцеловал ее в лоб и сказал:

— Мы справимся. Нужно только не бояться. Ты готова не бояться?

Она кивнула, затем покачала головой.

— Наверное, это значит, что я не знаю, — сказала она задумчиво. — Но, знаешь, сидеть здесь все-таки невыносимо. Не потому, что мне не нравятся рассказы о Дарле. Скорее дело в ожидании.

Мы вышли обратно в коридор. Он был темен, но вовсе не тих — то и дело вспыхивали ноты. Музыка, сначала ясная, затем все более мутная и перешедшая наконец в хаотическое нагромождение звуков, отлично передавала ощущение распадающегося сознания.

Я подумал, хоть это все и не обо мне, ничем не связано со мной, кроме места действия, в то же время я прекрасно чувствую здесь все.

Я знал, как это бывает, когда ты исчезаешь, распадаешься, расходишься по швам. Я уже умирал. И хотя я помнил это ощущение смутно, отголоски его сжимали мне горло. Я узнавал. Поэтому все здесь казалось мне невыносимым, душным, как смерть. Последнее сравнение, впрочем, не было правомерным. Душное, как смерть, то, что она и есть, надо же.

Октавия взяла меня за руку, каким-то невыразимым образом она ощущала, какую тошнотворную боль причиняют мне изымаемые из фортепьяно звуки.

— Пойдем, мой милый, — прошептала она. — Мы с тобой сейчас найдем его.

Но на самом деле вероятнее всего было то, что он найдет нас. Мой бог, в конце концов, направил меня по верному пути и дал мне именно то, о чем я и просил. Осталось с этим справиться.

У нашего народа имеется испокон веков чудесная песня об этом. Поется там примерно следующее: жил-был мужик, который очень проголодался, и так он хотел чего-нибудь поесть, что молил нашего бога о здоровом куске мяса, каких не видывали прежде. Бог услышал его желание и напустил на него, прямиком из леса, кабана огромного размера (здесь мнения изрядно расходятся, в нашей части Бедлама всегда утверждали, что кабан был размером с лошадь, и это был не самый крупный вариант). Мужик получил от этого кабана множество проблем и прямую опасность прерывания своей голодной жизни.

Однако, по признаниям очевидцев, авторов песни, мужик сумел обхитрить кабана и умертвить его, а затем не только наелся и семью свою накормил, но также закатил пир на всю деревню. Мораль песни заключалась в том, что тот, кто не может справиться с последствиями своих желаний, не достоин их исполнения.

Мысль это вела к другой, обнадеживающей — наш бог обращает внимание только на тех, кто способен показать ему нечто феерическое. Я чувствовал себя верхом на разъяренном огромном кабане, и мне нужно было удержаться и удержать мою Октавию. Если мой бог обратил внимание на мой тоскливый шепот над пропастью, значит он имеет на меня определенные планы.

Или, что тоже вероятно, мой бог находит забавным мою гипотетическую жестокую смерть в нелепейших обстоятельствах.

Мы шли по коридору, двигаясь на звук, по нотам, как по тропинке, то и дело сбивающейся и ведущей в пропасть. Теперь ноты сплетались с детским смехом тесно и горячо.

— У нас есть план? — прошептала Октавия.

— Безусловно. Мы кидаемся на него и пробуем не дать ему съесть нас. Думаю, надежнее всего будет попытаться отрезать этой штуке голову.

Я посмотрел на Октавию, потом тихо добавил:

— Не бойся, ты не испытаешь угрызений совести. Это уже не человек. Человек вокруг. А это просто тело, которое должно умереть.

— Я не могу поверить, что это все — человек.

— Думаю, если пойти в подвал, можно будет обнаружить его Эдипов комплекс, тайные фобии и счета за обучение в колледже.

Еще я думал о том, что человек этот, может быть чей-то родитель, может быть учитель, просто шел из школы домой и оказался вовсе не в том месте, где возможно было продолжать существование. Так бывает. Так часто бывало на войне, к примеру. Но сейчас, внутри разума этого человека, прощающегося с самим собой, все было особенно обидно.

Детские, чистые голоса приблизились. Было множество классов, и я боялся открыть не тот. Я подумал, вдруг в классе математики найду его первую любовь? Или лабораторная за кабинетом химии откроет мне секрет его тайного романа, который он писал двадцать лет.

Я не хотел терять время, но все же мне казалось неправильным ничего не знать. Я думаю, умирающий хотел бы, чтобы о нем помнили. Я тихо открыл ближайшую дверь, зная, что ошибся с выбором. За ней было лето. Солнце заливало класс, просторный и пахнущий сиренью. Он стоял у окна, я узнал его силуэт, да и одежда не сильно отличалась. Когда он обернулся, глаза его были напоены зеленью за окном. У него было ничем не примечательное, но в то же время тайно располагающее лицо. Из тех, в которых не заметишь красоты, но они тебе отчего-то нравятся. Это был человек, так и не достигший сорока. Аккуратно причесанный, умеющий бедствовать изящно, даже заплаты на пиджаке умудрялись выглядеть аккуратными. Конечно, школьный учитель.

Он обратился к женщине, сидевшей за столом.

— Знаешь, я подумал, может быть у нас еще может что-то получиться?

Она заполняла журнал, у нее был строгий вид и залаченный, аккуратный пучок светло-русых волос на затылке.

— Я не знаю, Райнер, — сказала она. — Мы уже пробовали.

Он улыбнулся.

— Но ведь мы можем попробовать и еще раз.

И хотя она не видела его улыбки, все равно ответила на нее. Это было вернее любого слова. Он сказал:

— Я очень по тебе скучаю.

Затем он сказал:

— Ты забран бездной.

Он сказал:

— Посмотри на свои дела.

Еще он сказал:

— Бледная луна. Юг, запад и восток.

— Юг, запад и восток? — спросил я, а потом услышал стук. Неритмичный, какой-то жутковатый, он напомнил мне о знакомом в дурдоме. Он часто пытался общаться со мной и Риккертом, передавал нам сообщения и был уверен, что мы понимаем их. Принимаем его «радиосигналы», так он это называл.

— Прорыв инфекции! — сказал Райнер, а затем сел на пол и заплакал, женщина растворилась без следа, остался лишь строгий запах ее духов да сирень. И я понял, что воспоминание исчезало, искажалось, растворялось вместе с сознанием. Меня затошнило, так стало жалко эту сцену, которая никогда больше не повторится в голове человека по имени Райнер. Его разум был как начавшая распускаться ткань, кто-то тянул за спутанные нити мыслей, и они выходили из хрупкой системы, в которую были вплетены, разрушая ее.

Я быстро закрыл дверь. Я запомнил сирень и женщину, которую любил Райнер. Но я не был готов видеть, как все уходит. Октавия выглядела так, словно на тарелке перед ней было нечто испорченное, покрывшееся плесенью. Близость смерти вызывала у нас обоих не столько страх, сколько отвращение. Теперь мы, уже без промедления, шли на звук.

Ноты текли из-под ничем не примечательной двери. Может быть, там было просто еще одно воспоминание. Я распахнул дверь и увидел множество детей. Полупрозрачные, похожие на картинки, они скакали вокруг фортепьяно. Райнер сидел за инструментом и бил пальцами по клавишам так сильно, что это должно было приносить боль.

Я вдруг понадеялся, что перед нами все еще человек, просто воспоминание в череде других таких же. Он склонился над фортепьяно низко-низко, так что казалось Райнер спит, а руки и ноги его дергаются сами по себе. На редкость отталкивающее зрелище, кроме того оно уничтожало всякую надежду на то, что мы еще не встретились с существом, которое было не против нами полакомиться. Дети вокруг плясали, прыгали, на их полупрозрачных лицах были самые радостные выражения. Я подумал, что Райнер наверняка был очень хорошим учителем. А потом он обернулся так резко, что шея должна была сломаться.

Эта пасть снова оказалась перед нами, раскрытая и визжащая. За ней было пульсирующее, серое пространство с покрытыми странной плесенью стенами.

Если у нас и был какой-то план, то я его забыл. Колоссальным усилием я заставил себя по крайней мере не бежать. Голос твари оказался таким мерзким, словно кто-то воткнул острую соломинку мне в ухо и пил кровь.

Рот, словно разрезанный, распахнутый так сильно, что голова потеряла всякое подобие человеческой формы, не скривился в оскале. У этого не было звериных или человеческих повадок. Я подумал, а вообще-то реально, чтобы такая пасть меня не достала?

Но вне зависимости от ответа, я кинулся на то, что осталось от Райнера. На то, что стало им.

Я подумал, в конце концов, наш с Октавией план состоял в том, чтобы убить это любой ценой. Других-то способов как-нибудь выбраться из этой ситуации у нас не было. Не было их и у Райнера. Так что я делал то, что признавал лучшим для всех.

Это всегда меня успокаивало.

Мы с тварью полетели вниз, я обнаружил, что телом своим оно управляет действительно плохо. Я подумал, надо же, как легко оказалось с этим справиться. Оно едва ворочало руками, а слабая шея не удерживала деформированную голову.

Потом я увидел, как пульсируют в открытой пасти вихри пустоты, крохотные, серо-черные водовороты. Оно извивалось всем телом, а водовороты наоборот были до странности медлительны. Дети кричали:

— Он кровит!

И я почувствовал, да, я кровлю. И хотя формально меня ни покинула ни капля крови, я чувствовал, как из меня нечто уходит. Водовороты втягивали в себя то, что однажды дало мне жизнь. Нечто, что вытащило каждого из нас из небытия, в котором мы все пребываем, что заставило делиться клетки, слившиеся друг с другом. Тогда я понял: чтобы убить меня, этим зубам вовсе не обязательно на мне смыкаться. В окружении детишек из воспоминаний, полупрозрачных и счастливых, я пытался вонзить тесак в чудовище, и с каждой секундой руки мои слабели. Я хотел позвать Октавию, но язык словно отнялся.

Однако для этого мне вовсе не нужен был голос. Октавия столкнула существо с меня, вонзила нож ему в руку, она не могла нанести смертельный удар даже в ситуации, от исхода которой зависела ее жизнь. Это было потрясающее искажение инстинкта самосохранения, я им почти восхищался.

Только вот существо не чувствовало боли, потому как боль присуща живому, а пространственные флуктуации удивительным образом обходятся в своем функционировании без нее. Мир у меня в глазах задрожал, но, по крайней мере, в них перестало темнеть.

Я чувствовал саднящую боль в груди, руки казались мне чудовищно холодными. Но в то же время я понимал, оно вытягивало из меня жизнь и питалось этим, однако внутрь воронок затягивало и мой страх, мерзость от слабости, пылкое желание уничтожить это. Вот что было истинным сокровищем. Жизнь моя лишь поддерживала дыру в мироздании в ее текущем состоянии, однако то, ради чего все затевалось, потреблялось другими существами.

Я чувствовал себя опустошенным, а вокруг меня веселились дети. Я видел туфли с пряжками и ботинки, белые носки, брюки со стрелками. Слышал смех, кто-то хлопал в ладоши.

Ироничнейшим образом можно умереть под этот аккомпанемент. Я увидел Октавию. Она уворачивалась от того, что осталось от Райнера. И я смотрел на это с пару секунд, будто передо мной проигрывали кино, которое мне совсем не нравится. Затем я осознал, что все взаправду. Шумящие дети надо мной были как волны дикого моря, а моя Октавия покачивалась от слабости, и зубами рядом с ней клацала невыразимая тварь. Силы у меня откуда-то взялись, хотя мне казалось, что я полностью истощен и даже рукой пошевелить никак невозможно. Гудрун рассказывала о таких состояниях, когда утром она могла заставить себя делать только одно — дышать.

Она так и называла это: недостаток жизни. Того чувства, которое заставляет нас существовать в мире, где мы созданы.

Я мужественно (хотя на самом деле довольно вяло) снова навалился на то, что было Райнером. Человек этот был комплекции не самой крепкой и прежде, а теперь оно едва могло управлять его телом. Надо же, с ним теоретически было очень легко справиться. Если бы только не свинцовая слабость, навалившаяся на меня, если бы только не боль в груди, сжимавшая сердце. У этого даже было название — витальный синдром. Я увидел, что как только я оттолкнул чудовище от Октавии, она повалилась на пол, хватая ртом воздух.

Я подумал, как странно, столь слабое существо, даже руками не способное управлять как следует, могло выдрать из меня саму жизнь, сколь бы силен я ни был. И перед этим убожеством, больным созданием был слаб любой. Вот в чем оказалось наше единственное преимущество: мы с Октавией были вдвоем. Будь я здесь один, оно уже сожрало бы меня, а затем отправилось бы снова пытаться утолить свой вечный голод.

Меня бы уже не было. Это осознание подстегнуло меня. Наверное, я сделал абсолютно все, что мог в тот момент. Ощущение беззащитности накрыло меня с головой. Тесак мой вошел в шею Райнера буквально на пару сантиметров. Я не мог отделить его голову, у меня не хватало сил.

Я был маленьким мальчиком, который ничего не может сделать с тем, что его папа умер.

Я был ребенком, у которого отняли дом.

Я был сумасшедшим, который ничего не мог противопоставить электрошоку.

Я был бродягой, не способным увидеть мир без страха.

Я был солдатом, безмерно от всего уставшим.

Боль, которая следовала за мной годами, меня догнала. Все это время я оказывался быстрее нее. Однако всему приходит конец.

Я не был всемогущим, это чувство накрыло меня с головой. Я ничего не мог. Я навалился на него, пытаясь впихнуть в глотку Райнера тесак, но руки слабели с каждой секундой, и вот я уже сосредоточился хотя бы на том, чтобы не выпустить его из рук.

Никогда прежде я не ощущал, что я слаб, никогда прежде не думал, что могу по-настоящему погибнуть, да еще так нелепо. Сила слабости этого существа была велика, оно не нуждалось ни в разуме, ни в ловкости. Оно просто ело, и этого было достаточно.

Я почувствовал руки Октавии на своих запястьях. Она навалилась всем телом, так что я даже ощутил боль, однако это была боль, присущая существованию. И даже необходимая для него.

Мы были вдвоем, слабые, но в то же время способные хоть на что-то. Ради себя и ради Октавии я хотел сделать все правильно. Впервые в жизни я не был уверен в результате, победа представлялась мне далекой, почти нереальной.

Во мне, пожалуй, осталась только любовь. В нас обоих. Желание защитить ее было нестерпимым, оно одно не исчезало в пасти мироздания. Я почувствовал себя в глубоком космосе, в невероятном одиночестве, но я знал, что где-то далеко у меня был дом.

Драка эта, безусловно, была далеко не самой впечатляющей. Наверное, мы напоминали двоих сонных людей, пытающихся разделать мясную тушу. В этом не было ничего героического и уж точно ничего красивого. Дети вокруг нас пели песенку из моего детства, ту самую, про большого кабана. Чистые голоса, редкие шепотки — я тонул во всем этом.

На секунду я подумал, а как это погрузиться в мироздание? Попасть на другую его сторону. Там был Марциан, там были его друзья, с ними все оказалось в порядке. Желание сдаться стало совершенно нестерпимым. Так я понял, что умираю.

Это ведь очень логично — скрасить последние секунды спокойным любопытством. Я ведь понимал, что умру прежде, чем попаду туда, и все же соблазн придумать себе нечто убаюкивающее обессиливал меня.

— Октавия, — прошептал я, а она позвала по имени меня. Это придало нам сил. Мы навалились на тесак сильнее, кости Райнера захрустели, и я подумал, что впервые делаю доброе дело, отнимая жизнь. Вернее то, что ей когда-то было.

Голова отходила от тела с трудом, нас забрызгало кровью, но это была чистая жизнь — горячая, пахнущая железом, терпко дрожащая. Октавия издала отчаянный всхлип, но сил зарыдать у нее не было. Голова отделилась от тела, руки и ноги Райнера больше не дергались. А вот пасть все еще двигалась.

Он был как заводная игрушка, я вспомнил открывающиеся и закрывающиеся рты у кукол в детском магазине. Было что-то жутковатое в самопроизвольном движении того, у чего не было воли, но чему был присущ вид живого существа.

Все человеческое, впрочем, с отделением головы исчезло. Теперь я видел, что штука эта куда больше походит на пульсирующий клапан, когда-то имевший, но вовсе потерявший анатомические особенности человека.

Мы с Октавией обессиленно упали на тело Райнера, мои руки скользили на крови, я оттолкнул голову подальше. Чудовище словно бы хватало воздух, как выброшенная на берег рыба. Меня мутило, в глазах плясали водовороты, стягивавшие контуры и искажавшие пространство. Дети теперь перекидывали чей-то пинал, прямо у меня над головой летел рыжий мешочек, из него сыпались карандаши, которые давно уже собрали. Прозрачные, неощутимые, они летели вниз. Я засмеялся, потому что этот дождь из карандашей заставил меня зажмуриться.

И я подумал, что легче всего будет больше никогда не открывать глаза. Даже не самая страшная смерть в мире. Мне могло бы повезти намного меньше.

— Ты просто болтун!

— Сама такая!

— Поговори мне тут!

Голоса кружились надо мной, как птички. Вот было бы славно под них уснуть. Дети забавные, и мне они всегда нравились. Однажды я и сам был забавным.

— Ничего не бойся, хорошо?

— Ты уверена, что это безопасно?

— Все так делают.

Голова кружилась и хотелось спать. Все так делают. Рано или поздно, мы все засыпаем. Это ничего страшного. И даже не грустно.

— Аэций! — крикнула она. Голос ее продрался сквозь детские голоса, проник в мой мозг, как игла.

— Аэций, любовь моя, пожалуйста!

У нее были слабые руки, холодные, ласковые, но слабые. Это испугало меня. Я подумал, а ведь почему люди так мало знают об этой штуке, путешествующей по Бедламу?

Потому что никто не рассказывает о ней. Некому рассказать. Октавия снова позвала меня, затем я почувствовал ее холодные губы, она вдохнула мне в горло воздух. Я хотел сказать ей, что я жив, просто очень устал. Еще я хотел сказать ей, что не знаю, как поступить.

А потом я вспомнил о кабане. Том самом кабане, которого нужно достойно повстречать. Мой кабан готов был сожрать меня и любовь всей моей жизни.

Я открыл глаза. Передо мной была Октавия, белоснежно-бледная. Я взял нож из ее руки. Короткого прикосновения мне было достаточно, чтобы понять, ей так же, как и мне, просто она еще не сдавалась.

А я уже отдохнул. Я рванулся к пасти, еще не вполне понимая, что должен был делать. Но, без сомнения, у меня не было времени на размышления. Если кабан большой, а то и огромный, у него все равно всегда найдется слабое место. Даже у Ахиллеса были проблемы с пятками. Не надо бояться всесильного, непобедимого, потому что все в принципе разложимо на частицы настолько элементарные, что почему-то целое перестает существовать.

Вместе с уверенностью ко мне вернулись и идеи. В голове у меня всплыл момент, когда мы увидели это существо вблизи впервые. Глаза его источали черноту. Она напомнила мне червей внутри Нисы, о которых рассказывал Марциан. Цепочка замкнулась, воспоминания, звено к звену сцепившиеся в ней, вызвали к жизни еще одно.

Я все еще хорошо помнил, как ложится в руку выдранный лезвием глаз. У меня было не так уж много времени, но привычка, я знал, ускоряет действие на сорок процентов. По крайней мере, мозг подкинул мне эти обнадеживающие цифры ровно перед тем, как я упал на колени перед пастью. Растянутое на полу человеческое лицо, деформированные кости, разодранная кожа — невероятная мерзость, по которой облик человека уже не восстановить.

Но глаза остались, полные тумана, как разрастающиеся бельма, как заплывший желток яичницы. Сердце мое пропустило удар. Я вогнал нож в глазницу и вырвал источающий черную слизь глаз пальцами. Я бы не смог сделать то же самое со вторым, если бы Октавия не удержала меня, я и не заметил, как она оказалась рядом, и когда я пошатнулся назад, каким-то чудовищным напряжением своего тела, Октавия сумела меня остановить.

Пасть издала визг потрясающей силы. Липкие глаза в моей ладони казались обжигающе холодными. Человеческое уходило вовсе, кости и кожа расползались, она пожирала их, словно питалась остатками энергии, затерявшимися в мертвечине искрами жизни. Осталась только пульсирующая дыра, сквозь которую я видел, как на обратной стороне мира облепляет стены мох. Злое отражение сжималось, стягивалось. И я подумал, оно не ушло и не побеждено. Оно перемещается, но всегда будет здесь.

Кто я такой, чтобы это победить?

Но оно не тронет меня и мою Октавию. По крайней мере, сегодня. Это уже много.

Я вдруг испытал прилив освежающего страха от мысли, что однажды эта штука может поглотить все. Все, однако, уже давно вознамерилось нырнуть в темноту.

Когда я очнулся, надо мной пели птицы, что было даже приятно. Солнце покачивалось на ветках деревьев, легкий освежающий ветер приносил мне прохладу. Мы были посреди леса, посреди хорошего майского дня — солнце было высоко. Ничего не осталось, ни школы, ни чудовища.

Октавия, моя маленькая Октавия, лежала рядом. Я кинулся к ней приник к ее сердцу, и когда оказалось, что оно бьется, я благодарно поцеловал его, и хотя между нами была одежда, кожа, кость и плоть, оно почувствовало. Октавия встрепенулась.

— Аэций, — прошептала она. — Все закончилось?

— Все начиналось? — спросил я. — Я не слишком надежный источник подтверждений такого рода.

Она заплакала, и я прижал ее к себе. Мы лежали на траве среди цветов и мелких насекомых, и Октавия рыдала у меня на руках.

— Тихо, — говорил я. — Тихо, тихо, все закончилось, видишь? Все вправду закончилось. Ты смелая, я смелый, мы оба молодцы. А знаешь, что у нас есть?

Она посмотрела на меня, глаза у нее были влажные и красные.

Я осторожно разжал кулак, словно показывал ей симпатичное насекомое или нежный цветок. Два затуманенных глаза, покрытых черной жидкостью, лежали у меня на ладони. Сосуды в них тоже почернели. От зрелища меня затошнило.

— Мы отправим это Грациниану и Санктине. По-моему, довольно ценный образец. То, что им было нужно, так? Они смогут это изучать. И помочь Нисе. Возможно, мы сделали нечто хорошее.

А и если нет, мы выжили. Это было потрясающе. Октавия крепко зажмурилась.

— Что это было? — спросила она, слезы покинули уголки ее глаз и быстро спустились вниз, я стер их свободной рукой.

— То, чего я и хотел, — сказал я мрачно. — Думаю, оно здесь с первого Дня Избавления, а то и раньше. Такая божественная шутка-самосмейка, от которой погибают люди.

Я никогда не думал, что наш бог добр. Он любит нас, но он не милосерден и не мягок, потому что еще сильнее наш бог любит веселье. Люди для него совсем крохотные части его самого, никто ведь не жалеет сломанные ногти и выпавшие волосы.

— Что мы будем делать теперь? — спросила Октавия, всхлипнув.

— Мы пойдем домой, то есть к Гудрун, помоемся, переоденемся, а затем скажем моей подруге, что мы были правы, а она нет. Возможно, будем немного насмехаться. А вечером пойдем гулять. Завтра Гудрун повезет нас смотреть достопримечательности в Бедлам, потому что она должна нам за успешное раскрытие этого дела.

— Она вряд ли поверит, — сказала Октавия, а затем начала смеяться. Она села, принялась тереть глаза, словно солнце оказалось для нее невероятно ярким. Октавия сказала сквозь смех:

— Так все дело в том, что ты пожелал, Аэций? Я думала, это просто какая-то дурацкая поговорка про дыру в мироздании! Или про яму. Или что там ты сказал на водонапорной башне?

— Нет, — сказал я. — На самом деле все дело в том, что я посмотрел на пачку с молоком и увидел там Манфреда. Мне захотелось помочь.

Она поцеловала меня со страстью и усталостью, как давным-давно, больше двадцати лет назад, когда Октавия носила моего первенца, и когда я пришел за ней в ее дом у моря. Мы целовались долго, пока воздуха хватало.

— Все закончилось, — сказал я, а она поймала меня за воротник.

— Пожалуй, что нет. Я не знаю, что могу сделать с тобой, если ты не расскажешь мне конец истории.

— Я расскажу тебе, но это не конец истории. Ее предпоследняя часть, композиционно не слишком важная, но милая моему сердцу.

А потом я спросил ее:

— У тебя не в чем хранить глаза?

Октавия снова засмеялась, а затем прошептала:

— У тебя просто дивно наивный вид, Аэций.

Мы попытались встать, но нас обоих шатало. В голове взрывались фейерверки всякий раз, когда я пытался прийти в вертикальное положение.

— Видимо, нужно отдохнуть.

— Только недолго.

— Недолго. Глаза высыхают примерно через двенадцать часов.

— Как только я смогу встать, мы пойдем искать ручей, где можно смыть кровь. Я так устала, что меня даже не тошнит.

Мы помолчали, рассматривая солнце. Оно было похоже на крохотный мячик, замерший в середине полета.

Я сказал:

— Тогда давай проведем время с пользой. То есть, с пользой для узнавания меня, разумеется. Погрузимся в науку Бертхольдологию и изучим Аэциецизм. Или наоборот. Наоборот, наверное, звучит лучше.

— У тебя шизофазия.

— Это лучший способ рассказывать истории, поверь мне.

Мы засмеялись, и я вдохнул сладкий весенний воздух. В жизни было множество радостей, однако дыхание показалось мне в тот момент самой прекрасной из всех.

Глава 24

Война была в самом разгаре. Я уже знал, что такое бой, и что такое боль. Самая реальная из всех — боль от осознания, что нечто необратимо. Я не мог вернуть ни друзей, ни соратников. Иногда я проклинал себя за все, что затеял. Человеческие жизни утекали сквозь мои пальцы, превращались в песок.

Ты не знаешь, что это значит, моя Октавия. Ты сталкивалась со смертью, как с трагедией, как с опустошающей раной в груди, которую не закрыть.

Для меня смерть стала частью быта. Каждый день мне приносили известия о потерях, о ценах победы, даже самой блестящей. Еще утром были люди, а вечером больше не было. Мне хотелось биться головой об стол от осознания того, что погибшие думали, чувствовали, дышали, так же как я. Безусловно, они считали себя бессмертными и полагали, что этого с ними не случится. Безусловно, у каждого из них был целый мир внутри — в груди, в голове. Они боялись, они страдали, они надеялись. У них были таланты, было нечто, что они могли оставить миру, но не успели.

Смерть слизывала языком все. Был человек, моя Октавия, а затем его не стало — не осталось мыслей, голоса, дел. Все пропадало, и мне казалось, что пустота должна разверзаться всякий раз, когда кто-то умирает.

Я чувствовал бессмысленность смерти, как никогда прежде.

Но, и это было примечательно, я считал только своих убитых. И хотя теперь, вне психоза, мне тяжело было убивать, я всякий раз понимал, что от моей пули погибнет человек, я был сказочно зол.

Если бы мне сказали, что я могу закончить войну одним ударом, стерев с лица земли всех принцепсов и преторианцев, я сделал бы это не задумываясь. Я предпринимал все, что мог, но этого не было достаточно. Война это такое дело, где всегда будет смерть.

Я больше не был мальчишкой, моя Октавия. Я все понимал.

Мы воевали хорошо, мы побеждали. Но нам нужны были ведьмы. Нам нужен был их дар и их смелость. Дейрдре была против их вмешательства, хотя никогда не говорила этого напрямую, дело было ей дороже, чем гордость. Ведьмы, узнав, что Дейрдре со мной, отказались от нее. Об этом говорили с каждого телеэкрана, и ты, наверняка, тоже это видела.

То были первые недели войны. Теперь они молчали. Дейрдре говорила, что она оказалась более дальновидной, вот и все, однако я чувствовал, что она затаила обиду.

Впрочем нет, не Дейрдре. Дигна. Теперь и я был Аэций. Мы взяли новые имена вскоре после отъезда Дарла, потому что мы больше не боялись проиграть. Откуда-то, как его прощальный подарок, нам досталось столько уверенности в успехе, что мы издевались над вашими генералами, называя себя именами, которые они считали недостойными нас.

Мы смеялись, как дети. Это было очень весело, поверь, наблюдать за их лицами. И иногда я думал: а какое имя выбрал бы Дарл?

Я поклялся, что назову в честь него сына. И если однажды ты подаришь мне дитя с игрек-хромосомой, прошу тебя, рассмотри этот вариант, было бы нечестно забыть о единственном, что я когда-то ему пообещал. В конце концов, Дарл сделал для меня куда больше, чем я для него. Он был щедр со мной.

Словом, я по нему тосковал. Но наша нелепая дружба в то же время не закончилась. В этом была особенность Дарла — не нужно было быть с ним рядом, чтобы ощущать его дружбу. Честно говоря, когда его не было, она чувствовалась сильнее.

Дигна не поехала со мной к другим ведьмам. Она сказала, что не сможет максимально функционально сыграть свою роль, а к тому же у нее множество дел в штабе. Это была не совсем правда, но я сделал вид, что полностью поверил. Дигна проинструктировала меня об обычаях ведьм, причем очень подробно, так что мне многое пришлось записать. И я понял, что обид на свой народ у нее много больше, чем она показывала.

Ведьмы считали себя защитницами отверженных, однако проявлялось это, по крайней мере в те времена, весьма странным образом. Несмотря на то, что людей, которые были нечестивцами по мнению их богини, они проклинали, сами ведьмы не так уж далеко ушли от тех, кого так сильно порицали.

В Галлии, в Нарбо-Марциусе, как ты знаешь, находилась их столица в то время. Множество ведьм было изгнано из Британии давным-давно, и хотя теперь они вернулись домой, Нарбо-Марциус по-прежнему считается их вторым по численности населения городом. У ведьм, как я понял со слов Дигны, было практически феодальное общество: с царицей и собственной аристократией. Классический расклад, двадцать процентов населения — восемьдесят процентов дохода. В нашей стране принцепсы не допускали никого к самоуправлению, воры что-то делали, но в основном нелегально, ведьмы из древних родов имели в Нарбо-Марциусе и предместьях фактическую власть.

Пусть не большую, но им было что терять. Поэтому они осудили Дигну. Поэтому они не пришли ко мне сразу. К концу своего рассказа Дигна упомянула, что ее происхождение оставляет желать лучшего, однако мать ее была горничной у одной знатной ведьмы, попала в немилость и была изгнана. Простые ведьмы за пределами Галлии мало как могли прокормить себя, на работу их не брали, поэтому большинству приходилось зарабатывать тем же способом, что и Дигне. Дигна давным-давно уехала из Нарбо-Марциуса, еще маленькой девочкой, и она не слишком хотела возвращаться туда. Знатные ведьмы вызывали у нее хорошо скрытую ненависть. И, конечно, я понимал, почему.

Дигна говорила, что они предательницы и коллаборационистки.

Но я знал, что она винит их в том, что не смогла жить на своей земле и зарабатывать честным трудом. Я понимал, что это личная история, и мне не хотелось оживлять ее в сознании Дигны.

Теперь у меня была охрана. Настоящая, моя Октавия, хотя тебя-то это наверняка мало удивляет. Я чувствовал себя подделкой, которую по чистой случайности приняли за подлинник. Я не мог иметь такой ценности, которую мне придавали. А ты прекрасно знаешь, сколь высоко я себя ценю.

Но я не мог значить все для стольких людей. Они боялись потерять меня, словно я был немыслимой драгоценностью. Это было приятно и во многом скомпенсировало мне недостаток родительской любви в детстве.

Что ж, я полагаю, любые события нашей жизни следует употреблять как топливо для решения детских проблем. Это всегда полезно. Итак, моя милая, мы ехали в Нарбо-Марциус на прекрасных, принцепских машинах, на ваших машинах. Мне было удивительно неловко, не потому, что я не любил краденного — меня никогда не искушала роскошь. Я не ее желал.

Ведьмы приняли мое прошение о визите, и я был уверен, что они, по крайней мере, выслушают меня. Я не знал, как иметь с ними дело. И не был уверен, что буду говорить с народом. Я должен был что-то предложить Совету Ведьм.

Личности там были, надо сказать, весьма значительные. И во многих из них текла ваша кровь, моя Октавия. Знатные ведьмы издревле считались фаворитками принцепсов и преторианцев. Иногда даже тайными советницами. Как знать, Октавия, быть может там есть и твои единокровные сестры. По крайней мере, Дигна говорила мне о том, что для многих ведьм добиться благосклонности самых знатных аристократов Империи было путевкой в большую политику. Они вели ее, никогда не покидая Нарбо-Марциуса. У красоты и коварства была своя цена. Быть может, они и влияли на судьбу Империи, однако собственной судьбой распоряжались лишь в незначительной степени.

Надо сказать, фенотипически это был самый разнообразный народ, который я встречал. И хотя, несмотря на все твои убеждения в обратном, связи между представителями разных народов были всегда, и от них рождались дети, нигде это не было стратегией выживания. У ведьм другого выхода, собственно, не было. Так что сейчас уже и не восстановишь, какие внешние черты были присущи им изначально. Пожалуй, рыжие женщины встречались среди них довольно часто, однако ни о каких других характерных чертах речи не шло. В Дигне, без сомнения, была (и есть, разумеется), щедрая доля принцепской крови. Кто-то отличался остротой наших черт, светлыми глазами, бледной кожей, кто-то имел характерные для народа воровства волнистые, русые волосы и веснушки. По Нарбо-Марициусу разгуливали девушки и женщины всех мастей, словно бы в древних столицах.

Нарбо-Марциус был городом небольшим и контрастным. Наряду с белыми, похожими на особняки, домами, где принцепским мужчинам, видимо, было сподручнее бывать, стояли бараки, в которых жили простые ведьмы. Самые знатные ведьмы были персонами одиозными, и я слышал о них кое-что даже прежде знакомства с Дигной.

Царица их, Кэйлин, женщина сказочной красоты (говорили, она может сравниться с твоей сестрой), выпускала собственную валюту с личной подписью и портретом, разъезжала в конном экипаже и устраивала роскошнейшие приемы. Ее тетя, Лиадэйн, славилась своей любовью к ядам. Если честно, я ее опасался. Дигна предупредила меня, что если мне и удастся избежать проклятий, то пить вина все равно не стоит.

В Нарбо-Марциусе была потрясающей красоты площадь: гипсовые статуи обнаженных женщин с полумесяцами в руках, фонтаны, увитые искусственными цветами. Город был скорее украшен для кого-то, чем являлся красивым. Он словно бы все время ждал гостей.

У Кэйлин был хоть и маленький, не больше самого крохотного из твоих домов на побережье, но все-таки дворец. Чем-то он напоминал наш дворец в Вечном Городе. Был этакой миниатюрой на тему. Говорили, только умоляю не злись, что этот дворец построил для ее матери твой дед. Она так просила вывезти ее в Вечный Город, но он потратил куда больше сил и денег, чтобы привезти ей кусочек в Нарбо-Марциус.

О, это была очень тонкая грань между подчинением и унижением, моя Октавия. Ведьмы понимали это и принимали это. Дигна говорила так: они считали, что любовь не всесильна, но на самом деле они не знали любви.

Кэйлин, роскошная, светловолосая девушка, в которой явно была и наша кровь, однако для нее это ничего не значило, встретила меня в роскошном (особенно для меня и по тем временам) холле. У нее были завитые волосы, убранные в высокую прическу и розовое платье с пышной юбкой. Вся она была сама легкомысленность. Руки ее были затянуты в белые перчатки, скрывающие когти. Из-за их длины рука казалась деформированной, наделенной слишком длинными, слишком тонкими пальцами. В этом намеке на уродство была своя красота и даже своя сексуальность. На шее у Кэйлин была атласная лента. Алая. И я оценил это. Во всем ее тонком, словно бы облачном облике это было единственное яркое пятно, оно не могло быть случайностью, недостатком вкуса, дурной деталью.

Это был мастерский полунамек на благосклонность. Она повязала вокруг шеи атласную ленту, как аллюзию на отсеченную голову. На преступление, которое хочет совершить. На государственную измену. Я улыбнулся ей.

— Госпожа Кэйлин. Могу я коснуться вашей руки?

Она замурлыкала:

— О, солдатик, неужели ты знаешь и наши обычаи? За это я люблю солдатиков, они везде бывают и все видят.

Это была совсем юная девушка и легкомысленность она носила, как броню. Я видел, что она умна, и Кэйлин показывала мне это каким-то непостижимым образом. Мы словно стали соучастниками, вместе знали какой-то секрет, она умела создать такое впечатление.

Тетка ее, знаменитая отравительница Лиадэйн, была грузной женщиной за шестьдесят с внимательными, строгими глазами и пучком рыжих волос на затылке из которого то и дело выбивались пряди.

— Господин Аэций, — сказала она.

— Приветствую вас, госпожа Лиадэйн.

Она не ответила мне улыбкой. И, честно признаться, я даже обижался. В то время улыбка давалась мне нелегко, а к концу войны это искусство и вовсе оставило меня. Кэйлин позволила мне взять ее под руку.

— Мы с вами отправимся в цирк, так я хочу, хотя тетушка возражала.

— Мне воспринимать это как намек?

— А вы бы хотели?

Она засмеялась, а когда мы вышли из дворца, я почувствовал ее запах — гурмански-сладкий аромат пирожных и нежный — чистой женской кожи. Духи были явно дорогие, хотя прежде я не сталкивался с элитным парфюмом, ощущалось это интуитивно.

Я вдруг понял, в чем очарование Нарбо-Марциуса — это был мирный город, такой, каких я давным-давно не видел. Ничего здесь не горело и не лежало в руинах, а Кэйлин была божественно нежна и прекрасна в своей чистоте.

Мне вдруг захотелось оставить их, оставить их город, чтобы хоть где-то был островок мира, о котором я мечтал. Я, конечно, не поддался этому желанию. Лиадэйн шла за нами вместе с моей охраной и охраной Кэйлин.

— И как же там война? — спросила Кэйлин. Вопрос был нелепый в своей очаровательной бестактности, настолько, что я был вынужден ответить самым честным и подробным образом, и только чуть после понял, какого дурака свалял.

Нет, разумеется, я не сказал ей ничего, о чем не могли знать даже самые заштатные журналисты Империи, однако же я не заметил, как разболтался. Это был плохой знак. Кэйлин улыбнулась, показывая, что мы правильно друг друга поняли.

— Тетушка говорит, что это страшно опасное дело.

— Опасное, — сказал я мрачно. — Но это не страшно.

— Тетушка бы не стала в это ввязываться.

— Она не подлежит призыву, — сказал я, и Кэйлин звонко засмеялась. Она наклонилась к моему уху, спросила самым интимным тоном:

— А я принадлежу?

И хотя она была совершенно не в моем вкусе и никоим образом не будила во мне мужских желаний, я был ей очарован и отвечал на ее флирт.

В Нарбо-Марциусе не было мужчин. Совсем. Словами не передать, как меня это удивило. Я привык, что у человека два пола и представлены они везде. Я услышал, как один из моих охранников, парнишка-вор по имени Зоран спросил у кого-то:

— А куда они мужиков-то дели?

И кто-то, не помню кто, ответил ему:

— Ты что идиот?

А я поймал себя на той же мысли. Мужчины казались потерянным куском этого общества, и хотя я знал, что ни один не спасся от великой болезни, мне думалось, что они просто где-то прячутся.

Цирк оказался самым что ни на есть настоящим. Я не понимаю, чего еще я ожидал, но, как оказалось, не полосатого шатра, окруженного яркими палатками, щедро украшенными кибитками и трейлерами, обклеенными плакатами. Пахло зверями, жареной кукурузой, соломой и карамелью.

— Ты бывал в цирке, солдатик?

Госпожа Лиадэйн закашлялась. Наверняка, чтобы не сказать, что я в нем рос.

— Нет, но мечтал. С радостью составляю вам компанию. Но как насчет дел?

— Все после, — сказала Лиадэйн. — Сначала отдохните с нами, затем мы поговорим.

Я понял, что она, конечно, имеет ввиду меня, себя и Кэйлин. Еще я понял, что она против присоединения ведьм к революции — это была интуиция, но всякая интуиция есть рациональное наблюдение, которое нет времени осмыслить.

Внутри все было подготовлено для нас. Мы сидели в первом ряду и перед нами стоял столик с изысканнейшими сладостями, достойными твоего языка, моя Октавия. Кэйлин сняла перчатки, и я увидел ее острые когти. Она ела, насаживая на них пищу. Это было непривычно, не то отвратительно, не то возбуждающе. Она смаковала каждую крошку, так что и здесь было нечто от эротического переживания. Иногда она закрывала глаза и постанывала. Я не понимал, то ли это спектакль, обращенный ко мне, то ли пирожные действительно изумительные.

Я-то, конечно, ничего не ел и иногда посматривал на госпожу Лиадэйн с превосходством. Мне даже показалось, что она мне усмехнулась.

Циркачки были изумительные. Девушки в блестящих костюмах, ходящие по канатам на цыпочках, девушки, заставляющие львов прыгать через горящие обручи, клоунессы с красными улыбками и выбеленными веками. Я впервые был в цирке, и оказалось, что зрелище это удивительное — яркое, как фейерверк, шумное до звона в ушах, не то чтобы веселое, но какое-то по-особенному вдохновляющее.

Я получал удовольствие, и в то же время думал о том, что скажу. Я чувствовал, что госпожа Лиадэйн имеет большое влияние на Кэйлин. В то же время я знал, чего хотела Кэйлин, это был наш секрет.

Она была умная девушка, умевшая тонко шутить, а кроме того она располагала большей информацией о госпоже Лиадэйн, чем я. Я попытался припомнить наш разговор с самого начала. Сердце мое екнуло — цирк.

Кэйлин упомянула, что хотела сводить меня в цирк, а тетушка ее была против. Не Лиадэйн я должен был убедить. Здесь присутствовало сейчас множество ведьм, с которыми я мог говорить. И к ним я должен был обращаться, потому что Лиадэйн и Кэйлин уже приняли свои решения. И они были разными.

В завершении представления, когда аплодисменты еще не отгремели, я перемахнул через стол с мальчишечьей ловкостью, которой от себя не ожидал, попросил микрофон у девушки-коммивояжера, а вместе с ним и соломенную шляпу. Я надел ее и почувствовал себя так, словно я — мой папа. Мне даже показалось, что на мне не старенькая шинель, а его любимый полосатый костюм.

— Дамы, дамы, дамы, — сказал я. — Не расходимся, прошу вас! Уделите мне, пожалуйста, десять минут, и я обещаю, что вы не пожалеете об этом!

Они зашептались, женщины с длинными когтями, они были похожи на хищных птиц, и я подумал, что в случае неудачи, они меня разорвут.

Или, по крайней мере, проклянут. А ведь Дигна предупреждала меня избегать проклятий.

— Вы здесь, потому что желаете зрелищ! Что ж, я вас отлично понимаю, и я готов предоставить их вам. Мы входим в сердце Галлии, девушки, Аквилея, Мутин, Медиолан уже принадлежат нам. Бедлам — наш! Дакия — наша! Наш народ и народ воров едины, и мы сумели отвоевать земли, принадлежащие нам. Вы бы видели, дамы, как это прекрасно. Не скажу, что ужасы войны меркнут в сравнении со свободой, однако это цена, которую мы готовы заплатить. Что до вас — чудесный городок, надо признать, он запал мне в сердце, и я хочу сохранить его в неизменном виде! Хотя я бы, конечно, несколько его озеленил.

Кто-то засмеялся, и я понял, что отлично ломаю комедию.

— Но к делу, дамы, ведь ваше время бесценно, как и мое. Мы войдем в Вечный Город, и мы останемся там. Вы нам нужны, но и мы вам — тоже. Давайте будем сильными вместе, потому что пришло время для этого. Я знаю, что каждая из вас хоть раз думала о том, чтобы присоединиться к нам. Сейчас вы можете признать в себе эти тайные влечения. Дамы, дамы, дамы, подумайте, как вас будут боготворить женщины вашего народа. Но, конечно, дело всегда или почти всегда в вещах материальных и низменных. Давайте задумаемся и о них. Не хотите снискать народной популярности, но хотите богатства? Принцепсы не дадут его вам. Ваш чудесный замок всего лишь кукольный домик по сравнению с дворцом Города. Не сочтите за оскорбление, у нас и такого нет. И все же, дамы, разве не устали вы быть на вторых ролях? Разве вы не хотите, чтобы богатство можно было по-настоящему использовать? Компании, недвижимость, фабрики, яхты, — кому что нравится, но ни у кого ничего нет. А между тем, вы сможете потратить ваши денежки, удвоить капитал. Разве это не сделка, достойная блистательных правительниц прошлого? Не бойтесь потерять — бойтесь не приобрести!

Я выдохнул, поправил соломенную шляпу с черной лентой, сдвинул ее на глаза, чтобы не видеть их лиц. Я разволновался.

— Но главное, дамы, я верну вам Британию! Дом ваших предков вновь станет принадлежать вам! И восславится ваша богиня на месте, где вы воззвали к ней!

Аплодисменты едва не разорвали мне барабанные перепонки. Я посмотрел на Кэйлин. Она смеялась, но я не слышал этого.

В тот момент я понял, Октавия, что теперь-то все точно решено.

Твой Город станет моим.

Глава 25

Я прижимался щекой к ее животу в надежде услышать биение новой жизни внутри. Октавия читала книжку, она гладила меня по голове и изредка перелистывала страницы, никуда не спеша. Прошло чуть больше шести месяцев с конца нашего путешествия в Бедлам, и я понял, что снова скучаю. Тоска по родине, наверное, никогда не утихнет. Поездка пробудила во мне не затихающий голод, легкое и постоянное желание вдохнуть воздух, наполненный запахом леса и земли.

Я был рад, что мы дали жизнь нашему ребенку именно там, как будто я забрал что-то важное мне навсегда. Мне казалось, я впервые мог наслаждаться тем, что Октавия подарит мне ребенка. В первый раз я чувствовал вину и страх, мне было тошно от того, что я сделал и от возможности, что Октавия будет ненавидеть моего первенца. Когда она носила Атилию, все было таким хрупким, едва успокоившимся океаном, и я боялся лишний раз прикоснуться к Октавии.

Теперь мы были близки и счастливы давным-давно, и мне нравилось думать, что человек, созданный нами, в полной мере ощущает, что его любят и ждут. И даже если он пока еще ничего не знает, кроме тепла, темноты и биения сердца Октавии, я верил, что он может чувствовать что-то о любви. Он еще не может понять, что у него есть мама и папа, и брат и сестра, но мне хотелось думать, что мы сумеем сделать счастливым еще одного человека.

— Ну же, давай.

— Ты как мальчишка. Не мешай ему спать, — она перевернула страницу, пальцы ее скользнули по моему виску.

— Санктина не связывалась с тобой? — спросил я.

— Нет. Помнишь, что она сказала в прошлый раз?

— Что они на пороге важнейшего открытия.

— Видимо, они все еще там. Но я рада, что наша находка их тешит.

Октавия нахмурилась, словно пыталась прочитать слово на другом языке, затем сказала:

— Я тебя люблю.

Я не сразу понял, что не так. В ее словах было нечто очень неожиданное, не в смысле, но в звучании. Лишь через пару секунд я осознал, что она говорила на моем родном языке. У нее был очень смешной акцент. Я поцеловал ее, и она улыбнулась.

— Я практически закончила очень интересное исследование, автор которого очень не одобряет меня лично. На твоем языке.

Она была совсем как маленькая девочка, ожидающая похвалы, даже нос чуть вздернула.

— В целом, — сказала она. — Классическое постколониальное исследование культуры. Но есть и специфика.

— Какая?

— Ненависть.

Она засмеялась, и я принялся целовать ее руки, кончики холодных пальцев, острые ногти.

— Завтра тебе рано вставать.

— Я не хочу спать. Я могу не спать три дня подряд.

— Ты думаешь, что можешь не спать три дня подряд.

Она выключила свет, и мы некоторое время лежали в темноте. Я подумал, что она спит, затих, чтобы не мешать ей, хотя именно в этот момент страшно зачесалась спина. К той счастливой минуте, когда нервные окончания умерили свои фейерверки, Октавия вдруг продемонстрировала неожиданную бодрость.

— Как ты думаешь, мы все сделали верно? Мы им помогли?

— Мы попытались. Это довольно много. На некоторое время можно предоставить им право распоряжаться полученной информацией. Если у них ничего не получится, нужно будет придумать что-то еще.

Октавия говорила, словно продолжала свою мысль, ничем не прерванную:

— Мне иногда так жаль этого мужчину, Райнера, да?

— Да. Так его звали в воспоминании.

— Интересно, он смог вернуться домой? То есть, туда, где обитают ваши души.

— К звездам. Да, наверное. Я думаю, что так. В мире много абсолютно несправедливых вещей, но я надеюсь, что это не одна из них.

Я положил руку ей на живот и неожиданно подумал, что мне хочется, чтобы наш ребенок принадлежал ее народу. Я подумал, что рано или поздно нам придется расстаться навсегда, она не увидит в той другой, вечной жизни, ни меня, ни Марциана, ни Атилию. Я хотел, чтобы у нее оставался кто-то с моими чертами, кто-то, кого она будет любить там, за пределами всего.

В сущности, вовсе не потому браков между народами так мало, что кто-то жалеет своей крови или брезгует, а потому, что полюбив человека думаешь, как однажды расстанешься с ним на целую вечность. Октавия вдруг сказала:

— Ты помнишь, что ты обещал сделать?

— Нет, но я составляю список для того, чтобы ничего не забыть. Он в тумбочке под замком, ключ на крючке, ты найдешь его, если уберешь внутреннюю панель подоконника.

— Ты обещал, что позвонишь Хильде.

За всю нашу поездку мы повидали много кого и много где побывали, однако так и не погостили у моей сестры. Я боялся, что она не пустит меня на порог. Вовсе не потому, что я жил с Октавией в Вечном Городе, это был всего лишь повод.

Я боялся, что она давным-давно поняла, за что злится на меня в самом деле. Мне была нестерпима сама мысль о том, чтобы признать, как дурно все сложилось. Я посылал ей деньги и был уверен, что с ней все в порядке, однако поговорить с Хильде у меня никогда не хватало духу.

Мне казалось, что она понимает, мы стали чужими друг другу, когда я попал в дурдом. Я бросил ее, сам того не желая, перед этим разрушив нашу жизнь. Я вполне мог признавать свои ошибки, но в приватной обстановке собственного разума. Я пообещал Октавии, что позвоню Хильде главным образом, чтобы к ней не идти. Я думаю, Октавия тоже понимала это, потому что напомнила мне об обещании только сейчас.

— Спокойной ночи, — сказала она. — Подумай об, хорошо? Мне кажется, так было бы правильно. Но мы воспринимаем мир сквозь призму наших проекций и страхов. Так что, может быть, все вовсе не так, как я думаю.

Она тут же затихла по своей нежной, мышиной привычке, и я остался один в темноте, наедине с возможностью пойти и поговорить с человеком, которого любил очень сильно и который стал мне почти чужим. Некоторое время я смотрел на потолок. Пятна темноты расплывались на нем, как кляксы, но я придал им форму. Сложилось имя Хильде, и я вскочил с постели. Я вышел в кабинет, закрыл за собой дверь, сел в кресло и закурил. Телефон в моих глазах был не то врагом человечества, не то величайшим его благодетелем.

Я до сих пор помнил ее номер, надо же. Наш номер. Наверное, это значило, что я должен позвонить. Я посмотрел в окно, на небо, затянутое облаками. Мне стало жаль, что я не могу увидеть звезд.

Но я знал, что они на месте. Я взял трубку и послушал гудки. Когда непрерывный гудок превратился во множество крохотных, я положил трубку.

— Ты император, Аэций, — сказал я себе. — И ты ее брат, Бертхольд. Не то, чтобы вы разные люди, но наберитесь смелости ради своего бога.

Я долго не набирал этот номер, но он лег под пальцы легко — привычный, давний-давний. Я только надеялся, что Хильде не возьмет трубку. Однако, последний мой бастион быстро истаял. Я услышал голос пожилой женщины.

— Алло?

Я дернулся, чтобы бросить трубку, словно она загорелась, но, в конце концов, наоборот прижал ее ближе, почти до боли в щеке.

— Здравствуй, — сказал я.

На другом конце трубки было молчание, и я подумал: может быть связь разорвет, может быть не нужно будет говорить?

В то же время первое слово, давшееся мне с таким трудом, освободило во мне что-то. Хильде, наконец, сказала:

— У тебя все еще голос мужчины, которым я тебя запомнила.

Она говорила устало, но не зло.

— Я тебя разбудил?

— Нет, мне не спалось.

Какой абсурд, подумал я, моя младшая сестра так постарела. А я живу жизнью принцепса.

— Прости меня, — сказал я. Снова накатило молчание, я почувствовал, как шумит в ушах. Но трубку бросить больше не хотелось, я ждал.

— Я ведь сама не пожелала тебя больше видеть.

Теперь была моя очередь молчать. Я знал, что хочу сказать, но не знал, как.

— Хильде, — начал я. — Ты же знаешь, что дело не в Вечном Городе, не в моих детях, не в Октавии, даже не в войне.

Она не стала спорить, просто спросила:

— И в чем по-твоему?

Последний наш разговор закончился ее криками и плачем, с тех пор она ни строчки не написала мне. Я подумал, она станет кричать и сейчас, однако Хильде казалась очень спокойной. Я и не заметил, что мы говорим на нашем языке, а не на латыни, к которой я так привык в последнее время. Я зашептал очень быстро, часть меня надеялась, что она ничего не поймет.

— Я бросил тебя после того, как из-за меня мы потеряли все. Я должен был заботиться о тебе, вместо этого я полностью свихнулся и захватил Империю. Я делал вещи, не задумываясь о последствиях. Я просто хотел как лучше. Но так не бывает, Хильде, всегда приходится что-то бросить, чего-то лишиться.

— А если бы ты мог что-нибудь изменить?

— Я сделал бы по-другому. Я бы никогда с тобой не расставался. Но прошлого не изменишь.

— Ты, наконец, это признал?

— Я много думал о прошлом в последнее время.

— Я знаю, что ты приезжал. Гудрун сказала.

— А я думал, что Гюнтер.

Мы оба засмеялись, но быстро замолчали, словно каждый мог поймать другого за этим недостойным серьезного разговора занятием.

— Хильде, я люблю тебя. И всегда буду. Прости меня, если сможешь. Но я хочу все изменить, не в прошлом, а в настоящем.

Она долго-долго молчала, сердце у меня в груди пропускало удар и снова шло, я чувствовал себя холодным от страха. Наконец, Хильде сказала:

— Я не готова говорить. Пока что. Но я рада, что ты кое-что понял. Я тоже кое-что поняла благодаря тебе.

Я радовался, что она может беседовать со мной, не погружаясь в прошлое, и мне не хотелось терять ни минуты.

— Но Хильде…

— Нет, Бертхольд. Не сейчас. И не завтра. Но когда-нибудь.

И я понимал, что это правильно. Ей нужно было многое мне простить. А это всегда время.

— До встречи, — сказал я.

— Спокойной ночи, Бертхольд.

Некоторое время я слушал гудки в телефонной трубке, а затем закурил следующую сигарету. Когда я вернулся к Октавии, она вроде бы спала. Я обнял ее, положил руку ей на живот и уткнулся носом в затылок. Мне не спалось, и, в конце концов, минут через десять, она спросила:

— Как все прошло?

— Я думал, ты спишь.

— Хотела бы я, чтобы и меня посетила эта иллюзия.

Я помолчал, не зная толком, как охарактеризовать мой телефонный разговор.

— Все прошло, — сказал я, наконец.

— Продолжай развивать свою мысль.

— Я признал, в чем я не прав. А она признала, что ей нужно время. И мы разошлись, чтобы насладиться этой чудной, свежей ночью и понять, в чем именно истинные ценности нашего существования.

Октавия засмеялась, потом вздохнула:

— Но тебе стало легче?

Я задумался, прислушался к себе. Где-то утихла старая буря, которой я уже и не слышал, но это не значило, что она не бороздит мое сердце.

— Да, — сказал я. — Стало легче. Ты не можешь заснуть?

— Это такая ответственность — привести в мир еще одно существо, зная, что в нем есть такие вещи.

Я понял, к чему Октавия вспоминала Райнера и то, что с ним стало. Я обнял ее крепче.

— Кроме них есть еще и нечто прекрасное. Любовь, дружба, культура, коллажи из фотографий знаменитостей и еды. Атилия показывала мне этот странный журнал. Там есть ты и черничный пирог.

— Это очень лестно.

— Но вправду мир намного более хорошее место, чем мы о нем думаем. По крайней мере потому, что его можно изменить.

Я почувствовал, что Октавия улыбнулась, хотя не видел ее лица. В ней было столько беззащитной нежности, что мне почти стало больно. Лучшие чувства, которые я испытывал когда-либо так или иначе были болезненны. Но в этом и есть суть — когда мы обжигаемся, мы узнаем, что существует огонь, когда острое колет, понимаем, что вещи имеют разные тактильные характеристики. Мне нравилось понимать, на какой ступени чувства так сильны, что разрывают сердце. Я знал, что это значит главное: я могу ощущать, я способен погрузиться на глубину.

— Знаешь, — сказал я. — Я боялся всю жизнь, и вот что я тебе скажу: нет чувства естественнее, чем страх. Но не дай ему заглушить все остальное. Ты ждешь его?

— Очень. Я так хочу, чтобы он у нас был.

Я вдруг вспомнил о Младшем. И подумал, что если наш сын будет принцепсом, то это будет по-особому правильно. Жизнь Младшего никогда не повторится, то, что я любил когда-то ушло. Но мне захотелось, чтобы я дал жизнь какому-то другому принцепскому мальчишке в честь него, дал ему имя и заботу, которой не было у моего брата. А может быть мой Младший есть на свете, у него другое имя, и он совсем меня не помнит. Тогда вдвойне хорошо, что у него будет племянник его крови. Надо же, какие странные существа люди — я хочу дать моему сыну, совершенно другому существу, новому человеку, единственному в своем роде, то, чего не получил другой человек, не менее достойный. Ему просто меньше повезло. Сколько сменилось людей на земле и сколько из них проживали чужие жизни?

— Ты говорил, что рассказал мне предпоследнюю историю.

— Потом как-то забылось, — ответил я. На самом деле причина была не столько в этом. Последняя история была и концом моей предыдущей жизни. Она смыкалась с моей встречей с Октавией.

— Расскажи мне последнюю, — попросила она. — Я знаю, чем все заканчивается. И я хочу ее услышать.

Я подумал, что так будет правильнее всего — рассказать ей о Бертхольде совсем все. В конце концов, я хотел, чтобы у меня не осталось тайн. Я хотел, чтобы прошлое замерло, зафиксировалось, осталось в надежных руках Октавии.

Так что, чуть помолчав, я начал последнюю из военных историй о последнем дне войны.

Глава 26

Все случилось тогда, когда я был уверен, что никто больше не погибнет. Наверное, в жизни так и бывает. Никогда не расслабляйся, потому что ничего не заканчивается.

Накануне ночью я обращался к богу, и это видели все. Я кричал, что совершу святотатство, которого не в силах будет запечатлеть сама история. Я кричал, что возьму силой дар принцепсов.

Люди аплодировали мне, словно я говорил нечто остроумное. Я был безумен и внутри меня горел огонь. Я на коленях просил моего бога за все, что я сделал и собираюсь сделать, даровать мне желание.

Ты ведь знаешь, о чем я попросил? Я попросил отравить мою кровь, Октавия, я попросил сообщить ей ярость всех, кто находится здесь и мою собственную. Боль и репрессированную ненависть, которая уничтожала нас все эти годы. Когда я порезал себе руку, кровь моя пылала, она светилась в темноте.

Я собрал ее во флакон и передал моим людям во дворце. Ты знаешь и их имена, моя любовь. Неужели ты думаешь, что всякий преторианец считал истинным тот порядок вещей, который просуществовал тысячелетия?

Среди них были те, кто способен измерить чужую боль. Были и те, кто желал власти в грядущем. Они помогли нам. Они отравили воду, и ты называешь их предателями, но я благодарен этим людям. Мы захватили страну, моя Октавия, и мы взяли бы Город, а затем и дворец. Но благодаря им жертв среди тех людей, о которых я пытался заботиться, было намного меньше.

Что до твоей гвардии — тогда она меня не волновала. Я был озлоблен и истощен, я мог думать только о том, что все закончится.

В ту ночь я попросил, моя Октавия, вселить ярость в кровь, которую я выпустил из себя, однако мне нужно было просить и еще об одном. Чтобы никто больше не погиб.

Наверное, те из воров и ведьм, кто не верил, что я действительно безумен, впервые столкнулись с моим сумасшествием в ту ночь. Дигна, по крайней мере, сказала, что я выглядел пугающим.

— Но не исключительно, — добавила она. — Я куда больше боялась тебя, когда ты рассказывал, как вырезал людям глаза.

Я засмеялся. Меня трясло, а голос мой охрип. Я чувствовал невероятный подъем. Дигна обняла меня, ее тело показалось мне очень холодным по сравнению с моим.

— Осталось немного, — сказала она. Я услышал, что она утешает и себя саму. Дигна хорошо держалась, но она скучала по детям. Мэйв доживала последние месяцы, когда еще не была Региной, вместе со своим братом под надзором Хильде, в нашей освобожденной столице.

Мне нравилось знать, что мои близкие и близкие Дигны в безопасности и вместе. Это давало некое ощущение далекого дома, куда можно вернуться.

Но по правде говоря, я не был уверен, что смогу жить мирной жизнью, потому что нечто во мне было сломано. Я хотел, чтобы люди перестали умирать, но не знал, где я окажусь тогда.

Последние недели войны я проводил в состоянии полнейшей дереализации. Сознание мое глохло, чтобы не разрушаться.

Дигна смотрела на меня обеспокоенно, я этого не видел, но уже научился чувствовать. Меня шатало, солдаты, техника, оружие, все это смешалось в пятно, вызывавшее тошноту. Я так устал, моя Октавия. И я никому не мог об этом сказать. Я воевал вместе со своими солдатами, потому что считал важным не отдавать приказов, которым сам боюсь подчиняться.

И все же я начал эту войну, потому я не имел права устать.

Дигна сказала:

— Представь себе, как Дарл гордился бы тобой. Ты устроил здесь такой бардак.

Я засмеялся. Это была старая шутка, которую мы произносили на фоне пылающих городов.

— Завтра, — сказала она. — А теперь тебе нужно поспать.

Но я не стал спать и ничуть не жалею об этом. Ко мне пришли мои девочки — Гудрун и Сельма. Обе они были грязные, в ссадинах, с давно немытыми, собранными в хвосты волосами. Вовсе не трогательные девочки из моего детства, а настоящие солдаты, смелые и способные. Гудрун не так давно оправилась от ранения — осколок снаряда попал ей в плечо. Безусловно, Гудрун повезло больше, чем многим, кто был рядом.

Женщины, моя Октавия, воюют не хуже мужчин. Вы не понимали этого, поэтому вы проиграли. А мы знали, что нам нужен каждый, кто может держать оружие, кто может завоевать для всех нас право быть живыми и свободными.

— Ты как? — спросила Сельма. Она почесала грязный нос, потом захихикала.

— Ты бы видел, как они на тебя смотрели! Ну, воры с ведьмами. Просто жуть. Ты был ужасненький.

Она выделила последнее слово, затем повторила его зловещим шепотом.

— Я принесу чай, — сказала Гудрун мрачно. Она устала, однако я видел, как рада была Гудрун вернуться в армию после ранения. Это тревожило меня, но я не мог найти в себе сил с ней поговорить. Я оживал только в бою и выкрикивая речи, которые анализируют теперь ученые.

Посчитать количество слов, моя Октавия, найти артикулированные и потаенные смыслы, посмотреть метафоры, которые я использовал, все это можно. Но никто не поймет, какими были эти слова тогда.

То время ушло, и слава моему богу, теперь это все просто воодушевляющие речи, никто не увидит больше скрытого в них ужаса.

Мы сидели в темноте, в душной палатке, и Гудрун грела воду для чая на конфорке.

— Знаете, что я сделаю, когда все закончится? — спросила Сельма. Гудрун хмыкнула, а я спросил:

— Что, милая?

— Я лягу в ванную и проведу там пять часов. Пять, ребята! А потом куплю коробку шоколадных конфет, и все их съем.

— Хороший план, — сказала Гудрун. — А что ты будешь делать потом?

Мне показалось, я услышал в ее голосе насмешку. Но я не удивился. В конце концов, Гудрун оставалась собой. Мы грели руки об эмалированные чашки, пахнущие дешевым чаем, и Сельма говорила:

— А потом я, значит, вернусь домой, включу телик и не буду ничего делать от трех до шести месяцев. А потом скуплю все журналы за это время. А потом я приеду обратно в Вечный Город и буду дико кутить! А потом я стану моделью! А потом закажу себе коктейль! Так и жизнь пройдет!

Мы смеялись (кроме Гудрун, конечно) и пили чай. Я сидел между ними, обнимая обеих. А потом Сельма сказала:

— Помните, как старый Геллерт гонялся за нами с лопатой, когда мы воровали у него тыквы?

— Да, мама Гюнтера потом сделала из них печенья, чтобы скрыть наше преступление.

Мы с Сельмой засмеялись. Всю ту ночь мы вспоминали прошлое, словно бы каждый из нас знал, что с кем-то придется попрощаться. Мы долго лежали на спальных мешках, смотря в натянутую ткань палатки вместо ночного неба и вспоминая наше детство. К рассвету мы решили, что оно было счастливым, даже Гудрун отступилась от своего вечного пессимизма.

Нам удалось поспать всего двадцать минут, и это было хорошо. В конце концов, я не знаю, что делал бы без той ночи.

Утром мы двинулись в Вечный Город. Мы вошли туда, когда ты и твоя сестра обедали вместе в последний раз. Я говорил моей армии, моему Безумному Легиону.

— Они называли нас животными. Что ж, они увидели животных. Но в Вечный Город мы войдем как люди. Это праздник, друзья, потому что завтра войны не будет. Будьте осторожными, будьте смелыми и впустите в свои сердца надежду.

Это была, пожалуй, самая короткая речь, которую я когда-либо произносил. Я любил поболтать, но всем нам не терпелось закончить это затянувшееся дело.

Город был спокоен. В конце концов, они покорились. Все силы были сосредоточены во дворце. Преторианская гвардия защищала вас, а люди сидели дома, надеясь, что мы не будем их резать. Я старался не допускать убийств мирных жителей, но случалось разное в разных уголках страны. Вечный Город, который я не должен был видеть когда-либо в своей жизни, словно вымер. Он выглядел для меня, как подарок. Я смотрел на эту красоту, вылизанную зимним солнцем, блестящую, аккуратную, и не верил, что я здесь.

Город был лихорадочен и в то же время скромен, как взволнованная девушка, боящаяся привлечь внимание победителей. Я жалел, что не увидел это место впервые, когда здесь еще царил мир. Безусловно, оно сияло, богатое, прекрасное, с архитектурой, которую я прежде знал только по открыткам. Отмеченный величественной историей, Вечный Город поразил меня достоинством, с которым принял нас.

Я представил эту брусчатку испачканной кровью, и мне стало то ли приятно от мысли об осквернении Города власти и богатства, то ли мерзко от кощунства по отношению к тому, что тысячелетия существует на свете. Я шел рядом с Сельмой и Гудрун, Дигна двигалась в конце, она никогда не считала нужным участвовать в боях.

— Да, — сказала Гудрун. — Это впечатляет.

— Ничего себе! — выдохнула Сельма. — Хотела бы я тут жить!

И, моя Октавия, ровно в этот момент (какое драматическое совпадение!) она дернулась, а затем повалилась назад. Я много раз видел, как умирают люди, много раз наблюдал именно такие сцены. Снайпер на крыше скорее всего целился в меня, это промелькнуло в моей голове потоком информации, которую я словно бы прочитал.

Я не верил, что Сельма мертва, но к тому моменту, как тело ее повалилось на брусчатку, от разума ее, от души ничего уже не осталось. Как от моего отца когда-то. Раздались и другие выстрелы, но мне было все равно. Я смотрел на нее. Крохотная дырочка в виске — единственное, что изменилось в ее облике. Неужели, думал я, такая маленькая деталь, такая незначительная вещь, может все разрушить. Я собрался с силами, моя Октавия, я кинулся в ту сторону, откуда раздался выстрел, но к тому времени по лестнице уже бежали другие, чужие Сельме люди, отомстившие за нее.

Я не слишком хорошо помню, как взбегал вверх по лестнице. Это был опустевший дом, еще сохранявший тем не менее дыхание роскоши, в которой жили здесь люди. Я не помню, что видел там, но помню скрип лестницы, помню запах духов и еще чего-то неуловимо-прекрасного. Сельма думал я, девочка, Сельма, как же так?

Я верил, что умрет Младший, я видел, как он задыхался и кашлял. Но Сельма не должна была меня оставить, она не могла. И не хотела. Я уже знал, как хрупка человеческая жизнь, но у меня не укладывалось в голове, как с Сельмой могла случиться такая необратимая вещь.

В этом суть жизни — сколько бы ты ни сталкивался со смертью, даже со смерть близких, ты не веришь, что это случится снова. Иначе боль была бы бесконечно сильна в каждый момент времени.

Я помню, что глаза у меня болели от слез. Когда я оказался на крыше, и холодный воздух ударил мне в лицо, я увидел мертвого мальчишку. Теперь было уже не понять, молод он на самом деле или стар. На вид ему было лет шестнадцать. Юноша, подобный картине, с удивленными, открытыми глазами, в которых отражалось наполненное облаками небо.

Он убил Сельму, моя Октавия. Защищая свой дом, он уничтожил мою подругу. А теперь он был убит кем-то из моих солдат. Их было четверо, они стояли неподвижно, хотя когда я поднялся, они собирались уйти. Теперь им казалось неправильным оттолкнуть меня от прохода.

Я смотрел на этого мальчика, которому даже не отомстил, и вспоминал Сельму. Смелую, чудесную девочку, которая никогда не сдавалась и не отчаивалась.

Я отдал кому-то из солдат, уже не помню, кому, свой автомат, потом он оказался в музее.

— Генерал, — сказали мне. И я понял, что нужен им, это меня отрезвило. Я отдал приказы. На мальчишке не было военной формы, он был не солдат, он просто хотел спасти свой Город. Здесь были и другие такие, смелые враги.

Я вырвал из рук мальчика винтовку, он сжимал ее так сильно, словно все еще был, жил и надеялся стрелять, хотя в груди его было три дыры, одна из них точно там, где покоится сердце.

Сердце беспокоится, сердце покоится. Я вырвал у него винтовку и пришел с ней к тебе, моя Октавия.

Мы расправились с ними, но я не испытывал радости, когда мне докладывали об убитых снайперах. Я только думал, что мне не вернуть Сельму. Я шел по Вечному Городу и плакал, как ребенок, которым я был когда-то, встретив Сельму. Гудрун шла рядом со мной, голова ее был опущена. Мне казалось, она упадет и будет лежать под серым небом, пока не закончится зима, и не пройдут дожди, и не наступит лето. Но Сельмы все еще не будет.

А потом меня нагнала Дигна, и я утер слезы, увидев дворец. В нем уже не было шумно.

Когда мы вошли внутрь, крови оказалось море. Конечно, столько и не могло быть. Наверное, все это было лишь очередной иллюзией моего усталого мозга. Но тогда мне казалось, что в коридоре кровь доставала мне до щиколотки.

Я вошел внутрь со своими солдатами, но мы не давали бой, потому что некому было драться. Обожженные, искромсанные трупы встретили нас. Дигна сказала:

— Твой бог на твоей стороне.

Она знала, как легко обманывает мой бог. Но я не был удивлен. Я загадал веселое желание, наверняка принесшее ему много приятных минут. Все любят веселье, но больше всего его любят боги.

Я увидел его в зале. Это был тощий, злой щенок, рычавший на здорового, сильного преторианца, навалившегося на него. Кинжал этого человека был у самых глаз мальчишки, и мне стало до тошноты жалко ребенка, хотя он сам явно был одержим. Кассий стал мне верным другом и соратником, но тогда я думал только о том, что это всего лишь ребенок, что он не заслуживает смерти. Я вытащил его из-под преторианца. Не то чтобы я сделал это как-то особенно героически — тело этого преторианца к тому времени уже сводило судорогой, а изо рта его шла пена. Я много раз видел, как они умирают, истощив свои силы. Я знал, что это могло случиться и с мальчишкой, поэтому, выдернув его из-под преторианца, коснулся его лба, как будто остужал жар. Я почувствовал, что нужно так поступить интуитивно, никто не объяснял мне, как спасать их, но раз я придумал, как их разрушить, значит я мог и восстановить. Его клинок погас.

У мальчишки был длинный ожог, тонкая линия вздувшейся, алой плоти. Память об этом дне на всю оставшуюся жизнь. Он смотрел не на меня, а на то, как бьется в конвульсиях преторианец, чуть не зарезавший его. Мальчишка его знал. Кассий рассказал мне потом, что этот человек учил его обращаться с оружием. Тоже своего рода ирония.

Но в тот момент я не знал ничего, даже его имени. Мальчишка дрожал, думая, наверное, что могло случиться с ним секунду назад. Его руки и рубашка были в крови. Но он не плакал. Просто смотрел, трясся и морщился от боли.

— Где императрица и императрица? — спросил я. Он помотал головой, и я ударил его. Я не мог позволить себе убить невинного, но в остальном я изрядно потерял контроль. Мальчишка посмотрел на меня, губы его дрожали, но он не расплакался.

— Император мертв. Я…. Императрица и ее сестра живы. Они убежали наверх, — сказал он. Я видел, что мальчик истощен предельно, и я попросил Дигну помочь ему.

— Спроси его, — сказал я. — Что они делают в таких случаях и, пожалуйста, займись этим.

Дигна не стала спорить. Она протянула мальчишке руку, и он ухватился за нее.

Мои солдаты разошлись по дворцу в поисках еще живых преторианцев. Вряд ли они могли бы продержаться так долго. Мы уже победили. Все было решено. Даже пролитая здесь кровь не сделала дворец менее красивым.

Я поднимался по лестнице, рассматривая фрески, росписи на стенах, золото и дорогие ткани. Я был поражен тем, насколько бессмысленной была эта красота. Богатство не имело функциональности, и в то же время оно пленило меня. Я словно ходил по музею, заглядывал в каждую комнату. По крайней мере, я мог больше не плакать.

Облегчение оказалось не менее тяжелым переживанием, чем война. Все закончилось, и мне хотелось стать невидимым, ходить здесь, как призрак, изучая каждую геральдическую лилию на каждой картине, каждую складку на шторе, каждую черную прожилку на мраморном полу.

Мне хотелось, чтобы обо мне забыли, чтобы я куда-нибудь исчез. Но я должен был завершить войну. Я рассчитывал найти Санктину и тебя, привести вас в храм вашего бога, чтобы вы увидели, что я сделаю. Чтобы вы посмотрели, как заканчивается война.

Я услышал твой плач, но дверь оказалась заперта. Тогда я отстрелил замок. Ощущение, что я могу разрушить нечто в этом дворце было подобно оргазму. Сначала я увидел твою мертвую сестру. Я вспомнил Сельму, наверное, потому что в их чертах было нечто отдаленно похожее. Что ж, подумал я, война отбирает у нас так много, что становится неважно, на какой мы были стороне.

А потом я увидел тебя. В тебе было столько скорби, и ты вся дрожала, как Кассий, имени которого я еще не знал.

— Ей нельзя помочь, — сказал я. Ты обернулась и тоже впервые увидела меня.

Content

Дарья Беляева
БОЛТУН

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26