Джонатан Франзен

Конец конца Земли

Сборник эссе

Художественное оформление и макет Андрея Бондаренко

© Jonathan Franzen, 2018

© Л. Мотылев, перевод, 2019

© Ю. Полещук, перевод, 2019

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2019

© ООО «Издательство АСТ», 2019

Издательство CORPUS ®

* * *

Посвящается Кэти – вновь —

и памяти Мартина Шнайдера-Якоби

и Минди Баа Эль Дин

Эссеистика в мрачные времена

Если вспомнить, что «эссе» означает попытку, пробу, если видеть в нем нечто предпринятое автором на свой страх и риск, основанное на его личном, субъективном опыте, не бесповоротное, не непререкаемое – то может показаться, что мы живем в золотом веке эссеистики. На какой вечеринке вы были в пятницу вечером, как с вами обошлась стюардесса, какого вы мнения о горячей политической теме дня… в основе социальных сетей лежит идея, что даже самый крохотный субъективный микронарратив достоин не только того, чтобы записать его для себя, скажем, в дневнике, но и того, чтобы поделиться им с другими. На этой исходной идее основывает свои действия нынешний президент США. Такие издания, как «Нью-Йорк таймс», где традиционно был принят серьезный, объективный, «жесткий» подход к новостям, смягчились до того, что допустили на первые страницы, в фокус общего внимания, «я» с его голосом, с его мнениями и впечатлениями; книжные рецензенты все меньше и меньше сковывают себя необходимостью рассуждать о книгах хоть с какой-то долей объективности. В какой мере Раскольников и Лили Барт[1] располагают к себе, раньше не имело значения, но теперь вопрос о способности внушить расположение, которому неявно сопутствует идея о главенстве личных чувств рецензента, – ключевой элемент литературной критики. Да и сама художественная литература становится все больше и больше похожа на эссеистику. Некоторые из самых влиятельных романов последних лет – приходят на ум книги Рейчел Каск и Карла Уве Кнаусгора – выводят способ письма, базирующийся на проникнутом рефлексией свидетельстве от первого лица, на новый уровень. Самые горячие их поклонники скажут вам, что воображать, изобретать – устарелое занятие; что поселиться в субъективном мире персонажа, отличного от автора, – акт присвоения, узурпации, даже колониализма; что единственный аутентичный и политически оправданный вид нарратива – автобиография.

Между тем личная эссеистика как таковая – формальный аппарат честного самоисследования и последовательного взаимодействия с идеями, разработанный Монтенем и развитый Эмерсоном, Вулф, Болдуином[2], – испытывает ныне упадок. Большинство многотиражных американских журналов практически перестали публиковать эссеистику в чистом виде. Жанр еще теплится главным образом в изданиях более скромного масштаба, у которых в общей сложности меньше читателей, чем у Маргарет Этвуд подписчиков в Твиттере. Что нам делать – горевать о закате эссеистики или радоваться, что она завоевывает более широкие культурные сферы?

Личный и субъективный микронарратив. Все немногие уроки эссеистики, что я получил, преподал мне Генри Финдер, мой редактор в журнале «Нью-Йоркер». В 1994 году, когда я впервые пришел к Генри, я был начинающим журналистом, отчаянно нуждающимся в деньгах. Большей частью благодаря слепой удаче я произвел на свет пригодный к публикации материал о почте США, а затем, по изначальной своей некомпетентности, я написал непригодную к публикации статью о Сьерра-клубе[3]. В этот-то момент Генри и предположил, что у меня, возможно, есть кое-какая эссеистическая жилка. «Поскольку журналист из тебя явно дерьмовый» – вот что я тут расслышал, и я заявил в ответ, что никакой такой жилки у меня нет. Среднезападное воспитание внушило мне ужас перед тем, чтобы слишком много трепаться о своей персоне, и вдобавок некоторые ложные идеи о творчестве романиста породили во мне предубеждение против прямых высказываний о том, что лучше изобразить. В деньгах, однако, я по-прежнему нуждался и потому продолжал позванивать Генри, выясняя, нет ли заказов на книжные рецензии. Во время одного из таких разговоров он спросил, не интересует ли меня табачная промышленность, ставшая темой недавно опубликованного масштабного исследования Ричарда Клугера. Я быстро ответил: «Из всего на свете сигареты – последнее, о чем я хочу думать». На что Генри еще быстрее отозвался: «Именно поэтому ты должен о них написать».

Это был мой первый урок от Генри, и он остается самым важным. После десяти примерно лет курения я успешно бросил на два года в тридцать с небольшим. Но затем, получив заказ на статью про почту и борясь с ужасом от необходимости брать телефонную трубку и представляться журналистом «Нью-Йоркера», я вернулся к старой привычке. В последующие годы мне удавалось думать о себе как о некурящем – или хотя бы как о человеке, так твердо намеренном бросить опять, что он все равно что уже бросил, хоть и продолжает курить. Мое внутреннее состояние было подобно волновой функции в квантовой физике: я мог одновременно быть вполне себе курящим и абсолютно некурящим – до тех пор, пока не решусь измерить самого себя. И я мигом понял: работа над материалом о сигаретах заставит меня снять с себя мерку. Это-то эссеистика и делает, такова ее суть.

Была еще проблема моей матери: ее отец умер от рака легких, и она была ярой антитабачницей. Я скрывал от нее свою привычку более пятнадцати лет. Одной из причин моего нежелания устранить квантовую неопределенность по отношению к табаку было то, что врать ей я вообще-то не любил. Если бы мне удалось бросить опять, на сей раз бесповоротно, волновая функция исчезла бы, и я стал бы на сто процентов некурящим, каковым я всегда себя перед ней изображал, – но лишь при условии, что я вначале не явил бы себя в печати как курильщика.

Когда Тина Браун[4] взяла Генри на работу в «Нью-Йоркер», он был вундеркиндом двадцати с чем-то лет. Его отличала особая манера речи – этакая бубнящая гиперартикуляция, наводящая на мысль о стесненности в груди и об отточенной, безупречно отредактированной прозе, которую, однако, очень трудно читать. Его ум и эрудиция внушили мне священный ужас, и вскоре оказалось, что я живу в страхе перед тем, как бы его не разочаровать. Эмоциональный напор в его «Именно поэтому ты должен о них написать» (я не знал другого человека, которому могли бы сойти с рук этот акцент на начальном «именно поэтому» и это повелительное «должен») дал мне надежду, что я в некой малой степени запечатлелся в его сознании.

И я взялся за эссе, сжигая каждый день перед вытяжным вентилятором в окне гостиной полдюжины легких сигарет, и результатом стал единственный из написанных мной для Генри материалов, который не потребовал его редактуры. Не помню, как эссе попало в руки маме и как – письмом или телефонным звонком – она донесла до меня свое глубокое ощущение моего предательства, но хорошо помню, что затем она не связывалась со мной полтора месяца – намного дольше, чем когда-либо еще. Вышло именно так, как я боялся. Но когда она преодолела себя и опять начала писать мне письма, я почувствовал, что она видит меня, видит таким, какой я есть, – почувствовал так, как никогда раньше. Не просто мое подлинное «я» было прежде от нее скрыто; казалось, только теперь у меня появилось «я», на которое стоит смотреть.

Кьеркегор в «Или – или» высмеивает «делового человека», прячущегося за свои текущие дела от честного размышления о себе. Можно проснуться ночью и осознать, что ты одинок в своем браке или что тебе стоит задуматься о своем непомерном для планеты уровне потребления, – но наутро у тебя миллион мелких дел и забот, а на следующее утро миллион новых. И пока этот поток не прервется, ты не остановишься и не задашься более крупными вопросами. Написать или прочесть эссе – не единственный способ остановиться и спросить себя, кто ты есть на самом деле и что может значить твоя жизнь, но это не худший из способов. И если принять во внимание, каким смехотворно неделовым был Копенгаген во времена Кьеркегора по сравнению с современностью, то эти субъективные твиты и второпях написанные посты покажутся довольно далекими от эссеистики. Они скорее покажутся способом ухода от того, к чему подлинная эссеистика может нас принудить. День за днем мы читаем на экранах то, чего в печатной книге не удостоили бы внимания, и ноем, что дико заняты.

В 1997 году я бросил курить во второй раз. А затем, в 2002 году, в последний раз. А затем, в 2003 году, в самый последний раз – если не считать бездымного никотина, циркулирующего в моей крови сейчас, когда я пишу эти строки. Попытка написать честное эссе не избавляет меня от многообразия своих «я»: я по-прежнему одновременно и раб привычки, у которого главенствует рептильный мозг, и человек, озабоченный собственным здоровьем, и вечный подросток, и депрессивная личность, прибегающая к алкогольно-табачному «самолечению». Что меняется, если я нахожу время остановиться и снять с себя мерку, – это что многообразие моих «я» обретает субстанцию.

Одна из тайн литературы – в том, что личная субстанция, воспринимаемая и писателем, и читателем, располагается вне тела каждого из обоих, на той или иной странице. Как я могу ощущать себя более реальным для самого себя в вещи, которую пишу, чем внутри собственного тела? Как я могу испытывать более тесную близость с человеком, читая его слова, чем испытываю, когда сижу с ним рядом? Ответ отчасти в том, что и письмо, и чтение требуют полного внимания. Но свою роль, несомненно, играет и упорядочение, возможное только на странице.

Здесь уместно будет упомянуть о двух других уроках, которые дал мне Генри Финдер. Первый: КАЖДОЕ ЭССЕ, ДАЖЕ АНАЛИТИЧЕСКОГО ПЛАНА, ДАЖЕ «РАЗМЫШЛЕНИЯ О…», ДОЛЖНО РАССКАЗЫВАТЬ ИСТОРИЮ. Второй: ЕСТЬ ТОЛЬКО ДВА СПОСОБА ОРГАНИЗАЦИИ МАТЕРИАЛА: «ПОДОБНОЕ – К ПОДОБНОМУ» И «ЗА ТЕМ-ТО ПОСЛЕДОВАЛО ТО-ТО». Эти правила могут показаться самоочевидными, но любой, кто проверяет эссе старшеклассников или студентов колледжа, скажет вам, что это не так. Мне в особенности не было очевидно, что эссе-размышление должно подчиняться законам драматургии. Но если подумать: разве хорошее рассуждение не начинается с постановки какой-то трудной проблемы? И разве оно не предлагает затем способа уйти от проблемы с помощью какого-либо смелого мыслительного хода, не выдвигает препятствий в виде возражений и контраргументов и, наконец, после ряда поворотов, не приводит нас к непредвиденному, но приносящему удовлетворение заключению?

Если вы готовы принять исходное положение Генри о том, что успешный прозаический текст должен содержать материал, организованный в форме истории, и если вы разделяете мое убеждение, что наши личности состоят из историй, которые мы о себе рассказываем, то вы, возможно, согласитесь, что как от писательского труда, так и от читательского удовольствия мы получаем щедрый заряд личной субстанции. Когда я один в лесу или ужинаю с другом, меня переполняет обилие случайных сенсорных сигналов. Акт же писательства вычитает почти все, оставляя только алфавит и знаки препинания, и предполагает движение к неслучайности. Иногда, упорядочивая элементы знакомой истории, обнаруживаешь, что она значит не то, что ты думал. Иногда, особенно если рассуждение носит характер «из того-то следует то-то», оказывается нужен совершенно новый нарратив. Дисциплина, которой требует формирование убедительной истории, может кристаллизовать мысли и чувства, которые ты только смутно предполагал в себе.

Если ты смотришь на массу фактических данных, которая не хочет укладываться в историю, другой выход у тебя, сказал бы Генри, только один: рассортировать их по категориям, объединяя сходные элементы. Подобное – к подобному. Это как минимум опрятный способ письма. Но узорам из повторяющихся элементов часто свойственно на свой лад превращаться в истории. Чтобы осмыслить победу Дональда Трампа на выборах, которые он должен был, по распространенному мнению, проиграть, соблазнительно попытаться сконструировать историю типа «за тем-то последовало то-то»: Хиллари Клинтон проявила беспечность с электронной почтой, Министерство юстиции решило не привлекать ее к ответственности, затем вышли на свет письма Энтони Винера, затем Джеймс Коми сообщил Конгрессу, что расследование в отношении Клинтон возобновляется, а затем Трамп выиграл выборы. Но, возможно, плодотворнее сгруппировать материал иначе – подобное с подобным: победа Трампа была подобна голосованию по Брекситу и подобна возрождению антииммигрантского национализма в Европе. Высокомерно-небрежное обращение Клинтон с электронной почтой было подобно ее избирательной кампании с плохо сформулированным посылом и подобно ее решению не вести кампанию более энергично в Мичигане и Пенсильвании.

В день выборов я был в Гане, где занимался бердвотчингом – наблюдением за птицами – с братом и двумя друзьями. Сообщение Джеймса Коми Конгрессу нарушило ход избирательной кампании еще до моего отъезда в Африку, но FiveThirtyEight – авторитетный сайт Нейта Силвера[5], посвященный обследованию общественного мнения, – все еще давал Трампу только тридцать шансов на выигрыш из ста. Заранее проголосовав за Клинтон, я приехал в Аккру, где испытывал по поводу выборов лишь умеренную тревогу и поздравлял себя с решением провести последнюю неделю кампании без того, чтобы заходить на FiveThirtyEight по десять раз на дню.

В Гане мной владела другая навязчивая тяга. К своему стыду, я из тех, кого в мире бердвотчинга называют списочниками. Не то чтобы я не любил птиц ради них самих. Я наблюдаю за ними, чтобы проникаться их красотой и разнообразием, узнавать новое об их поведении и об экосистемах, к которым они принадлежат, и совершать долгие, зоркие прогулки в новых местах. Но, помимо всего этого, я веду много, слишком много списков. Я подсчитываю не только биологические виды птиц, увиденных мной по всему миру, но и виды, которые повстречал в каждой стране и в каждом американском штате, где занимался бердвотчингом; мало того, у меня есть списки по разным более мелким участкам, включая мой задний двор, и по каждому календарному году, начиная с 2003-го. Я могу, рационалистически оправдывая свои навязчивые подсчеты, назвать их маленькой добавочной игрой в контексте моей страсти. Но навязчивая тяга не на шутку мною владеет. Морально это ставит меня ниже тех, кто наблюдает за птицами исключительно ради самого процесса.

Сложилось так, что поездка в Гану давала мне шанс побить свой личный рекорд – 1286 видов птиц за год. В текущем 2016 году я уже набрал 800 с лишним, и я знал, проведя кое-какие изыскания в интернете, что поездки, сходные с нашей, приносили почти по 500 видов, из которых лишь единицы обычны и для Америки. Если я встречу в Африке 460 новых для этого года видов, а потом использую в Лондоне семичасовой зазор между рейсами, чтобы добавить к ним в парке около Хитроу два десятка легких европейских, то 2016-й станет моим лучшим годом за всю жизнь.

Мы повидали в Гане кое-что замечательное – великолепных турако и щурок, которые водятся только в Западной Африке. Но немногие сохранившиеся в стране леса сильно страдают от охоты и лесозаготовок, и наши потные походы по ним принесли меньше результатов, чем хотелось бы. К вечеру дня президентских выборов мы уже упустили единственный шанс повстречать несколько видов, на которые я рассчитывал. На следующее утро очень рано, когда на Западном побережье Штатов избирательные участки еще были открыты, я включил свой телефон ради удовольствия от первых сообщений о победе Клинтон. Вместо них я увидел потрясенные слова, написанные калифорнийскими друзьями, фотографии, где они мрачно сидят перед телевизорами, свою спутницу жизни, лежащую на диване в позе эмбриона. В «Таймс» главный заголовок на ту минуту гласил: «Трамп взял Северную Каролину, набирает ход; путь Клинтон к победе узок».

Надо было отправляться на поиски новых птиц – больше делать было нечего. На дороге через лес Нсута, уворачиваясь от грузовиков с древесиной, массой и набранным ходом напоминавших мне Трампа, и все же цепляясь за надежду, что Клинтон как-нибудь проберется узким путем к победе, я повидал черного малого тока, африканскую базу и меланхоличного саванного дятла. Утро выдалось потное, но удовлетворительное, а конец ему пришел, когда мы, снова войдя в зону действия сети, узнали, что «короткопалый пошляк» (согласно памятному определению журнала «Спай») избран президентом моей страны. В этот момент я понял, как мой ум обошелся с цифрой Нейта Силвера – с тридцатью процентами шансов, которые он давал Трампу. Почему-то я истолковал эту цифру так, что в худшем случае мир после этих выборов станет на тридцать процентов дерьмовее. На самом же деле эта цифра, конечно, означала тридцатипроцентную вероятность того, что мир станет на сто процентов дерьмовее.

За время поездки в более сухую и менее людную северную Гану мы повстречали некоторых птиц из тех, что я давно мечтал увидеть: крокодиловых сторожей, карминных щурок и самца африканского вымпелового козодоя, чьи невероятные перья-вымпелы придают ему вид нашего американского козодоя, преследуемого двумя летучими мышами. Но мы все дальше отставали от графика, который позволил бы мне побить мой рекорд. Я с опозданием сообразил: те списки, что я видел в сети, включали в себя виды, о которых человек за время поездки только слышал, тогда как мне непременно надо было увидеть птицу своими глазами. Эти списки обнадежили меня примерно так же, как Нейт Силвер. Теперь пропуск каждого вида, на который я рассчитывал, усиливал мое желание непременно повидать все намеченное на оставшуюся часть поездки, включая самые редкие виды. Иначе – не бывать новому рекорду. Это был всего лишь дурацкий годовой список, бессмысленный, в общем-то, даже для меня самого, но меня преследовал тот заголовок в «Таймс» наутро после выборов. Клинтон нужны были 275 голосов выборщиков, мне – 460 видов, и мой путь к победе становился все уже. В конце концов, за четыре дня до отъезда из Ганы, в русле водосброса плотины у границы с Буркина-Фасо, где я надеялся увидеть полдюжины новых луговых птиц и не получил ничего, мне пришлось признать поражение. Вдруг стало ясно, что мне следовало быть дома, постараться утешить свою удрученную выборами подругу, пустить в ход единственное преимущество, каким располагает депрессивный пессимист: склонность смеяться в мрачные времена.

Как короткопалый пошляк сумел попасть в Белый дом? Когда Хиллари Клинтон вновь начала выступать публично, она для вящей убедительности дополнила описание своей личности в духе «подобное – к подобному» рассказом о событиях по схеме «за тем-то последовало то-то». Ничего, что она накосячила с электронной почтой и, говоря о сторонниках Трампа, половину их отнесла к «корзине недостойных». Ничего, что избиратели могли испытывать законное недовольство либеральной элитой, которую она представляла; что они могли сомневаться в благах свободной торговли, открытых границ и автоматизации производства, тогда как общий прирост мирового богатства происходил за счет среднего класса; что не всем нравилось то, как федеральные власти навязывали либеральные городские ценности консервативным сельским сообществам. Если верить Клинтон, она проиграла по вине Джеймса Коми – и, может быть, еще из-за русских.

Надо признаться, у меня был на этот счет свой собственный складный рассказ-нарратив. Когда я вернулся из Африки в Санта-Круз, мои прогрессивные друзья все еще силились понять, как Трампу удалось выиграть. И мне вспомнилось публичное мероприятие, в котором я однажды участвовал вместе с Клэем Шерки, оптимистически настроенным специалистом по социальным сетям. Он рассказал слушателям, как потрясены были профессиональные нью-йоркские ресторанные критики, когда Zagat – «народная» служба оценки ресторанов, основанная на краудсорсинге, – назвала лучшим рестораном города «Юнион-сквер-кафе». Тезис Шерки состоял в том, что профессиональные критики много о себе мнят и что фактически в эпоху «больших данных» необходимость в критиках даже и вовсе отпадает. Проигнорировав то, что «Юнион-сквер-кафе» – мой любимый нью-йоркский ресторан («народ» рассудил верно!), я в ответ кисло поинтересовался, не считает ли Шерки столь же никчемными литературных критиков, предпочитающих Элис Манро Джеймсу Паттерсону[6]. Но теперь победа Трампа дала Шерки новый повод посмеяться над экспертами. Социальные сети позволили Трампу двигаться в обход критического истеблишмента, и в ключевых штатах, где предпочтения разделились примерно пополам, набралось как раз достаточно народа, отдавшего его низкопробному комедиантству и зажигательным речам предпочтение перед нюансированными доводами Клинтон и ее умением держать политический курс. За тем-то последовало то-то: без Твиттера и Фейсбука никакого Трампа не было бы.

После выборов Марк Цукерберг, похоже, признал в какой-то мере ответственность за создание удобной площадки для фейковых новостей о Клинтон и согласился с тем, что Фейсбуку следовало бы активнее фильтровать новости. Что ж, удачи ему в этом. Твиттер, со своей стороны, предпочел отмалчиваться. Да и что он мог сказать под неутихающую музыку трамповских твитов? Что меняет мир к лучшему?

В декабре KPIG, мое любимое санта-крузское радио, начало передавать фейковую шуточную рекламу «психологической помощи» тем, кто страдает нездоровым пристрастием к бичующим Трампа твитам и фейсбучным постам. В следующем месяце, за неделю до инаугурации Трампа, Американский ПЕН-центр организовал протесты по всей стране против покушений на свободу слова, которых якобы можно было ждать от Трампа. Хотя из-за ограничений на въезд, позднее введенных его администрацией, авторам из мусульманских стран и правда стало труднее добиваться, чтобы их услышали в Соединенных Штатах, тогда, в январе, пожалуй, единственным, в чем Трампа никак нельзя было упрекнуть, было посягательство на свободу слова. Его лживые, агрессивные твиты были свободой слова на стероидах. Всего несколькими годами раньше сам же ПЕН-центр присудил Твиттеру награду за развитие свободы слова, отмечая его разрекламированную им самим роль в «арабской весне». Фактическим результатом «арабской весны» стала перегруппировка автократических сил, а Твиттер впоследствии проявил себя в руках Трампа как площадка, идеально заточенная под автократию; но поводы для иронии этим не исчерпывались. На той же январской неделе прогрессивные американские книжные магазины и авторы предложили бойкотировать издательство Simon & Schuster за преступное намерение опубликовать книгу Майло Яннопулоса – скверного провокатора правого толка. Самые рассерженные из магазинов заговорили об отказе от всего, что выпустило S&S, в том числе, получается, и от книг Эндрю Соломона, председателя ПЕН-центра. Разговоры продолжались до тех пор, пока S&S не аннулировало договор с Яннопулосом.

Трамп и его сторонники из числа альтернативных правых с удовольствием нажимают на кнопки политкорректности, но это срабатывает только потому, что кнопки существуют и готовы к нажатию; ими рьяно пользуются студенты и активисты, требующие для себя права не слышать того, что их огорчает, и заглушать криками идеи, которые они воспринимают как обидные. Пышнее всего нетерпимость цветет в интернете, где взвешенная речь наказывается отсутствием кликов, где незримые алгоритмы Фейсбука и Гугла направляют тебя к контенту, с которым ты согласишься, где несогласные помалкивают из боязни, что их обольют грязью, или затроллят, или отфрендят. Результат – бункер, где независимо от того, на какой ты стороне, ты чувствуешь себя в полном праве ненавидеть то, что ненавидишь. И тут возникает еще одно, в чем эссеистика отличается от поверхностно сходных с ней видов субъективного высказывания. Эссеистика коренится в литературе, а литература в лучших своих проявлениях – например, в рассказах Элис Манро – побуждает тебя задаваться вопросом, не можешь ли ты быть в чем-то неправ, а то и кругом неправ, и пытаться представить себе, почему кто-то другой может тебя ненавидеть.

Три года назад я пылал яростью из-за климатических изменений. Республиканская партия продолжала врать, утверждая, что в научном сообществе нет согласия по их поводу, – во Флориде Департамент охраны окружающей среды после заявления губернатора штата, республиканца, что они не являются «установленным фактом», дошел до того, что запретил своим сотрудникам писать сами эти слова – климатические изменения; но на левых я сердился не намного меньше. Я прочел новую книгу Наоми Кляйн «Это меняет все», где она заверяла читателя, что, хотя «время идет неумолимо», у нас еще есть десять лет на то, чтобы радикально переустроить мировую экономику и предотвратить рост глобальной температуры на два с лишним градуса по Цельсию к концу столетия. Оптимизм Кляйн звучал трогательно, но он тоже был разновидностью отрицания реальности. Даже до избрания Дональда Трампа не было оснований полагать, что у человечества есть ресурсы – политические, психологические, этические, экономические – для того, чтобы так резко сократить выброс углекислого газа, как необходимо, и благодаря этому изменить все. Даже Евросоюзу, который на первых порах возглавил борьбу с климатическими изменениями и любил поучать другие регионы, указывая на их безответственность, понадобилась только рецессия 2009 года, чтобы переключить внимание на экономический рост. Если в ближайшие десять лет не произойдет глобального бунта против капитализма свободного рынка – этот сценарий, утверждает Кляйн, еще может спасти нас, – то наиболее вероятный рост температуры в этом столетии будет порядка шести градусов. Нам повезет, если мы избежим повышения на два градуса к 2030 году.

В условиях все более острого политического размежевания левым правда о глобальном потеплении оказалась еще менее удобна, чем правым. Отрицая эту правду, правые отвратительно лгали, но их ложь, по крайней мере, согласовалась с неким трезвым, лишенным сантиментов политическим реализмом. Левые же, резко порицая правых за интеллектуальную нечестность, клеймя их как отрицателей климатических изменений, попали в двусмысленное положение. Настаивая на правдивости научных выводов о потеплении, они упорствовали в прекраснодушных домыслах о том, что мировое сообщество способно коллективными действиями не допустить худшего: что всеобщее признание фактов, которое действительно могло изменить все в 1995 году, по-прежнему может изменить все. Иначе какая разница, что республиканцы лукавят с климатологией?

Симпатизируя так или иначе левым – сокращать выбросы углекислого газа все-таки гораздо лучше, чем бездействовать, каждые полградуса имеют значение, – я предъявлял к ним при этом более высокие требования. Отрицать мрачную реальность, делать вид, что Парижское соглашение по климату может предотвратить катастрофу, – это было понятно как тактика, как способ поддерживать в людях желание сокращать выбросы, как средство сохранять в них надежду. Стратегически, однако, это приносило больше вреда, чем пользы. Это была сдача важных этических позиций, это оскорбляло интеллект скептически настроенных избирателей («У нас еще есть в запасе десять лет? Да неужели?»), это мешало честному обсуждению того, как мировому сообществу подготовиться к резким изменениям и как возместить таким странам, как Бангладеш, ущерб, причиненный им такими странами, как Соединенные Штаты.

Нечестность, помимо прочего, смещала приоритеты. За прошедшие двадцать лет движение за охрану окружающей среды подчинило себя одной теме. Отчасти из-за искренней тревоги, отчасти из-за того, что выдвигать на первый план человеческие проблемы политически менее рискованно – менее элитистски выглядит, – чем говорить о бедах природы, все крупные энвиронменталистские общественные организации вложили свой политический капитал в борьбу с климатическими изменениями: обратились к проблеме, имеющей человеческое лицо. Организацией, которая особенно разозлила меня, любителя птиц, было Национальное Одюбоновское общество[7] – в прошлом бескомпромиссный защитник птиц, а ныне апатичная организация с очень большим PR-отделом. В сентябре 2014 года этот самый PR-отдел громогласно заявил миру, что климатические изменения – главная угроза птицам Северной Америки. Это заявление было нечестно и в узком смысле, поскольку его формулировки не стыковались с выводами самих же одюбоновских специалистов, и в широком, потому что ни одну птичью смерть нельзя счесть прямым следствием человеческих выбросов углекислого газа. В 2014 году самыми серьезными угрозами американским птицам были потеря естественной среды обитания и гуляющие на воле кошки. Этими громкими словами – «климатические изменения» – Одюбоновское общество привлекло большое внимание либеральных СМИ; в борьбе с отрицающими науку правыми было заработано очередное очко. Но совершенно не было ясно, как это помогает птицам. На практике, показалось мне, заявление общества имело единственный результат: у людей стало еще меньше желания бороться с реальными угрозами природе тут, сегодня.

Я был так разгневан, что решил написать эссе. Начал с инвективы в адрес Национального Одюбоновского общества, далее принялся презрительно разоблачать движение за охрану окружающей среды в целом, а затем стал просыпаться ночью в панике, в сомнениях, в муках совести. Для писателя эссе служит зеркалом, и то, что я в этом зеркале видел, мне не нравилось. Зачем я накинулся на собратьев-либералов? Ведь они гораздо лучше отрицателей! Перспектива климатических изменений была мне не менее отвратительна, чем группам, на которые я набросился с критикой. Каждый градус глобального потепления – это новые страдания сотен миллионов людей по всему миру. Не следует ли бросить все усилия на то, чтобы отвоевать хотя бы полградуса? Не омерзительно ли это – рассуждать о птицах, когда под угрозой дети в Бангладеш? Да, исходным положением моего эссе было то, что мы несем моральную ответственность не только перед своим биологическим видом, но и перед другими. Но что если эта предпосылка ложна? И, даже если она верна, искренна ли моя забота о биологическом разнообразии? Или я просто-напросто привилегированный белый субъект, которому нравится наблюдать за птичками? И даже не простосердечный наблюдатель, а списочник!

После трех ночей сомнений в себе и своих мотивах я позвонил Генри Финдеру и сказал ему, что не смогу написать эссе. Я очень много разглагольствовал до этого по поводу климата, обращаясь к друзьям и к единомышленникам, озабоченным охраной среды, но мои разглагольствования были подобны тем, что постоянно идут в интернете, где тебя защищают спонтанность высказывания и уверенность в том, что твои читатели в целом настроены дружественно. Попытка написать эссе, законченную вещь, показала мне, как неряшливо я мыслю. Кроме того, риск стыда и шельмования тут возрастал многократно: суждения будут восприняты как осознанные, не как что-то брошенное невзначай, а вероятный читатель – чужак, проникнутый неприязнью. Да, я помнил наставление Генри («Именно поэтому…») и, мысленно следуя ему, видел в эссеисте пожарного, по должности обязанного бросаться в огонь стыда, от которого все остальные бегут прочь. Но сейчас я боялся куда большего, чем заслужить неодобрение матери.

Эссе, вполне возможно, так и осталось бы недописанным, не щелкни я раньше по кнопке на сайте Одюбоновского общества, подтверждая, что да, я хочу присоединиться к нему в борьбе против климатических изменений. Я сделал это только ради того, чтобы накопить риторические боеприпасы, которые можно будет использовать против Одюбоновского общества; но этим щелчком я вызвал поток обращенных к себе прямых почтовых просьб. За полтора месяца я их получил по меньшей мере восемь, все о деньгах, и такой же поток хлынул в мой электронный почтовый ящик. Через несколько дней после разговора с Генри я открыл одно из электронных писем и увидел свою собственную фотографию – к счастью, такую, которая мне льстит: в 2010 году меня сняли для журнала «Вог», одев лучше, чем я одеваюсь, и поставив с моим биноклем как бердвотчера посреди поля. Заголовок письма был примерно следующим: «Присоединяйтесь к писателю Джонатану Франзену в поддержке Одюбоновского общества». Да, за несколько лет до того я в интервью журналу, издаваемому обществом, вежливо похвалил эту организацию – по крайней мере ее журнал. Но я никому не позволял использовать свое имя и фотографию для просьб подобного рода. Я даже не был уверен, что такие письма законны.

Более кроткий импульс вернуться к эссе пришел от Генри. К птицам он, насколько я знаю, совершенно безразличен, но в моих рассуждениях о том, что наша озабоченность грядущими катастрофами отбивает у нас охоту заниматься разрешимыми проблемами окружающей среды здесь и сейчас, он, кажется, что-то увидел. В электронном письме он мягко предложил мне отказаться от пророчески-презрительного тона. «Будет более убедительно, – написал он в другом письме, – если, как ни парадоксально, ты сделаешь вещь не столь однозначной, менее полемической. Не обрушивайся на тех, кто хочет обратить наше внимание на климатические перемены и снижение выбросов. Но поставь вопрос о цене. О том, что́ дискурс оттесняет на обочину». От письма к письму, от версии к версии Генри подталкивал меня к тому, чтобы построить эссе не как обличение, а как вопрос – как вопрос о смысле наших действий, когда мир, похоже, идет к концу. В окончательном виде эссе в немалой степени было посвящено двум хорошо продуманным региональным природоохранным проектам, в Перу и Коста-Рике, действительно меняющим в этих регионах мир к лучшему – не только для диких растений и животных, но и для живущих там перуанцев и костариканцев. Работа в рамках этих проектов осмысленна в личном плане, выгоды непосредственны и ощутимы.

Рассказывая об этих двух проектах, я надеялся, что один-два крупных благотворительных фонда, тратящих десятки миллионов долларов на развитие производства биодизеля и на ветроэлектростанции в Эритрее, обратят внимание на эссе и зададутся вопросом, не поддержать ли деятельность, приносящую ощутимые результаты. Вместо этого я подвергся ракетному обстрелу из либерального бункера. Меня нет в социальных сетях, но друзья донесли, что в мой адрес не скупились на клички: «птичьи мозги», «отрицатель климатических изменений». Цитировали вырванные из контекста кусочки моего эссе размером с твиты, создавая впечатление, будто я предлагаю отказаться от усилий, направленных на уменьшение углекислых выбросов, что совпадает с позицией Республиканской партии, что, согласно черно-белой логике интернет-дискурса, делает меня отрицателем климатических изменений. На самом деле я согласен с климатологами настолько, что даже не надеюсь на сохранение полярных ледников. Я отрицал одно: способность благонамеренной международной элиты, устраивающей встречи в приятных отелях по всему миру, предотвратить их таяние. Вот в чем состояло мое преступление против правоверия. Климат сейчас захватил либеральное воображение такой мертвой хваткой, что любая попытка повернуть разговор иначе – даже попытка поговорить о грандиозном опустошении, которое люди уже творят без всякой помощи со стороны климатических изменений, – расценивается как покушение на религиозные основы.

Я понимал профессионалов в области климатических изменений, разругавших мое эссе. Они десятилетиями трудились над тем, чтобы поднять тревогу в Америке, и наконец добились поддержки от президента Обамы; они получили Парижское соглашение. Несвоевременно с моей стороны было указывать на то, что масштабное глобальное потепление уже неостановимо, и говорить о маловероятности того, что человечество оставит в земле хоть сколько-нибудь углерода при том, что даже сейчас ни одна из стран мира не взяла на себя подобного обязательства. Мне также понятен был гнев индустрии, занимающейся альтернативными источниками энергии: бизнес есть бизнес. Если признать, что проекты, посвященные возобновляемой энергии, – только сдерживающая тактика, не способная аннулировать вред, который былые выбросы углекислого газа будут продолжать причинять столетиями, это поведет к новым вопросам по поводу отрасли. Например: нам действительно необходимо столько ветряков? Их непременно нужно устанавливать в экологически чувствительных районах? Кстати, о солнечных электростанциях в пустыне Мохаве: не разумнее ли было бы разместить солнечные панели в Лос-Анджелесе, а открытое пространство сберечь? Не разрушаем ли мы в некотором смысле естественную среду, желая спасти ее? Мне сдается, «птичьи мозги» – это написал про меня какой-нибудь блогер от индустрии.

Что касается Одюбоновского общества, просьбы о пожертвованиях через электронную почту должны были дать мне достаточное представление о том, какие в нем порядки. И все же меня удивила его реакция на эссе – личные нападки на человека, чье имя и изображение оно ничтоже сумняшеся присвоило два месяца назад. В своем эссе я обошелся с Одюбоновским обществом, да, жестко – но любя. Я хотел, чтобы оно перестало нести чепуху, рассуждая о том, что будет через пятьдесят лет, и агрессивнее защищало птиц, которых оно любит и которых люблю я. Но, судя по всему, оно увидело только угрозу своим цифрам членства и своим усилиям по сбору средств – и решило обнулить меня как человека. Мне сказали, что президент общества дал четыре отдельных залпа по мне персонально. Так ведут себя сейчас президенты.

И это сработало. Даже не читая этих словоизвержений – просто зная, что их читают другие, – я испытывал стыд. Я чувствовал себя так же, как в восьмом классе, когда меня бойкотировали и давали мне клички, которые не должны были причинять мне боль, но причиняли. Я жалел, что не прислушался к своей ночной панике и не стал держать свои мнения при себе. Мне было не очень хорошо, и в этом состоянии я позвонил Генри и выплеснул на него весь свой стыд и все свои сожаления. Он ответил в своей трудночитаемой манере, что реакция в интернете – погода, и только. «Что касается общественного мнения, – сказал он, – тут есть погода, и есть климат. Ты пытаешься изменить климат, а это требует времени».

Поверил я этому или нет – неважно. Мне достаточно было почувствовать, что есть человек – Генри, – который не питает ко мне ненависти. Меня утешала мысль, что, пусть климат слишком обширен и хаотичен, чтобы его мог изменить к лучшему один человек, этот человек все же может найти смысл в попытке сделать что-то хотя бы для одной пострадавшей деревни, хотя бы для одной жертвы глобальной несправедливости. Для одной птицы, для одного читателя. После того как пламя в интернете улеглось, я начал в частном порядке получать отклики от сотрудников природоохранных служб, которые разделяли мою озабоченность, но не могли позволить себе выразить ее открыто. Таких людей было немного, но это не имело значения. Мое чувство каждый раз было одним и тем же: я написал свое эссе для тебя.

Но сейчас, по прошествии двух с половиной лет, когда шельфовые ледники крошатся, а твиттер-президент выходит из Парижского соглашения, у меня больше сомнений. Сейчас я могу признаться себе, что написал свое эссе не только для того, чтобы ободрить горстку природоохранителей и перенаправить сколько-нибудь благотворительных долларов в лучшую сторону. Я действительно хотел изменить климат. И по-прежнему хочу. Я разделяю с теми самыми людьми, которых подверг в эссе критике, понимание того, что глобальное потепление – проблема проблем в наше время, может быть, крупнейшая проблема за всю историю человечества. Каждый из нас оказался сейчас в положении коренных жителей Америки, когда пришли европейцы с огнестрельным оружием и оспой: наш мир находится в шаге от перемен – обширных, непредсказуемых и большей частью к худшему. Надежд на то, что мы сможем предотвратить перемены, я не питаю. Надеюсь только, что мы сумеем признать реальность вовремя для того, чтобы подготовиться к ее наступлению человечным образом; верю только, что встретить ее честно, сколь бы болезненно это ни было, – лучше, чем отрицать ее.

Если бы я писал эссе сегодня, я сказал бы все это. В зеркале этого эссе, когда оно было опубликовано, отразился сердитый отщепенец-птицелюб, мнящий себя более умным, чем другие. Это, может быть, и правда я, но это не весь я, и зеркало иного эссе, лучшего, отразило бы меня полнее. В лучшем эссе Одюбоновское общество, вероятно, все равно получило бы от меня по заслугам, но я нашел бы в себе больше сочувствия другим людям, на которых сердился: климатическим активистам, двадцать лет с отвращением смотревшим на то, как сужается их путь к победе, как растут выбросы углекислого газа, как все менее реалистичными становятся надежды на их снижение в необходимом объеме; альтернативным энергетикам, которым нужно кормить семьи и которые пытаются что-то увидеть, помимо нефти; сотрудникам энвиронменталистских общественных организаций, решившим, что нашли наконец проблему, способную разбудить мир; людям левых взглядов, которые в условиях, когда неолиберализм и его технологии низвели электорат к совокупности индивидуальных потребителей, увидели в климатических переменах последний действенный довод, подталкивающий к коллективизму. Я в особенности постарался бы помнить обо всех, кому нужно, чтобы жить, больше надежды, чем депрессивному пессимисту, обо всех, кому картина жаркого катастрофического будущего внушает невыносимую тоску и страх и кому поэтому можно простить нежелание о нем думать. Я правил бы и правил свое эссе.

Манхэттен, 1981 год

Мы с моей девушкой Ви заканчивали колледж, нужно было как-то сжечь лето, прежде чем двигаться дальше, и нас манил Нью-Йорк. Ви отправилась в город и на три месяца сняла квартиру у студента Колумбийского университета, Бобби Аткинса, – кажется, он был сыном автора той самой диеты, а может, нам просто нравилось так думать. В его неисправимо замызганной квартире на юго-западном углу Сто десятой и Амстердам были две небольшие комнаты. Мы прибыли в июне с бутылкой джина, блоком «Мальборо Лайт» и кулинарной книгой Марчеллы Хазан. Кто-то из предыдущих жильцов оставил сделанную в Корее бесхребетную черную плюшевую пантеру, мы ее освободили и присвоили.

Мы жили на краю. До полномасштабной джентрификации, до увеличения количества арестов город смахивал на черно-белый рисунок. Когда юный шутник из Гарлема в поезде третьей линии изображал, как белые пассажиры на Девяносто шестой улице «исчезают» по мановению его руки, мне казалось, будто меня судили и признали виновным в том, что я белый. Нашего друга, Джона Джастиса, который тем летом таскал в заднем кармане вельветовых брюк «V.» Томаса Пинчона, ограбили у мемориала Гранта, где ему по-хорошему вообще не следовало появляться. Меня влекла городская эстетика, но при этом я отчаянно боялся, что меня застрелят. Амстердам-авеню словно делила Нью-Йорк на две части, и к востоку от этой границы мне довелось побывать всего лишь раз, когда я по глупости решил доехать до Сто десятой на метро и дойти до дома пешком. День клонился к вечеру, никто не обращал на меня внимания, но голова у меня кружилась от страха. Предчувствие опасности усугубляли тяжелые, закрывавшие свет решетки на наших окнах и антивандальный замок в вестибюле – железный прут, один конец которого крепился к полу, а другой был вставлен в прорезь на двери подъезда. У меня этот замок ассоциировался со злобным слабоумным стариканом из соседней квартиры. Он то и дело ломился к нам в дверь или просто торчал на лестничной площадке в одних пижамных штанах и крыл последними словами свою жену, которая якобы путалась с чернокожими. Его я тоже боялся и ненавидел за то, что он упоминает о расовом разделении, которое мы, либеральные юнцы, привыкли обходить молчанием.

Формально мы с Ви пытались писать прозу, но меня угнетала жара, тюремный сумрак берлоги Аткинса, тараканы и неугомонный сосед. Мы с Ви ругались, плакали, мирились, играли с черной пантерой. Практиковались в кулинарии и литературной семиотике, совершали вылазки – непременно в западную часть города – в «Талию», «Хьюнан Бэлкони» и «Папирус букс», где я покупал свежие номера «Семиотекста» и головоломные труды Деррида и Кеннета Берка. Не помню, откуда у меня вообще были деньги. Скорее всего, родители выдали мне несколько сотен долларов, хотя и не одобряли ни Нью-Йорка, ни нашего с Ви сожительства. Помню, как писал в разные журналы, узнавал, нельзя ли устроиться к ним стажером, но с зарплатой, и мне отвечали, что об этом следовало побеспокоиться на полгода раньше.

К счастью, тем летом в Нью-Йорке оказался мой брат Том: он переоборудовал лофт для Грегори Хейслера, преуспевающего молодого фотографа. Том тогда жил в Чикаго, в Нью-Йорк же прибыл вместе с другом Хейслера, который собирался открыть строительную фирму и рассчитывал перенять у Тома кое-какой опыт, а заработанное поделить. Вскоре Хейслер смекнул, что Том и сам прекрасно справляется. Приятеля отослали в Чикаго, и мой брат остался без подручного. Исполнять его обязанности выпало мне.

Хейслер специализировался на портретах; самым известным стал снимок Дж. У. Буша – фотография с двойной экспозицией, которую напечатали на обложке журнала «Тайм». Лофт его находился на углу Бродвея и Хаустон-стрит, на верхнем этаже Кейбл-билдинг: тогда в этом здании располагались мастерские, потом был кинотеатр «Анджелика». Дом относился к коммерческому району, а потому Том с Хейслером и не подумали оформить официальное разрешение на переустройство, так что меня (по крайней мере) пробирала нервная дрожь оттого, что мой брат незаконно строит за южной стеной фотостудии тайную квартиру. Хейслер велел обшить все поверхности модным серым пластиком в мельчайших пупырышках, из-за которых обработка фрезой превратилась в настоящий кошмар. Я день за днем дышал парами ацетона, счищая с пластика слой каучука, а в соседней комнате Том проклинал эти пупырышки на чем свет стоит.

Но чаще всего меня отправляли за покупками. Каждое утро Том выдавал мне список со строительной мелочевкой и всякими диковинками, и я обходил магазины на Бауэри и Канал-стрит. К востоку от Бауэри тянулись опасные авеню А, В, С и неблагополучные районы с муниципальными домами – запретная зона на моей ментальной карте острова. В остальной же части Нижнего Манхэттена я нашел те эстетические впечатления, которые искал. Преображение Сохо было еще в зачатке: тихие улицы, чугунные столбы в облупившейся краске. Нижний Бродвей населяли работники швейных фабрик, кварталы ниже Канал-стрит словно не оправились от похмелья семидесятых: казалось, дома сами удивляются, что до сих пор стоят. На Четвертое июля мы с Ви и Джоном Джастисом забрались на старую эстакаду Вест-Сайд-хайвей (закрытую, но не снесенную) и прогулялись по ней мимо новеньких башен Всемирного торгового центра (отдававших брутализмом, но еще не трагедией), за все время не встретив ни единого прохожего – ни белого, ни черного. В двадцать один год меня влекли романтически-пустынные городские пейзажи.

Вечером Четвертого июля в Морнингсайд-Хайтс стоял грохот, точно в Бейруте в войну; мы с Ви отправились на Ист-Энд-авеню, чтобы полюбоваться салютом из квартиры нашей подруги Лизы Альберт. К моему изумлению, за дверями лифта оказалась прихожая. Семейный повар спросил, не хочу ли я сэндвич, и я ответил утвердительно. Мне раньше и в голову не приходило, что мы с Лизой не одного круга. Я и представить себе не мог, что на свете бывают такие квартиры, как у нее, или что у человека всего лишь пятью годами старше меня, как у Грега Хейслера, может быть команда помощников. Еще у него была стройная и ошеломительно-прекрасная жена Пру, австралийка, чьи воздушные белые летние платья напоминали мне о Дейзи Бьюкенен.

Нельзя сказать, чтобы черта, разделяющая бедные и богатые районы, не имела никакого отношения к другой разделительной черте, но все-таки эта первая была не настолько тесно связана с географией, и пересечь ее мне было проще. Зачарованный элитарным университетским образованием, я мечтал, как в самом скором будущем ниспровергну капиталистическую политэкономию посредством теории литературы, пока же образование позволяло мне чувствовать себя совершенно свободно на стороне богатства. В чопорном ресторане мидтауна, куда нас привела на ланч бабушка Ви, приехавшая навестить внучку, мне вручили синий пиджак – к черным джинсам: этого оказалось совершенно достаточно, чтобы меня не выставили за дверь.

Я был чересчур идеалистом, чтобы желать больше денег, чем тратил, и чересчур гордецом, чтобы завидовать Хейслеру: богатые были для меня курьезом, вызывавшим любопытство как показным потреблением, так и столь же показной бережливостью. Другие дедушка и бабушка Ви, когда мы гостили в их загородном доме, демонстрировали мне висевшие в гостиной миниатюры Сезанна и Ренуара и потчевали нас черствым магазинным печеньем. В «Таверне» в Центральном парке, куда нас пригласили на ужин свойственники моего брата Боба, чета психоаналитиков, чья квартира была немногим меньше, чем у Лизы Альберт, я, к своему потрясению, узнал, что за овощи к стейку придется доплатить. Для тестя Боба деньги, казалось, не имели ни малейшего значения; впрочем, мы заметили, что туфля у тещи обмотана изолентой. Хейслер тоже не чуждался широких жестов – например, оплатил невесте Тома билеты, чтобы она прилетела из Чикаго на выходные. Однако же за переделку лофта заплатил Тому всего лишь двенадцать с половиной тысяч: нью-йоркский подрядчик обошелся бы ему раз в восемь дороже.

Мы с Томом не знали себе цену. Брат слишком поздно сообразил, что мог запросить с Хейслера в два-три раза больше, я же покинул Манхэттен в середине августа, задолжав больнице Святого Луки двести двадцать пять долларов. Чтобы отпраздновать конец лета и, если мне не изменяет память, нашу помолвку, мы с Ви отправились в ресторан «У Виктора» на Коламбус-авеню, куда частенько захаживал ее бывший парень-кубинец. Я начал с супа из черной фасоли и, проглотив несколько ложек, почувствовал, что фасоль будто бы ожила и с какой-то злорадной силой впивается мне в язык. Я сунул палец в рот и вытащил узкий осколок стекла. Ви подманила официанта и пожаловалась на случившееся. Официант вызвал управляющего, тот извинился, осмотрел осколок, унес, а вернувшись, выпроводил нас из ресторана. Я прижимал к языку салфетку, чтобы остановить кровотечение, и на пороге спросил, можно ли унести ее с собой. «Да-да», – ответил управляющий и закрыл за нами дверь. Мы с Ви поймали единственное за все лето такси и направились в больницу Святого Луки, которая находилась неподалеку от нашего дома. В конце концов врач сообщил, что порез скоро заживет, зашивать его не требуется, однако же, чтобы получить эту информацию и прививку от столбняка, мне пришлось просидеть там два часа. Напротив меня в коридоре, где я дожидался приема, лежала на каталке юная афроамериканка с огнестрельным ранением в живот. Из раны сочилась розоватая жидкость, но жизни это явно не угрожало. Как сейчас помню отверстие – судя по размеру, от пули двадцать второго калибра: то самое, чего я так боялся.

Пятнадцать лет спустя, успев жениться и развестись, я обзавелся рабочей студией в лофте на Сто двадцать пятой улице, в котором, вспомнив науку Тома, самостоятельно обшил стены гипсокартоном и подключил розетки. Я научился распоряжаться деньгами и ухитрился прикупить дешевое местечко в Гарлеме, поскольку уже не боялся города. Я общался с жившими в доме гарлемцами, после работы ходил в южную часть Манхэттена и спокойно гулял с друзьями по алфавитным авеню, которые понемногу колонизировала белая молодежь. Со временем на прибыль с продаж книги, написанной в Гарлеме, я и сам купил квартиру в Верхнем Ист-Сайде и превратился в человека, который водит младших друзей и родственников на ужин в слишком дорогие для них рестораны.

Городская разделительная линия стала более проницаемой, по крайней мере в одном направлении. Белая власть вновь утвердила свое господство посредством полицейских операций и бремени цен на недвижимость. По прошествии времени самым примечательным в эре белого страха кажется то, что она продлилась так долго. Из всех ошибок, которые я совершил, очутившись в Нью-Йорке в двадцать один год, больше всего жалею о том, что не догадался: здешние черные боятся меня едва ли не больше, чем я их.

Тем летом в последний мой день на Манхэттене я получил от Грега Хейслера чек за четыре недели работы. Чтобы его обналичить, мне пришлось наведаться в «Европейский американский банк», странное шестиугольное зданьице, которое торчало на унылом клочке лесопарка, отрезанном от юго-восточного бока Сохо. Уже не помню, сколько стодолларовых купюр мне там дали – то ли шесть, то ли девять, – но нести такую сумму в кошельке я побоялся. Прежде чем покинуть банк, я тайком сунул банкноты в носок. Стояло ясное августовское утро из тех, в которые холодный фронт сдувает с городских небес всю дрянь. Из банка я направился прямиком к ближайшей станции метро, опасаясь за свое богатство и надеясь, что те, кому деньги в моем носке нужнее, чем мне, признают во мне бедняка.

Почему так важны птицы

Если бы вы могли увидеть всех птиц на свете, вы увидели бы целый мир. Пернатые создания обитают в каждом уголке каждого океана и в столь суровых краях, что, кроме птиц, там никто не живет. Серые чайки выводят птенцов в чилийской пустыне Атакама, одном из самых засушливых мест на Земле. Императорские пингвины откладывают яйца зимой в Антарктиде. Ястребы-тетеревятники гнездятся на берлинском кладбище, где похоронена Марлен Дитрих, воробьи – на манхэттенских светофорах, стрижи – в морских пещерах, грифы – на отвесных скалах в Гималаях, зяблики – в Чернобыле. Многочисленнее птиц лишь те формы жизни, которые можно увидеть только в микроскоп.

Чтобы выживать в столь разных условиях, существующие в мире десять тысяч или около того видов птиц в результате эволюции обрели великое множество форм. Размерами птицы варьируются от страусов, которые широко распространены в Африке и чей рост достигает двух с половиной метров, до обитающих исключительно на Кубе колибри-пчелок, чья величина оправдывает название. Клювы у птиц бывают огромные (как у пеликанов и туканов), крошечные (как у короткоклювки), длиной с туловище (как у колибри-мечеклювов). Некоторые птицы – расписные овсянковые кардиналы в Техасе, гульдовы острохвостые нектарницы в Южной Азии, многоцветные лорикеты в Австралии – раскрашены ярче любого цветка. Другие же щеголяют разными оттенками коричневого, коих в словаре орнитолога-таксономиста несметное количество: рыжеватый, бурый, ржавый, пшеничный, красновато-желтый.

Не менее разнообразны и повадки птиц. Одни очень общественные, другие анти. Фламинго и африканские красноклювые ткачики собираются в миллионные стаи, длиннохвостые попугаи строят из веточек целые птичьи города. Нырки расхаживают по одиночке по дну горных рек, странствующие альбатросы скользят по воздуху на крыльях размахом в три метра, и на пять сотен километров от них нет больше ни единого альбатроса. Новозеландские веерохвостки дружелюбны и, встретив на тропинке человека, охотно следуют за ним. Если чересчур долго смотреть на каракару, она спикирует и попытается разбить вам голову. Калифорнийские земляные кукушки сообща охотятся на гремучих змей: одна птица отвлекает, вторая атакует змею. Пчелоеды едят пчел. Рыжегорлые дроздовые листовники копошатся в листве. Гуахаро, уникальный вид ночных птиц, обитающих в тропиках Южной Америки, на лету хватают авокадо с деревьев; коршуны-слизнееды проделывают то же самое, но со слизнями. Толстоклювые кайры ныряют в воду на глубину до двухсот метров, сапсаны пикируют с высоты со скоростью триста сорок километров в час. Ротакоа всю жизнь проводит у пруда площадью в четверть гектара, голубой лесной певун мигрирует в Перу и снова возвращается на то же дерево в Нью-Джерси, где гнездился годом ранее.

Птицы не милые и не пушистые, их не хочется потискать, однако же во многих отношениях они больше похожи на нас, чем другие животные. Они искусно строят дома и растят в них детей. Устраивают себе долгие зимние каникулы в теплых краях. Какаду отличаются незаурядным интеллектом: решают головоломки, с которыми не справились бы шимпанзе. Вороны любят играть. (Посмотрите ролик на YouTube, в котором ворона съезжает на пластмассовой крышечке с заснеженной крыши, после чего с крышечкой в клюве возвращается на гребень и снова катится вниз.) Птицы, как мы, наполняют мир песнями. В европейских предместьях заливаются соловьи, в центре Кито – дрозды, в Чэнду – очковые кустарницы. У синиц-гаичек настоящий сложный язык, на котором они общаются не только друг с другом, но со всеми птицами в округе – например, оповещают о приближении хищников. Некоторые лирохвосты в Восточной Австралии насвистывают мелодии, которые их предки без малого сто лет назад могли перенять у игравших на флейте поселенцев. И если долго фотографировать лирохвоста, возможно, он включит в свой репертуар и звуки вашего фотоаппарата.

Но есть у птиц и умение, которым мы не обладаем, – разве что в мечтах: они могут летать. Орлы с легкостью ловят восходящие потоки, колибри зависают в воздухе, перепелки взлетают так стремительно, что заходится сердце. Траектории птичьих полетов связывают планету сотней миллиардов нитей: от дерева к дереву, от континента к континенту. Птицам мир никогда не казался огромным. Вырастив потомство, стриж около года проводит в воздухе – сперва летит в Центральную и Западную Африку, потом обратно в Европу, ест, спит, линяет на лету, не приземляясь. Молодые альбатросы целых десять лет проводят над открытым океаном, прежде чем вернуться на сушу высиживать птенцов. Ученые зафиксировали случай, когда малый веретенник за девять дней без остановок преодолел 11 690 километров от Аляски до Новой Зеландии; пересекая Мексиканский залив, краснозобый колибри теряет до трети своего и без того невеликого веса. Исландский песочник, вид небольших береговых птиц, ежегодно летает с Огненной Земли в канадскую Арктику и обратно; один песочник-долгожитель, названный «В95» (по кольцу на лапке), пролетел больше километров, чем расстояние между Землей и Луной.

Впрочем, есть одно важное свойство, которым обладают люди в отличие от птиц: способность влиять на окружающую среду. Птицы не выступают в защиту болот, не регулируют рыболовный промысел, не устанавливают в гнездах кондиционеры. У них есть лишь инстинкты да физические возможности, дарованные эволюцией. И то, и другое служило им верой и правдой очень долго, на сто пятьдесят миллионов лет больше, чем люди обитают на Земле. Теперь же люди меняют планету – поверхность, климат, океаны – так стремительно, что птицы не успевают адаптироваться. Вороны и чайки благополучно кормятся на наших свалках, дрозды и коровьи трупиалы – на пастбищах для скота, малиновки и бюльбюли – в городских парках. Но будущее большинства видов птиц зависит от нашей решимости сохранить их. Стоят ли они наших стараний?

Понятие «ценность» в эпоху позднего антропоцена относится преимущественно к ценности экономической, пользы для человека. В этом смысле многие виды диких птиц полезны: ведь их можно есть. Некоторые из них, в свою очередь, истребляют вредных насекомых и грызунов. Многие выполняют важные функции: опыляют растения, переносят семена, служат источником пищи для млекопитающих хищников – в экосистемах, поддерживать которые в первозданном состоянии нам выгодно, поскольку они привлекают туристов и поглощают углерод. Вам наверняка не раз доводилось слышать аргумент, что популяция птиц, как та канарейка в шахте, служит важным показателем экологического благополучия. Но так ли обязательно дожидаться, пока птицы исчезнут, чтобы понять, что болото отравлено, лес вырублен и сожжен дотла, а рыбный промысел загублен? Как ни прискорбно, но сами по себе дикие птицы никогда не будут играть сколь-нибудь важную роль в экономике. Они так и норовят склевать нашу чернику.

Зато популяция птиц служит бесспорным показателем состояния здоровья наших моральных ценностей. Одна из причин, по которой дикие птицы важны – обязаны быть важны для нас, – заключается в том, что они наша последняя и лучшая связь с природой: ведь та постепенно исчезает. Птицы – наиболее характерные и многочисленные представители той Земли, которая существовала до нашего на ней появления. У них общие предки с самыми крупными млекопитающими, которые когда-либо водились на свете: зяблик у вас за окном – не кто иной, как крошечный, идеально адаптировавшийся динозаврик. Утка на пруду возле вашего дома крякает и выглядит практически так же, как и двадцать миллионов лет назад, в эпоху миоцена, когда на планете царили птицы. В мире, который с каждым днем становится все более искусственным, где небо заполонили дроны, лишенные оперенья, а в смартфонах обитают «Энгри бёрдс», казалось бы, нет никакой сколь-нибудь разумной нужды заботиться о былых властелинах царства природы. Но стоит ли все сводить к экономической целесообразности? Отрекшись от престола, король Лир просит двух старших дочерей не лишать его остатков былого величия. Дочери отвечают, что не видят в этом нужды, и старик взрывается: «Нельзя судить, что нужно. Жалкий нищий // сверх нужного имеет что-нибудь»[8]. Обречь птиц на небытие – значит забыть, чьи мы дети.

Тот, кто заявляет: «Птиц, конечно, жаль, но главное – люди», тем самым косвенно утверждает один из двух постулатов. Например, имеет в виду, что люди ничем не лучше прочих животных: закоренелые эгоцентрики, движимые генами эгоизма, мы не остановимся ни перед чем, чтобы передать эти гены потомству и жить в полное свое удовольствие, те же, кто не принадлежит к роду человеческому, пусть катятся ко всем чертям. Такого мнения держатся циничные реалисты, для кого забота о существах других видов – лишь раздражающая форма сентиментальности. Возразить им нечего: подобное убеждение вправе разделять каждый, кто готов расписаться в безнадежном своем эгоизме.

Однако у фразы «главное – люди» может быть и противоположный смысл: наш вид, как никакой другой, достоин того, чтобы монополизировать мировые ресурсы, поскольку мы отличаемся от других животных, у нас есть разум и свобода воли, способность помнить прошлое и определять будущее. Подобная точка зрения распространена как среди верующих, так и светских гуманистов, и, как и первую, ни подтвердить, ни опровергнуть ее невозможно. Однако в связи с этим возникает вопрос: если мы несравнимо ценнее прочих животных, не должна ли наша способность отличать добро от зла и сознательно жертвовать толикой собственного удобства ради большего блага делать нас восприимчивее к требованиям природы, а не наоборот? Не подразумевает ли уникальная способность столь же уникальной ответственности?

Оказавшись в лесу где-нибудь в Юго-Восточной Азии, вы услышите, а потом и почувствуете, как отдается в груди низкий мерный свист. Его легко принять за шум ветра, на самом же деле этот звук производят крылья больших индийских калао, слетающихся на плодовые деревья. У птиц массивные желтые клювы и крепкие белые ноги; калао смахивают на гибрид тукана с гигантской пандой. Они перебираются по дереву, едят фрукты, и вдруг чувствуешь, как на глаза наворачиваются слезы от редчайшего из чувств: чистой радости. Ни наша собственность, ни желания тут совершенно ни при чем. Мы просто любуемся великолепными птицами, которым нет до нас никакого дела.

Красота и ценность птиц обусловлены их абсолютной инаковостью. Они всегда среди нас, но не одни из нас. Это еще один доминирующий вид, который произвела эволюция, и их совершенное к нам безразличие должно бы служить отрезвляющим напоминанием, что мы отнюдь не мера всех вещей. Истории, которые мы сочиняем о прошлом и воображаем о будущем, суть ментальные конструкты, без которых птицы прекрасно обходятся. Птицы живут исключительно настоящим. И в настоящем, невзирая на то, что наши кошки, окна и пестициды каждый год убивают миллиарды их собратьев, а некоторые виды, в частности на океанических островах, исчезли навсегда, их птичий мир жив-живехонек. В каждом уголке земного шара, в гнездах с грецкий орех и со стог сена, птенцы проклевывают скорлупу и рвутся к свету.

Спасти то, что любишь

В прошедшем сентябре, сильнее, чем произвольно взятый человек с улицы, беспокоясь из-за птиц, я следил за историей постройки в городах-близнецах[9] нового стадиона для футбольного клуба «Миннесота вайкингс». Опасаясь, что о стеклянные стены стадиона каждый год будут разбиваться насмерть тысячи птиц, местные их любители попросили заказчиков, финансировавших строительство, использовать не гладкое стекло, а со специальным рисунком. Это повысило бы стоимость стадиона на одну десятую процента, и заказчики заартачились. Примерно в то же время Национальное Одюбоновское общество выпустило пресс-релиз, где объявило климатические изменения «величайшей угрозой» птицам Америки и предупредило, что «почти половине» североамериканских видов пернатых грозит потеря естественной среды обитания к 2080 году. Заявление общества доверчиво растиражировали национальные и местные СМИ, включая «Стар трибьюн», выходящую в Миннеаполисе; Джим Уильямс, блогер этой газеты, пишущий на темы, связанные с птицами, сделал неизбежный вывод: зачем спорить о выборе стекла для стадиона, если настоящая угроза птицам – климатические изменения? На их фоне, рассудил Уильямс, смерть нескольких тысяч птиц – «ничто».

Я был у себя в Санта-Крузе, Калифорния, и уже не в лучшем настроении. День, когда я прочел заметку Уильямса, был двести пятьдесят четвертым в году, и дождливыми из всех этих дней можно было назвать только шестнадцать. К ущербу от жестокой засухи добавлялись ежедневные оскорбления со стороны радиостанций, которые называли в прогнозах такую погоду прекрасной. Не то чтобы я не разделял тревогу Уильямса о будущем, отнюдь нет. Но меня огорчило, что мрачное пророчество, подобное одюбоновскому, может породить безразличие к птицам в настоящем.

Возможно, из-за того, что я вырос в протестантской семье, а потом стал энвиронменталистом, мне давно уже бросилось в глаза духовное сродство между энвиронментализмом и новоанглийским пуританством. Обе системы верований проникнуты ощущением, что просто-напросто быть человеком – уже значит быть виноватым. В энвиронменталистском случае это ощущение коренится в научном факте. Кого ни возьми – доисторических охотников Северной Америки, истребивших мастодонта, или маори, уничтоживших мегафауну Новой Зеландии, или наших цивилизованных современников, сводящих по всей планете леса и опустошающих океаны, – люди – универсальные убийцы природного мира. А теперь климатические изменения дали нам эсхатологию под стать нашей вине: некое близкое уже, раскаленное, адское завтра – вот он, день Страшного суда. Если мы не раскаемся и не встанем на путь истинный, рассерженная Земля всех нас без разбора покарает как грешников.

Я и сейчас предрасположен к пуританству такого рода. Когда вхожу в самолет или сажусь за руль, чтобы поехать за продуктами, мне почти всегда приходит на ум мой углеродный след и я чувствую себя виноватым[10]. Но, когда я начал наблюдать за птицами и беспокоиться об их благе, у меня возникло влечение к другому направлению в христианстве, вдохновителем которого стал св. Франциск Ассизский, давший образец любви к конкретному, уязвимому и находящемуся прямо перед нами. Я оказываю поддержку целенаправленной работе Американского общества охраны птиц и местных Одюбоновских обществ. Даже жутчайше изуродованный пейзаж может сделать меня счастливым, если в нем есть птицы.

Думая о климатических изменениях, я стал испытывать тяжелое внутреннее противоречие. Признавая их главенство в энвиронменталистской повестке дня, я почувствовал, что их господство меня гнетет. Гнетет не только чувством вины при каждой поездке в магазин, но и стыдом за то, что меня сильней беспокоят птицы в настоящем, чем люди в будущем. Что значат орлы и кондоры, убитые ветряками, по сравнению с грядущими проблемами бедных стран, вызванными подъемом уровня моря? Что значит судьба эндемичных видов птиц в туманных лесах Анд по сравнению с благами для атмосферы от андских гидроэлектрических проектов?

Сто лет назад Национальное Одюбоновское общество было организацией активистов, боровшихся против беспричинного истребления птиц, против охоты на цапель ради их перьев; с тех пор, однако, его боевой дух приугас. В последние десятилетия общество лучше известно своими праздничными открытками и плюшевыми кардиналами и сиалиями, поющими, если на них нажать, чем серьезными научными результатами, четкостью позиций по дискуссионным вопросам и партнерством с группами, занимающимися реальной природоохранной работой. Когда в сентябре оно переключилось на апокалиптический лад, я пожалел, что оно не осталось с плюшевыми игрушками. Любовь – лучший мотиватор, чем чувство вины.

Выходя со своей климатической инициативой, Одюбоновское общество в подтверждение своих зловещих предсказаний сослалось на «данные гражданской науки» и на «отчет», подготовленный его собственными специалистами. На его обновленном сайте посетитель видел фотографии особей из видов, находящихся под угрозой из-за климатических изменений, например, белоголового орлана, и его просили «обязаться» помогать их спасению. Действия, к которым общество побуждало взявшего обязательство, были не слишком обременительными, довольно мягкими – рассказывать свои истории, сделать свой двор дружественным по отношению к птицам; но на сайте также возникло более жесткое «Обязательство климатических действий», длинное и подробное, куда входит, например, замена ламп накаливания энергосберегающими.

Отчет специалистов о климатических изменениях не был непосредственно доступен на сайте, но графические изображения, в том числе карты ареалов распространения разных видов птиц, позволяли заключить, что в методику составителей отчета входило сравнение нынешнего видового ареала с предполагаемым в будущем, когда климат изменится. Если у этих двух ареалов имелась обширная общая часть, делался вывод, что вид, скорее всего, выживет. Если же общей части почти или совсем не было, делался вывод, что вид, вероятно, окажется зажат между старым ареалом, где условия стали негостеприимными, и новым, где местность неподходящая, и ему будет грозить исчезновение.

Модель, возможно, полезная, но к ней немало вопросов. Вид может в настоящее время обитать и размножаться в зоне с такой-то средней температурой, но это не значит, что он не сумеет вынести более высокую температуру или приспособиться к несколько иной местности севернее, и это не значит, что более северная местность не изменится с ростом температуры. Североамериканские виды в целом, сталкивавшиеся в ходе эволюции как с июльским дневным зноем, так и с сентябрьскими ночными заморозками, гораздо лучше переносят температурные перепады и флуктуации, чем тропические виды. Хотя в любом заданном месте некоторые привычные виды птиц к 2080 году могут исчезнуть, им на смену, скорее всего, придут птицы из более южных краев. Североамериканская птичья фауна вполне может стать не менее, а более разнообразной.

Белоголовый орлан – особенно странный выбор для «лица» новой инициативы. Этот вид едва не исчез пятьдесят лет назад, когда ДДТ еще не запретили. Мы только потому можем сегодня тревожиться о его будущем, что общественность, возглавляемая энергичным в то время Одюбоновским обществом, начала кампанию борьбы с непосредственной угрозой этой птице. Бедственное положение орлана дало первоначальный толчок к принятию в 1973 году Закона об исчезающих видах, и его спасение стало для закона одной из славных историй успеха. После того как яйца орлана перестали делаться хрупкими из-за ДДТ, его численность увеличилась так резко, ареал обитания так расширился, что в 2007 году его исключили из списка исчезающих видов. Орлан оправился потому, что это живучая, предприимчивая и смекалистая птица, универсальный хищник и падальщик, способный пролетать большие расстояния и поселяться на новых территориях. Трудно представить себе вид, менее подверженный ограничениям, накладываемым географией. Даже если глобальное потепление полностью вытеснит его из нынешних летнего и зимнего ареалов, таяние льда на Аляске и в Канаде может дать ему новый ареал, еще более обширный.

Но климатические изменения – соблазнительная тема для организаций, желающих, чтобы их принимали всерьез. Помимо того, что это готовый мем, они удобны тем, что не поддаются точной оценке: если научные исследования, прошедшие экспертное рецензирование, говорят о трех миллиардах птичьих смертей за год в одной Америке из-за столкновений и гуляющих на воле кошек, то ни одну смерть конкретной птицы нельзя определенно связать с климатическими изменениями и, тем более, с какими бы то ни было климатическими действиями, предпринятыми или не предпринятыми отдельно взятым рядовым гражданином. (Местные и краткосрочные особенности и зигзаги погоды – хаотический продукт множества факторов, и на них не влияет то, на чем ездит отдельно взятый человек – на неэкологичном «хаммере» или на экологичном «приусе».) Спасти птиц от столкновений с твоими стеклами и от когтей твоих кошек ты можешь явным, неоспоримым образом, в то время как, уменьшая свой углеродный след даже до нуля, ты никого непосредственно не спасаешь. Поэтому заявление, что климатические изменения вредны птицам, антидискуссионно. Требовать более строгой проверки ветроэлектростанций, добиваться, чтобы их не строили на пути миллионов перелетных птиц, – значит настраивать против себя энвиронменталистские группы, выступающие за ветроэнергетику любой ценой. Активно возражать против перепромысла мечехвостов – против подлинной причины того, что этой зимой исландский песочник попал в список исчезающих в США видов птиц, – значит ставить в неловкое положение администрацию Обамы: директор Службы охраны рыбных ресурсов и диких животных, объявляя о внесении этого вида в список, возложил вину за уменьшение численности исландского песочника в первую очередь на «климатические изменения». Политически это удобнее: в климатических изменениях виноваты все – а значит, никто. Можно сетовать на них без ущерба для самооценки.

В том, что нынешнее столетие будет тяжелым для диких животных, сомневаться не приходится. Даже если климатологи ошибаются и глобальные температуры чудесным образом завтра стабилизируются, мы все равно столкнемся с масштабнейшим за шестьдесят пять миллионов лет уничтожением в мире природы. То, что в нем пока еще остается, стремительно сокращается из-за роста населения, из-за сведения лесов и интенсивного сельского хозяйства, из-за истощения рыбных богатств и водоносных слоев, из-за пестицидов, пластикового загрязнения и распространения инвазивных видов. Для множества видов, включая почти всех североамериканских птиц, климатические изменения – более отдаленная, вторичная угроза. Реакция птиц на острый климатический стресс не очень хорошо изучена, но, так или иначе, птицы приспосабливались к таким стрессам десятки миллионов лет, и они постоянно нас удивляют: императорские пингвины перемещают свои зоны размножения по мере таяния антарктических льдов, американские тундровые лебеди покидают воду и учатся подбирать зерна на сельскохозяйственных полях. Не всем видам удастся приспособиться. Но чем крупнее, здоровее и разнообразнее наши птичьи популяции, тем больше шансов, что многие виды выживут и даже будут процветать. Чтобы предотвратить гибель видов в будущем, недостаточно сократить наши выбросы углекислого газа. Нам также нужно сохранить жизнь множеству диких птиц прямо сейчас. Нам необходимо сопротивляться уничтожению, которое грозит им в настоящем, трудиться ради того, чтобы уменьшить многие опасности, наносящие урон североамериканским птичьим популяциям, нам надо инвестировать в масштабные, умно спланированные природоохранные проекты, особенно в те, что задуманы с расчетом на климатические изменения. Это не единственное, чем следует заниматься людям, которых заботит природа. Но этим не следует заниматься лишь в том случае, если проблема глобального потепления требует всех ресурсов всех природоохранных групп до единой.

Маленькая трагикомедия климатических общественных движений в том, что они меняют правила игры. Десять лет назад нам говорили, что у нас есть десять лет на принятие решительных мер, необходимых, чтобы предотвратить глобальный рост температур в нынешнем веке более чем на два градуса по Цельсию. Сегодня мы от некоторых из тех же самых активистов слышим, что у нас все еще есть десять лет. В действительности меры, необходимые сейчас, казалось бы, должны быть еще более решительными, чем те, что требовались десять лет назад: ведь в атмосферу выброшены новые гигатонны углекислого газа. Если мы не сбавим обороты, то, не добравшись даже до середины века, исчерпаем весь лимит выбросов, отпущенный нам на столетие. Между тем многие правительства предлагают сейчас менее решительные меры, нежели десять лет назад.

Книгу, в полной мере отдающую должное трагедии и странной комедии климатических изменений, написал философ Дейл Джеймисон, и называется она «Разум в мрачные времена». Вообще-то я избегаю книг на эту тему, но летом мне порекомендовал ее друг, и меня заинтриговал подзаголовок: «Почему борьба против климатических изменений не удалась – и что это значит для нашего будущего». Особенно меня заинтриговали слова «не удалась» – прошедшее время, совершенный вид. Я начал читать и не мог остановиться.

Джеймисон, обозреватель и участник климатических конференций с начала девяностых, первым делом дает описание того, как человечество реагировало на крупнейшую в своей истории проблему, требующую коллективных действий. За двадцать три года, прошедшие после «Саммита Земли» в Рио-де-Жанейро, который породил немалые надежды на глобальное соглашение, выбросы углекислого газа отнюдь не сократились – напротив, они резко выросли. В 2009 году в Копенгагене, отказавшись связать Соединенные Штаты конкретными обязательствами по их снижению, президент Обама всего-навсего констатировал свершившийся факт. В отличие от Билла Клинтона, Обама не лукавил насчет того, сколько усилий американская политическая система готова приложить к проблеме климата: нисколько. А без Соединенных Штатов, второй страны мира по выбросам парниковых газов, глобальное соглашение не глобально, и другие страны не имеют особого стимула его подписывать. Фактически у Америки право вето, и мы пользовались им снова и снова.

Причина бездействия американской политической системы не просто в том, что корпорации, специализирующиеся на углеводородном сырье, спонсируют отрицателей и покупают голоса, как предполагают многие прогрессисты. Даже тем, у кого факт глобального потепления не вызывает сомнений, проблема может быть представлена в разных аспектах: тут и кризис глобального управления, и дефекты рыночных механизмов, и технологический вызов, и вопросы социальной справедливости, и многое другое. И в рамках каждого из этих аспектов предлагались свои дорогостоящие решения. Подобная «злостная проблема» (это специальный термин) почти ни одной стране не по плечу, и особенно трудноразрешима она в Соединенных Штатах, где политическое устройство таково, что правительство и слабое, и подотчетное гражданам. В отличие от прогрессистов, считающих, что демократия у нас извращена денежными интересами, Джеймисон полагает, что пассивность Америки в отношении климатических изменений – результат демократии. Ведь хорошая демократия как-никак действует в интересах граждан, а не кому иному, как гражданам крупных демократических стран, выбрасывающих в атмосферу парниковые газы, достаются блага от дешевого бензина и глобальной торговли, но расплата за это загрязнение большей частью переносится на тех, кто не имеет голоса: на более бедные страны, на будущие поколения, на другие биологические виды. Иными словами, американские избиратели рациональны в своем эгоизме. Согласно исследованию, на которое ссылается Джеймисон, более шестидесяти процентов американцев полагают, что климатические изменения нанесут вред другим видам и будущим поколениям, в то время как лишь тридцать два процента считают, что они повредят лично им.

Не должна ли наша ответственность перед другими людьми, как живущими, так и еще не рожденными, побуждать нас к радикальным действиям, направленным на борьбу с климатическими изменениями? Проблема в том, что для климата нет разницы, на чем я или любой другой отдельно взятый человек ездит на работу – на машине или на велосипеде. Масштаб выбросов углекислого газа до того огромен, механизмы воздействия этих выбросов на климат до того нелинейны, их последствия до того широко распределены во времени и в пространстве, что невозможно установить связь между моим вкладом в эти выбросы, составляющим 0,0000001 %, и каким бы то ни было частным случаем вреда. Я могу абстрактно винить себя в том, что на мою долю приходится гораздо больше выбросов, чем на долю среднего жителя Земли. Но если вычислить среднюю годичную углеродную квоту, необходимую, чтобы ограничить глобальное потепление в этом столетии двумя градусами по Цельсию, то окажется, что просто-напросто жить в типичном американском односемейном доме – значит превысить ее за две недели. В отсутствие каких-либо признаков прямого вреда морально оправданными на интуитивном уровне выглядят простые вещи: жить той жизнью, что мне дана, быть хорошим гражданином, быть добрым к тем, кто рядом, и посильно беречь окружающую среду.

Рассматривая вопрос в более широком плане, Джеймисон пишет, что климатические изменения – проблема иного рода, нежели все, с какими до сих пор сталкивался мир. Во-первых, она приводит в глубокое замешательство человеческий мозг, который эволюция формировала так, чтобы он сосредоточивался прежде всего на настоящем, а не на далеком будущем, на ясно зримых перемещениях, а не на медленном развитии, подверженном действию случайных факторов. (Когда Джеймисон замечает, что «на фоне глобального потепления зима, которую в прошлом не сочли бы аномальной, воспринимается сейчас как необычно холодная и тем самым словно бы доказывает, что потепление не происходит», не знаешь, смеяться над нашим мозгом или плакать из-за него.) Великая надежда Просвещения – что рациональность, разум позволит нам возвыситься над эволюционными ограничениями – сильно пострадала из-за войн и геноцидов, но только сейчас, столкнувшись с проблемой климатических изменений, она рухнула совсем.

Я думал, что «Разум в мрачные времена» вгонит меня в тоску, но этого не случилось. Климатические изменения гипнотизируют, помимо прочего, тем, что они так масштабны и в пространстве, и во времени. Джеймисон, высвечивая наши былые провалы и высказывая сомнение в том, что у нас когда-либо получится лучше, вводит ситуацию в соразмерный человеку контекст. «Нам постоянно говорят, что мы переживаем уникальный момент в человеческой истории и что это наш последний шанс изменить положение, – пишет он в предисловии. – Но каждая точка в человеческой истории уникальна, и в каждой точке шанс на то или иное изменение у нас последний».

Таков был контекст, в котором слово «ничто», употребленное в связи с конкретным изменением, предложенным любителями птиц в Миннесоте, так сильно меня расстроило. Я вовсе не хочу сказать, что нас не должно заботить, насколько поднимется глобальная температура к концу столетия – на два градуса или на шесть, или насколько вырастет уровень океана – на двадцать дюймов или на двадцать футов; разница имеет огромное значение. Нет, нам не следует принижать никакие перспективные усилия фондов, общественных организаций, правительств, предпринимаемые, чтобы умерить глобальное потепление или приспособиться к нему. Вопрос вот в чем: обязаны ли все, кто беспокоится из-за окружающей среды, отдавать климату абсолютный приоритет? Имеет ли какой-либо практический или моральный смысл в ситуации, когда подвергаются риску жизнь и средства к существованию миллионов людей, думать о судьбе нескольких тысяч певчих птиц, которые могут разбиться о стекло стадиона?

Чтобы ответить на этот вопрос, важно признать, что резкое потепление на нашей планете предопределено. Даже там, где сильней всего грозит затопление или засуха, даже в странах, где уделяют наибольшее внимание альтернативным источникам энергии, ни один глава государства ни разу не заявил о намерении оставить хоть сколько-нибудь углерода в земле. А без этого «альтернативные» означает всего лишь «добавочные», мы не предотвращаем, а лишь отодвигаем человеческую беду. Планета Земля, какой мы ее сейчас знаем, напоминает больного тяжелой формой рака. Можно подвергнуть ее агрессивной, обезображивающей терапии – перегородить все реки плотинами, убить каждый ландшафт сельскохозяйственными культурами, идущими на биотопливо, солнечными и ветровыми электростанциями – и купить таким образом какое-то количество добавочных лет сравнительно умеренного потепления. А можно применить щадящую терапию, обеспечивающую более высокое качество жизни, и, не отказываясь от борьбы с болезнью, оберегать те зоны, где еще есть условия для диких животных и растений, ценой некоторого ускорения катастрофы для людей. Одно из преимуществ второго подхода в том, что если вдруг появится чудодейственное лечебное средство вроде управляемой термоядерной энергии – или если глобальные темпы потребления и население Земли начнут уменьшаться, – то, возможно, еще сохранятся и будут спасены кое-какие неповрежденные экосистемы.

Второй путь – беречь природу, допуская, что людям, возможно, придется за это заплатить, – рождал бы больше сомнений морального порядка, имей природа сегодня, как некогда в прошлом, преимущество. Но мы живем в антропоцене – в мире, который все больше становится миром нашего изготовления. Под конец главы об этике Джеймисон ставит вопрос: хорошо или плохо, что девственный Манхэттен 1630 года, густо поросший лесом, богатый рыбой и птицами, превратился в нынешний – в Манхэттен Хай-Лайна и Метрополитен-музея? Разные люди ответят по-разному. Но суть дела в том, что перемена произошла и необратима, как необратимо глобальное потепление. Мы унаследовали мир, где есть хорошее и плохое, и потомкам передадим в наследство преобразованный мир, где хорошее и плохое сложатся в иную картину. Мы всегда были не только универсальными грабителями и разрушителями, но и блестящими приспособленцами; климатические изменения – все та же история, но написанная крупными буквами. Угроз самому существованию нашего вида, сотворенных им самим, всего две: ядерная война и генетически модифицированные микроорганизмы.

Подлинно новая история – в том, что из-за нас в окружающем мире происходит массовое вымирание. Не всех заботит судьба диких животных, но у тех, для кого они незаменимое, не измеримое деньгами достояние, есть ясный этический аргумент в их защиту – тот же самый, что приводит Рейчел Карсон в «Безмолвной весне» – в книге, положившей начало современному энвиронментализму. Карсон не обходит молчанием опасности загрязнения среды для людей, но моральная сердцевина книги неявно содержится в ее названии: мы и правда согласны на то, чтобы в мире не стало птиц? Нынешнее углеродное загрязнение намного опасней, чем ДДТ, и климатические изменения, возможно, действительно, как утверждает Национальное Одюбоновское общество, представляют главную долгосрочную угрозу птицам. Но я знаю, что мы не сможем предотвратить глобальное потепление заменой лампочек. И я все-таки хочу что-то делать.

В фильме «Энни Холл», когда юный Элви Сингер перестает делать домашние задания, мать ведет его к психиатру. Элви, как выясняется, прочел, что Вселенная расширяется и, несомненно, когда-нибудь совсем развалится, поэтому какой смысл делать уроки? Сходным образом на фоне грандиозных глобальных проблем и грандиозных глобальных лечебных мероприятий природоохранные действия меньшего масштаба могут показаться бессмысленными. Но мать Элви его довод решительно отвергла. «Ты же здесь, в Бруклине! – заявила она. – Бруклин никуда не расширяется!» Все зависит от того, что мы разумеем под смыслом.

У климатических изменений много общих качеств с экономической системой, которая их ускоряет. Подобно капитализму, они транснациональны, непредсказуемо взрывчаты, склонны к экспоненциальному росту, вездесущи. Им нипочем сопротивление отдельной личности, они порождают крупно выигравших и крупно проигравших и предрасположены к распространению глобальной монокультуры – к уничтожению различий на видовом уровне, к монокультуре повестки дня на институциональном уровне. Они, кроме того, хорошо спелись с индустрией высоких технологий, подталкивая к мысли, что только им, высоким технологиям, через посредство таких эффективных нововведений, как Uber, или благодаря какому-нибудь мастерскому геоинженерному удару под силу решить проблему парниковых газов. Как нарратив климатические изменения почти так же просты, как гипотеза эффективного рынка. Историю можно рассказать, уложившись в сто сорок знаков: мы извлекаем из земли углерод и отправляем в атмосферу углекислый газ, и если мы не прекратим этим заниматься, нам будет херово.

Природоохранная деятельность, напротив, сродни роману. Никакие два места не схожи, и никакой нарратив не прост. Когда в прошедшем ноябре я отправился в Перу посмотреть на деятельность перуанско-американской Природоохранной ассоциации Амазонки, моя первая остановка была в маленьком туземном местечке в горах восточнее Куско. С помощью ассоциации жители восстанавливают леса на склонах Анд, борются с лесными пожарами и выращивают на продажу тарви – местное бобовое растение, дающее хороший урожай даже на деградированных землях и достаточно популярное в Куско, чтобы приносить доход. В старом пыльном строении с земляным полом местные жительницы подали мне ланч – тушеные бобы тарви и плотный сладкий хлеб из таких же бобов. После ланча я осмотрел питомник в соседнем дворе, где выращивают саженцы, которые затем вручную будут высаживать на крутых склонах, чтобы бороться с эрозией и улучшать качество здешней воды. Затем я побывал в селении неподалеку, чьи обитатели обязались не вырубать окружающий лес и работают на экспериментальной органической ферме. Ферма маленькая, но для селения это ручьи с чистой водой и средство к существованию, а для Природоохранной ассоциации Амазонки – пример другим сельским общинам. У региональных и муниципальных властей есть деньги от нефтяных и горнодобывающих концессий, и они могли бы использовать их для возрождения горных районов по этому примеру. «Мы не ревнивы, – сказала мне Даниела Польяни, перуанский директор ассоциации. – Если власти захотят взять наши идеи и получить лавры, мы не имеем ничего против.»

В эпоху глобализма всех сортов хороший природоохранный проект должен отвечать новым критериям. Проект должен быть крупным, потому что у биологического разнообразия нет шансов в среде, расчлененной плантациями пальмового масла или нефтяными вышками. Кроме того, проект должен учитывать интересы людей, живущих на его территории и рядом, подстраиваться под этих людей, вовлекать их в себя. (Выбросы углекислого газа сделали бессмысленным былой идеал девственной природы, не тронутой человеком; новый идеал – «естественность», измеряемая не отгороженностью от воздействий, а разнообразием организмов, способных пройти полный жизненный цикл.) И проекту необходима устойчивость к изменениям климата – либо за счет масштабности, либо благодаря достаточному диапазону высот, либо из-за многообразия микроклиматов.

Горные районы важны для Амазонки как источник ее воды, и они важны тем, что по мере общего потепления виды, обитающие на сравнительно низких высотах, будут перебираться выше. В фокусе внимания Природоохранной ассоциации Амазонки находится перуанский национальный парк Ману – район влажного тропического леса на небольшой высоте, превышающий по площади штат Коннектикут. Парк, где обитает ряд туземных племен, избегающих контакта с внешним миром, юридически вполне защищен от вторжений, но в парках тропических стран нелегальные вторжения носят повальный характер. Природоохранная ассоциация Амазонки, распространяя свои начинания на прилегающие к парку горные склоны и защищая его водосборные площади, старается, помимо этого, укреплять буферные участки по краям парка, где угрозы ему возникают из-за лесозаготовок, подсечно-огневого земледелия и хаотической золотодобычи в регионе Мадре-де-Дьос. Даже если бы у ассоциации – наполовину американской общественной организации – не было политических препятствий к тому, чтобы попросту купить все эти земли, ей не хватило бы денег. Поэтому в рамках проекта создается защитный пояс из небольших заповедников, опирающихся на свои силы сельских сообществ и более крупных природоохранных «концессий» на государственных землях.

Из горного района вниз ведет дорога длиной в пятьдесят пять миль, и, спускаясь по ней, можно увидеть без малого шестьсот видов птиц. Дорога проложена по древнему пути, по которому некогда из низин в горные поселения доколумбовых времен доставляли листья коки. На тропах близ этой дороги исследователи Природоохранной ассоциации мирно сосуществуют с нынешними поставщиками коки. Спуск заканчивается близ Виллы Кармен – бывшей асьенды, где теперь расположены образовательный центр, гостиница для экотуристов и экспериментальная ферма, на которой тестируется биочар – разновидность древесного угля, изготовляемая путем пиролиза древесных отходов. Биочар затем распыляется на полях, и это дешевый способ секвестрации углерода и обогащения бедных почв. Он дает местным фермерам альтернативу подсечно-огневому земледелию, при котором вырубается участок леса под пашню, земля быстро истощается, вырубается новый участок, и так далее. Даже такая богатая страна, как Норвегия, стараясь компенсировать свои выбросы углекислого газа и тем самым смягчить вину, не в состоянии беречь свои дождевые леса, просто покупая землю и обнося ее забором, потому что никакой забор не может противостоять давлению социальных сил. Чтобы сберечь лес, нужно дать живущим в нем людям альтернативы вырубке.

В туземной деревне Санта-Роса-де-Уакариа близ Виллы Кармен местный касик дон Альберто Манкериапа показал мне рыбоводческое хозяйство и рыбопитомник, которые помогла создать Природоохранная ассоциация Амазонки. Крупные рыбоводческие хозяйства в других частях планеты экологически проблематичны, но небольшие предприятия в бассейне Амазонки, где разводятся местные виды рыб, такие, как паку, можно отнести к числу самых экологически безопасных источников животного белка. Предприятие в этой деревне обеспечивает рыбой ее тридцать девять семей, и остается на продажу. За ланчем – искусственно выращенная паку, запеченная на костре с юкой в сегментах бамбукового ствола, заткнутых с обоих концов листьями геликонии, – дон Альберто эмоционально рассуждал о результатах климатических изменений, которые произошли за его жизнь. Солнце, сказал он, греет сейчас жарче. У некоторых из его людей развился рак кожи – в прошлом о таком и не слыхивали. Тем не менее он накрепко привязан к этому лесу. Ассоциация помогает его деревне расширять свои земельные владения и развивать свои собственные партнерские отношения с национальным парком. Дон Альберто сказал мне, что одна компания, занимающаяся природной медициной, предложила ему договор и самолет, чтобы летать по всему миру и читать лекции о традиционных методах лечения, – но он отказался.

Самое поразительное в деятельности Природоохранной ассоциации – малость элементов, из которых она складывается. Восемь самок паку, дающих икру для выращивания новых рыб, скромные пластиковые контейнеры, где живут мальки. Конусообразные кучи земли, около которых в горах сидят женщины, наполняя маленькие пластиковые пакеты, куда будут высажены саженцы деревьев. Простые деревянные сараи, которые ассоциация строит для местных сборщиков бразильского ореха, чтобы укрывать орехи от дождя, – уже одно это создает для них возможность зарабатывать на жизнь, а не вырубать лес и не уходить из него. Простой способ подсчета численности птиц в предгорьях: проходишь сто метров, останавливаешься, смотришь, слушаешь, потом следующие сто метров. На каждом шагу эта малость контрастирует с масштабностью проектов, направленных против климатических изменений, – с колоссальными ветряками, с солнечными электростанциями, простирающимися до самого горизонта, с обволакивающими планету облаками отражающих частиц в перспективных разработках геоинженеров. Разница в масштабе действий создает разницу в их смысле для людей, которые их совершают. Климатические проекты не приносят ощутимых результатов здесь и сейчас, и потому их смысл неизбежно эсхатологический: они имеют отношение к дню Страшного суда, который мы надеемся отсрочить. Смысл природоохранной деятельности в бассейне Амазонки, напротив, францисканский: помогаешь тому, что любишь, тому, что перед тобой, и можешь видеть результаты.

Во многом так же, как развитые страны, давно уже вносящие непропорционально большой вклад в углекислые выбросы, теперь ожидают от развивающихся стран, чтобы те делили с ними бремя их снижения, богатым, но биотически бедным государствам Европы и Северной Америки нужна работа тропических государств, направленная на защиту глобального биоразнообразия. Однако многие из этих государств еще оправляются от колониализма, и у них есть более насущные заботы. К примеру, вырубка тропического леса в бразильской части бассейна Амазонки – лишь в очень малой степени дело рук богатых людей. Этим занимаются бедные семьи, вытесненные из более плодородных районов, где капиталоемкие агропредприятия выращивают сахарный тростник для производства этилового спирта и безалкогольных напитков и эвкалипт, чье волокно идет в США на подгузники. Всплеск золотодобычи в Мадре-де-Дьос – не только экологическая катастрофа, но и человеческая беда, оттуда приходит много сообщений об отравлениях ртутью и торговле людьми, но региональные и центральные власти Перу не спешат положить этому конец, потому что золотодобытчики зарабатывают намного лучше, чем могли бы в бедных районах, откуда они уехали. Организация, подобная Природоохранной ассоциации Амазонки, должна не только приспосабливать свою деятельность к нуждам и возможностям местных жителей, но и лавировать в чрезвычайно сложном политическом ландшафте.

В Коста-Рике я познакомился с семидесятишестилетним тропическим биологом Дэниелом Джанзеном, который потратил почти полжизни именно на это. Джанзен и его жена Уинни Холлуокс – авторы, пожалуй, самого смелого и успешного природоохранного проекта в тропиках Нового Света – Природоохранной территории Гуанакасте (ПТГ). Джанзен и Холлуокс начали работать над проектом в 1985 году, и ряд обстоятельств способствовал их успеху. Коста-Рика – устойчиво демократическое государство, ее система парков и заповедников, покрывшая четверть территории страны, вызывает восхищение во всем мире, и северный регион сухих тропических лесов Гуанакасте, который они избрали для своего проекта, был отдаленным, малонаселенным и непривлекательным для агробизнеса. Замечательно, тем не менее, что двое небогатых ученых, преодолевая политические сложности, без которых никогда не обходится, смогли создать природоохранную территорию, отвечающую новым критериям. Она громадна по площади, персонал находится в хороших отношениях с населением окружающих ее мест, и она включает в себя морской заповедник, сухие склоны вулканической горной цепи и карибские дождевые леса.

Коста-Рика знаменита отсутствием армии, но ее парковая администрация организована по-армейски. Штаб-квартира находится в столице – в Сан-Хосе, администрация свободно ротирует в рамках парковой системы охранников и другой персонал, и парки по сути рассматриваются как территории, подлежащие защите от армий потенциальных посягателей. Джанзен и некоторые дальновидные костариканские должностные лица поняли, что в стране, чьи экономические возможности ограничены, где оберегаемые площади, напротив, громадны и где средства, отпускаемые на их защиту, строго лимитированы, оберегать парки, богатые лесом, дичью и минералами – все равно, что оберегать дворцы посреди гетто. В ПТГ попробовали новый подход: национальные парки и заповедники в ней были исключены из политики ротации, взятой на вооружение парковой администрацией, и это позволило персоналу прочно осесть и развить в себе привязанность к земле и к идее ее сбережения; от всех сотрудников, включая полицейских, ожидалось, что они будут выполнять осмысленную природоохранную или научную работу.

На раннем этапе эта работа зачастую заключалась в борьбе с пожарами. Немалую часть нынешней ПТГ в прошлом составляли пастбища, поросшие африканизированной травой. Пуская в ход деньги, собранные с помощью «Нейчер консерванси»[11] и шведского и костариканского правительств, а также пожертвования, которые приносило Джанзену чтение лекций в Америке, он сумел купить огромные участки пастбищной земли и поврежденного леса между двумя уже существовавшими национальными парками. После ухода скота главной угрозой проекту стали природные пожары. Джанзен принялся было экспериментировать с искусственным высаживанием деревьев местных видов, но быстро понял, что лес лучше восстанавливается естественным путем благодаря семенам, переносимым ветром и животными. Когда новый лес набрал силу и риск пожаров уменьшился, он поставил перед сотрудниками ПТГ более амбициозную задачу: провести полную перепись всех 375 тысяч (согласно оценкам) видов растений и животных, которые встречаются на этой территории.

По аналогии с парамедиками Джанзен стал называть жителей Гуанакасте, которых он нанимал, паратаксономистами. Не имея университетских дипломов, они после интенсивной подготовки могут выполнять реальную научную работу. Они прочесывают сухой лес на тихоокеанских склонах и влажный лес со стороны Карибского моря, собирают образцы, препарируют их и берут пробы тканей для ДНК-анализа. В настоящее время у Джанзена тридцать четыре паратаксономиста, которым он прилично платит, используя гранты, проценты от небольшого капитала, сформированного за счет пожертвований, и плоды неустанного сбора средств. Джанзен сказал мне, что паратаксономисты по мотивации и желанию учиться не уступают его лучшим магистрантам (он преподает биологию в Пенсильванском университете). Я видел ранним субботним утром одну группу, собирающую разнообразные листья для гусениц, которых выращивали в пластиковых мешках, и другую группу, выходящую утром в воскресенье в лес на сбор образцов.

Из трех новых критериев, которым должен отвечать природоохранный проект, чтобы быть успешным, самый трудный – сращивание с местным населением. Таксономическое начинание Джанзена служит этой цели несколькими способами. Самое основное: чтобы заботиться о биоразнообразии, костариканцы, чья страна, занимая 0,03 % земной суши, содержит 4 % биологических видов, должны знать, из чего оно складывается. Биоразнообразие само по себе абстракция, но сотни ящиков с наколотыми и снабженными названиями образцами ночных бабочек, водящихся в Гуанакасте, в зале с кондиционером в Национальном парке Санта-Роса – уже нет. Наглядная наука, специфические истории, которые способны рассказать все ядовитые растения, все паразитические осы-наездники, – точка притяжения для школьников Гуанакасте, которых ПТГ принимает уже тридцать лет. Если ребенком ты провел неделю в сухом лесу, изучая куколок насекомых и помет оцелота, взрослым ты, возможно, будешь рассматривать лес не только как экономический ресурс.

И наконец – что, пожалуй, важнее всего, – паратаксономисты создают хозяйское, ответственное отношение к месту. Часть из них – супружеские пары, и многие живут на исследовательских станциях, разбросанных по ПТГ, где они защищают свое окружение лучше, чем могли бы защищать вооруженные охранники, потому что соседи – их друзья и родственники. Пока я был в Гуанакасте, я много раз проходил мимо станции у входа в парк Санта-Роса и ни единожды не видел охранника. По словам Джанзена, браконьерства и нелегальной вырубки леса на ПТГ гораздо меньше, чем в других костариканских парках, охраняемых традиционным способом.

Джанзен и Холлуокс половину каждого года живут в крохотном, тесно заставленном домике около главного здания Санта-Росы. К сосудам с водой перед домиком часто подходят олени, агути, обезьяны, подлетают сорочьи сойки, осы. В прошлом у них были такие питомцы, как дикобраз и воробьиный сыч, которых они выхаживали; Джанзен с грустью заметил мне, что сожалеет о невозможности взять в питомцы гремучую змею. Седобородый, голый выше пояса, в кроссовках и хлопчатобумажных брюках грязно-зеленого цвета, он словно сошел со страниц романа Джозефа Конрада. Холлуокс – тропический эколог, она моложе, мягче, и ей хорошо удается конвертировать научную рациональность Джанзена в общепринятую социальную валюту.

Лес в Санта-Росе показался мне немыслимо сухим – даже для сухого леса в сухой сезон. Холлуокс обратила мое внимание на облачную шапку вулканов и сказала, что последние пятнадцать лет она неуклонно перемещалась вверх, предвещая изменение климата. «В прошлом я на спор называл дату, когда пойдут дожди, и выигрывал ящики пива, – сказал Джанзен. – Это всегда было пятнадцатое мая, а теперь никому не известно, когда они начнутся». Он добавил, что популяции насекомых в Гуанакасте за те сорок лет, что он их изучал, очень сильно уменьшились; он подумывал о статье, где описал бы этот коллапс, но какой смысл? Только людей расстраивать. Утрата видов насекомых уже вредит птицам, которые ими питаются, и растениям, которые нуждаются в опылении, и по мере глобального потепления эти потери, несомненно, будут продолжаться. Но Джанзен не считает, что потепление делает ПТГ ненужной. «Если бы на свете была только одна картина Рембрандта, – сказал он, – и кто-нибудь пришел бы и полоснул по ней ножом, вы бы ее выбросили?»

Мое посещение совпало с новостью о технологическом прорыве в изготовлении этилового спирта из целлюлозы. С климатической точки зрения эффективное производство биотоплива – неимоверно соблазнительная приманка, но для Джанзена оно выглядит как очередное бедствие. Самые плодородные земли в Коста-Рике уже отданы монокультурному агробизнесу. Что будет со страной, если окажется, что вторичные леса можно пустить на топливо для ее автомобилей? Пока забота о смягчении климатических перемен перевешивает все прочие энвиронменталистские заботы, ни один ландшафт на Земле не находится в безопасности. Подобно глобализму, климатизм отчуждает. Американцы сегодня живут далеко от зон экологического вреда, который причиняют их потребительские привычки, и даже если грядущие потребители будут лучше просвещены насчет углеродного следа и начнут наполнять баки сертифицированным «зеленым» топливом, они все равно будут отчуждены. Только отношение к природе как к совокупности особых сред обитания, находящихся под угрозой, а не как к чему-то абстрактному и «гибнущему» может предотвратить полное разрушение природы на земном шаре.

Уже сейчас Гуанакасте – последний значительный массив тихоокеанского сухого леса в Центральной Америке. Чтобы сохранить хотя бы часть здешних уникальных видов, заповедник должен существовать вечно. «Это как терроризм, – сказал Джанзен. – Нам надо добиваться успеха каждый день, а террористам достаточно одного раза». Вопросы, которые он и Холлуокс задают о будущем, имеют мало общего с глобальным потеплением. Эти вопросы – о том, как упрочить финансовое положение ПТГ, как укоренить ее в костариканском обществе, как позаботиться о том, чтобы ее водные ресурсы не истощались из-за орошения сельскохозяйственных угодий, что противопоставить новым, набирающим силу костариканским политикам, которые хотят вырубить здешние леса ради этилового спирта из целлюлозы.

Вопрос, который задает большинство иностранных посетителей Гуанакасте, таков: как здешний опыт можно было бы использовать в других тропических центрах биоразнообразия? Ответ – никак. Наша экономическая система поощряет монокультурное мышление: где-то обнаружено оптимальное решение, лучший природоохранный продукт – значит, надо довести его производство до промышленных масштабов и продавать его повсеместно. Но, как показывает контраст между Природоохранной ассоциацией Амазонки и ПТГ, сохранение биологического разнообразия требует соответствующего разнообразия подходов. Хорошие программы (назову лишь несколько: восстановление фондом Карра Национального парка Горонгоса в Мозамбике; возрождение дикой природы на островах в Тихом океане и Карибском море силами организации «Айленд консервейшн»; борьба «Уайлдэрт гардианз» за спасение поросших полынью земель американского Запада; культурно-биологическая охранная работа «Евронатур» в Юго-Восточной Европе) – образцы не только локально-ориентированной деятельности, но и, по необходимости, локально-ориентированного мышления.

Пока я был у Джанзена, он редко поминал другие проекты. Его заботы и мысли – о том, что он любит непосредственно: о специфических охотничьих угодьях в сухом лесу, которые он использует как тропический полевой биолог; о простых костариканцах, работающих на ПТГ и живущих у ее границ. Сидя на стуле около своего лесного домика, он фонтанировал историями. О взлетно-посадочной полосе для никарагуанских «контрас», которую Оливер Норт построил на полуострове Санта-Елена, и о том, как полуостров стал частью ПТГ. О том, как он обнаружил, что ночные бабочки сухого леса проводят часть жизненного цикла во влажном лесу, и как это побудило его и Холлуокс увеличить охват своего и так уже масштабного проекта. О том, как ПТГ согласилась принять от фабрики апельсинового сока огромное количество кожуры для утилизации, получив за это тысячу четыреста гектаров девственного леса, и как некий зловредный энвиронменталист затем подал на фабрику в суд за незаконное вываливание кожуры на общественной земле – при том, что к моменту, когда по иску было достигнуто соглашение, отходы образовали плодородный, полезный для восстановления леса перегной. О том, как Джанзен и Холлуокс научились вести торг со многими землевладельцами одновременно, делая на весь массив участков предложение в стиле «все или ничего», чтобы не становиться заложниками единичных «отказников». О землевладельце, продавшем ПТГ свои пастбища и вложившем вырученные деньги в орошение плантаций сахарного тростника по соседству с ПТГ (это пример отрицательной географической энтропии в природоохранном деле: земля, которую использовали смешанным образом, рассортировывается на зоны – одни ревностно защищаемые, другие интенсивно эксплуатируемые). О переназначении школьных учителей внутри ПТГ «секретарями», потому что должность учителя не признавалась как должность государственного служащего.

В 1985 году, когда Джанзен и Холлуокс, не имея ни подготовки, ни опыта природоохранной работы, взялись за создание ПТГ, они ничего, подобного этим историям, и вообразить не могли. Гуанакасте стала тем, что с ними случилось, жизнью, которую они для себя избрали. Верно, впрочем, и то, что «где жизнь, там и смерть», как любит говорить Джанзен, и я невольно задался вопросом, не импонирует ли людям в глубине души образ планеты, выхолощенной климатом, земли, сплошь покрытой полями прутьевидного проса, идущего на биомассу, и плантациями эвкалипта: ведь чем меньше жизни на планете, тем, соответственно, меньше и смерти. Безусловно, в окружавшем меня лесу смерти было хоть отбавляй, ощутимо больше, чем в пригороде или на фермерском поле: ягуары лишали жизни оленей, олени – молодые деревца, осы – гусениц, боа – птиц, птицы – все, что попадется, согласно своей природе. Но так было потому, что это живой лес.

Если встать на глобальную точку зрения, вполне может показаться, что будущее принесет не только мою собственную смерть, но и другую, более обширную, – смерть всего привычного мира. Через реку от Лос-Амигос – от самой низкорасположенной из исследовательских станций Природоохранной ассоциации Амазонки – золотодобытчики свели лес на многие мили. ПТГ окружена сельскохозяйственными угодьями и эксплуатируемыми прибрежными зонами – все это стало более концентрированным благодаря существованию ПТГ. Но в Лос-Амигос сохранены птица квезаль, тинаму, трубач и многое другое, проявлением чего служит продолжающееся присутствие этих видов. В ПТГ вырос лес, которого не было тридцать лет назад, со стофутовыми деревьями, с пятью видами крупных кошачьих, с морскими черепахами, выкапывающими себе гнезда на берегу океана, со стайками длиннохвостых попугаев, общительно клюющих семена плодовых деревьев. Животные не способны поблагодарить нас за то, что мы позволили им жить, и, разумеется, не поступили бы так по отношению к нам, поменяйся они с нами местами. Но не они, а мы нуждаемся в том, чтобы жизнь имела смысл.

Гипердвигатель капитализма

(о трудах Шерри Тёркл)

В разговоре о технологиях голос Шерри Тёркл звучит наособицу. Скептик, некогда бывший верующим, клинический психолог среди подсадных уток индустрии и литературных кликуш, эмпирик среди подтасовщиков-верхоглядов, сторонник умеренных взглядов среди экстремистов, реалист среди фантазеров, гуманист, но не луддит – словом, человек взрослый. Преподает в Массачусетском технологическом институте, на короткой ноге с коллегами – специалистами по робототехнике и эмоциональным вычислениям. В отличие от Джарона Ланье, несущего тяжкое бремя сотрудника Microsoft, и Евгения Морозова с его белорусским взглядом на мир, Тёркл знает дело не понаслышке, и ей можно доверять. В общем, нечто вроде голоса разума в мире технологий.

Книга Тёркл «Одиночество вместе» (Alone Together) – изобличающий анализ человеческих отношений в цифровую эпоху. Понаблюдав за взаимодействием людей с роботами и проведя опросы о компьютерах и телефонах, автор поясняет, каким именно образом новые технологии упраздняют прежние ценности. Заменяя сиделок роботами, а разговоры текстовыми сообщениями, мы сперва ссылаемся на то, что, мол, «лучше так, чем никак», но в конце концов признаем, что «так лучше всего» – чище, безопаснее, легче. Сродни этой перемене и тот факт, что виртуальное все чаще предпочитают реальному. На самом деле роботам нет никакого дела до людей, но респонденты Тёркл на удивление быстро довольствовались ощущением того, что о них заботятся, и чувством принадлежности к коллективу, которое дают социальные сети, поскольку оно лишено опасностей и обязательств реального общества. В интервью Тёркл не раз отмечала глубокое разочарование в людях – забывчивых, несовершенных, навязчивых, непредсказуемых, – словом, таких, какими машины не программируют.

В новой книге, «Возвращаясь к разговору» (Reclaiming Conversation), Тёркл продолжает критиковать сложившуюся тенденцию, однако смещая акцент с роботов на разочарование в технологиях, которое высказывали ее недавние респонденты. Это разочарование видится ей добрым знаком, и ее книга – прямой призыв к борьбе: наша восторженная покорность цифровым технологиям привела к атрофии таких качеств, как эмпатия и рефлексия, пришла пора вернуть утраченные позиции, вести себя как взрослые люди, указать технологиям на их место. Как и в «Одиночестве вместе», аргументы Тёркл основаны на масштабных исследованиях и тонком понимании психологии. Те, с кем она беседовала, увлеклись новыми технологиями как средствами контроля, однако в итоге эти средства превратились в их контролеров. Из-за привлекательных идеализированных образов, которые люди создали себе с помощью социальных сетей, их истинная суть оказалась в изоляции. Они постоянно с кем-то общаются, но боятся разговоров с глазу на глаз и тревожатся (порой ностальгически), что упускают нечто важное.

Все аргументы Тёркл так или иначе связаны с разговорами, поскольку подмена живого общения электронным ставит под угрозу многое из того, что составляет природу человека. Так, разговору обязательно должно предшествовать одиночество, ведь лишь в одиночестве мы учимся самоосмыслению, вырабатываем устойчивое ощущение себя как личности, необходимое, чтобы принимать других такими, какие они есть. (Если же мы не расстаемся со смартфонами, утверждает Тёркл, то потребляем других «обрывками, по частям, словно используем их в качестве запасных элементов для собственного хрупкого эго».) В осмысленных и содержательных беседах с родителями дети обретают устойчивое ощущение близости, привыкают говорить о своих чувствах, а не только демонстрировать их. (Тёркл убеждена, что регулярное общение с родными и близкими служит детям «прививкой» от травли со стороны сверстников.) В живом общении мы волей-неволей признаем в собеседнике личность, реального человека, а с этого и начинается эмпатия. (Недавнее исследование с помощью стандартных психологических тестов выявило резкое снижение эмпатии среди студентов «поколения смартфонов».) Разговор сопряжен с опасностью скуки, которой смартфоны приучили нас бояться как огня, однако же именно в этом состоянии развиваются терпение и воображение.

Тёркл анализирует все виды разговоров – те, что мы ведем наедине с собой, общение с друзьями и семьей, учителями, возлюбленными, коллегами, клиентами, другими членами общества – и приходит к выводу, что электронные средства связи пошли этому всему во вред. Фейсбук, Тиндер, онлайн-курсы, пристрастие к эсэмэскам, тирания офисных имейлов и социальная деятельность, участвовать в которой можно, не вставая с дивана, – суть слагаемые этой проблемы. Но подробнее – и трогательнее – всего в книге описан кризис семейного общения. По словам юных собеседников Тёркл, порочный круг выглядит примерно так: «Родители покупают детям смартфоны. У детей никак не получается привлечь внимание уткнувшихся в смартфоны родителей, и они находят убежище в собственных гаджетах. А родители, заметив, что дети увлечены смартфонами, воспринимают это как разрешение не расставаться с телефоном». В сложившейся ситуации Тёркл винит исключительно родителей: «Разорвать этот порочный круг получится, если родители вспомнят о своих обязанностях воспитателей». Автор признает: это может быть непросто; родители опасаются, что им не угнаться за детьми во всем, связанном с технологиями; общение с подрастающим поколением требует терпения и опыта, куда как проще продемонстрировать родительскую любовь, без конца фотографируя детей и выкладывая их снимки на Фейсбук. Но если в «Одиночестве вместе» Тёркл ограничивается диагнозом, то в книге «Возвращаясь к разговору» она предлагает варианты лечения. Писательница призывает родителей осознать, в чем заключается важность семейного общения: оно «помогает выстроить доверительные отношения и сформировать самооценку», «развивает способность к сопереживанию, дружбе, близости», – а заодно и признать собственную слабость перед искушениями технологий. «Примите свою уязвимость, – говорит она. – И устраните искушение».

«Возобновляя разговор» лучше всего рассматривать как серьезное и авторитетное пособие по самосовершенствованию. Автор убедительно доказывает, что дети лучше развиваются, студенты лучше учатся, а сотрудники лучше работают, если старшие подают им хороший пример и находят время для личного общения. Призыв Тёркл к коллективному действию звучит менее убедительно. Она уверена, что мы можем создать технологию, «которая подразумевает более осознанное использование». По мнению автора, интерфейс смартфона «должен побуждать нас выйти из сети, а не просиживать там день-деньской». Но такой интерфейс поставит под угрозу практически все компании Кремниевой долины, огромная рыночная стоимость которых основывается на том, что пользователи не расстаются с гаджетами. Тёркл надеется, что потребительский спрос, вынудивший пищевую промышленность выпускать более полезные для здоровья продукты, в конце концов заставит индустрию высоких технологий сделать то же самое. Однако аналогия небезупречна. Продовольственные компании зарабатывают на продаже предметов первой необходимости, а не на размещении адресной рекламы на свиных отбивных и не на сборе данных, которые предоставляет жующий эту отбивную пользователь. Да и с политической точки зрения аналогия вызывает беспокойство. Поскольку платформы, поощряющие реже пользоваться гаджетами, приносят меньше прибыли, им придется ввести плату, которую смогут позволить себе лишь люди состоятельные и с хорошим образованием – из тех, кто делает покупки в «Хоул фудс»[12].

Несмотря на то что в «Возобновляя разговор» Тёркл затрагивает тему неприкосновенности личной информации и роботов, которые позволяют сократить трудозатраты, от более радикальных выводов из полученных данных она все же уклоняется. Автор отмечает, что Стив Джобс запрещал детям пользоваться планшетами и смартфонами за ужином, старался беседовать с ними об истории и книгах, приводит высказывания Моцарта, Кафки и Пикассо о важности сосредоточенного уединения, однако в данном случае Тёркл описывает привычки высокоэффективных людей. Безусловно, семья, которая может позволить себе купить и прочесть новую книгу писательницы, вероятно, в результате ограничит использование гаджетов – и преуспеет еще больше. Но как быть с огромным количеством тех, кто, не в силах справиться с одиночеством или тревогой, прибегает к технологиям в поисках утешения, кто слишком беден или устал, чтобы разорвать этот порочный круг? Мэтью Кроуфорд в книге «Мир за пределами вашей головы» (THE WORLD BEYOND YOUR HEAD) противопоставляет общий зал аэропорта «для простых трудяг» – изобилующий рекламой, заполненный гипнотизирующими экранами, – с тихим, лишенным рекламы залом бизнес-класса: «Чтобы сосредоточиться на размышлениях, дать волю воображению и, возможно, за часы ожидания в аэропорту заработать состояние, необходима тишина. Сознание же прочих, тех, кто томится в зале для простых трудяг (или на автобусной остановке), можно расценивать как ресурс – постоянный резерв покупательной способности». Наши цифровые технологии отнюдь не нейтральны в политическом смысле. Молодой человек, который не может или не хочет быть один, общаться с семьей, тусоваться с друзьями, сидеть на лекциях или выполнять какую-то работу без того, чтобы поминутно не проверять свой смартфон, – наглядное свидетельство того, как политическая экономика паразитирует на наших организмах. Цифровые технологии – гипердвигатель капитализма, пронизывающий каждую минуту нашей сознательной жизни своей логикой потребления и продвижения, монетизации и эффективности.

Заманчиво связать подъем «электронной демократии» с резким ростом имущественного неравенства, усмотреть в этом нечто большее, чем ирония. Но, возможно, разрушение общечеловеческих ценностей – цена, которую большинство готово заплатить за «даровые» удобства Гугла, за комфорт Фейсбука, за верный айфон. «Возобновляя разговор» интересна тем, как описывает время – относительно недавнее, – когда беседы, личная жизнь и богатые нюансами дискуссии еще не превратились в модную роскошь. И не вина Тёркл в том, что ее книга читается как справочник для избранных. Автор пишет для представителей среднего класса, среди которых выросла, взывает к глубине человеческого потенциала, что некогда считалась повсеместной. Но средний класс, как мы все знаем, исчезает.

Чтоб вам пусто было

Я разглядывал клетки с дикими горлицами и перепелками на птичьем базаре в египетском туристическом городке Мерса-Матрух на берегу Средиземного моря, как вдруг один из торговцев, заметив что-то в выражении моего лица, морщинку, нечаянно набежавшую на лоб, насмешливо крикнул: «Птиц вы, американцы, жалеете, а тех, на кого сбрасываете бомбы, – никогда!»

Я готов был ему возразить, что можно жалеть и птиц, и жертв бомбардировок: злом не поправишь зла. Но мне показалось, что торговец отчасти прав – в том, что касается проблемы охраны природы в мире людских войн, – и слова его не так-то легко опровергнуть. Торговец чмокнул кончики пальцев – вот, дескать, какие вкусные птицы! – я же хмуро уставился на клетки.

Туристу из Северной Америки, где охота строго регламентирована и певчих птах никто не ест, разве что фермеры палят по ним из чистого озорства, ситуация в Средиземноморье кажется дикостью. Каждый год из месяца в месяц здесь убивают сотни миллионов певчих птиц и более крупных перелетных – ради пропитания, выгоды, из охотничьего азарта и просто от скуки. Истребляют всех без разбора, обрекая на исчезновение виды, уже пострадавшие от того, что их среда обитания оказалась сокращена или вовсе уничтожена. Обитатели Средиземноморья стреляют журавлей, аистов, больших хищных птиц, на охрану которых северные страны тратят миллионы евро. Популяция птиц в Европе резко сокращается – не в последнюю очередь из-за бойни, которую им устраивают в Средиземноморье.

Хуже всего дело обстоит в Италии: практически круглый год в лесах и на болотах в северной части страны трещат выстрелы охотников и браконьеров, щелкают птичьи ловушки. Гурманы-французы едят садовых овсянок (хотя ловить их запрещено законом), а в чрезвычайно длинный список птиц, на которых во Франции разрешено охотиться, включены многие исчезающие береговые виды. В некоторых частях Испании по-прежнему ловят певчих птиц; мальтийские охотники, которым не хватает дичи на острове, с досады палят по перелетным хищным птицам в небе; киприоты ловят и едят славок в промышленных масштабах, невзирая на законодательные запреты.

В Евросоюзе существуют – по крайней мере на бумаге – ограничения на убийство перелетных птиц. Общественное мнение в ЕС склоняется в пользу охраны птиц; группы зоозащитников помогают государству поддерживать порядок в этой сфере. (Так, на Сицилии, где некогда процветала охота на хищных птиц, браконьерство запретили, а некоторые бывшие браконьеры стали орнитологами-любителями.) Если где ситуация и не улучшилась, так это на неевропейском побережье Средиземного моря. Здесь все стало еще хуже, как выяснилось во время моего пребывания в Албании и Египте.

Февраль 2012 года выдался в Восточной Европе самым холодным за последние полвека. Дикие гуси, которые обычно зимуют в долине Дуная, улетели к югу, спасаясь от морозов: около пятидесяти тысяч истощенных и обессилевших птиц очутились на равнинах Албании. Все до единой были уничтожены. Мужчины косили их огнем из дробовиков и старых советских автоматов Калашникова, женщины и дети носили тушки в город и продавали в рестораны. Многие убитые гуси были окольцованы исследователями на севере; один из охотников сказал мне, что видел кольцо из Гренландии. В Албании нет голода, однако доход на душу населения один из самых низких в Европе. Так что неожиданное изобилие диких гусей стало для местных фермеров и крестьян настоящим подарком судьбы, в буквальном смысле свалившимся на них с неба.

Самые восточные миграционные маршруты птиц через Европу проходят над Балканами; в Албании побережье Адриатики, в других странах опасно-гористое, изобилует болотами, озерами и прибрежными равнинами. На протяжении тысячелетий птицы, направлявшиеся из Африки на север, останавливались здесь набраться сил перед трудным перелетом через Динарское нагорье к местам гнездования, а осенью устраивались отдохнуть перед тем, как пересечь Средиземное море.

На протяжении сорока лет правления коммунистического диктатора Энвера Ходжи Албания оставалась полицейским государством; территорию страны испещряли тысячи грибообразных бетонных бункеров, границы были на замке. Тоталитаризм уничтожил традиции и структуру албанского общества, однако птицам в те годы жилось неплохо. Привилегию владеть личным оружием и охотиться Ходжа оставил исключительно за собой и ближайшим своим окружением. У него был охотничий домик на побережье, где он раз в год проводил неделю. (По сей день в национальном Музее естественной истории выставлены чучела птиц – охотничьи трофеи Ходжи и прочих членов политбюро.) Но сколь-нибудь существенного урона миллионам перелетных птиц горстка охотников причинить не могла, а отсталость командно-административной экономики Албании и отсутствие иностранных туристов на пляжах позволили сохранить богатство прибрежной среды обитания практически в первозданном виде.

После смерти Ходжи в 1985 году государство перешло к рыночной экономике; период выдался непростым, в какой-то момент Албания едва не скатилась в анархию, население взламывало и грабило оружейные склады, в результате чего на руках у рядовых граждан оказалось множество винтовок военного образца. И даже после того, как в стране навели порядок, албанцы не сдали оружие и, как легко догадаться, не очень-то охотно соблюдали какие бы то ни было законы. Потом экономика пошла на подъем, и молодежь Тираны, помимо прочего, демонстрировала свободу и богатство тем, что массово скупала дорогие ружья и использовала их для того, что раньше могла себе позволить лишь элита, – для охоты на птиц.

Через несколько недель после февральских морозов я познакомился в Тиране с молодой женщиной, которой очень не нравилось новое увлечение мужа. Она призналась мне, что они даже поругались из-за его ружья, которое, кстати, он купил в долг. Муж возил ружье в их «мерседесе» 1986 года, и женщина рассказала, как однажды муж свернул на обочину, выскочил из машины и принялся стрелять по птицам, сидевшим на проводе линии электропередачи.

– Хотел бы я его понять, – сказал я.

– Не поймете! – ответила она. – Я сама не понимаю, сколько мы с ним об этом ни разговаривали.

Однако же позвонила мужу и попросила его приехать к нам.

– Пошла такая мода, и меня друзья уговорили, – не без робости пояснил он. – Вообще-то я не охотник – в сорок лет уже охотником не стать. Мне как новичку нравилось, что у меня лицензия на оружие и хорошее ружье, при том что до тех пор я не убил ни одной птицы. Сперва меня это тешило. Было такое ощущение, как будто наступило лето и наконец ныряешь в океан. Или стоишь с мячом напротив ворот. Я частенько уезжал один в горы на часок. Официальных заповедников у нас вроде как нет, так что я стрелял все, что видел. Спонтанно. Но потом понимаешь, что убиваешь животных, – и уже как-то не тянет охотиться.

– Почему же?

Он нахмурился.

– Не нравится мне это. И друзья твердят в один голос: «Птиц совсем не осталось, ходишь часами, ни одной не видно». Страшно. Я был бы рад, если бы государство запретило охоту года на два, а лучше на все пять, чтобы птицы вернулись.

Прецедент у подобной меры уже был: семь лет назад, когда возникли серьезные проблемы с контрабандой и транспортировкой наркотиков на побережье, государство просто-напросто наложило вето на большинство частных яхт и катеров. Однако избирательную власть в Албании делят две политические партии, и ни одна из них не хочет проводить потенциально непопулярный законопроект – на том основании, что для большинства их сторонников он не играет сколь-нибудь значительной роли.

По-настоящему защитой птиц в Албании занимается только один человек – Таулант Бино, единственный в стране орнитолог-любитель. Бино – заместитель министра окружающей среды; как-то утром мы с ним отправились в национальный парк Дивьяка-Каравастра, жемчужину албанских заповедников, бо́льшую часть которого составляет взморье и заболоченные земли. Стояла середина марта, время, когда охота запрещена по всей стране, и в парке (где охота запрещена круглый год) должно быть полным-полно как зимующих, так и перелетных водоплавающих и болотных птиц. Однако же кроме пруда, который отвоевали для себя рыбаки, и колонии кудрявых пеликанов на отдаленном острове – исчезающего великолепного вида птиц, которым албанцы гордятся, хотя Энвер Ходжа охотился и на пеликанов, – птиц в заповеднике не оказалось. Не было даже диких уток.

Проехав по берегу, мы вскоре поняли причину: группа охотников расставила чучела для приманки и палила по бакланам и веретенникам. Сопровождавший нас управляющий парком велел браконьерам убираться прочь; один из охотников достал телефон и пригрозил, что позвонит какому-то своему высокопоставленному дружку. «Вы в своем уме? – заорал на него управляющий. – Вы хоть понимаете, что со мной заместитель министра окружающей среды?»

Для поддержания здоровой популяции перелетных и гнездящихся птиц министерство Бино отвело, по крайней мере на бумаге, обширные защищенные территории. «Как только специалисты по охране окружающей среды поняли, что экономическое развитие угрожает биоразнообразию, – пояснил мне Бино, – решили, что лучше расширить список заповедных территорий до того, как те попадут под удар. Но людей с оружием не так-то просто контролировать: для этого требуется помощь полиции. В 2007 году мы закрыли здесь один участок, на него тут же съехались сотни четыре охотников и перестреляли все живое. Полицейские вмешались, конфисковали у некоторых оружие, но через два дня заявили нам: „Это ваши проблемы, мы тут ни при чем“».

К сожалению, шутка эпохи коммунизма по-прежнему применима к чиновникам лесного хозяйства, которые отвечают за природоохранные зоны: правительство делает вид, что платит им, а они делают вид, что работают. В результате на этих землях творится беззаконие: после смерти Ходжи итальянские охотники, которых дома стесняют ограничения ЕС, быстро это смекнули и не преминули воспользоваться. Не было ни одного заповедного района, в котором мне за ту неделю в Албании не встретились бы охотники из Италии, и это при том, что сезон охоты даже на неохраняемых территориях уже давно закончился. Все итальянцы пользовались высококачественным нелегальным оборудованием, которое воспроизводило голоса птиц, и стреляли кого и сколько заблагорассудится.

Во второй приезд в Каравасту, уже без Бино, я заметил двух мужчин в камуфляже и с ружьями, которые садились в лодку и явно намеревались побыстрее скрыться, не желая со мной общаться. Оставшийся на берегу албанец, который им помогал, сказал мне, что они тоже албанцы, но когда я их окликнул, они ответили мне по-итальянски.

– Ну ладно, они итальянцы, – признал помощник, в то время как браконьеры завели мотор и уплыли прочь. – Кардиологи из Бари, с отличной экипировкой. Просидели здесь вчера с рассвета до заката.

– Они знают, что охотничий сезон уже закончился? – спросил я.

– Разумеется. Они же не дураки.

– Как они вообще попали в национальный парк?

– Ворота открыты.

– И кому они заплатили? Сторожам?

– Не сторожам. Берите выше.

– Управляющему?

Помощник только пожал плечами.

Некогда Албания находилась под властью Италии, и многие албанцы до сих пор ориентируются на итальянцев как на образец искушенности и передового уровня развития. Мало того, что итальянские туристы-охотники наносят Албании весьма ощутимый ущерб, они еще познакомили население как с практикой поголовного истребления, так и с новыми методами ее воплощения – в частности, аудиозаписями, которые, к несчастью, отлично привлекают птиц. Даже в самых глухих албанских деревушках у охотников теперь есть на смартфонах и айподах MP3 с утиным кряканьем. Из-за этого-то нового ухищрения вкупе с сотнями тысяч ружей (в стране с населением в три миллиона человек) и массой другого оружия, которое при случае можно пустить в ход, Албания и превратилась в гигантскую воронку, где исчезает мигрирующая биомасса Восточной Европы: в страну прилетают миллионы птиц, и выбраться живыми удается очень немногим.

Умные и удачливые попросту ее избегают. В Велипойе я наблюдал, как большие стаи уток в отчаянии носятся вдали от берега, выбиваясь из сил, которых и без того не осталось после перелета через Адриатику, потому что местные охотники в засадах, расположенных на достаточном удалении друг от друга, не дают им попасть на болота, где птицы могли бы найти себе корм. Мартин Шнайдер-Якоби, орнитолог из немецкой организации «ОйроНатур» (EuroNatur), рассказывал мне, что журавлиные стаи, приближающиеся к Албании с моря, разбиваются на две группы в зависимости от возраста. Взрослые птицы продолжают полет на большой высоте, тогда как неопытные первогодки, завидев внизу симпатичные местечки, принимаются спускаться – пока не прогремят выстрелы (всегда находится тот, кто выпалит наугад): тогда птицы взмывают ввысь и следуют за старшими. «Они летят из Сахары, – пояснил Шнайдер-Якоби, – впереди у них горы высотой в две тысячи метров. Им просто необходимо отдохнуть. Возможно, перелететь через горы им хватит сил, а вот на гнездование может и не остаться».

В Черногории, граничащей с Албанией, Шнайдер-Якоби показал мне обширные солончаки в Улцине. До недавнего времени черногорские охотники истребляли здесь птиц точно так же, как их соседи в «природоохранных» зонах Албании, до которой отсюда всего несколько миль, но благотворительный Центр по защите и изучению птиц в Черногории нанял одного-единственного егеря, тот сообщает полиции о браконьерах, и впечатляющие результаты не заставили себя ждать: насколько хватает глаз, всюду птицы, тысячи цапель и уток, которые добывают себе корм. Никогда еще весенняя миграция, наблюдать за которой и без того интересно, не будила во мне такого душевного трепета.

– Евразия не может себе позволить такой черной дыры, как Албания, – заявил Шнайдер-Якоби. – Мы слишком хорошо умеем убивать птиц, но по-прежнему не знаем, как создать в Европе систему, которая позволит им выжить. Пока что ничего, кроме запрета на охоту, не работает. Если в Албании перестанут охотиться на птиц, там возникнет лучшее место обитания в Европе. В Каравасту будут приезжать полюбоваться на отдыхающих журавлей.

Ситуация в Албании небезнадежна. Многие молодые охотники отдают себе отчет в необходимости перемен; чем активнее будет просветительская деятельность по вопросам окружающей среды, чем серьезнее увеличится приток иностранных туристов, тем больше будет спрос на нетронутые природные территории, и если правительству удастся обеспечить порядок в охраняемых районах, популяция птиц быстро восстановится. Я отвез того охотника-любителя с женой в Каравасту, показал им уток и цапель на одном заповедном пруду, и женщина воскликнула с гордостью и радостью: «Мы и не знали, что у нас водятся такие птицы!»[13]

Однако чем дальше на юг, тем меньше надежды. В Египте, как и в Албании, и историческое прошлое, и политика не способствуют охране природы. Формально государство подписало несколько международных соглашений по охоте на птиц, но давнее возмущение европейским колониализмом, усугубившееся из-за напряжения вокруг Израиля и осложненное конфликтами между традиционной мусульманской культурой и дестабилизирующими свободами Запада, отбило у египетского правительства желание их соблюдать. Тем более что в результате египетской революции 2011 года полицию фактически аннулировали. Новый президент, Мухаммед Мурси, вряд ли мог требовать неукоснительного соблюдения закона. Ему досталась нищая (хотя и не голодающая) страна с населением в девяносто миллионов человек, в национальную ткань которой некоторые этнические группы так до конца и не удалось вплести, например, тех же бедуинов. У президента были заботы поважнее охраны природы[14].

В Северо-Восточной Африке, в отличие от Балкан, существует древняя, богатая, непрерывающаяся традиция ловли перелетных птиц всех видов. (Бытует предположение, согласно которому упоминающиеся в Библии чудесные запасы мяса, спасшие народ Израиля в Синайской пустыне, не что иное как перепелки.) Пока обычаю этому следовали с помощью традиционных методов – самодельных сетей, палок, покрытых клеем, и силков из тростника, – а добычу перевозили на верблюдах, ущерб, наносимый гнездящимся в Египте птицам из Евразии, пожалуй, был вполне восполним. Беда в том, что новые технологии позволили существенно увеличить объем добычи: традиция-то никуда не делась.

Наибольшее отчаяние вызывает, пожалуй, вот какой культурный вывих: египетские охотники не видят разницы между ловлей птиц и рыб. (В дельте Нила тех и других даже ловят одними и теми же сетями.) По представлениям уроженцев Запада птицы обладают харизмой, то есть эмоциональным и даже этическим статусом, которого рыбы лишены. В пустыне к западу от Каира, отдыхая в шатре с шестью молодыми бедуинами-птицеловами, я заметил прыгавшую неподалеку по песку желтую трясогузку. Реакция моя была эмоциональной: я видел крошечное, доверчивое, прелестное существо, пролетевшее несколько тысяч миль над пустыней. Сидевший рядом со мной охотник среагировал иначе: схватил пневматическую винтовку и выстрелил. А когда трясогузка упорхнула, целая и невредимая, воспринял это так, словно рыба сорвалась с крючка. Я же почувствовал редкое облегчение.

Шестеро бедуинов, всем чуть за двадцать, разбили шатер в реденькой акациевой роще, вокруг которой на все четыре стороны под палящим сентябрьским солнцем протянулась пустыня. Молодые люди прочесывали рощицу, вооружившись пневматическими винтовками и дробовиками, хлопали в ладоши, пинали песок, чтобы вспугнуть притаившихся в кустах птиц. Роща притягивала перелетные стаи: всех птиц, которые умудрились в нее залететь, независимо от вида, размера и природоохранного статуса, убивали и съедали. Для молодых людей охота на певчих птиц была убежищем от скуки, предлогом потусоваться с друзьями, провести время за мужским занятием. Еще у них был генератор, компьютер с фильмами категории В, зеркальная камера, очки ночного видения и автомат Калашникова – чтобы пострелять для забавы: все они происходили из обеспеченных семей.

Среди утреннего их улова, нанизанного на проволоку, точно рыбки, были горлицы, иволги и крошечные славки. Мяса что в славке, что в иволге всего ничего, но перелетные птицы, готовясь к долгому осеннему путешествию, накапливают запасы жира, желтые дольки которого проступили на их брюшках, когда охотники ощипали добычу. К дичи подали рис со специями; получилось отменное угощение. На Ближнем Востоке считается, что иволги увеличивают потенцию (мне сообщили, что их называют «натуральной виагрой»), но, поскольку виагра мне без надобности, я ограничился горлицей.

После обеда в шатер вошел охотник с трясогузкой, которая на моих глазах прыгала по песку. Мертвой она казалась еще меньше, чем была живой. «Бедняжка», – сказал другой охотник, и все рассмеялись. Он пошутил для западного гостя.

По пустыне египтяне теперь разъезжают не на верблюдах, а на джипах, поэтому осенью, в разгар охотничьего сезона, птицеловы обследуют практически все деревья или кусты приличного размера, как бы далеко те ни находились. В некоторых районах иволг ловят, чтобы сдать посредникам для заморозки или перепродажи в страны Персидского залива. Бедуины обычно добычу съедают, дарят друзьям или соседям. В лучших местах, таких как оазис Аль-Магхра, где собираются десятки птицеловов, за день один охотник может убить свыше пятидесяти иволг.

Я побывал в Аль-Магхре уже в конце сезона, однако приманки (обычно это мертвый самец на палке) по-прежнему привлекали стаи иволг, и охотники редко промахивались. Учитывая, сколько там было охотников, вполне вероятно, что в одном только этом оазисе каждый год убивают пять тысяч иволг. А если прибавить сюда добычу в других уголках пустыни и на побережье (поскольку там иволга тоже считается ценным трофеем), ущерб, который наносят популяции птиц в Египте, составит значительную часть от двух-трех миллионов европейских гнездящихся пар. Получается, каждый год в сентябре огромное количество разноцветных птах с широкими зимним и летним ареалами достается горстке сытых скучающих охотников, которым требуется натуральная виагра. И даже если кто-то из них использует для убийства иволг незарегистрированное оружие, то остальные никаких законов не нарушают.

Встретил я в оазисе и нищего пастуха, который не мог позволить себе дробовик. Они с десятилетним сыном развесили на деревьях четыре сети и ловили в основном мелких птиц типа мухоловок, сорокопутов и славок. Поэтому сын очень обрадовался, когда ему удалось загнать в сеть великолепного золотисто-черного самца иволги. Он со всех ног кинулся с добычей к отцу, с гордостью крикнул: «Иволга!» – и перерезал птице горло. Чуть погодя мимо нас порхнула самка, и я подумал, что это, возможно, безутешная вдова убитой иволги. Пастушонок погнал ее к завешанной сетью пальме, но птица в последнюю секунду облетела дерево и направилась в пустыню, на юг. Мальчишка помчался за ней и крикнул ей вслед: «Чтоб тебе пусто было!»

Большинство бедуинов, с которыми мне довелось общаться, уверяли, что не стали бы убивать птиц аборигенных видов, тех же удодов и малых горлиц. А вот перелетных птиц, как и прочие охотники Средиземноморья, считали законной добычей, – как говорили албанцы, «это же не наши птицы». И хотя все египетские охотники, с которыми я познакомился, признавали, что за последние годы количество перелетных птиц сократилось, лишь некоторые предположили, что причиной тому, возможно, перелов. Кто-то винил изменение климата; особенно популярна теория, что птиц отпугивает интенсивное электрическое освещение на побережье. (На самом деле свет скорее привлекает птиц.) Сокращение численности птиц вызывает у всех сожаление, однако же задуматься не заставляет. Мой каирский гид по пустыне рассказал, что бедуины, когда едва не истребили в окрестностях дроф-красоток (вопреки заверениям, что будто бы не охотятся на аборигенных птиц), очень об этом жалели. «Дело не в том, что охотникам все равно, – пояснил мне гид. – Но если дрофы вернутся, их снова перестреляют».

Защитой окружающей среды и информационно-разъяснительной деятельностью по вопросам экологии в Египте занимаются исключительно несколько маленьких негосударственных организаций, таких, как «Охрана природы Египта» (которая и помогла мне в работе над этим эссе). Группы европейских защитников птиц тратят значительные силы и средства на Мальте и в других европейских «горячих точках», где убивают перелетных птиц, а вот проблему истребления птиц в Египте, которое гораздо масштабнее европейского, почему-то не замечают. Пожалуй, это оборотная сторона позиции «это же не наши птицы»: «Это же не наши охотники». Однако политическая и культурная пропасть между Западом и Ближним Востоком пугающе глубока. Любая просветительская природоохранная активность в Египте неизбежно заключает в себе один-единственный основной посыл: местные охотники должны перестать делать то, что делали всегда; тревоги же одержимых заботой о птицах британцев, которым, к слову, египтяне по-прежнему не могут простить колонизации, кажутся отсюда такими же абсурдными и докучливыми, каким, должно быть, представляется Королевское общество по охране сомов сельским жителям Миссисипи.

В большинстве прибрежных египетских городков действуют птичьи рынки, где перепелку можно купить за два доллара, горлицу за пять, иволгу за три, а мелких птах – за считанные центы. Неподалеку от одного из этих городков, Эль-Дабаа, я побывал на ферме, седобородый хозяин которой ловит птиц силками в таких количествах, что даже после того, как семьи шестерых его сыновей наедятся досыта, у него остается излишек на продажу. Огромные сети развешаны на восьми высоких тамариндах и множестве кустов пониже, огораживая рощу олив и смоковниц; сети современные, стоят недорого и появились в Эль-Дабаа относительно недавно, лет семь назад. Солнце палило нещадно, и с расположенного неподалеку побережья в рощу в поисках укрытия слетались птицы. Испугавшись сети, висевшей на дереве, они устремлялись к другому и в конце концов попадались. Внуки фермера бегали внутри сетей, хватали птиц, а один из сыновей отрывал маховые перья и бросал птиц в пластиковый мешок из-под зерна. Я заметил, что за двадцать минут в мешке скрылись обыкновенный жулан, мухоловка-белошейка, серая мухоловка, самец иволги, пеночка-теньковка, черноголовая славка, две пеночки-трещотки, две веерохвостые цистиколы и множество других неизвестных мне птиц. К тому времени, когда мы остановились в тени, посреди оторванных голов и перьев кукушек, удодов и одного ястреба-перепелятника, мешок был битком набит птицами; внутри плакала иволга.

На основе примерного дневного улова (по прикидкам фермера) я подсчитал, что каждый год с 25 августа по 25 сентября в результате его деятельности гибнут шестьсот иволг, двести пятьдесят горлиц, двести удодов и четыре с половиной тысячи более мелких птиц. Разумеется, в дополнительном доходе нет ничего дурного, но ферма процветала бы и без него: убранство просторной гостиной, где меня принимали с истинно бедуинским радушием, поражало великолепием и новизной.

На всем побережье, где мне довелось побывать, от Мерса-Матруха до Рас-эль-Бара, я видел сети, как у этого фермера. Наибольшее впечатление на меня произвели паутинные сети для ловли перепелок: сверхтонкие нейлоновые нити, практически невидимые для птиц, растянутые между шестами на высоту одиннадцать и более футов от земли. Паутинные сети тоже появились сравнительно недавно: их завезли на Синай лет пятнадцать назад, и с тех пор они распространились по всему египетскому побережью Средиземного моря. Вдоль берегового шоссе к западу от Синая сети тянутся до самого горизонта, через туристические городки, перед отелями и кондоминиумами.

По документам бо́льшая часть египетского побережья считается природоохранной зоной. Но в прибрежных заповедниках птиц защищают лишь в том смысле, что требуют разрешение на установку сетей. Разрешения эти дешевы, получить их легко; ограничения по высоте сетей и расстоянию между ними соблюдают лишь на бумаге, на деле же постоянно нарушают. Хозяева сетей выходят до рассвета и ждут, когда перепелки, летящие из-за моря, промчатся над берегом и попадутся. В хороший день на треть мили сетей приходится пятьдесят с лишним перепелок. По моим – очень скромным – подсчетам, основанным на данных за неудачные годы, в одни лишь паутинные сети на египетском побережье попадает сотня тысяч перепелок.

В Европе перепелку уже найти не так-то просто, но в Египте их ловят все больше – благодаря активному использованию записей с голосами птиц. Лучшей системой, «Звуки птиц», на цифровой интегральной схеме которой хранятся высококачественные записи пения сотен различных птиц, в Европе пользоваться для охоты запрещено, однако же в магазинах ее продают без вопросов. В Александрии мне довелось побеседовать с охотником-любителем по имени Ваэл Каравия: он утверждал, что завез эту систему в Египет в 2009 году. Сам же о ней узнал от итальянца, охотившегося в Албании (неудивительно). Каравия признался, что теперь «очень сожалеет и раскаивается». Обычно где-то три четверти перепелок перелетают через сети-невидимки, но с помощью этой системы охотники приманивают и высоко летящих птиц – по крайней мере, на севере Синая так поступают все, кто охотится с помощью паутинных сетей, причем некоторые и весной, и осенью. Охотники на больших озерах Египта ночами приманивают на «Звуки птиц» целые стаи уток.

– Это обязательно повлияет на птиц, иначе и быть не может, – сказал мне Каравия. – Проблема в менталитете: народ хочет ловить все, что летает и плавает, без ограничений. У нас и до революции ходила масса оружия, а уж после стало больше еще на сорок процентов. Те, у кого нет денег, мастерят самодельные ружья, при том что это опасно, можно сесть на три года, но это никого не останавливает. Этим занимаются даже дети. Учебный год начинается в сентябре, но до окончания сезона охоты они в школе не показываются.

Мне довелось повидать таких ребят на побережье в курортном городке Балтиме. Сетями разрешено ловить только перепелок, но обычно попадаются и птицы помельче, и соколы, которые за ними охотятся. Прогуливаясь на закате в Балтиме с гидом из «Охраны природы Египта» и сотрудником здешнего заповедника, я заметил, что в сеть в тени кондоминимумов попалась красивая береговая пташка, малый зуек. Мой гид, Ваэл Шохди, принялся осторожно выпутывать ее из сети, как вдруг к нам подбежал парнишка с двумя друзьями-подростками. У парнишки был сетчатый мешок.

– Не трожьте птицу, – сердито закричал парнишка. – Это наши сети!

– Не волнуйтесь, – ответил Шохди. – Мы умеем обращаться с птицами.

Завязался спор: парнишка пытался показать Шохди, как вытащить птицу, не повредив сетей. Шохди, которого заботила главным образом сохранность птицы, как-то удалось освободить зуйка в целости. Тут охотник потребовал, чтобы Шохди отдал ему птицу.

Сотрудник заповедника, Хани Мансур Бишара, на это заметил, что у охотника в мешке, помимо двух живых перепелок, сидит еще и живая певчая птица.

– Нет, это перепелка, – уперся парнишка.

– Неправда.

– Ну ладно, это каменка. Но мне двадцать лет, эти сети нас кормят.

Я не понимаю по-арабски и лишь потом узнал, о чем они говорили. Тогда же я видел лишь, что Шохди держит зуйка в кулаке, а птицелов раздраженно пытается его отобрать. В Египте убивают миллионы птиц, но меня почему-то волновала судьба этого конкретного зуйка. Я попросил Шохди напомнить охотнику, что ловить сетями кого-либо, кроме перепелок, незаконно.

Шохди так и сделал, но, по-видимому, закон – слабый аргумент в споре с рассерженным двадцатилетним парнем. Тогда Шохди и Бишара, надеясь все же заставить охотников изменить убеждения и намерения, указали на то, что зуйки – охраняемый вид, который водится только на илистых морских берегах и вдобавок считается переносчиком опасных заболеваний. («Ну, приврали, не без этого», – признался впоследствии Шохди.)

– Так кто он все-таки? – уточнил парнишка. – Охраняемый вид или переносчик заболеваний?

– И то, и другое! – в один голос ответили Шохди и Бишара.

– Если он правда заразный, – заметил один из подростков, – мы бы все давным-давно передохли. Мы же едим все, что поймаем, никого не выпускаем.

– Через готовое мясо болезнь тоже передается, – нашелся Бишара.

Тут я встревожился еще больше: Шохди протянул птицу парню, который (как я потом узнал) поклялся Аллахом отпустить и зуйка, и каменку, но только не при нас.

– Но сотруднику «Нэшнл джиогрэфик» необходимо видеть, что вы их действительно отпустили, – настаивал Шохди.

Охотник разозлился еще больше, достал каменку, подбросил в воздух, потом проделал то же с зуйком. Птицы, не оглядываясь, полетели к видневшимся вдали сородичам.

– Я это сделал лишь потому, – сказал охотник, – что привык держать слово.

В обеих птицах мяса от силы на один укус, но я по лицу охотника видел, чего ему стоило их выпустить. Ему хотелось оставить их себе едва ли не больше, чем мне – увидеть их на свободе.

Перед отъездом из Египта я провел несколько дней в пустыне с бедуинами, которые охотились на соколов. Даже по меркам бедуинов охота на соколов – занятие для тех, кому некуда девать время. Некоторые занимаются этим по двадцать лет, так и не поймав ни одного сокола – ни балобана, ни сапсана: именно эти два вида особенно высоко ценятся у перекупщиков, продающих птиц сверхбогатым арабам-соколятникам. Балобаны настолько редки, что за год их всего-то ловят десяток-другой, однако же солидный куш (за хорошего балобана дают более 35 тысяч долларов, за сапсана – более 15 тысяч) заманивает сотни охотников на долгие недели в пустыню.

Охота на соколов жестока: в качестве приманки используют множество мелких птиц. Голубей привязывают к колышкам в песке и оставляют на солнцепеке для привлечения хищников; перепелок и горлиц обвязывают нейлоновыми жгутами со скользящими узелками, в которых может запутаться балобан или сапсан; мелким соколиным – например, пустельгам – зашивают глаза, а на ноге крепят тяжелую приманку с петлей. Охотники разъезжают по пустыне на «тойотах»-пикапах, проверяют привязанных голубей, подбрасывают искалеченных пустельг в воздух, точно футбольные мячи, надеясь привлечь балобана или сапсана – ослепленная пустельга с грузом на ноге далеко не улетит. Часто охотники возвращают соколу зрение, привязывают его к капоту и, раскатывая по пустыне, поглядывают, как он себя поведет. Если сокол поднял глаза, значит, в небе хищная птица: тогда охотники выскакивают из машины и достают различные приманки. И так каждый день, неделю за неделей.

Но сильнее всего в Египте меня задели за живое два случая: во-первых, то, с каким вниманием и восторгом охотники на соколов рассматривали мой справочник «Птицы Европы» в мягкой обложке. Раз за разом собирались в кружок, медленно переворачивали страницы, от конца к началу, изучали иллюстрации птиц, которых видели и не видели. Однажды днем, наблюдая за ними в шатре, где мне предложили крепкий чай и очень поздний обед, я вдруг подумал с болью: что если все бедуины на самом деле страстные орнитологи, просто пока этого не понимают?

До того как нам подали обед, один из охотников попытался накормить обезглавленными тушками славок ослепленных пустельгу и ястреба-перепелятника, которые тоже были с нами в шатре. Пустельга ела жадно, а ястреб отказывался, как ни подсовывали мясо к самому его клюву. Он же вместо этого клевал шнурок на ноге – без толку, как мне казалось. Однако после обеда, когда я вышел из шатра и дал охотникам посмотреть в мой бинокль, вдруг поднялся крик. Я обернулся и увидел, что ястреб стремительно улетает от шатра в пустыню.

Охотники тут же погнались за ним на джипах, и не только потому, что птица стоила денег, но отчасти и потому – и это был второй трогательный случай, свидетелем которого мне довелось стать, – что в пустыне слепой птице одной не выжить: охотники пожалели ястреба. (В конце сезона нити, скреплявшие веки подсадных птиц, разрезают, а соколов отпускают, пусть даже оттого лишь, что кормить их круглый год накладно.) Охотники уезжали все дальше и дальше в пустыню, беспокоясь за ястреба и надеясь его поймать, меня же обуревали смешанные чувства. Я понимал: если птица улетит и ее не поймают какие-нибудь другие охотники, она вскоре погибнет; однако же в стремлении вырваться из плена, пусть слепым, пусть ценою собственной жизни, этот ястреб словно воплотил саму суть диких птиц и их значение. Через двадцать минут, когда последние охотники вернулись с пустыми руками, я подумал: по крайней мере, ему выпал шанс умереть свободным.

История одной дружбы

Как-то днем на исходе лета 1989 года мне позвонил Билл Воллманн:

– Привет, Джон. Ты любишь мясо карибу? А то я привез из Арктики оленину, она того и гляди испортится, и Дженис решила ее потушить.

По голосу Билла не понять, в каком он настроении: говорит он всегда монотонно и исключительно по делу. Не хочет ли он сказать, что я на своем веку съел достаточно оленины, а следовательно, должен разбираться, нравится ли она мне? И что значит «того и гляди испортится»? С Биллом никогда не знаешь, шутит он или нет.

Я в то время жил в Квинсе, сражался со второй книгой; Билл был первым, с кем я подружился, когда меня стали публиковать. Годом ранее, на Манхэттене, мы с родителями и женой очутились в гостиничном лифте с помятой супружеской парой средних лет: они любезно улыбнулись мне и представились родителями Билла. Они приехали в Нью-Йорк на ту же церемонию вручения литературных премий, что и мы. Их сын, с которым я познакомился на церемонии, походил на победителя какой-нибудь школьной олимпиады: очки с толстыми стеклами в проволочной оправе, кургузый спортивный пиджак, юношеский румянец, неряшливая стрижка. Мы беседовали от силы минуты две, когда он предложил писать друг другу письма. Мы еще не читали книг друг друга и ничего друг о друге не знали, но Билл, похоже, уже решил, что я ему нравлюсь, – а может, просто последовал свойственному ему великодушному и любознательному порыву. И тон его застал меня врасплох.

Лишь позже я понял, что с Биллом опасно договариваться о каких-либо обоюдных действиях. Когда мы с ним начали советовать друг другу книги, я узнал, что он способен не только прочесть за день пятьсот страниц, но и запомнить их почти с фотографической точностью. После того как мы заключили соглашение впредь обмениваться рукописями, каждые девять месяцев я исправно получал пухлую бандероль, сам же мусолил следующую книгу так долго, что успевал позабыть об обещании послать ее Биллу. После той церемонии награждения я отправился в Европу тратить наградные и лишь через месяц удосужился написать Биллу письмо, на которое он ответил в тот же день, как получил. И вдогонку прислал сигнальный экземпляр своей новой книги «Радужные рассказы» (The Rainbow Stories), сквозь которую я продрался с изумлением и восторгом – пусть не за день, но все же менее чем за неделю. Мой нью-йоркский знакомец, юный зубрила с милыми провинциальными родителями, оказался литературным гением, не понаслышке и весьма тесно знакомым с уличными проститутками, скинхедами и пьянчужками Сан-Франциско середины восьмидесятых годов. Книга оказалась совершенно не такой, как обещало жизнерадостное название. Эпиграфом была цитата из По, в которой многострадальность человеческая сравнивалась с оттенками радуги (каждый из которых «столь непреложен… в отдельности», однако же они «становятся неразличимыми, переходят друг в друга»[15]), а тон повествования напоминал живой голос Билла – одновременно и совершенно искренний, и откровенно-ироничный. Я обожал его интонацию, и мне весьма льстило, что он хочет быть моим другом. Мы с женой гадали, куда направиться из Европы, и я настоял на Нью-Йорке не в последнюю очередь потому, что туда недавно перебрался Билл.

Они с невестой, Дженис Рю, поселились в двухкомнатной квартирке в современном многоэтажном доме неподалеку от медицинского центра Слоуна – Кеттеринга, где Дженис училась в ординатуре по радиационной онкологии. Приготовленный ею ужин – рагу из подтухшей оленины, совершенно в традициях корейской кухни, с душком и чесноком, – стал первым из многих, на которых мне довелось у них побывать. Летом я играл в Центральном парке в софтбол в команде моего издательства, в холодные же месяцы единственными вылазками из семейной жизни в Квинсе становились поездки к Биллу – по линии то ли E, то ли F. Помню, сидел у них в спальне, по телевизору показывали «Четыреста ударов», и я поймал себя на мысли, что прежде мне остро не хватало друга-писателя, с которым можно было бы смотреть иностранные фильмы. Уж не знаю, чем таким мог с Биллом поделиться я – кроме рекомендаций книг и устойчивых мнений, – но сам у него почерпнул многое. Он показывал мне чернильные эскизы, которые делал для своих книг, и я решил брать уроки рисования. Он показал мне «Мак», на котором писал все свои произведения, я пошел и купил первый в жизни компьютер. (Однако, когда Билл пожаловался, что, работая по двенадцать часов в сутки, заработал синдром запястного канала, мне оставалось лишь позавидовать его трудолюбию.) Он признался, что Дженис стрижет ему ногти на ногах: моя жена, разумеется, таких услуг не оказывала. Я вовсе не хотел, чтобы мне стригли ногти на ногах, но Билл заставил меня задуматься о том, что браки бывают разные – не только как мой. Он обмолвился, что жена у меня хорошая, но, как ему кажется, мы с ней задыхаемся в созданном нами замкнутом мирке. Его-то собственную жизнь замкнутой не назовешь: он путешествовал по миру, у него на глазах умирали люди, он сам не раз чудом избегал гибели, якшался с проститутками разных национальностей. И постоянно мне предлагал – этим своим ровным голосом – попробовать силы в журналистике или пуститься в опасное путешествие.

Нет, я, конечно, пытался следовать его примеру. Согласился съездить в командировку в Цинциннати, где городские власти недавно прикрыли выставку фотографий Роберта Мэпплторпа: мне показалось, что задание звучит сексуально. «Эсквайр» предложил написать о стриптиз-клубах и магазинчиках с порнухой, расположенных в Ковингтоне, штат Кентукки, через реку от Цинциннати, дабы доказать некое сомнительное утверждение о лицемерии. Как бы на моем месте поступил Билл? Не успокоился бы, пока не подружился со стриптизершами, не записал их мнения об истории с выставкой Мэпплторпа, а может, даже попытался бы заняться с кем-то из них сексом. Последнее было выше моих сил, но стриптиз-клубы я исправно обошел. Там царило уныние и запустение, толп лицемерных жителей Огайо не наблюдалось, и я охотнее отправился бы обратно, в Цинциннати, вплавь, чем подружился бы со стриптизершей. Так что я написал неуклюжее упражнение по городской социологии и ощутил скорее облегчение, чем разочарование, когда «Эсквайр» его забраковал, хотя деньги мне, безусловно, пригодились бы. В следующий раз я попробовал силы в журналистике лишь через четыре года.

Билл родился всего лишь на несколько недель раньше меня, в июле 1959 года, однако долгое время мне казалось, что он существенно старше. Возможно, он меня толком не знал – или же рассматривал как собственный литературный проект, младшего брата, которого следует поощрять в том, в чем силен сам: если у него получалось, то получится и у меня. Однако же Билл отличался мудростью и щедро ею делился. Ситуацию в моем браке он видел с ясностью, которой я достиг лишь через много лет. К тому времени, когда я с ним в этом сравнялся, расстался с женой и стал менее робким журналистом, они с Дженис уже снова жили в Калифорнии. Весной 1996 года, через неделю после того, как «Харперз» опубликовали мою декларацию литературной независимости, Билл приехал на Манхэттен и пригласил меня в гости к своему редактору: тот устраивал вечеринку. К тому времени Билл выпустил уже восемь книг (я всего две), подумывал об агенте и захотел познакомиться с моим. Я их представил друг другу и, вдохновленный «Харперз», совершил поступок в духе Билла, чего за мной прежде не водилось. Я подошел к молодой женщине, привлекшей мое внимание, и завел с ней разговор; она оставила мне телефон. В итоге мы провели вместе два года, один – вполне счастливо. Билл словно направил меня новой дорогой и проводил до первой станции на пути. После той вечеринки мы долго не виделись.

Не стану притворяться, будто бы читал все книги Билла. Он сверхплодовит, что твой Диккенс или Бальзак: чтобы понять его произведения, потребуется не один десяток лет. Однако уже по «Радужным рассказам» было ясно, что он все-таки ближе к Мелвиллу или Уитмену, авторам, которые описывали совершенно новые сферы опыта и не имели литературных предшественников, по чьим стопам можно было бы идти: им оставалось лишь полагаться на себя, доверять собственному чутью и рассудку. Билл, как они, в процессе творчества создает новые формы. Как и они, полон американского презрения к власти; берется за масштабные проекты; время от времени пишет откровенно слабые вещи. Его фирменный стиль – относительно короткие отрывки, выделенные скорее по логике поэтической, нежели повествовательной, с уклончивыми или ироническими заглавиями – отражает его подход к темам, которые большинству писателей кажутся чересчур масштабными, так что они даже за них не берутся: он разъединяет себя на атомы и пускает чувствительность по ветру.

Кажется, не существует такого, чем Билл не интересовался бы. В «Синей дали» (The Blue Yonder), возвышенной новелле из «Радужных рассказов», персонаж по имени «Другой» вываливает на землю и каталогизирует содержимое мусорной урны в парке «Золотые ворота»: ищет улики убийств сан-францисских пьянчужек, которые, как он подозревает, совершает другая часть его расщепленной личности. «Аутопсия» урны занимает две с половиной страницы:

…три полураздавленных банки из-под «Будвайзера», закрытая крышкой коробочка от обжигающе-горячих жареных куриных крылышек полковника Сандерса (как видно, уже переваренных, поскольку на месте прежнего содержимого коробки лежало медового цвета дерьмо). Под дерьмом обнаружилась синяя пластиковая упаковка от New York Times, засморканный бумажный платок с застывшей соплей, похожей на арахисовый козинак, и крышечка от йогурта, остатки которого частично расплавились, частично дали воду и привлекли бобовидных опарышей…

Автор признается в забавном примечании, что 13 ноября 1986 года лично рылся в содержимом урны и сократил описание находок, «дабы не испытывать терпение читателя». Далее герой новеллы присутствует при вскрытии пьянчужки по имени Эванджелина, и описание этой второй аутопсии растягивается уже на восемь страниц – тут вам и клинические подробности, и лирические отступления, без которых, разумеется, никак не обойтись:

До чего все-таки тело похоже на книгу! Каждый из нас пишет на нем историю жизни, живописуя в подробностях все, что сделали с нами и что сделали мы. Печень Эванджелины представляла собой главу под названием «Чего я хотела». Текст был хоть краток, но не без пафоса: «Я хотела быть любимой, счастливой, беззаботной и окруженной теплом, – написала Эванджелина. – Я хотела жить в Голубой Дали. Жить в синем небе и на солнце. Хотела принадлежать себе. И получила все, о чем мечтала». – Патологоанатом кромсал ее нещадно.

Больше всего у Билла после «Радужных рассказов» я люблю «Атланта». Все, о чем рассказывается в романе, на удивление жизненно – и не только потому, что автору то и дело грозит опасность, не только из-за его стремления непременно стать частью живой истории, но и потому, что он без устали ищет смысл и порядок в пугающем и сложном мире. Атлант, держащий на плечах мир, воплощает собой образ художника, как представляли его романтики и модернисты: всеобъемлющая субъективность. Билл лучше, чем кто-либо из ныне творящих американских писателей, пытается выполнить для нас эту героическую работу – нести на себе весь мир. Поэтому, пожалуй, неудивительно, что одиночество автора – сильнейший мотив в «Атланте», практически нестерпимый обертон всего повествования. Эпизод, который не выходит у меня из головы, – ночь в Берлине, когда одиночество Билла становится настолько непереносимым, что он отдает все деньги проститутке и просит взамен поцелуй. Та отказывает, он подходит к трем другим проституткам и просит его поцеловать – за так. Одна из них с готовностью вынимает изо рта жвачку и плюет ему в лицо: «Вот тебе поцелуй».

Учитывая богатство материала, легко не заметить, что Билл – великолепный стилист. Можно объездить весь свет, пережить массу приключений, но если ты пишешь плохо – грош всему этому цена. Самая упрямая путаница фактов и домыслов, самые жуткие катахрезы, самая резкая и вульгарная реалистичность у него регулярно перерастают во вдохновенную поэзию. И кажется, что он пишет так же естественно, как дышит. Причем «естественно» – не значит легко. Чтобы писать, как Билл, необходимо обладать страстью к прозе, тягой к прекрасной форме. И мне в нем, помимо прочего, очень нравилось то, что у него есть и эта страсть, и эта тяга. Книги его стали культовыми, он же сам прослыл кем-то вроде героя, над которым не властны законы, андеграундного авантюриста. Однако же те из нас, кому посчастливилось с ним подружиться, знают: когда Билл говорит (в противоположность тем случаям, когда он слушает, а слушает он великолепно), то интересуется грамматикой и пунктуацией, задает вопросы типа «Кого читаешь?» и «Как она строит фразу?»

Я и сам не знаю, из-за чего мы с Биллом разошлись. Может, это случается с писателями, когда их личность выкристаллизовывается из раствора – пусть оригинального, но все же не без чуждой примеси, – а может, наши прежние отношения старшего и младшего братьев исчерпали себя, когда я пошел новой дорогой. Сыграло роль и то, что я вечно подолгу читал книги Билла, да и жили мы теперь в разных городах. Они с Дженис прочно осели в Сакраменто, и даже после того, как я стал наведываться в Санта-Круз, который находится всего в трех часах езды, Билл частенько оказывался в отлучке – уезжал в какой-нибудь далекий уголок, куда его командировало издательство.

В 1995 году, когда я гостил у него в Сакраменто, он повел меня на стрельбище и дал пострелять из своего «Дезерт игла» калибра.50 и самозарядного «ТЕК-9». В кордитовом дыму повеяло старой доброй двусмысленностью: хемингуэевское хвастовство мужеской доблестью (бедный Скотт Фицджеральд – но и бедный Хемингуэй!) мешалось с мальчишеской любовью Билла к оружию, гордостью за то, как ловко он умеет с ним обращаться, и терпеливым, ничуть не высокомерным стремлением научить сверстника, которому в противном случае вряд ли когда-либо довелось ощутить отдачу от пистолета пятидесятого калибра. Меня не покидало смутное чувство, что меня уделали, вдобавок обескураживал этот его ровный тон, продуманные паузы, сбивчивость, доходившая до откровенной нелогичности. Но мне приятно было снова с ним общаться. Многочисленные главы его жизни были написаны на теле в виде спокойного внимания, свойственного атлантам, и харизмы. Постреляв из всех пистолетов, мы вернулись к Дженис в их большой дом, похожий на загородный особняк, мелкобуржуазные (как окрестил их Билл) интерьеры которого человек, знакомый с Биллом только по книгам, счел бы несообразными его эксцентричным произведениям. Помимо обширной библиотеки, ярче всего мне запомнилась заключенная в рамку карта мира, висевшая в коридоре на втором этаже. Карта была утыкана сотнями канцелярских кнопок, отмечавших места, в которых побывал Билл, – множество отдаленных, опасных, или и тех, и других. Мне был понятен (поскольку и меня он тоже не миновал) порыв создать такую карту, в прямом смысле оставить свой отпечаток в мире, словно чтобы доказать, что я действительно жил, ходил по земле в определенный исторический момент. Однако же, глядя на карту Билла в коридоре этого загородного особняка, я ощутил одиночество.

Много лет спустя, когда я был в Санта-Крузе, а мой друг Дэвид Уоллес перебрался в Клермонт, Билл позвонил мне с предложением. «Привет, Джон, – произнес он ровнейшим голосом, – ты когда-нибудь бывал на Солтон-Си? Я там работаю над проектом и подумал: а не пожить ли нам втроем – ты, я и Фостер Уоллес – в палатке на берегу». Даже по воллманновским меркам это звучало дико. Солтон-Си, умирающее соленое озеро в пустыне к востоку от Сан-Диего, – одно из самых вонючих мест во всей Америке, оно совершенно не годится для подобного времяпрепровождения, к тому же Дэвид терпеть не мог отдых на природе. Впрочем, Биллу я обещал поговорить с Дэвидом. Когда я обмолвился о предложении Билла, Дэвид страдальчески помолчал, а потом перевел разговор на другую тему. Лишь гораздо позже я оценил всю гениальность этой задумки и пожалел, что не уговорил Дэвида. Оказалось, что Солтон-Си – одно из лучших мест для наблюдений за птицами: ради этого можно потерпеть и вонь, и тучи мух. Жаль, что нельзя хоть на несколько дней очутиться в параллельной вселенной, где я отправился в поход с двумя талантливыми друзьями, вселенной, в которой оба они живы и могут подружиться, поскольку к тому времени во вселенной, в которой я пишу эти строки, Дэвид уже умер, а мы с Биллом потеряли всякую связь.

Доброжелательный интерес

(о творчестве Эдит Уортон)

Чем старше становлюсь, тем больше утверждаюсь во мнении, что художественные произведения писателя – не что иное, как зеркало его характера. Возможно, изъян моего собственного характера заключается в том, что мои литературные вкусы тесно переплетаются с личными реакциями на личность автора: я по-прежнему не люблю молодого позера Стейнбека, написавшего «Квартал Тортилья-Флэт», но обожаю позднего, который боролся с профессиональной и личной энтропией и создал «На восток от Эдема», и вижу, чем первый в нравственном плане отличается от второго. Однако же, подозреваю, симпатия (или ее отсутствие) влияет на литературные взгляды практически любого читателя. А без симпатии, будь то к автору или его персонажам, художественное произведение вряд ли вызовет интерес.

Что же сказать об Эдит Уортон в честь 150-летия со дня ее рождения? В эту солидную дату существует немало веских причин пожелать, чтобы произведения Уортон читали и перечитывали. Возможно, вас обескуражит тот факт, что в пантеоне американских литераторов почти нет писательниц или что в научном сообществе слишком уж высоко ценят откровенные эксперименты с формой в ущерб более натуралистичным произведениям. Возможно, вы посетуете, что романы Уортон большинство по-прежнему считает устаревшими, как фасоны ее шляпок, или что несколько поколений выпускников средних школ знают ее преимущественно по холодной второстепенной повести «Итан Фром». Возможно, вы заметите, что наряду с привычной генеалогией американской прозы (Генри Джеймс и модернисты, Марк Твен и любители диалектизмов, Герман Мелвилл и постмодернисты, Зора Нил Херстон и «литература черной идентичности») существует и линия менее очевидная, которая соединяет Уильяма Дина Хоуэллса с Ф. Скоттом Фицджеральдом, Синклером Льюисом, Джеем Макинерни и Джейн Смайли, и что Уортон – важная ее часть. Возможно, вам, как и мне, захочется заново воздать должное «Обители радости», привлечь более чем заслуженное внимание к «Обычаю страны» и переоценить «Эпоху невинности» – три великих романа с однотипными названиями. Однако, обращаясь к Уортон и ее творчеству, мы неминуемо сталкиваемся с проблемой симпатии.

Ни один другой крупный американский писатель не жил так привольно, как Уортон. Нельзя сказать, чтобы она совершенно не заботилась о деньгах, однако же вела себя именно так: тратила наследство на особняки в богатых районах, с удовольствием обустраивала и украшала дома, разбивала сады, бесконечно путешествовала по Европе на арендованных яхтах и автомобилях с личным шофером, водила компанию с влиятельными и знаменитыми, презирала дешевые гостиницы. Всем нам тайно (или явно) хотелось бы быть столь же богатыми, как Уортон, однако привилегии того рода, какими обладала она, не каждому придутся по нраву: с точки зрения морали они ставят ее в невыгодное положение. К тому же Уортон, в отличие от Толстого с его планами социальных реформ и идеализацией простых крестьян, не питала иллюзий. Уортон была глубоко консервативна, не одобряла социализм, профсоюзы и избирательное право для женщин, была скорее сторонницей бескомпромиссной теории дарвинизма; грубость, шум и вульгарность Америки вызывали у нее откровенную неприязнь (к 1914 году писательница прочно осела во Франции и в Соединенные Штаты с тех пор наведалась только раз, и то на двенадцать дней); она отказалась поддержать своего друга Тедди Рузвельта, когда политика его стала более популистской. Прислать надменное письмо с претензией владельцу магазина, служащий которого отказался одолжить ей зонт, было вполне в ее духе. Вот как ее биографы, в том числе и почтенный Р. У. Б. Льюис, описывают типичную сцену «художник за работой»: Уортон сочиняла в постели после завтрака, а исписанные страницы бросала на пол – секретарь подберет и перепечатает.

Имелось у Эдит Ньюболд Джонс и слабое место, потенциально искупающее ее недостатки: она не была красавицей. Мужчина, за которого ей хотелось бы выйти, ее друг Уолтер Берри, известный ценитель женских прелестей, был не из тех, кто женится. После двух незадавшихся юношеских романов она остановила выбор на милом парне скромного достатка, Тедди Уортоне. Секса в их браке, продлившемся двадцать восемь лет, практически не было, что, видимо, стало следствием сексуального невежества Уортон, вину за которое она возлагала целиком на свою мать. Судя по всему, кроме мужа, Уортон знала лишь еще одного мужчину: у нее был роман с журналистом Мортоном Фуллертоном, бисексуалом, хитрецом и хронически неверным любовником. Уортон тогда уже было под пятьдесят, так что девический идеализм и пылкая страсть, описанные в тайном дневнике и письмах, которые Фуллертон сохранил, одновременно и трогают, и смущают (как впоследствии, кажется, смущали и саму Уортон).

Отец ее, человек добрый до уступчивости, умер, когда ей было двадцать, надорвавшись в попытках обеспечить жене роскошную жизнь. Уортон за всю жизнь не сказала о матери ни единого доброго слова; с обоими братьями тоже не была близка. Вообще с женщинами практически не дружила, и уж тем более с писательницами своего уровня – что, в общем-то, не вызывает симпатии, – однако поддерживала долгие и тесные приятельские отношения с огромным числом знаменитых мужчин, в том числе с Генри Джеймсом, Бернардом Беренсоном и Андре Жидом. Многие из них были геями или еще по каким-то причинам оставались холостяками. К женам же друзей Уортон в лучшем случае относилась с безразличием, а чаще откровенно ревновала.

Остроумное замечание некоего критика, современника Уортон – она-де пишет, как Генри Джеймс в юбке, – применимо и к социальным ее устремлениям: ей хотелось общаться с мужчинами на мужские темы. Проникнутые нежностью и страхом прозвища, которые давали ей Джеймс и его круг – «орлица», «ангел опустошения», – не противоречат отзывам о ней. Она не отличалась шармом, с ней бывало непросто, но она была невероятно энергична, любопытна, неизменно вызывала интерес, если не оторопь. Она всегда созидала, исследовала, мыслила, дарила. И когда, уже в сорок с лишним, Уортон взбунтовалась против мертвящего брака и стала популярным автором, Тедди заработал психическое расстройство и растратил большую часть ее наследства. Ее это удручило, как и любую бы на ее месте, но все же не настолько, чтобы не заставить Тедди вернуть деньги; через три года она с ним бестрепетно развелась. Ей не хватало красоты и сопутствующего обаяния, но в конце концов она во всех смыслах, кроме одного, стала хозяином дома.

Странность красоты в том, что ее отсутствие вызывает у нас симпатию в меньшей степени, чем прочие недостатки. Мы бы отнеслись к привилегиям Эдит Уортон куда с большим снисхождением, если бы она вдобавок выглядела как Грейс Келли или Жаклин Кеннеди; кстати, Уортон, как никто, сознавала всю несправедливость того, что красота заглушает возмущение привилегиями. Главные героини каждого из трех ее лучших романов отличаются исключительной красотой – намеренно выбраны с таким расчетом, чтобы усложнить вопрос о сочувствии.

Героиню «Обители радости» (1905), Лили Барт, читатель впервые видит глазами ее поклонника, Лоуренса Селдена, который случайно встречает ее на Центральном вокзале Нью-Йорка. Селден гадает, что же она там делает, и замечает, что Лили «обладала качеством наводить на размышления, и за простейшими ее поступками, казалось, скрывались далеко идущие намерения». Селдену представляется немыслимым, чтобы такая удивительная красавица, как Лили, не искала способов извлечь выгоду из своей красоты. Отчасти он прав: Лили, стесненная в средствах, действительно вынуждена прибегать к единственному своему ресурсу, – однако кое в чем Селден все-таки ошибается. Лили категорически не способна соотносить те самые далеко идущие намерения с сиюминутными прихотями и не вполне сформировавшимися нравственными представлениями.

На первый взгляд может показаться, что читателю не с чего проникаться сочувствием к Лили. Она и сама прекрасно сознает, что высшее общество, куда она намерена попасть, скучно и безжизненно; героиня вопиюще эгоцентрична, не способна на истинное сострадание, то и дело тщеславно сравнивает внешность других женщин со своей, не имеет никаких, даже мало-мальских духовных интересов, отталкивает единственную родственную душу (Селдена) из-за скудости его средств, при том что голод ей не грозит. Словом, та еще финтифлюшка, и Уортон, которая и в жизни не утруждала себя тем, чтобы казаться милой и очаровательной, не пытается смягчить или приукрасить образ Лили с помощью традиционных писательских штучек: душещипательные эпизоды в романе отсутствуют. Так почему же от истории Лили невозможно оторваться?

Одна из основных причин заключается в том, что у нее «недостаточно» денег. На что именно ей не хватает – уже второй вопрос, который не вызывает у читателя сочувствия: Лили хочется красиво одеваться и играть в бридж, чтобы поймать мужчину, брак с которым позволит ей красиво одеваться и играть в бридж до конца дней, – однако же загадочная сила романа как вида искусства, начиная с Бальзака и до наших дней, состоит в том, с каким сочувствием читатель внимает финансовым заботам вымышленных персонажей. Когда Лили отправляется на долгую романтическую прогулку с Селденом и тем самым лишает себя возможности выйти за баснословно богатого, но до смешного скучного и чопорного Перси Грайса, брак с которым оказался бы невероятно унылым, ловишь себя на том, что хочется крикнуть героине: «Идиотка! Не делай этого! Вернись в дом и дожми Грайса!» Деньги в романах – настолько мощный принцип реальности, что потребность в них способна пересилить даже наше желание, чтобы герои жили долго и счастливо, и Уортон применяет этот принцип со свойственной ей жесткостью, закручивая гайки в финансовом положении Лили с таким усердием, будто автор в сговоре с природой в самом неумолимом ее проявлении.

Однако губит Лили вовсе не жестокий мир, а собственные ее глупые решения, неспособность предвидеть, казалось бы, очевидные социальные последствия своих поступков. Ее склонность ошибаться – вторая движущая сила сочувствия. Нам всем случалось ошибаться; любые истории, будь то «Эдип» или «Миддлмарч», так притягательны для нас именно из-за удовольствия наблюдать за тем, как другие совершают ошибки – в частности, выбирают себе в супруги не того человека. Уортон усиливает это удовольствие, создавая образ героини, которая изо всех сил стремится выйти замуж, но слишком боится совершить ошибку и выбрать не того – а потому все время ошибается. Снова и снова в решающий момент Лили упускает возможность обменять красоту на достаток – или хотя бы шанс на счастье.

Я не знаю второго такого романа, в котором столько внимания уделялось бы теме женской красоты, как в «Обители радости». И то, что Уортон, бегло говорившая по-немецки, одарила свою лилейную героиню бородой («Bart» в переводе с немецкого – борода), указывает как на гендерные инверсии, на которые пошла автор, чтобы сделать собственную трудную жизнь выносимой, а жизнеописание – возможным, так и на прочие виды инверсий – например, подарить Лили красоту, которой Уортон не обладала, и лишить денег, которые у автора как раз водились. Роман можно истолковать как длительную попытку постичь красоту изнутри и привлечь к ней сочувственное внимание – или же, напротив, как до садизма медленное и сокрушительное наказание финтифлюшки, которой сама Уортон не была и быть не могла. Понятие красоты обычно в романах раскрывают двояко. С одной стороны, мы сознаем, как часто она искажает нравственный облик тех, кто ею обладает; с другой, красота представляет собой нечто вроде естественного капитала, подобно совершенному плоду дерева: нам инстинктивно жаль, если тот пропадет втуне. На протяжении романа тают не только средства Лили: часики тикают, и неумолимо исчезает ее красота. Отсчет начинается с первой же страницы – «под темной шляпкой и вуалью ее кожа еще хранила девичью гладкость и безукоризненный цвет, который за одиннадцать лет ночных гуляний и танцев до упаду порядком поблек» – и продолжает усугублять и без того отчаянное положение Лили, приглашая нас к сочувствию. Однако лишь в самом конце романа, когда Лили, взяв на руки ребенка другой женщины, вдруг ощущает неведомые доселе чувства, в поле нашего зрения врывается нужда куда более крайняя. Мы понимаем, что материальный потенциал ее юности был ценностью надуманной – по сравнению с истинной ценностью молодости в естественной программе деторождения. И череда личных неудач Лили вдруг превращается в нечто большее: в трагедию нью-йоркского общества, чьи приоритеты настолько оторваны от природы, что убивают «состоятельную» – в дарвиновском понимании – женщину, которая по праву рождения просто обязана преуспеть. Причины трагедии Лили читатель поневоле пытается отыскать в изуродовавшем ее светском воспитании (точно таком же, которое, как казалось Уортон, изуродовало ее саму) и пожалеть ее, поскольку, согласно Аристотелю, протагонист, переживший трагедию, не может не вызывать жалость.

Однако симпатия к героям романа возникает не только в тех случаях, когда читатель напрямую идентифицирует себя с персонажем. Порой ее порождает восхищение достоинствами героя, которыми я сам не обладаю (сила духа Аттикуса Финча, безмятежная доброта Алеши Карамазова), или, что еще примечательнее, мое стремление отождествиться с персонажем, отличающимся от меня, причем далеко не в лучшую сторону. Одна из дилемм художественной литературы – и качество, в силу которого роман можно назвать в высшей степени либеральным видом искусства, – заключается в том, что мы охотно сочувствуем героям, которые в реальной жизни вряд ли бы нам понравились. И пусть Бекки Шарп – бессердечная парвеню, Том Рипли – социопат, Шакал хочет убить президента Франции, Микки Саббат – омерзительный самовлюбленный старый козел, а Раскольников – убийца, который пытается замести следы, но я ловлю себя на том, что каждый из них вызывает у меня симпатию. Порой, несомненно, причина в притягательности запретного: приятно тайком представить, каково это – жить, не ведая угрызений совести. В любом случае, алхимическое вещество, с помощью которого художественная литература превращает мою тайную зависть или заурядную неприязнь к «дурным» людям в сочувствие, – это страсть. Писателю достаточно наделить персонажа всепоглощающей страстью (будь то стремление пробраться в высшее общество или избежать наказания за убийство), и я, как читатель, поневоле ею проникнусь.

В «Обычае страны» (1913), как и в «Обители радости», герой, не вписавшийся в старое нью-йоркское общество, обречен на гибель. Однако же здесь роль решительно дарвиновской «природы» играет новая, промышленно развитая, откровенно капиталистическая Америка, и главная героиня, Ундина Спрэгг, кто угодно, но только не жертва. Роман читается как идеальная умышленная инверсия «Обители радости». Он берет те же составные части симпатии и применяет их к героине, по сравнению с которой Лили Барт – ангел милосердия, чувствительности и обаяния. Ундина Спрэгг – испорченная, невежественная, пустая, аморальная, поразительно эгоистичная особа, продукт стремительно развивающейся американской глубинки; ей дали имя по названию бигуди, которые выпускают на фабрике ее деда. Уортон работала над романом в те годы, когда готовилась оставить Соединенные Штаты навсегда, и эта гротескно злая карикатура на страну – и красное лицо распутного миллионера Ван Дегена, и глупые претензии художника Поппла, рисовавшего портреты знаменитостей, и предосудительно-ничтожные обычаи старого Нью-Йорка, и пустая погоня нуворишей за удовольствиями, и молчаливое попустительство продажных деловых и политических кругов – читается как подборка аргументов в поддержку позиции автора. Уортон словно пытается убедить саму себя, что ей не место в стране, способной породить и возвеличить такое создание, как Ундина Спрэгг.

Однако же историю Ундины следует прочесть непременно. «Обычай страны» – первый роман, в котором изображена абсолютно современная Америка, какой мы ее знаем; это первая художественная попытка осмыслить культуру, которую не удивило бы ни семейство Кардашьян, ни Твиттер, ни телеканал «Фокс Ньюс». «Бэббит» Льюиса и «Гэтсби» Фицджеральда не только прямые ее наследники, но и в некотором смысле даже менее современны. Господствующий ныне симбиоз денег, СМИ и известности появляется в первой же главе романа – в виде газетных вырезок, которые носит с собой повсюду миссис Хини (массажистка Ундины и первая ее наставница в светских вопросах): эти-то вырезки становятся лейтмотивом, неизменным мерилом успеха Ундины. Как бы та ни была невежественна, но все же соображает, что нужно репортерам, и на диво искусно манипулирует прессой. Кстати, Уортон предугадала еще две приметы современного американского общества: то, что деньги стирают любые социальные различия, и гедонистический конвейер материализма. В мире Ундины можно купить все что угодно, но этого всегда будет мало.

Однако самый на удивление современный мотив романа – это все же развод. «Обычай страны», безусловно, далеко не первая книга, в которой браки распадаются, однако первая в западном каноне, представившая развод как серийное явление и тем самым возвестившая гибель «брачного сюжета», питавшего бесчисленные произведения прошлого. Риск выбрать в мужья не того, некогда высокий, ныне стремится к нулю: ведь развод способен исправить – и исправляет, судя по Ундине, – любые ошибки. Теперь их цена в основном измеряется в деньгах. И Уортон, в пору работы над книгой, несомненно, понимавшая, что и в ее случае развода не избежать, снова не довольствуется полумерами. Роман изобилует разводами: такое ощущение, что он именно об этом. И если «Обитель радости», история непоправимых ошибок, оканчивается тем, что слабое пламя жизни Лили угасает, то «Обычай страны», рассказ об ошибках, не имеющих сколь-нибудь продолжительных последствий для тех, кто их совершил, оканчивается прямо-таки карикатурным описанием того, как Ундина выходит замуж за мужчину, который вот-вот станет самым богатым человеком в Америке, но и этого ей тоже мало. Не нужно восхищаться Ундиной Спрэгг, чтобы восхищаться автором, с такой смелостью и любовью к форме создавшим столь несостоятельную героиню. Уортон раскрывает новомодную тему развода с тем же пылом, с каким Набоков в «Лолите» описывал педофилию.

Ундина – крайнее воплощение неприятного человека, которому неожиданно для самого себя сочувствуешь, проникаясь силой его желания. Спрэгг до смешного неуязвима, точно какой-нибудь Вайл И. Койот[16]. Интерес, который вызывают у меня ее успехи – ее койотоподобное выживание даже после самых сокрушительных ударов, наносимых разводами по ее положению в обществе, – сродни любопытству, с которым следишь, как один паук в банке побеждает прочих пауков, и все же я до сих пор, перечитывая книгу, поневоле проникаюсь симпатией к ее борьбе. А второстепенные персонажи, которым, по идее, я мог бы сочувствовать (ее отцу, второму и третьему мужу), вдруг каким-то странным образом оказываются в моих глазах недостойными сострадания. Эти мужчины вызывают у меня разочарование и досаду, поскольку тормозят процесс, за который я болею душой. Их нравственные принципы, теоретически достойные восхищения, контрастируют с желаниями Ундины – и не в пользу первых. В этом смысле Ундина похожа на саму Уортон, муж которой не вынес ее витальности и успеха, а двое мужчин, которых она любила больше всех (Берри и Фуллертон), вряд ли были достойны ее любви – и это бросается в глаза, когда читаешь ее биографию. Единственная страсть, которая движет Ундиной – жить роскошно и беззаботно, – ничуть не похожа на изысканную любовь Уортон к искусству, заграничным путешествиям и серьезным беседам, однако в одном Ундина очень похожа на свою создательницу: она тоже держится особняком и изо всех сил старается использовать природные данные, чтобы пробиться в жизни.

И здесь кроется возможность куда глубже посочувствовать Уортон. Несмотря на все ее привилегии, несмотря на бурную социальную жизнь, она оставалась одиночкой, изгоем – то есть прирожденной писательницей. Неюная женщина, швырявшая на пол исписанные поутру страницы, и девочка, в четыре года впадавшая в некое подобие транса и в нем «сочинявшая» истории, – один и тот же человек. Ее с детства приучали думать о нарядах, внешности и положении в высшем свете, и лет до сорока она послушно играла усвоенную роль, но всегда оставалась девочкой, которая выдумывала истории. Эта-то девочка, своенравная, тоскующая пленница, мелькает на страницах лучших ее романов, бунтуя против условностей своего привилегированного мирка. И словно сознавая, что вряд ли вызовет у кого-то симпатию, Уортон сделала главными героинями этих романов женщин, которые совершенно не располагают к себе, после чего пустила в ход самое мощное оружие рассказчика – заразительность вымышленного желания, – которое заставляет нас им сочувствовать.

В самом щедро реализованном своем произведении, «Эпохе невинности» (1920), которое Уортон написала через много лет после романа с Фуллертоном и уже после того, как Великая война превратила предшествовавшие ей десятилетия в далекое прошлое, Уортон рассказала собственную историю куда откровеннее, чем прежде, расщепив себя на двух персонажей, мужчину и женщину, – отделив, так сказать, бороду от лилии. Главный герой, Ньюленд Арчер, олицетворяет происхождение Уортон: изгой-одиночка, он, тем не менее, плоть от плоти старого Нью-Йорка с его социальными нормами и, как бы ему ни хотелось обратного, идеально вписывается в степенный консервативный мир с его правилами и удобствами. Великая любовь Ньюленда, Эллен Оленска, – тот человек, которым Уортон стала: независимая эмигрантка, пережившая несчастный брак и крушение иллюзий, родившаяся в Нью-Йорке свободолюбивая европейка. Героев так тянет друг к другу, потому что они похожи настолько, насколько вообще могут быть похожи две части цельной личности. Так что в этом романе персонажам Уортон в кои-то веки сочувствовать легко. Они не совершают ошибок, их практически не заботят деньги. Эллен всего лишь красива и в беде, а Ньюленд всего лишь мечтает о ней, но, поскольку женат, не может ее получить.

Прелесть «Эпохи невинности» в том, что роман изображает судьбы героев в перспективе. Перенеся основные события в 1870-е годы, Уортон тем самым дает себе возможность в конце показать Ньюленда и Эллен в совершенно новом мире, где их былые испытания кажутся продуктом своего времени и среды. Роман становится историей не только о том, чего им получить не удалось – чего их лишили бонтонные козни старых нью-йоркских семейств, – но и о том, чего им удалось добиться. И значительные, душераздирающие слова о несбывшейся мечте Ньюленда произносит в романе не Эллен и не Ньюленд, но женщина, с которой он так и не развелся. Уортон, бесспорно, по ее же собственным словам, «устремляет ослепительный прожектор критического внимания» на социальные условности, изуродовавшие ее собственную молодость, – однако же и воспевает их. Она описывает их с такой точностью и полнотой, что они предстают в исторической перспективе тем, чем, по сути, и являются: общественными установлениями со своими достоинствами и недостатками. И тем самым лишает современного читателя незамысловатого удовольствия осудить устаревшие нормы. Зато в конце романа он обретает сострадание.

Десять правил романиста

1. Читатель – друг, а не противник и не зритель.

2. Художественная проза для ее автора – личная вылазка в область пугающего или неизвестного. В ином случае писать ее нет смысла, разве только для денег.

3. Никогда не используй затем как союз – для этого у нас есть и. Затем в роли союза – неудачная попытка ленивого или глухого к интонации автора решить проблему переизбытка и на странице.

4. Пиши от третьего лица, если только не услышишь по-настоящему особенный личный голос, заглушить который невозможно.

5. По мере того как информация становится бесплатной и общедоступной, ценность обширного исследования материала для романа падает.

6. Автобиографическая художественная литература в наичистейшем виде требует наичистейшего вымысла. Никто еще не написал ничего более автобиографического, чем Кафка в «Превращении».

7. Сидя увидишь больше, чем преследуя.

8. Трудно поверить, что с интернетом на рабочем месте можно писать хорошую художественную прозу.

9. Интересные глаголы редко бывают очень интересны.

10. Полюби, и только тогда получишь право на беспощадность.

Упущенное

Может, виновато снотворное, которое я принял всего-то несколькими часами ранее, или же сказалось ожидание в хвосте на вход в аэропорт Кеннеди, где я в течение пятидесяти минут наблюдал, как персонал «ДжетБлю» вознаграждает прочих путешественников за опоздание тем, что проводит в начало очереди, но с моей головой творилось что-то странное. Времени было шесть с четвертью, я стоял у стойки буфета и старательно опустошал внешний битком набитый карман своего рюкзака, пытаясь отыскать двадцать пять центов в дополнение к тем шести долларам, которые уже заплатил бариста за маффин и эспрессо. Мне казалось невероятно важным дать точную сумму – шесть с четвертью – хоть я и понимал: то, что мне это кажется важным, по меньшей мере странно.

И лишь после того, как я нашел-таки четвертак и сложил вещи обратно в карман рюкзака, я вспомнил, что нужно попросить у бариста чек; девушка к тому времени обслуживала следующего покупателя, молодого латиноамериканца. Я осознавал, что самое разумное – не записывать кофе с маффином в расходы, но теперь мне казалось невероятно важным получить этот чек. Я попросил бариста хотя бы выписать чек от руки, и латиноамериканец предложил мне свой. Я тепло его поблагодарил и отплатил ему за доброту тем, что ушел с его чемоданом.

Через десять минут, проверив электронную почту и просмотрев счет футбольных матчей, я опустил глаза и увидел стоявший у моих ног чемодан. Я недавно купил новый чемоданчик на колесиках «Викторинокс» шириной 52 см, а стоявший передо мной баул казался до странности огромным. К тому же это был не «Викторинокс».

Я со всех ног кинулся обратно к буфету и выяснил, что там никто сумку не забывал. Вспомнив, что так и не повесил на чемодан бирку с именем и адресом, и вообразив последствия своей ошибки – молодой латиноамериканец уже сел в самолет с моим багажом! Багажом без каких бы то ни было опознавательных знаков внутри и снаружи! – я оббежал несколько выходов на посадку и в конце концов очутился у информационной стойки. И обнаружил там молодого латиноамериканца, который общался с представительницей «ДжетБлю». Он был счастлив заполучить обратно свой баул. Но моего чемоданчика у него не оказалось.

– Давайте сперва сами попробуем его найти, а потом уж вызовем охрану, – предложила сотрудница авиакомпании. – Быть может, этот господин нечаянно увез куда-нибудь ваш чемодан и там его оставил.

Мне это показалось маловероятным. Наверняка чемодан мой уже увели, причем намеренно; интересно, подумал я, обойдусь ли я в поездке содержимым рюкзака. Я тащился по вестибюлю следом за сотрудницей «ДжетБлю», разглядывая чемодан за чемоданом, прикрепленные к своим законным владельцам, и чувствовал себя орнитологом-любителем, кому на глаза попадаются все возможные виды птиц, кроме того, который он отчаялся отыскать. Но потом мы подошли к следующему буфету, с худшей выпечкой, и я вспомнил, что стоял возле него и, борясь с туманом в голове, пытался сообразить, какой из маффинов отвечает моим требованиям. Возле маффинов, предоставленный самому себе и не замеченный никем из охраны за те двадцать минут, что он тут простоял, обнаружился мой чемоданчик.

Цель моей поездки была проста: за те семь дней, которыми я располагал, увидеть все эндемичные виды птиц на двух островах, одном Большом и одном Малом Антильском. Эндемичные островные виды (то есть такие, которые нигде больше не водятся) представляют особенный интерес для орнитологов-любителей, которые ведут списки встреченных птиц. Если на каком-то из островов мы так и не нашли те или иные виды, скорее всего, мы их больше никогда и не увидим, потому что, во-первых, на свете полным-полно других мест, где стоит побывать, прежде чем вернуться на этот остров, а во-вторых, многим эндемичным видам Карибского бассейна угрожает исчезновение, так что отыскать их будет все труднее и труднее. Имей я в запасе недели две, мог бы с полным основанием рассчитывать найти все двадцать восемь эндемичных видов Ямайки и четыре – Сент-Люсии. Но у меня была всего неделя, так что оставалось лишь положиться на удачу.

Вообще-то я не суеверен, однако же мне показалось, что я существенно истощил счет в банке кармы, отыскав потерявшийся в аэропорту чемодан; вдобавок я держусь того предрассудка, что если давать щедрые чаевые таксистам и гостиничному персоналу, то в поисках птиц мне обязательно повезет. Поэтому, замешкавшись и не оставив чаевых таксисту, доставившему меня из аэропорта Кингстона в горы Блу-Маунтинс, я расценил это как очередной дурной знак.

Хозяйка пансиона, в котором я остановился, Сьюзи Бербери, забрала меня на джипе и отвезла по ужасной дороге к себе на кофейную ферму. До недавнего времени восемьдесят процентов кофе, который выращивают на Ямайке в районе Блу-Маунтинс, экспортировали в Японию, но после аварии на Фукусиме спрос на кофе резко сократился. Местные же производители кофе покупают у фермеров лишь половину от того, что прежде продавали японцам – или платят полцены. Так что теперь Сьюзи с мужем зарабатывают на туристах, причем орнитологи-любители составляют целую треть их гостей: желание полюбоваться карибскими эндемиками не так переменчиво, как рынок кофе.

Сьюзи накормила меня кишем, напоила лимонадом из красного щавеля и отправила искать птиц. Представительница первого эндемичного вида, ямайская сахарная танагра, попалась мне у самой фермы, возле дороги, – красивая серо-синяя птица с оранжевым пятнышком на шейке; я полюбовался на нее в бинокль, но радость находки, бесспорно, была обусловлена игрой в цифры, которой я увлекся: один эндемичный вид увидел, осталось еще двадцать семь. Впоследствии мне не раз попадались сахарные танагры, но для меня они уже мало что значили: я ведь искал не их. Разумеется, приятно прогуливаться там, где полным-полно самых разных птиц. Ты словно переносишься в прошлое, когда природа была в большей степени нетронутой, не раздробленной, не истощенной: птицы – самый наглядный показатель здоровья экосистемы. Увлечение орнитологией приятно и полезно еще и тем, что приводит тебя в такие уголки, куда большинство туристов никогда не заглянет. Это туризм иного рода, в котором вуайеризм уроженца страны первого мира оправдывает навязчивое стремление включить тот или иной вид в список – и сам оправдывается этим стремлением.

Если нанять гида-орнитолога из местных, как сделал я, вы познакомитесь с людьми, которые, к счастью, не разделяют безразличного или откровенно-враждебного отношения своих соотечественников к природе. Гида, сопровождавшего меня в первое утро, звали Линдон Джонсон («Второе имя у меня не на букву „Б“»[17], пояснил он), тридцатипятилетнего сотрудника Департамента лесного хозяйства Ямайки. Выехали мы затемно (поскольку дороги там, как правило, скверные) и забрались высоко в горы, где уцелевшие участки естественного леса перемежаются кофейными фермами и прочими промыслами. За считаные часы Линдон Джонсон нашел мне двенадцать эндемиков. Был среди них и ямайский желтобрюхий тиранн – дивное название, под стать оперению, – и ямайский тоди, яркий зелено-золотисто-красный красавчик, которого здесь называют «раста-птицей», и маленький пестрый лесной певун в черно-белой габардиновой жилетке. Ямайские леса кишат его близкими родственниками: здесь водятся десятки самых разных, куда более ярких североамериканских перелетных птиц, чье присутствие превращает приверженность лесного певуна к одному-единственному острову в болезненное, совершенно необъяснимое пристрастие – ведь прочие-то улетают за тысячи миль, а в тропиках лишь зимуют.

Неподалеку от дороги Линдон также услышал голос одного из самых неуловимых ямайских эндемиков, ящеричной кукушки, и мы долго вглядывались в густую чащу в надежде хоть мельком увидеть птицу. Погода стояла прекрасная, нежаркая, и тишину нарушал лишь шум грузовиков со сборщиками плодов кофейного дерева. Зреющие ягоды краснели ниже на склонах с проложенными для горных велосипедов тропами, которым местный предприниматель дал названия типа «Шило в жопе». Когда стало ясно, что кукушка совершенно не стремится попасться нам на глаза, мы перебрались в другой лес, поближе к ферме Лайм-Три, и у меня появилось дурное предчувствие, что кукушку мы так и не увидим. Это как в футболе: когда игра идет на время и в самом начале ты пропустил гол, то потом весь матч будешь из-за этого переживать, – вот так и пропущенные в самом начале основные эндемики не дают покоя.

К двум часам дня, когда солнце уже припекало так сильно, что птицы попрятались, я успел увидать восемнадцать эндемиков – так много, что даже принялся перебирать их в уме, привязывая к месту, где увидел. Мой приятель Тодд Ньюберри, автор книги «Завзятый орнитолог» (The Ardent Birder), убежден, что вносить в список следует лишь запомнившиеся виды: если в списке попадется птица, с которой не связано никакого воспоминания, ее нужно вычеркнуть. Я-то не настолько категоричен (если в моем списке из поездки по Эквадору указано, что я видел краснобрюхую танагру, значит, я ее точно видел, Бог мне свидетель), но все же, как и Тодд, считаю, что наблюдение за птицами следует воспринимать как возможность получше узнать место, куда приехал, а не просто упражнение «сделай пометку в списке». Цифры здесь важны ровно настолько, насколько вообще важен счет в любой игре, – как некая абстрактная цель, дабы подстегнуть себя заняться делом, подчас сопряженным с неудобствами: проснуться в половину пятого утра, стоять как вкопанный, пока ноги не заболят, отбиваться от клещей и комаров – словом, терпеть все то, на что без четкой цели сроду не согласишься.

Я полагал, что шансы на победу у меня велики: оставалось еще целых три дня и всего-то десять эндемиков. Но раньше времени почивать на лаврах – большая ошибка. Следующее утро выдалось прекрасным, нежарким, и при всем этом за первые пять часов поисков мы с Линдоном не нашли в лесах Блу-Маунтинс ни одного нового эндемика. И лишь в одиннадцать Линдон каким-то чудом углядел черного ямайского бекарда в густой листве, где, как мне казалось, вообще не было птиц. А чуть поодаль заметил в переплетении лиан и эпифитов еще одну черную птицу. И хотя разглядеть ее целиком мне так и не удалось, однако отдельные части я рассмотрел неплохо и уверил себя, что видел ямайского кассика, редчайший островной эндемик. Водится он только в глухих естественных лесах, которые ныне встречаются едва ли не реже самого кассика. Мне было его жаль, и все-таки я порадовался – эгоистично, как орнитолог-любитель, – что включил в список самый редкий вид здешних птиц. Оставалось еще восемь из двадцати восьми – и всего один день.

В гостиничке на северо-восточной оконечности острова я поужинал со следующим гидом, Рикардо Миллером, чиновником местной государственной организации по охране птиц и президентом Национального клуба любителей птиц Ямайки. Рикардо симпатичный, смышленый, в очках. Рос в бедной семье, мечтал стать летчиком. Поступил в Объединенный кадетский корпус Ямайки, в пятнадцать лет получил одну из двух ежегодных стипендий на обучение летному делу (на одномоторной «Сессне-150»). Затем пытался поступить в училище ВВС: письменный экзамен сдал на отлично, а вот медкомиссию не прошел – сколиоз. План «Б» был пойти в математики, однако это показалось ему непрактичным, и Рикардо привел в действие план «В»: выучился на эколога.

– Мне всегда нравилось находиться на открытом воздухе, – пояснил он мне, – к тому же я видел, что пляжи застраивают отелями. А там, где я ребенком продирался сквозь буш, давным-давно нет никакого буша. Вот я и подумал, что такими темпами стране обязательно понадобятся экологи.

– А ваши родители не были против?

– Были, конечно. Они хотели, чтобы я стал врачом или еще кем-нибудь в этом роде.

Одна из трудностей с охраной птиц на Ямайке заключается в отсутствии профильного образования. Некоторые НКО что-то в этом смысле делают, однако денег на то, чтобы познакомить основную массу школьников с природным наследием страны, все равно не хватает; герпетолог и орнитолог-любитель из университета, некогда приобщавший к орнитологии студентов вроде Рикардо, не так давно скончался. Поэтому птицами на Ямайке сейчас занимаются исключительно иностранцы, а тридцатилетний Рикардо – самый молодой активный член клуба любителей птиц.

Однако существуют и более серьезные проблемы с защитой окружающей среды на Ямайке – демографические, культурные, экономические.

– У меня такое чувство, что наше население растет не по дням, а по часам, – признался Рикардо. – А это значит, что экология неизбежно страдает. Я был уверен, что нас где-то два миллиона, но недавно узнал, что три. Как-то уж очень все быстро.

– Я слышал, что даже не три, а три с половиной миллиона, – ответил я.

– Вот видите! Не по дням, а по часам!

По словам Рикардо, ямайцы брезгуют живой природой.

– Терпеть не могут пресмыкающихся и прочих гадов, – сказал Рикардо. – Увидят змею – тут же забьют насмерть. Если случится заметить в доме геккона, они обливают его спреем от насекомых. А крокодилов считают людоедами. – Вдобавок Рикардо уверен, что недавний наплыв китайских дельцов изменил привычки ямайцев в худшую сторону. – Раньше на Ямайке крокодилов просто убивали, – пояснил он, – теперь же едят. Моя знакомая, биолог, изучала один водоемчик, который заполняется в прилив. Как-то раз пришла туда, смотрит – а там китаец с ножиком, подбирает с камней моллюсков и ест. Так она даже расплакалась: пришлось искать другой водоем.

Я обмолвился, что в тех государствах Южной Америки, где преобладает коренное население, природоохранная деятельность поставлена лучше, чем там, где большинство жителей – иммигранты, и Рикардо согласился, что Ямайка в этом смысле похожа на Чили.

– Ямайцев привезли сюда в качестве рабов, – сказал он. – И связь с природой они, похоже, утратили где-то на Среднем пути[18]. Любят легкую наживу. За пойманного попугая тебе не дадут и сотни американских долларов. Если же оставить его в лесу и привозить туристов на него посмотреть, выручишь гораздо больше. Но браконьеры этого не понимают: им проще срубить дерево, чтобы добраться до гнезда, что, разумеется, самым негативным образом сказывается на популяции попугаев, потому что те обитают в старых лесах с естественными гнездовьями. То же и с морскими черепахами: к чему убивать самку, которая приплыла, чтобы отложить сотни яиц? То же с омарами: зачем убивать икряную самку?

В обязанности Рикардо входит работа с местными охотниками, которым в конце лета разрешено добыть ограниченное количество голубей и горлиц четырех обитающих на острове видов. Обычно охотники – естественные помощники экологов, но и тут Ямайку преследуют призраки прошлого.

– Ямайцы относятся к охоте свысока, – пояснил Рикардо, – поскольку колонисты оставили нам охотничью культуру людей богатых, имеющих дорогое оружие; бедные же их ненавидели. Местные считают, что правительство поощряет охоту, при том что запрещает простым людям держать птиц в клетках – то есть опять-таки притесняет бедняков.

Лучший способ преодолеть экономические препятствия для охраны природы – экотуризм. Управление туризма активно продвигает Ямайку среди орнитологов-любителей, возит турагентства в ознакомительные поездки, однако для того, чтобы создать серьезную экотуристическую инфраструктуру, необходимы солидные средства, а без инфраструктуры экотуризм не принесет большой прибыли. Поэтому правительство продолжает настаивать на том, что нужно строить мегаотели по системе «все включено», поскольку те обеспечат работой не горстку, а сотни человек.

– Бо́льшую часть времени эти отели пустуют, – рассказал Рикардо, – и если открывается новый, значит, у старого дела пойдут хуже. Я так думаю, что разрешение на строительство новых гостиниц нужно выдавать, только если сто процентов старых сто процентов времени заняты на сто процентов.

Я спросил у Рикардо, ведет ли он список птиц.

– Веду, – смущенно улыбнулся он. – Не буду врать. У меня в нем где-то сто восемьдесят восемь видов.

– То есть примерно сто восемьдесят восемь.

Тут он со смехом рассказал, как в сентябре, прогуливаясь рано утром по берегу, обнаружил обессилевшую перелетную птицу. Улететь она не могла, и он сфотографировал ее мобильным телефоном. А потом, уже дома, с помощью друзей определил, что это сероголовый масковый певун.

– Так что, может, уже и сто восемьдесят девять, – подытожил Рикардо.

На следующее утро в половине шестого я вышел в фойе гостиницы, но Рикардо не обнаружил и решил было, что он оказался менее обязательным, чем я сперва подумал. Тут он выбежал из темноты на подъездную дорожку и сообщил, что слышал ямайскую совку, которая порхнула на дерево. Я бросился за фонариком. Мы посветили в листву, но так и не увидели характерное отражение луча в совиных глазах, однако потом птица взлетела, и, прежде чем скрылась, я успел ее рассмотреть в бинокль в свете фонарика, так что по размеру, светло-коричневому оперению и характерному совообразному облику определил, кто это был.

Мы направились на Экклсдаун-роуд, полоску асфальтированной дороги, которая вьется по лесистым предгорьям Джон-Кроу-Маунтинс. («Джон Кроу» – местное название грифа-индейки, сутулой краснолицей птицы с черным оперением; говорят, грифа прозвали так в честь священника по имени Джон, сутулого, с обгоревшим докрасна лицом, в длинной черной сутане, который некогда бродил по этим краям, надеясь обратить туземцев в христианство.) Между ливнями мы с Рикардо прошли несколько миль и видели два эндемичных ямайских вида попугая, три огромных каштановобрюхих пиайи, стайку ямайских воронов (которых здесь за характерный голос называют «вороны-бормотуны»), а на самой верхушке дерева мелькнули малиновые штанишки колибри – так называемой «колибри-манго».

Больше всего нам хотелось отыскать широкохохлого земляного голубя, скрытного наземного обитателя, которого ямайцы окрестили «горным ведьмаком». Этот вид, почти такой же редкий, как черные дрозды, находится под угрозой из-за уничтожения среды его обитания; кроме того, на этих голубей охотятся завезенные на остров мангусты. Наконец Рикардо услышал голубиный голос, а я мельком успел заметить, как птица порхнула над самой дорогой. Не успели мы прибыть на место, где только что пролетел голубь, как идиллическую тишину Экклсдаун-роуд нарушило появление автомобиля, одного из первых, которые попадались нам все утро; водитель несколько раз надавил на клаксон. С другой стороны показались двое мужчин – один с мощной цепной пилой, второй с канистрой бензина. И практически моментально в зарослях ниже по склону взвыла пила, а вскоре и затрещало падающее дерево. Возможно, широкохохлый земляной голубь нам все равно не попался бы на глаза, но этот случай наглядно продемонстрировал, как обстоят дела с охраной природы в бедной стране с плотным населением. Несмотря на то что земля, на которой мы находились, принадлежала государству, бо́льшую ее часть сдали в долгосрочную аренду частным лицам; у департамента лесного хозяйства просто не хватает ресурсов для сколь-нибудь успешной борьбы с незаконной вырубкой. Так что горные ведьмаки продолжают исчезать.

К тому времени, когда Рикардо уехал в Кингстон, в моем списке не хватало всего двух эндемиков: я упустил широкохохлого земляного голубя и ящеричной кукушки. На следующее утро я встал рано и снова отправился на Экклсдаун-роуд, но лил дождь, причем все сильнее и сильнее, так что ничего нового до отъезда в аэропорт я не увидел. Меня так и подмывало включить обеих птиц в список – в конце концов, я слышал крик кукушки и мельком видел голубя, – но, следуя правилам игры, я все же решил, что охватил все ямайские эндемики, кроме двух. Обычно в таких случаях утешают себя примерно так: «Ну что ж, зато будет повод вернуться на Ямайку», но я отдавал себе отчет, что в следующую поездку на Карибы выберу острова, где обитает больше видов, которые мне еще не попадались. Наблюдение за птицами привлекает еще и потому, что неудачи неизбежны: ведь всех птиц на планете увидеть невозможно; игры же, в которых обеспечена победа, не стоят внимания. Так что я, скорее всего, уже никогда не увижу ни широкохохлого земляного голубя, ни ящеричную кукушку.

В аэропорту Сент-Люсии меня встретил пожарный на пенсии, Олсон Питер; по пути из Кастри в гостиницу под названием «Райский мир» на Атлантическом побережье острова он показал мне несколько пожарных депо. Памятуя об ошибке, совершенной на Ямайке, я вручил Питеру двадцать долларов чаевых и удивился, когда тот скривился, пряча их в карман. Хозяйка гостиницы, Лоррейн Ройалл, объяснила, что нужно было дать ему пятьдесят долларов, поскольку проезд из аэропорта до гостиницы не был заранее оплачен, как я решил по ямайскому опыту. Она пообещала, что потом вернет Питеру деньги, но я усмотрел в этом своем новом промахе недобрый знак.

Наутро я встретился с гидом по имени Мелвин, который материализовался из рассветных сумерек, точно джинн, в облаке конопляного дыма, пока я завтракал на заднем крыльце гостиницы. Мелвин был в резиновых сапогах, закатанных джинсах, длинной футболке в сеточку и вязаной шапке. От гостиницы Лоррейн он провел меня через банановую ферму к одиноко растущему азиатскому декоративному деревцу, pommier d’amour, усыпанному ярко-розовыми цветами и колибри. Стоя на толстом розовом ковре перед деревцем, я и без бинокля видел птиц. Затем мы с Мелвином поехали к основной дороге вдоль побережья и оставили машину у просеки в «сухом» лесу, который можно было назвать сухим лишь по сравнению с высокогорным дождевым. Мелвин приложил большой палец к губам, ритмично запищал, и ему тут же ответила парочка белогрудых пищуховых пересмешников. Они с любопытством понаблюдали за нами с ближайшего дерева, убедились, что мы не птицы, и скрылись из глаз. Пересмешники, как следует из названия, существа хитрые и энергичные, и мне было жаль, что они так быстро улетели.

Определение видов – категорий, на основе которых орнитологи и составляют свои списки, – предмет нескончаемых научных споров. Разделить мир птиц на виды с латинскими наименованиями – значит навязать до известной степени произвольную классификацию подвижной и невероятно сложной системе генов, гибридизации и эволюции. Многие карибские эндемики как две капли воды похожи на гораздо более распространенные материковые виды, и все же в островной изоляции они эволюционировали, а потому и голоса у них хоть чуть-чуть, да другие, а также оперение, строение и повадки. (Я бы, например, в жизни не отличил воронов с Ямайки от воронов за моим окном на Манхэттене.) Союз орнитологов вечно проверяет и перепроверяет официальную классификацию, смешивая разные виды в один или разделяя один вид на два или несколько новых. Из-за таких разделений порой возникает то, что любители птиц называют «диванными видами»: ты получаешь новую птицу в список, не вставая с дивана. Это как все время пересматривать определения филд-гола и тачдауна, меняя результаты уже сыгранных матчей.

Впрочем, белогрудый пищуховый пересмешник – вовсе не какой-то неопределенный вид. Его не перепутаешь ни с кем: темная спинка, ослепительно-белая грудка. Некогда эти птицы в изобилии водились и на Мартинике, и на Сент-Люсии, но с ухудшением условий обитания существенно сократилось и количество птиц. Сейчас их на Мартинике осталось от силы сотни две и что-то около тысячи на Сент-Люсии, на небольших участках сухого леса на Атлантическом побережье. Семь лет назад владельцы земельного надела площадью 554 акра, расположенного в самом сердце ареала обитания пересмешников, принялись расчищать землю под курортный комплекс с неудачным (как сочли бы пересмешники) названием «Le Paradis», то есть рай. Потом у застройщиков начались финансовые проблемы, однако к тому времени они уже отпугнули бо́льшую часть пересмешников, которые и без того находятся под угрозой исчезновения: успели сделать поле для гольфа и начали строить несколько огромных гостиниц. Разрушающиеся недострои, похожие на руины какой-то давней войны, по сей день видны с главной дороги: в них скапливается дождевая вода.

Когда я возвращался в Нью-Йорк, наш самолет пролетел над этим «парадизом», и я полюбовался полем для гольфа, зарастающим густым кустарником – отличное место для многих птиц, но не для пересмешников: им все-таки нужен лес. Признаться, застройщиков мне было ничуть не жаль. Капитан, обращаясь к пассажирам, все поминал с досадой «рай», который мы покидаем, а когда мы приземлились в Нью-Йорке, первым же делом сказал: «С возвращением в реальный мир». Я же подумал, что пилот все видит с точностью до наоборот. Даже во время сильнейшего финансового кризиса американцы купаются в сказочной роскоши, которая большинству обитателей Вест-Индии недоступна, и, несмотря на сильную политическую оппозицию, мы заботимся о том, чтобы наш собственный вымирающий вид если не процветал, то все-таки и не знал крайней нужды. Реальный же мир, с его нездоровым приростом численности населения и избытком объектов туристического комплекса, расположен гораздо южнее.

Гидом орнитологов-любителей Мелвин стал ради приработка: основное его занятие – поиск и изучение растений для департамента лесного хозяйства Сент-Люсии. Он держался очень любезно, с ловкостью обнаруживал птиц в густой листве и выманивал из укрытия, чтобы можно было их рассмотреть – мы полюбовались чудесной здешней славкой и многочисленными прочими эндемиками Малых Антильских островов, в том числе и серым пищуховым пересмешником, – однако гид частенько путался в названиях, поэтому я решил, что во второй день на Сент-Люсии будет неплохо поискать оставшиеся три эндемика с профессиональным орнитологом, которого посоветовала Лоррейн. Загвоздка в том, добавила она, что этот гид – адвентист седьмого дня и, поскольку сегодня суббота, не отвечает на ее сообщения; возможно, вообще откликнется только завтра.

Ближе к вечеру, когда стало попрохладнее, я отправился в парк Де Картье, чтобы отыскать еще эндемик-другой. Несколько дорог неожиданно обрывались из-за оползней после урагана Томас, я поехал искать объезд и окончательно сбился с пути, однако все-таки умудрился добраться до парка за сорок пять минут до заката. Помчался с биноклем по тропе, то и дело останавливаясь на просеках, чтобы присмотреться и прислушаться, однако в дождевом лесу, пусть и отменно сохранном, казалось, не было ни одной птицы. Наконец я вспомнил основное правило орнитолога-любителя: «Лучшие птицы – всегда у парковки», поспешил обратно к машине, заслышал крики попугаев, возвращавшихся в гнезда, – и, разумеется, в полутьме заметил на парковке пролетавшего сент-люсийского попугая, причем даже умудрился хорошенько его разглядеть.

На ужин я отправился в один из близлежащих ресторанчиков, где подавали крепкое спиртное, а не только пиво. За столиком на веранде обнаружился разговорчивый британец по имени Найджел, две молодые британки и, к моему удивлению, орнитолог-адвентист. Оказалось, что Найджел – продюсер фильмов о природе с канала Discovery и на следующий день адвентист ведет его смотреть на птиц. Найджел предложил мне пойти с ними, но мы с ним нацелились на разные виды, к тому же меня взяла досада, что адвентист не ответил на сообщения Лоррейн и не проводит субботу дома, как того требует его вера. Я сел за соседний стол и слушал, как Найджел пичкает девиц историями о виденных им чудесных птицах Малых Антильских островов. Адвентист подошел, извинился и объяснил: он-де думал, что я приеду только через неделю. Я ответил, мол, ничего страшного.

Когда я вернулся в «Райский мир», Лоррейн сообщила, что ей только что звонил адвентист.

– И сразу же заявил, что это не его вина. А чья еще-то? Я же ему прислала даты в сообщении, он их сам себе куда-то там переписал!

Я ответил: наверное, адвентист просто решил, что продюсер с Discovery Channel заплатит больше.

– Я об этом как-то не подумала, – призналась Лоррейн.

Я уверил ее, что вполне доволен Мелвином.

На следующее утро мы снова поехали в парк Де Картье, наткнулись там на адвентиста с Найджелом и согласились отправиться вместе с ними на поиски. Адвентист показался мне довольно милым и в птицах разбирался отлично; навьючивший же на себя телескоп и треногу Найджел доказал, что явно не дилетант и не случайный зевака, а настоящий заядлый орнитолог, влюбленный в птиц по уши. Я обмолвился Мелвину, что накануне вечером Найджел произвел на меня не самое благоприятное впечатление, когда пил и рисовался перед девицами. На это Мелвин сочувственно кивнул: «Это все от волнения». В телескоп Найджела мы самым превосходным образом разглядели сидевших на ветках сент-люсийских попугаев, обладавших лучшими отличительными чертами своего вида: общительностью, радужным оперением, роскошными узорами на голове и плечах, выразительными смышлеными глазами. Удовольствие, с которым Найджел за ними наблюдал, совершенно реабилитировало его в моем мнении.

Дождь усилился, и, как ни старались адвентист с Мелвином, им не удалось выманить птиц, которые явно не желали покидать укрытие. Я упустил и сент-люсийского цветного трупиала, и черного зяблика; мы с Мелвином вернулись на побережье. Там, в месте обитания пересмешников, Мелвин настойчивым писком выманил к нам самку черного зяблика. Тут мы услышали, что Найджел и адвентист с треском продираются сквозь кусты чуть выше по склону, вскарабкались по грязной тропинке к ним и увидели Найджела по грудь в траве – и это при том, что на Сент-Люсии, как меня не раз предупреждали, кишат ядовитые ямкоголовые гадюки. Найджел оглянулся через плечо и послал мне безумную улыбку – как родственной душе, адвентист же сообщил, что им пока так и не удалось хорошенько рассмотреть белогрудого пищухового пересмешника – только раз видели, и то мельком. Я умолчал, что мы с Мелвином накануне за какие-нибудь полминуты увидели аж двух.

Днем я снова попытался найти в парке Де Картье трупиала, но погода выдалась дождливая и туманная. К ночи я совершенно выбился из сил из-за тщетных поисков и из-за того, что каждое утро просыпался в пять часов, но все-таки дал себе слово назавтра встать затемно и попробовать еще раз. Однако утром мне не захотелось вылезать из-под одеяла. Главное в играх – не задумываться о причинах, по которым вы в них участвуете. В основе всего – зияющая пустота, ближайшая родственница небытия, притаившегося под поверхностью нашего хлопотливого существования. Два ямайских эндемика я уже упустил – какая разница, упущу ли я еще и сент-люсийский? Какая вообще разница, видел я тех птиц или нет?

За поздний подъем меня вознаградил ливень, продолжавшийся с восьми до девяти утра, – я все равно не увидел бы трупиала, вдобавок обрадовался случаю разобрать электронную почту. Однако, когда я отвечал на письма, вышло солнце. Я вдруг подумал, что до отъезда в аэропорт еще несколько часов и я успею увидеть немало птиц, так что в спешке собрал вещи и сорвался в сухой лес, который накануне показал мне Мелвин. Утренний дождь распугал всех птиц, и они только-только оживали. Как же я рад был их видеть! Я нашел новую птицу из списка – белобрюхую элению, которая якобы «широко распространена» на Сент-Люсии, но мне до сих пор не попадалась на глаза – однако с неменьшим удовольствием понаблюдал за уже знакомыми мухоловками и снегирями. Я встретил их впервые всего лишь два дня назад, но мне уже казалось, будто мы с ними старые друзья.

Дальше по побережью, неподалеку от маяка во Вье-Форе, я наблюдал за парой фрегатов, которые не то дрались, не то любезничали в воздухе, прямо у меня над головой. Я видел синее небо, синий океан, зеленые леса. Фаэтона, медленно кружившего над водой. Порхающих всюду колибри. Еще немного, и мне пора было ехать в аэропорт, но я медленно шел по дороге, все так же надеясь наверстать упущенное и отыскать сент-люсийского трупиала – все так же тщетно.

Завсегдатаи

(о фотографиях Сары Столфы)

Джорджия Расселл, фото Сары Столфы [19]

С первого взгляда мне эти снимки не понравились. Напомнили о кое-каких неудачах, которые хотелось бы забыть – например, о том, что я так и не прижился в Филадельфии. Я провел в Филадельфии худший год жизни, причем нельзя сказать, что понял это лишь потом: я уже тогда сознавал, что это мой худший год. С некоторыми субъектами Филадельфия не церемонится: льстить нашему самолюбию не в ее правилах. В этом смысле она отличается от прочих больших рабочих городов Северо-восточного коридора[20], Бостона и Балтимора, мощное ощущение самости которых каждое следующее поколение с гордостью воплощает. За год в Балтиморе снимают больше сериалов, а в Бостоне – кинофильмов, чем в Филадельфии за десять лет. Не считая нарезки кадров с пустыми унылыми улицами в начале фильма под монотонное пение Спрингстина, в «Филадельфии» Джонатана Демми не было ничего филадельфийского. Филли вся про отсутствие, про нехватку, про незаполненные места. В качестве идеи она так никогда полностью и не воплотилась. Даже из самых глухих бруклинских трущоб можно разглядеть очертания Манхэттена и почувствовать себя защищенным – защищенным от нахлынувших чувств, защищенным важностью Нью-Йорка. Вид же на центр города из Кенсингтона или Пойнт-Бриза[21] – лишь напоминание о том, что бежать-то, в сущности, некуда: там ничуть не лучше; этот вид наводит на мысли о сумеречных платформах пригородных поездов, пространных офисах, пещерном холоде ратуши и расколотом, замолчавшем навеки Колоколе Свободы.

Впрочем, за последние годы город все же несколько изменился к лучшему. В середине девяностых выйти за порог означало подвергнуться нападению одиночества и той особенной красоты, которая ему сродни. Эстетический опыт, незамутненный крепкой идентичностью. Столь чистая красота, что от нее физически больно. В той Филадельфии, что я знал, и правда не было почти ни капли уродства. Вся она – с ее прихваченными инеем травянистыми просторами Логан-Сёркл, заброшенными промзонами, заводами, дожидавшимися очереди на снос, пластмассовой вывеской бензоколонки на Вашингтон-стрит, призраком Норт-Стейшн, убогими торговцами сувенирами с Саут-стрит, нефтеперегонными заводами и канализационными очистными сооружениями, запах которых первым приветствовал въезжавших в город со стороны удобно, но все ж далековато расположенного аэропорта – существовала в блаженном уединении, в конце столетия промышленного упадка и уменьшения населения, и настаивала на том, чтобы ее рассматривали как нечто особенное. Даже районы, вызывавшие особенную гордость местного турбюро – Музей искусств, Риттенхаус-сквер, – оказывались заложниками обширных небес и дурной погоды, летнего марева и на удивление кусачих зимних ветров, к тому же соседствовали с кошмарным Делавэром, а потому были одиноки.

Разумеется, в Филадельфии живет множество людей. И все же плотность ее населения по городским меркам невелика. Когда вы встречаете человека в Нью-Йорке, вы видите ньюйоркца, одного из многих и многих. У всех ньюйоркцев есть как минимум одна общая черта – то, что они в Нью-Йорке. В Филадельфии же вы видите индивидуума. Вы видите лицо вне окружения похожих лиц, которые дали бы возможность обобщить. История этого лица вам неизвестна, но вы догадываетесь, что она непременно должна быть, и у вас достаточно времени, чтобы впечатать это лицо в свою память, пока не придет ваш автобус или на малолюдных улицах Маунт-Эйри не замаячит новое лицо. Филадельфия – город, приспособленный для самой чистой, фундаментальной формы короткого рассказа, той, в которой упражнялись Чехов, Тревор, Уэлти, писатели, чьи запасы эмпатии и любопытства бесконечны, как бесконечная уникальность жизни простого человека. На улицах Филадельфии меня постоянно угнетало сознание гениальности и величия этих писателей, и я мечтал, чтобы мне хватило духу проникнуть воображением в истории обычных людей, чьи манящие облики меня окружали. Меня удручала нехватка смелости, любопытства – или же братской любви.

Рассматривая сорок портретов обычных жителей Филадельфии, я заново пережил это чувство личной несостоятельности. Среди «Завсегдатаев» Столфы нет неприглядных лиц. По сути, там нет лиц, которые не были бы поразительно красивы. Фотографии Столфы обладают качеством, свойственным и городу, в котором они сделаны: они лишают смысла само понятие неприглядности. Или, точнее, напоминают нам, из каких, по сути, второстепенных, прикладных вещей складываются наши представления о красоте. Филадельфия безобразна лишь в том смысле, что не трудится соответствовать желаниям наблюдателя и не стремится заслужить его одобрение. Вот почему прекрасный отель сети «Фор сизонс», выстроенный на некогда диком берегу, кажется мне уродливым, равно как и хаотично разросшиеся пригородные поселки с «домами мечты», и красивые лица из телевизора, проповедующие одиозные политические взгляды. В природе же, напротив, ни одно животное или растение не безобразно само по себе – разве только мы посмотрим на него с неприязнью. Магия хороших фотопортретов, таких, как у Столфы, заключается в том, чтобы создать рамку для человеческого существа, лишить его привычных связей, дабы избежать наших обыденных эстетических суждений, и вернуть объекты в природный мир, в котором все интересно, все вызывает удивление и симпатию, все достойно пристального повторного рассмотрения. Словом, Столфа – классический автор фоторассказов.

Вдобавок она очень рок-н-ролльная. Рок в лучшем смысле этого слова черпает подлинность в погружении в обычное. На первый взгляд тот факт, что рок – более чем какая-либо другая форма искусства – заботится о подлинности и опасается, что не сумеет ее достичь, может показаться парадоксом, учитывая, что именно эта форма искусства доступнее всего обычным людям. (Чтобы сочинять рок, достаточно уметь петь и/или брать простейшие аккорды; для второго требуется и вовсе малость – две функционирующие руки, двузначный IQ да несколько месяцев репетиций.) Проблема в том, что, стоит группе хоть сколько-нибудь прославиться, как появляется ощущение, будто опыт и успех – предательство того самого, из чего, собственно, и складывается величие рок-музыки: ее демократичной доступности. Бо́льшая часть музыкальной культуры мейнстрима не жалеет усилий для сочинения искусной коммерческой лжи, дабы скрыть эту проблему. (Мой любимый пример подобного словотворчества звучит так, словно его сочинил рекламный агент Дженнифер Лопес; в этих строчках читается недвусмысленное стремление создать желаемый образ: «Не ведись на то, что мне платят бабло // Я все та же, все та же простая Джей-Ло».) Куда больше мне импонирует отношение к славе в инди-роке: здесь участники группы сознательно остаются обычными людьми, которые играют обычную музыку. The Delta 72, группа, в которой Столфа играла, а днем подрабатывала в баре, где и сделала эти снимки, выпустила первый свой сингл на лейблах Dischord Records и Kill Rock Stars (второй, кстати, охотно в шутку переставляет слова в названии – Stars Kill Rock, Rock Stars Kill). И решение The Delta 72 перебраться из Вашингтона, города, снискавшего какую-никакую скандальную славу в качестве места рождения хардкор-панка, в умеренную, ничем не примечательную, а потому и безупречно подлинную Филадельфию было совершенно в духе инди-рока. Инди-эстетикой, или антиэстетикой, пронизаны и «Завсегдатаи»: неестественное освещение, простецкая выпивка, недорогая одежда, скучная работа, неухоженная внешность, наличные в мелких купюрах, близость к депрессии, алкоголизму и прочим формам тихого отчаяния, пристрастие к дешевым барам и всяким прокуренным забегаловкам, ну и, конечно же, не отрицание очарования рока, а скорее резко демократическое расширение сферы, в которой это очарование может проявиться. Каждый из героев «Завсегдатаев» убедительно ухитряется выглядеть рок-звездой – на свой манер: прекрасное освещение, практически студийный черный фон и небольшие очаги идиосинкразии на барной стойке на переднем плане.

Барная стойка с реквизитом, которую Столфа включила в кадр и которая сообщает снимкам преемственность и индивидуальность – хитрый ход (или же удачная находка). Вот небольшая статистика изображенного на сорока фотографиях серии:

Мужчины: 27

Женщины: 13

Пиво: 34

С виски: 4

С виски и стаканом воды: 1

Вино: 2

Виски с содовой и льдом в высоком бокале: 2

Без напитка: 2

Шапка: 7

Головная повязка: 1

Украшение для волос с листьями: 1

Одежда с надписью (включая значки и пуговицы): 8

Татуировки: 4

Практически недвусмысленное наличие обручального кольца: 4

Очевидное или вероятное отсутствие обручального кольца: 19

Наличные: 18

Кошелек: 5

Печатные издания: 8

Наушники: 1

Мобильник: 2

Сигареты и/или зажигалки и/или пепельница, которой явно пользовались: 25

Еда: 1

Мне здесь больше всего бросается в глаза количество снимков с сигаретами и напоминает о третьей личной неудаче: неспособностью стать человеком (в духе инди-культуры? подлинности?), которому комфортно в барах. Не в последнюю очередь именно из-за курения, хотя я сам двадцать лет курил, но даже в заведениях для некурящих меня преследуют мучительная неловкость, приступы экономности, смущение, стыд, боязнь нарушить этикет – кроме тех случаев, когда я не один, а со знакомыми. В результате я не могу смотреть на «Завсегдатаев» без зависти и мучительного желания – или мечты тоже стать одним из завсегдатаев. В этом смысле книга Столфы мне очень близка. Название ее подразумевает отношение, которое каждый из объектов изображения имеет к фотографу. Двадцать пять героев, которые смотрят прямо в объектив, смотрят не просто на какого-то там одержимого фотографа-любителя, а на постоянную свою барменшу, Сару Столфу. И если им одиноко, то чувствую это я.

Невидимые потери

Представьте себе худенькую, мышиного цвета птицу величиной со скворца, которая бо́льшую часть жизни проводит в открытом океане. В холодной воде, в любую погоду пепельная качурка – теплокровное животное весом менее полутора унций – вылавливает в волнах рыбешек и беспозвоночных. Лапки порхающей качурки касаются поверхности океана, и кажется, будто птица идет по воде, точно апостол Петр.

Родственный вид, качурка Вильсона, размером еще меньше пепельной, широко распространена во всем мире, а вот пепельные качурки – вид редкий и водится только в калифорнийских водах. Им свойственен характерный сильный мускусный запах; их учуешь и в тумане. Привольнее всего им на воде, но, как и все птицы, они откладывают яйца и выводят птенцов на суше. Для этого выбирают тихие острова. Чтобы не привлекать внимания хищников, гнездятся под землей, в ямах и расщелинах скал, и выходят только ночью.

В Национальном заповеднике дикой природы на Фараллоновых островах, в тридцати милях к западу от Золотых ворот Сан-Франциско, группа местных художников выстроила импровизированное подобие иглу из обломков бетона, оставшихся от старых зданий на главном острове. Сквозь маленькую дверцу можно пробраться в плексигласовое подполье. И если залезть туда летней ночью и зажечь красный свет (он меньше пугает птиц, чем белый), увидишь, как пепельная качурка преспокойно сидит на яйце на дне трещины и кажется еще меньше и слабее, чем на воде. Возможно, вы услышите ночную песнь одной из невидимых ее соседок, негромкое мелодичное урчанье, доносящееся из камней, точно голос из другого мира – мира морских птиц, который занимает две трети нашей планеты, но обычно для нас невидим. И до недавнего времени невидимость служила преимуществом, защитным покровом. Сейчас же, когда они исчезают из океанов, им нужно, чтобы люди их защитили, но трудно защищать животных, которых не видишь.

Сегодня Фараллоновы острова – портальчик в прошлое, когда морские птицы в изобилии водились всюду. В июне, когда я впервые посетил главный остров, в заповеднике гнездилось более полумиллиона птиц. На крутых склонах и практически голой земле, в окружении густо-синих вод, кишевших котиками и морскими львами, сидели тупики, кайры, бакланы, толстенькие крошечные алеутские пыжики, тупики-носороги с причудливыми рожками и, на мой взгляд, чересчур много западных чаек. У них как раз вылуплялись птенцы, и невозможно было шагу ступить, чтобы не вызвать гнев родителей, которые верещали так, что звенело в ушах, и вспархивали в воздух, дабы покарать незваных гостей вонючими экскрементами.

Но пытку чайками определенно стоило выдержать, чтобы добраться до островной колонии тонкоклювых кайр. Как-то утром Пит Варжибок, биолог из «Пойнт-Блу», природоохранной организации, которая помогает Службе США по рыбным и животным ресурсам наблюдать за животным миром Фараллонов, привел меня в фанерную засидку, смотревшую на целый мегаполис кайр. Двадцать тысяч черно-белых птиц, точно слой крупномолотого перца, покрывали отлогую каменную косу, уходившую к скалам, о которые бился прибой. Кайры стояли бок о бок, остроклювые, похожие на пингвинов, сидели на яйцах или охраняли крохотных птенцов на клочке размером в несколько квадратных дюймов. В колонии царил дух какого-то спокойного старания. Время от времени слышалось негромкое кудахтанье, проплывали грозные чайки, надеясь чем-нибудь поживиться на завтрак, порой какая-нибудь кайра, неловко приземлившись или намереваясь взлететь, затевала драку с соседкой. Но свары заканчивались так же внезапно, как начинались, и птицы, как ни в чем не бывало, снова принимались чистить перышки.

– Кайры есть кайры, – заметил Варжибок. – Не самые умные птицы.

Чего у кайр не отнять, так это преданности. Не то чтобы разрыв был у них делом вовсе неслыханным, но все же пары они образуют прочные, живут вместе лет по тридцать пять, каждый год возвращаясь на то же крохотное местечко и выращивая одного птенца. Родители поровну делят обязанности: один остается в колонии, другой парит над океаном и ныряет в воду за анчоусами, окуньками и прочей рыбешкой. Когда птица возвращается после долгой охоты, родитель, остававшийся в гнезде – голодный до чертиков и заляпанный гуано, – не сразу покидает яйцо. В литературе о кайрах описан занимательный случай матери, чье свежеснесенное яйцо скатилось на камни. Его проглотила оказавшаяся рядом чайка, постояла минуту с огромным комком в горле, срыгнула, яйцо покатилось дальше, ткнулось в стоявшую внизу кайру, та проворно на него взобралась и принялась высиживать. «Если у них нет яйца, – рассказал Варжибок, – они будут высиживать камень или кусок какого-нибудь растения. Класть рыбу на невылупившееся яйцо, стараясь его накормить. И не успокоятся. Две птицы просидят на мертвом яйце и семьдесят пять, и восемьдесят дней, сменяя друг друга».

Кайры отводят птенцов к воде, когда тем от силы недели три и они еще не умеют ни летать, ни нырять. Отцы их сопровождают и остаются рядом с ними месяцами, кормят, учат рыбачить, пока матери, потратившие немало калорий во время кладки, восстанавливают силы. Родительская привязанность и равное разделение обязанностей приносят плоды. Уровень репродуктивного успеха у кайр на Фараллонах крайне высок, как правило, выше семидесяти процентов: это одни из самых распространенных морских птиц Северной Америки. Та огромная колония, в которой побывали мы с Варжибоком, составляла менее пяти процентов всех островных кайр.

Численность популяции кайр на сегодняшний день – пример условно-хорошего конца долгой печальной истории. Двести лет назад, когда русские охотники начали истреблять калифорнийских морских котиков, на Фараллонах обитало три миллиона кайр. В 1849 году, когда в результате Золотой лихорадки Сан-Франциско начал бурно расти, острова превратились в заманчивую мишень для города, в котором не разводили домашних птиц. К 1851 году «Яичная компания Фараллоновых островов» собирала полмиллиона кайровых яиц в год и продавала в пекарни и рестораны. Охотники за птичьими яйцами приплывали на остров весной, давили уже отложенные яйца и подчистую собирали свежие. За следующие полвека на Фараллонах собрали как минимум четырнадцать миллионов кайровых яиц. Птицы, верные своим гнездовьям, год за годом возвращались на прежние места, где у них снова и снова воровали объекты их нежной заботы.

К 1910 году на главном острове оставалось менее двадцати тысяч кайр. И даже после того, как охота за яйцами прекратилась, птицы становились жертвами кошек и собак, которых привозили с собой смотрители маяка; масса кайр гибла из-за нефти, проливавшейся из топливных танков кораблей, заходивших в залив Сан-Франциско. И лишь начиная с 1969 года, когда главный остров объявили государственным заповедником, популяция кайр начала понемногу восстанавливаться. Но в начале 1980-х ее численность снова резко сократилась.

Проблема заключалась в стихийной рыбалке так называемыми жаберными сетями. В гигантские сети, которые вытаскивают на поверхность океана, попадает не только рыба, но и морские свиньи, выдры, черепахи и ныряющие птицы. На сегодняшний день по всему миру в жаберных сетях ежегодно гибнет минимум 400 тысяч морских птиц – кайр, тупиков, нырков в североамериканских водах, пингвинов и нырковых буревестников у побережья Южной Америки. Каждый год во всем мире гибнет больше кайр, чем в 1989 году в результате аварии на танкере «Эксон Вальдес», самом масштабном разливе нефти в истории – а тогда погибло 146 тысяч кайр.

Начиная с середины 1980-х годов во многих американских штатах, в том числе и в Калифорнии, обратили внимание на экологическое бедствие и серьезно ограничили (а то и вовсе запретили) ловлю жаберными сетями. В результате численность морских птиц на Фараллонах резко увеличилась. За последние пятнадцать лет популяция кайр, которым больше не страшны жаберные сети и которые вольны делать все, что хотят, выросла в четыре раза. Единственное, что отныне угрожает их благополучию на Фараллонах, – уничтожение источника пищи из-за перелова рыбы или изменения климата.

Пит Варжибок, приютившись в засидке, записывал виды рыб, которые кайры в плане его исследования приносили в гнезда. Для калифорнийского рыбака, которому предлагается делить океанские богатства с морскими птицами – каждое лето кайры на Фараллонах съедают свыше 50 тысяч тонн рыбы, – необходимость защиты кайр не просто вопрос этики или эстетики. Птицы, которых изучает Варжибок, служат летучим прибором для отслеживания рыбы, своего рода живыми научными дронами. Они обыскивают тысячи квадратных миль океана и прекрасно умеют находить пищу. С помощью одного лишь бинокля и блокнота Варжибок собирает больше сведений о численности анчоусов и морских окуней за гораздо меньшие деньги, чем калифорнийские рыбопромышленники с лодки.

Кайрам Фараллоновых островов еще повезло. Им не страшно большинство основных опасностей, угрожающих морским птицам, вдобавок можно доказать, что они полезны для экономики. Вообще же за последние шестьдесят лет общая численность популяции морских птиц во всем мире сократилась на семьдесят процентов. И на деле все еще хуже, чем на бумаге, поскольку огромному количеству морских птиц грозит вымирание. Среди трехсот пятидесяти (или около того) существующих видов морских птиц процент вымирающих или находящихся под угрозой исчезновения выше, чем у других. У попугаев как группы тоже есть проблемы, но зато их любят во всем мире. Промысловые птицы важны для охотников; орлы и прочие хищники заметны и символичны. Морские же птицы выводят птенцов на далеких труднодоступных островах и бо́льшую часть жизни проводят в недосягаемых для нас водах. И если они исчезнут все до единой, сколько человек это заметит?

Вообразите молодого альбатроса в южной части Атлантического океана. Он следует за околополярными ветрами, пролетает по пятьсот миль в день на крыльях размахом десять футов, с помощью обоняния отслеживает запахи рыбы, кальмаров и ракообразных у поверхности воды. Зачастую пищу проще всего найти в кильватере рыболовного судна дальнего плавания. Молодой альбатрос описывает круги над траулером, наблюдает за более мелкими птицами, которые дерутся за брошенные в воду рыбные ошметки. И когда альбатрос кидается в гущу этой схватки, на его стороне безусловное преимущество – размеры, массивный клюв, размах крыльев, который словно заявляет: «Я огромен!» Прочие птицы разлетаются, но стоит альбатросу коснуться воды, как приключается беда. Его распростертые крылья запутываются в тросе сети, который моментально утягивает птицу глубоко под воду. И этого никто не замечает. В холодном неспокойном океане нет никого, кроме экипажа траулера. И даже если бы у команды было время за всем наблюдать, они все равно не увидели бы, как птица в мгновение ока скрывается под водой, а мертвая тушка ее не выплывет на поверхность, пока траулер не двинется с места.

Каждый год траулеры незаметно убивают тысячи альбатросов. И десятки тысяч гибнут на крючках ярусоловов, вместе с еще большим количеством буревестников и качурок. Случайная гибель из-за рыболовного промысла – одна из двух самых серьезных опасностей, угрожающих морским птицам, и справиться с нею трудно, поскольку рыболовные суда дальнего плавания, как правило, работают практически без надзора и в условиях интенсивного финансового давления. Лишь несколько стран действительно следят за тем, чтобы их суда не ловили нечаянно в сети птиц.

В одной из таких стран, Южно-Африканской Республике, я познакомился с Деоном Ван Антверпеном, преуспевающим капитаном тунцелова. Со мной в маленькой гавани Кейптауна был Росс Уэнлесс, биолог, руководитель программы по защите морских птиц южноафриканского подразделения BirdLife, организации по защите птиц. Уэнлесс приехал в гавань, чтобы обсудить проблемы, с которыми довелось столкнуться Ван Антверпену из-за государственных норм охраны морских птиц. Ван Антверпен, дородный, речистый, печально указал на корзину с бледно-зелеными грузилами, стоявшую на корме его судна. «Мы их потеряли три сотни», – сказал он.

Ярусники убивают альбатросов не так, как траулеры. Птица помельче ныряет в воду, вытаскивает крючок на поверхность, пытается снять с него наживку, но тут появляется альбатрос, заглатывает крючок и вместе с ним тонет. Один из вариантов решения проблемы – повесить на линь грузила, так чтобы крючок с наживкой быстро тонул и птицы его не достали бы. Но металлическое грузило может превратиться в пулю, которая прилетит в лоб кому-нибудь из членов экипажа, когда из воды тащат тунца весом в сотню фунтов и линь отскакивает. BirdLife рекомендует грузила в свободном корпусе из люминесцентной пластмассы (свет привлекает рыб), и Ван Антверпен с готовностью решил опробовать их на своем тунцелове.

– На месте каждой птицы, которую я поймал, – пояснил он Уэнлессу, – могла бы быть рыба, которую я не поймал. Но законы должны быть применимы на практике. Иначе большинство будет их игнорировать.

Последовала сложная дискуссия между на редкость сознательным хозяином лодки и специалистом по охране природы, цель которого – сделать так, чтобы рыболовецкие суда всего мира перешли на безопасные для морских птиц методы ловли. Основная претензия Ван Антверпена к пластмассовым грузилам заключалась в том, что BirdLife рекомендовала вешать их чересчур близко к крючку с наживкой: «Если акула перекусит линь, мы потеряем грузило». Можно ли увеличить расстояние между грузилом и крючком до четырех метров? Уэнлесс хмуро ответил, что тогда грузило будет тонуть слишком медленно, а это небезопасно для птиц. Тогда, может, увеличить его вес? Ван Антверпен заверил, что с радостью поэкспериментирует: ему вовсе не улыбается ловить альбатросов. Он всего лишь хочет ловить тунца, не потеряв при этом грузила.

Рыболовные суда могут сократить случайный вылов птиц с помощью «отпугивающего» линя с яркими кисточками и пластмассовым конусом на конце. Стоят такие лини недорого, просты в обращении и отлично отгоняют птиц от кильватерной струи. Один-единственный отпугивающий линь на траулере сокращает смертность альбатросов на целых девяносто девять процентов. Однако, поскольку крючки ярусника находятся неглубоко под линем, по законам ЮАР требуется принимать дополнительные меры предосторожности – либо утяжелять лини, либо устанавливать снасти после наступления темноты, когда птицы менее активны и не увидят наживку.

Уэнлесс с женой, Андреа Эйнджел, руководительницей группы в составе BIRDLIFE, занимающейся альбатросами, более десяти лет сотрудничают с правительством ЮАР и рыболовным флотом. Все коммерческие рыболовецкие суда в южноафриканских водах теперь обязаны принимать меры для сокращения случайного вылова альбатросов; Уэнлесс и Эйнджел стараются установить контакт со всеми капитанами рыболовных судов республики. «Чтобы чего-то добиться, – пояснил мне Уэнлесс, – нужно не предлагать навороченные технические решения, а налаживать человеческие отношения». Благодаря их с Эйнджел усилиям ежегодный вылов морских птиц в Южной Африке сократился с 35 тысяч в 2006 году до трех тысяч. А в соседней Намибии траулеры сократили случайный вылов птиц с 20 тысяч до одной тысячи.

Однако для охраны морских птиц необходимы не только законы. Нужен независимый контроль рыболовных судов, а в идеале – материальное поощрение за сокращение случайного вылова. Впрочем, у ярусников есть недвусмысленная причина сократить вылов морских птиц. «Им куда выгоднее ловить десятки тысяч долларов: именно столько стоит голубой тунец», – пояснил Уэнлесс. Однако еще большим стимулом станет спрос на рыбу, выловленную без ущерба для окружающей среды. Из-за стремления соответствовать этим требованиям – выдвигаемым, в частности, европейскими покупателями, – на большинстве южноафриканских рыболовных судов появились специалисты, следящие за соблюдением норм случайного вылова. А в их отсутствие даже такие ответственные капитаны, как Ван Антверпен, могут порой нарушать правила.

Лучший способ для регулирующих органов обеспечить соблюдение законов – потребовать, чтобы на каждое судно установили цифровую камеру для отслеживания улова и случайного вылова. В 2016 году в Австралии ввели такое правило для всех тунцеловов, и на государственные учреждения обрушился шквал звонков: капитаны в панике спрашивали, где купить отпугивающие лини. «Стоит установить на борту такую камеру – и все, шутки в сторону, – сказал Уэнлесс. – Рискуешь потерять лицензию из-за того, что не купил снаряжение стоимостью всего-то в сотню долларов».

Еще одно перспективное устройство – «хукпод» (Hookpod), который Уэнлесс называет «палочкой-выручалочкой». Хукпод представляет собой твердый пластмассовый футляр поверх крючка с наживкой, который защищает ее от птиц, а птиц – от крючка, и открывается только на безопасной глубине. Хукпод дороже, чем крючок и грузило, но все-таки дешев по сравнению с тунцом; футляр оснащен светодиодом, который привлекает рыб. «Чем хорош хукпод, – сказал мне Ван Антверпен, – на шесть таких штук мы поймали две рыбы: они приплыли на свет».

Так что теоретически вполне возможно сделать Мировой океан безопасным для птиц: обязать все ярусники обзавестись хукподами и отпугивающими линями, ну или просто запретить лов жаберными сетями (как поступили в ЮАР). Однако пока ситуация вопиющая. Уэнлесс и Эйнджел расширили деятельность на рыболовные хозяйства Южной Америки, Кореи, Индонезии и, в общем, добились определенных успехов, но вот флотилии Китая и Тайваня, составляющие две трети от общего числа рыболовных судов в открытом море, смертность морских птиц практически не заботит, и улов они продают независимо от того, экологичен он или нет. Уэнлесс подсчитал, что ярусники по-прежнему ежегодно убивают 300 тысяч морских птиц, в том числе 100 тысяч альбатросов. Это немало даже для широко распространенных видов – тех же серых буревестников. Многим же видам альбатросов, которые взрослеют относительно поздно и обычно выводят птенцов раз в два года, грозит вымирание. Однако, как бы ни были вредны современные методы рыбной ловли, существует и куда более серьезная опасность для морских птиц.

Вулканический остров Гоф площадью в двадцать пять квадратных миль расположен в южной части Атлантического океана: здесь гнездятся миллионы морских птиц, в том числе вся мировая популяция атлантических пестрых буревестников и несколько пар тристанских альбатросов, находящихся под угрозой исчезновения. Впервые на Гофе Росс Уэнлесс оказался в 2003 году, когда писал кандидатскую диссертацию; другие исследователи сообщили, что на острове выводит птенцов считанное количество буревестников и альбатросов. Известно, что на птиц активно охотятся крысы и кошки, которых человек завез на все острова мира. Но на Гофе не было ни крыс, ни кошек – только мыши. С помощью видеокамеры и инфракрасного освещения Уэнлесс записал, что мыши вытворяют с птенцами буревестников. «Солнце село, – рассказывал он, – в норку буревестника забралась мышь и, помедлив, принялась кусать птенца. К ней присоединилась другая; я был свидетелем омерзительного, дикого нападения. У птенца выступила кровь, и мыши пришли в неистовство. Порой за место у раны дрались по четыре-пять мышей: они слизывали кровь, прогрызли кожу птенца и принялись жрать внутренности».

За всю историю эволюции морским птицам не доводилось сталкиваться с сухопутными хищниками, а потому они и не умеют защищаться от мышей. Буревестнику в непроглядно-темной норке даже не видно, что происходит с птенцом; гнездящийся альбатрос не видит в мышах угрозу. В 2004 году Уэнлесс зафиксировал 1353 случаев гибели птенцов среди тристанских альбатросов Гофа – в основном из-за мышей; выжило всего 500 птенцов. На протяжении последних лет чаще всего в девяноста процентах случаев птенцы погибали. В настоящее время на Гофе мыши убивают два миллиона птенцов морских птиц разных видов в год; многие взрослые птицы гибнут из-за рыболовного промысла. Годовая смертность среди взрослых тристанских альбатросов в море выросла до десяти процентов и в три с лишним раза превысила уровень естественной смертности. Десять процентов смертности среди взрослых особей плюс девяносто процентов смертности среди птенцов – вот вам и формула вымирания.

У катастрофического снижения численности популяции морских птиц масса причин. Перелов анчоусов и прочих мелких непромысловых рыб непосредственно влияет на пингвинов, бакланов и тупиков, лишая их сил размножаться. Из-за перелова тунца, косяки которого выгоняют более мелких рыб к поверхности океана, буревестникам и качуркам труднее находить пищу. Глобальное потепление, в результате которого меняются океанические течения, уже приводит к росту смертности птенцов исландских тупиков; птицы, гнездящиеся на низкорасположенных островах, страдают от повышения уровня моря. Морские птицы, особенно в Тихом океане, глотают пластиковый мусор: им не хватает нормальной пищи. Восстановление популяции морских млекопитающих (что во всех остальных отношениях можно считать экологической историей успеха) привело к тому, что все чаще молодые котики охотятся на молодых пингвинов, морские львы прогоняют бакланов с гнездовий, а киты соперничают за добычу с ныряющими птицами.

Но первостепенной угрозой для морских птиц остаются завезенные человеком сухопутные хищники: крысы, кошки, мыши опустошают острова, где размножаются птицы. И это плохая новость. А хорошая в том, что решить проблему инвазивных видов не так уж и сложно. Такие некоммерческие организации, как калифорнийская Island Conservation («Сохранение островов»), с помощью вертолетов и геоинформационных систем вычисляют местонахождение хищников и подбрасывают туда отравленную приманку. Возможно, любителей животных возмутит массовое убийство милых пушистых зверьков, но человек несет куда бо́льшую ответственность перед видами, которые оказались на грани исчезновения из-за того, что он, пусть даже сам того не желая, завез в места их обитания хищников.

На сегодняшний день самую массовую попытку истребления грызунов предпринял Фонд охраны острова Южная Георгия. На острове Южная Георгия, расположенном в девяти сотнях миль от Антарктического полуострова, гнездятся около тридцати миллионов морских птиц, а без крыс и мышей их было бы раза в три больше. С 2011 по 2015 год три вертолета облетали свободные ото льда области Южной Георгии и разбрасывали там отравленную наживку; обошлось это в десять с лишним миллионов долларов, зато с 2015 года на острове не видели ни одной живой крысы или мыши.

То же планируется сделать на Гофе в 2019-м и на южноафриканском острове Марион в 2020-м. Мыши попали на Марион в XIX веке с китобойными и прочими промысловыми судами. В 1940-х годах для регуляции их численности правительство ЮАР завезло на остров кошек, и те со временем одичали. А вместо мышей истребляли гнездившихся на Марионе морских птиц. («Мыши прекрасно знают, что такое кошка, – пояснил Росс Уэнлесс. – А морские птицы – нет».) В 1991 году последних кошек с острова убрали; ожидалось, что популяция птиц быстро восстановится, однако этого не произошло. «Единственное объяснение – мыши», – заключил Уэнлесс.

Морские птицы – прелюбопытные создания: одновременно очень стойкие и очень уязвимые. Двадцатифунтовый тристанский альбатрос не может помешать мыши, которая весит всего унцию, сожрать его птенца; при этом альбатрос прекрасно себя чувствует в ледяной соленой воде, на свирепом ветру и способен одолеть крупную чайку. Живут альбатросы долго, а потому, если устранить угрозу их гнездовьям, будут и дальше размножаться, даже если в последние двадцать лет все птенцы у них погибали. «У альбатросов популяция быстро восстанавливается, – сказал мне Ник Холмс, научный руководитель Island Conservation Society (Общества охраны островов). – Стоит справиться с наземной угрозой, и альбатросам будет проще противостоять всем прочим угрозам». Едва лишь Общество охраны островов вместе с партнерами истребили крыс на калифорнийском острове Анакапа, к югу от Санта-Барбары, как процент вылуплений у ста́риков Скриппса взлетел с тридцати до восьмидесяти пяти. Теперь старикам на Анакапе ничего не угрожает, а недавно на острове впервые вывели птенцов пепельные качурки.

Чтобы не дать виду исчезнуть, сперва нужно узнать о его существовании. Необходимо увидеть его своими глазами – а морские птицы ловко прячутся. Взять хотя бы историю чатемского тайфунника. В 1867 году итальянское исследовательское судно «Маджента» сфотографировало единственный экземпляр крупного серо-белого тайфунника в южной части Тихого океана. Более века этот снимок оставался единственным научным доказательством существования вида. Но незаметность вызывает любопытство, и в 1969 году орнитолог-любитель Дэвид Крокетт отправился на поиски птицы на архипелаг Чатем в Новой Зеландии. Фермеры-европейцы и маори расчистили бо́льшую часть главного острова архипелага под пастбища, однако юго-западную его оконечность по-прежнему покрывал лес, и там-то среди куч мусора, оставленных полинезийским племенем мориори, населявшим острова сотни лет назад, обнаружились неизученные кости тайфунников. Крокетт читал, что потомки тех мориори еще в 1908 году ловили и ели гигантских буревестников (которых здесь называли «тайко»). И заподозрил, что тайко и есть чатемский тайфунник, который, возможно, по сей день гнездится в лесных норах.

Участок леса, в котором мориори некогда охотились на тайко, принадлежал овцеводу-маори Мануэлу Туануи. Вдохновленные перспективой найти на своей земле исчезнувший туземный вид, Туануи с сыном-подростком, Брюсом, помогали Крокетту в нелегких поисках тайко: обшаривали леса на предмет нор, устанавливали прожекторы, которые ночью привлекают морских птиц. Брюс отзывался о Крокетте как о «странном парне, который гоняется за тайпо» (так маори называют духов). Потом Брюс женился на девушке с соседнего острова, Лиз Грегори-Хант, и она тоже включилась в семейный поиск тайко. «Тебя вовлекает в этот водоворот, – признавалась она мне, – и он становится твоей жизнью».

Ночью 3 января 1973 года усилия Крокетта были вознаграждены: в свете прожектора ему удалось разглядеть четырех птиц, по описанию похожих на чатемских тайфунников – вот вам и доказательство. Однако ему хотелось поймать тайко, найти их гнезда, что было куда труднее, нежели просто увидеть. Лишь пять лет спустя Брюса и Лиз, которые ехали с фермы в город, остановил на дороге дядя Брюса и сообщил новости: «Они только что поймали двух тайко». И потребовалось еще десять лет, прежде чем Крокетт с командой исследователей, установив на пойманных птиц радиомаячки, наконец обнаружили в лесу две обитаемые норы тайко.

Для семейства же Туануи все только начиналось. Единственное известное гнездовье тайко находилось на их земле; вид требовалось защитить от угроз, которые едва не стали причиной его вымирания. Вокруг нор расставили ряды ловушек – от неаборигенных кошек и опоссумов; Мануэл Туануи совершил поступок, который его соседи дружно назвали «безумием»: подарил 2900 акров буша властям Новой Зеландии, и они огородили бо́льшую часть территории от овец и крупного рогатого скота. Через несколько лет стараниями семьи количество тайко, гнездившихся в лесу, стало увеличиваться и на сегодняшний день составляет более двадцати пар.

Жарким январским днем мы с Дейвом Бойлом, британским специалистом по морским птицам, и британским же волонтером Жизель Игл проделали долгий путь к норе самки тайко, известной как «S64». Она сидела на яйце, оплодотворенном самцом тайко, который провел в этих краях восемнадцать сезонов, прежде чем нашел партнершу. Бойл хотел осмотреть S64, пока из яйца не вылупился птенец: потом она станет подолгу охотиться.

– Установить ее возраст не представляется возможным, – сказал он. – Может, прежде она высиживала птенцов в другом месте с другим партнером, а может, еще совсем молодая.

Местность была труднопроходимая – густой лес, местами болота. Нора S64 находилась на крутом склоне заросшего папоротниками холма, заваленного буреломом. Бойл опустился на колени и снял с подземного деревянного гнезда крышку, которой закрыли дальний конец норы. Заглянул внутрь и печально покачал головой:

– Похоже, птенец застрял, пытаясь проклевать скорлупу.

Птенцы погибают не сказать чтобы редко, особенно если мать молода и неопытна, но каждый такой случай – регресс для вида, общая численность которого по сей день около двухсот особей. Бойл сунул руку в нору и достал S64. Для самки тайфунника она была крупной, но в его руках казалась маленькой и понятия не имела о том, до чего редка и ценна; птица вырывалась, пыталась клюнуть Бойла, но он проворно сунул ее в тряпичный мешок. Потом, чтобы самка не засиживалась попусту в норе, убрал мертвого птенца и скорлупу, в которой запутались его лапки. Затем они вместе с Игл надели на лапу S64 колечко, взяли образец ДНК и шприцом ввели под кожу на спине микрочип.

– По-моему, ей это совсем не нравится, – заметила Игл.

– Теперь она чипированная, – ответил Бойл, – так что мы к ней больше не прикоснемся.

Несколько тайко, выжившие несмотря на нападения хищников и уничтожение среды обитания, гнездились в самой чаще, но лишь из-за того, что там относительно безопасно, а вовсе не потому, что это лучшее место. Чтобы взлететь, даже взрослым тайко нужно забраться на дерево, а слеткам может понадобиться и несколько дней, чтобы выбраться из леса, и в результате птенец так ослабеет, что не выживет в океане. В 1998 году семейство Туануи создало официальную организацию, «Фонд тайко острова Чатем», чтобы, помимо прочего, собрать средства (в том числе и за пределами острова) на обустройство полностью защищенной от хищников территории поближе к воде. Территорию эту, которую назвали «Свитуотер», завершили в 2006 году, и теперь множество птенцов, появляющихся на свет в лесу, переносят в «Свитуотер», пока те еще не оперились, чтобы это место «отпечаталось» у них в памяти и они потом вернулись сюда высиживать птенцов. Первый тайко вернулся в «Свитуотер» в 2010 году; с тех пор за ним последовали многие другие.

«Фонд тайко» переносил с соседнего острова в «Свитуотер» и птенцов буревестника, который меньше тайко, но тоже находится под угрозой исчезновения: сотрудники фонда хотели создать для птиц безопасное дополнительное гнездовье. Для повышения численности популяции чатемских альбатросов, единственная колония которых находится на острове Те-Тара-Кой-Коя, сужающейся кверху скале посреди моря, так называемой «Пирамиде», фонд перевез триста птенцов на вторую защищенную от хищников огороженную территорию на главном острове, над величественными утесами на ферме Туануи. «Чтобы фонд продолжал работу, – пояснила Лиз Туануи, – нам нужно заниматься разными видами птиц».

В этот «водоворот» уже кануло четыре десятка лет жизни Лиз. Она возглавляет «Фонд тайко»; они с Брюсом уже огородили тринадцать участков леса, причем семь из них – целиком за свой счет. Теперь там прекрасно себя чувствуют не только морские птицы, но и дикорастущая флора, и птицы, обитающие на суше – например, прекрасные чатемские голуби, которые некогда едва не исчезли с главного острова, теперь же их больше тысячи, – вдобавок Брюс подчеркивает, что охрана природы идет на пользу и сельскому хозяйству. По его словам, лесная изгородь помогает защитить водоемы, обеспечивает скоту укрытие в бурю, да и овец так проще собирать в стадо. Когда я насел на него с вопросами, почему семейство овцеводов все-таки решило взвалить на себя эту ношу – спасти три редчайших вида морских птиц, да еще ценой стольких усилий и трат, он лишь плечами пожал.

– Если бы этого не сделали мы, – ответил он, – этого не сделал бы никто. Нам стоило большого труда найти тайко. Отчасти это наша заслуга, но нам помогали и другие жители Чатема: на острове заинтересовались птицами.

– Это же замечательно, – подхватила Лиз. – Теперь буш защищают в десятки раз больше людей, чем двадцать пять лет назад.

– Да и не начни мы тогда, – добавил Брюс, – следующему поколению пришлось бы гораздо труднее.

Основное различие острова Чатем и мира, в котором живет большинство из нас, заключается, как мне кажется, в том, что островитянам не составляет труда представить себе морских птиц. От огороженной прибрежной территории «Фонда тайко», куда вскорости начнут возвращаться молодые чатемские альбатросы, чтобы обхаживать самок, до острова Те-Тара-Кой-Коя всего два часа на катере. Там, на головокружительно высоких скалах, под которыми обрушивается на поросшие водорослями камни синий океан, чернобровые альбатросы заботятся о пушистых серых птенцах. А в небе кружат на огромных крыльях и ловят потоки ветра многочисленные взрослые альбатросы – на такой вышине они кажутся не больше чаек. И вряд ли их кто-то когда-то увидит.

13 сентября 2001 года

Единственный мой ночной кошмар, повторяющийся много лет, – о конце мироздания, и выглядит все так: посреди плотно застроенного современного города с чертами Нижнего Манхэттена я лечу на реактивном самолете вдоль авеню, где все очень странно. Невозможно, чтобы здания по обе стороны не обре́зали мне крылья, невозможно лететь на такой малой скорости. Хотя путь постоянно перегорожен, каким-то образом мне удается то круто повернуть, то поднырнуть под пешеходный мост, но вот впереди вырастает небоскреб – такой высокий, что надо взлетать вертикально, иначе я в него врежусь. Набираю высоту, но до ужаса медленно, небоскреб надвигается, вот уже он несется мне навстречу, и тут я с невыразимым облегчением просыпаюсь в своей постели.

Но во вторник 11 сентября пробуждения не было. К ближайшему телевизору – и смотреть. У людей вроде меня, которых нельзя назвать уж совсем хорошими, вероятно, сталкивались в голове несовместимые миры. Помимо ужаса и скорби из-за увиденного, могло быть детское огорчение из-за того, что твой день пошел насмарку, эгоистическое беспокойство из-за последствий для твоих финансов, восхищение столь блестяще задуманной и столь безошибочно осуществленной атакой или, что хуже всего, завороженность грозным великолепием зрелища.

Не важно, плясали или нет какие-то палестинцы на улицах. Где-то – в этом нет никаких сомнений – художники смерти, спланировавшие атаку, наслаждались жуткой красотой падения башен. Годы мечтаний, трудов и надежд остались позади, и теперь они испытывали такое удовлетворение, о каком только могли позволить себе молиться. Возможно, некоторые из этих торжествующих художников прячутся в разрушенном Афганистане, где средняя ожидаемая продолжительность жизни едва дотягивает до сорока. В том мире, проходя через рынок, невозможно не увидеть взрослых мужчин и детей, у которых нет одной или двух конечностей.

В этом мире, где силуэт Манхэттена теперь жестоко поврежден и где обгорелые руины атакованной части Пентагона напоминают Кабул, я пытаюсь вообразить себе то, чего воображать не хочется: сцену в каком-либо из самолетов за секунды до столкновения. В кабине террорист возносит благодарственные хвалы Аллаху, ожидая мгновенного перехода из этого мира в иной, где гурии не замедлят вознаградить его за славный успех. В салоне сгрудившиеся в хвосте американцы дрожат и стонут, и многие, несомненно, молят своего Бога о диаметрально противоположном исходе. А затем, мгновение спустя, как для захватчика, так и для захваченных наступает конец мироздания.

На улице выжившие после столкновений говорили, что их спасла от гибели Господня милость и руководство. Но даже они, выжившие, ковыляя, выходили из дыма в другой, изменившийся мир. Кто мог предвидеть, что все может кончиться так внезапно – однажды погожим утром во вторник? За два часа мы оставили позади веселую эпоху геймбой-экономики и престижных жилищ и вступили в мир страха и мести. Даже тот, кто все девяностые ждал их катастрофического конца, даже тот, кто неизменно был убежден, что новый теракт в Нью-Йорке – только вопрос времени, ощущал утром во вторник не интеллектуальное удовлетворение и не простой эмпатический ужас, а глубокое горе по утраченной повседневной жизни в благополучные, рассеянные времена: по транспортным пробкам из-за обилия грузовиков, доставляющих товары на дом, и занятых такси; по режиссерской версии «Апокалипсиса сегодня» в местных кинотеатрах; по намеченной на среду встрече с выпивкой в даунтауне; по шестидесяти трем хоум-ранам Барри Бондса[22]; по AOL[23] с почасовой оплатой; по новостям о Дженнифер Лопес. В понедельник утром заголовок на первой странице «Дейли ньюс» гласил: КВАРТИРОСЪЕМЩИКИ В КИПС-БЕЕ ЗАЯВЛЯЮТ: НАС УБИВАЕТ ПЛЕСЕНЬ. Эта первая страница поразительна – и останется таковой на некоторый срок.

В старом мире, в девяностые Билла Клинтона, вызов времени состоял в том, чтобы помнить: за процветанием и благодушием таится смерть, целые страны питают к нам ненависть. В новом мире, в нулевые Джорджа Буша, проблема будет в том, чтобы перед лицом нестабильности и страха не забывать о правах обыденного, тривиального и даже смехотворного; чтобы, оплакав погибших, попробовать пробудиться к нашим человеческим мелочам и приятным повседневностям.

Открытки из Восточной Африки

Вочередную поездку к родным мой брат Боб спросил: правда ли, что сафари в Восточной Африке – незабываемое приключение, пережить которое должен каждый. Так, мол, утверждают некоторые его друзья – туристы, одержимые духом соперничества, любители составлять списки того, что «непременно нужно попробовать, пока жив». Согласен ли я с ними?

Я, безусловно, разделяю раздражение, которое у Боба вызывают такие вот списки. Нам претит их нескрываемый консюмеризм, их бездумный материализм. Истинному материалисту, который смотрит на жизнь до уныния трезво, очевидно: сколько ни отмечай пункты в списке, смерть не перестанет быть ни жупелом, ни концом, и весь нажитый нами опыт не будет стоить ни гроша, когда мы отбросим копыта и вернемся в вечное небытие. Пока-живчики, похоже, воображают, что смерть можно одурачить, если отдыхать с умом.

– Кое-где очень красиво, – ответил я. – Второго такого места, как кратер Нгоронгоро, на земле не найти.

– Но это же не значит, что я непременно обязан туда съездить, – возразил Боб.

– Разумеется. Ты волен поступать, как считаешь нужным.

Я сказал ему то, что он хотел услышать. На самом же деле я уверен, что в Восточной Африке непременно стоит побывать. Я-то ездил туда посмотреть на птиц, что, разумеется, выгодно отличает меня от пока-живчиков. Однако это лишь меняет условия вопроса, зачем я туда отправился. Но не дает на него ответа.

Взять хотя бы теорию симулякров французского социолога Жана Бодрийяра – мысль о том, что потребительский капитализм подменил реальность видимостью. Контраст между чистыми парками Восточной Африки с их буйной растительностью, стадами слонов и гну и вытравленными, перенаселенными, замусоренными сельскими землями между этими парками бросается в глаза – не заметить его можно, только если вы путешествуете на вертолете или легкомоторном самолете. Гегемония Coca-Cola, тщательно охраняемые ананасовые плантации Del Monte, железные дороги и шоссе, которые строят китайские инженеры, дабы ускорить добычу угля и кальцинированной соды, призраки СПИДа и исламского терроризма. Парки служат симулякрами, в которых туристы, большинство белые и все состоятельные, могут «попутешествовать по Африке» сообразно своему богатству. Здесь растут акации и баобабы, ночами в небе сияют незнакомые северянам созвездия: все это подлинное. Но подобно тому, как, попав в метель, современные путники восклицают: надо же, как в кино, – так и теперь, любуясь зебрами в Серенгети, вы наверняка вспомните зебр из сафари-парка во Флориде. Реальное не просто перестает быть реальным: оно кажется копией копии. Парку Серенгети, к сожалению, довелось пережить съемки многих фильмов о природе. Лев, который ловит газель, – клише для всех, кто вырос на документальных фильмах канала «Нэшнл джиогрэфик». И что еще хуже – тот факт, что это клише, само по себе клише. Какое такое дополнительное удовольствие получает турист, наблюдающий издали за драматическими эпизодами жизни и смерти, на которые прекрасно может полюбоваться и дома? Мало, что ли, в мире фотографов-любителей или жирафов?

И еще эти млекопитающие. Чтобы уговорить моего другого брата, Тома, и доброго университетского приятеля, тоже Тома, отправиться со мной в путешествие, я пообещал, что мы непременно увидим не только птиц, но и множество пушистых диких зверей. Однако, общаясь с организаторами поездки Rockjumper Birding Tours, подчеркнул, что между возможностью полюбоваться гепардами и понаблюдать за невзрачной маленькой коричневатой пеночкой выберу пеночку.

Мне говорят, что многим больше нравятся млекопитающие, поскольку мы сами млекопитающие. С одной стороны, резонно, с другой – возникают вопросы. Если великая притягательность природы заключается в ее инаковости, то почему нам так интересны существа родственных видов? Не проявление ли это неприличной самовлюбленности? Птицы, с их предками-динозаврами и умением летать, по-настоящему Иные. При этом они во многом куда больше похожи на нас, чем млекопитающие: птицы ни от кого не таятся, реагируют преимущественно на свет и звук, у них две ноги, – в то время как млекопитающие передвигаются на четырех ногах, ориентируются в основном с помощью обоняния и ведут скрытный образ жизни.

Любителю млекопитающих увидеть слоненка в благоустроенном зоопарке ничуть не менее интересно, чем в африканском заповеднике; привлекательности второму добавляет лишь то, что в саванне слоненок сам рвет траву и держится настороженно, поскольку могут напасть львы, да и границы парка не заметны невооруженным глазом. Вольеры же лишают птиц самой их сущности: что проку в орле, если вы не видели, как он летает. Поэтому, чтобы понаблюдать за африканскими птицами, надо все-таки ехать в Африку.

Если, как нам твердят, смысл поездки в экзотические страны заключается в том, чтобы «получить впечатления», и если, на чем я настаиваю, наши впечатления состоят в основном из интересных историй, а интересной историю делает элемент неожиданности, следовательно, смысл путешествия в том, чтобы удивляться. Мой брат Том удивился, когда по прибытии в Найроби выяснилось, что его багаж остался в Вашингтоне, в международном аэропорту имени Даллеса. И те четыре дня, что он ждал воссоединения с чемоданом, останутся гвоздем сюжета и в его памяти, и в рассказах о путешествии.

Существует простой способ удивиться: например, не учить уроки. Я вот с удивлением узнал, что цеце, оказывается, вовсе не коварное незаметное ночное насекомое сродни комару, а громадная кусачая дневная муха. Сам виноват. Но теперь я ее запомню, как и плеть из воловьего хвоста с кожаной рукоятью, которой наш танзанийский водитель и местный знаток птиц, Гейтан, отгонял цеце от себя и нашего «ленд-крузера».

Второй неожиданностью для меня стало количество часов, проведенных в этом «ленд-крузере». Орнитологи-любители бо́льшую часть времени передвигаются пешком: либо ходят, либо стоят. Нас же выпускали из машины только в гостиницах да кое-где на площадках для пикника – из-за риска нападения африканских млекопитающих, в частности слонов и буйволов. И даже на территории гостиницы ходить по лесу разрешалось только в сопровождении вооруженного гида, причем стараясь не разбредаться. Брату моему это давалось нелегко: он даже в два годика (как можно заметить по нашим семейным видео) ненавидел ограничения и любил гулять сам по себе. К концу похода, в гостиничке у Нгоронгоро, Том уже так бесился, что я подговорил его улизнуть и пройти последнюю сотню метров в одиночку. За это Дэвид, гид из Rockjumper Birding Tours, задал нам взбучку. В самом начале путешествия другой Том обмолвился, что терпеть не может, когда на него кричат. После отповеди Дэвида мой брат признался, что теперь он, пожалуй, тоже это ненавидит.

Чужая действительность пробивается к тебе, изматывая до предела – и неудивительно. В Африке мне не сразу удалось отделаться от ощущения, что я где-нибудь во Флориде. Но постепенно благодаря простору парков Танзании и Кении и изобилию диких зверей я начал замечать стада травоядных, обитавших в чем-то очень похожем на нетронутую экосистему, мысленно помещал их в исторический континуум, на ранней ступени которого они свободно бродили по всему континенту – и таким образом хоть чуть-чуть приобщался к их совершенству.

Я начал их видеть. Диковинные широкие морды зебр, их крепкие крупы, когда зебры взбираются по склону: казалось, их так легко приручить, объездить, что на деле вряд ли возможно, – и это меня поражало. У сернобыка – удивительное животное! – рога такие длинные, что ему не надо даже поворачивать голову, чтобы почесать под хвостом. Жирафы настолько огромные, что, когда они бегут, кажется, будто смотришь замедленную съемку. (Наверное, маленькие птицы так же видят наши движения.) Антилопы гну поражали количеством: стоило увидеть одну в Серенгети – и ты видел четверть миллиона; мигрируют они всем стадом, растянувшись от горизонта до горизонта, точно бесконечный состав с углем где-нибудь в Монтане. Гиппопотамы по праву считаются самыми опасными животными в Африке, мне же они показались очаровательными: я наблюдал, как огромное стадо валяется в пруду, фыркает друг на друга водой, переворачивается кверху розовым животом и круглыми подошвами. Буйволам же в обаянии нет равных. Смотрят дерзко, что твои спецназовцы, и глаза не по-звериному умные. В Нгоронгоро мы видели, как гигантский буйвол задирал троицу сонных львов, а все стадо с восторгом за ним наблюдало. Буйвол то и дело оглядывался, словно чтобы проверить, смотрят ли на него товарищи, и наступал на львов, пока те не встряхнулись раздраженно и не ушли искать другое место для сна. Победитель же с важным видом направился к своим.

Труднее всего было РАЗГЛЯДЕТЬ больших кошачьих: ведь о них снято столько фильмов. Когда мы увидели четырнадцать львов, спавших на дереве, главным моим чувством было удовлетворение от того, до чего нелепо выглядит самая крупная самка, неловко растянувшаяся на ветке, так что задние лапы свисают вниз. Я с интересом смотрел, как леопард спускается вниз головой по абсолютно вертикальному стволу дерева, как каракал сдирает шкуру с какого-то грызуна и поглощает в два укуса, точно мясное эскимо. Но увлекательнее всего – поскольку мы такого не ожидали (дожди начались поздно и лили, как из ведра, поэтому Дэвид предупредил, что в высокой траве едва ли удастся что-то разглядеть) – было наблюдать за сидевшей у самой дороги самкой гепарда, которая напряженно вглядывалась вдаль да раз-другой негромко рявкнула. Дэвид указал нам на пригорок, с которого на самку, робко вытянув шеи, глядели два детеныша. Разве можно не залюбоваться испуганными котятами гепарда? Я глазел на них минут пять. Но потом, несмотря на то что шоу с гепардами продолжалось – мать забрала детенышей и увела в траву, – я все же принялся осматривать деревья в поисках птиц.

Как бы прилежно вы ни готовили уроки, как бы внимательно ни изучали интересующий вас вид, все равно встреча с его представителем станет неожиданностью: таковы уж птицы. В Серенгети мы разъезжали туда-сюда по одной и той же дороге, надеясь отыскать серохохлого очкового сорокопута – редкий вид, который мало где водится, – но тщетно. В последний день мы с Дэвидом и Гейтаном отправились в путь без Томов – попытаться еще раз. Дэвид наудачу включил запись голоса сорокопута, и тут же над дорогой пролетела стайка из семи птиц. Их красота и изящество стали хоть и приятным, но в целом избыточным дополнением. Мы с Дэвидом ударили друг друга по ладони, сидевший же за рулем Гейтан подпрыгивал, одурев от счастья, вскидывал, точно скипетр, свою мухобойку из воловьего хвоста и кричал: «Мы герои!»

На крупных птиц, ставших фирменным знаком Восточной Африки – вездесущих сиреневогрудых сизоворонок, франтов-секретарей, африканских больших дроф, по сравнению с которыми газели кажутся карликами, – можно полюбоваться невооруженным глазом. Небольшие компании черных рогатых воронов невозмутимо прогуливаются по земле, обозревают окрестности по-человечьи выразительными глазами, ныряют в густую траву – то ли почистить перья, то ли о чем-то поразмыслить. Ушастые грифы, самые крупные пернатые падальщики, первыми слетаются на объедки, оставленные гиенами; грифы поменьше держатся чуть поодаль, словно в очереди у входа в ночной клуб; высоченные аисты марабу стоят спокойно, точно официанты в смокингах. Страусы, ухаживая за самками, кренятся и покачиваются в пене белых перьев. И хотя такие ролики есть на Ютюбе, все величие зрелища – двухметровая птица танцует, как пьяный гость на свадьбе, – можно оценить лишь вживую.

Но именно птички помельче увлекли меня в африканскую глубинку, помогли забыть о том, что я турист. Каждый волен решать для себя, что для него заповедник – часть природы или симулякр. Животные же, и большие, и маленькие, берут то, что им дали, и живут как могут. Хотя, конечно, когда любуешься стадом слонов в Серенгети, поневоле закрадывается мысль: что если их загнали сюда жадность браконьеров и недовольство скотоводов? Порой полезно сосредоточиться на чем-то крошечном, чтобы избавиться от постмодернистского контекста, – сузить, так сказать, поле зрения.

В период спаривания самцы длиннохвостых бархатных ткачей отращивают широченный черный хвост, раза в три длиннее туловища – такой длинный, что, когда птица садится на дерево, хвост закрывает сразу несколько веток, а каждая попытка взлететь стоит ткачу титанических усилий. Ткачики, чудесное семейство ярких птичек, родина которых – Африка, строят хрупкие сферические гнезда на тонких ветках деревьев, порой проделывая фальшивые входы, чтобы обмануть хищников; наблюдая за тем, как оранжево-желтый ткачик несет в гнездо травинку и проворно засовывает ее к остальным, переносишься в мир, внешние границы которого совсем рядом – можно докинуть камнем. Коричневого кустарникового жаворонка (обладателя лучшего, на мой взгляд, названия из всех африканских птиц) можно увидеть разве что в период спаривания, когда самец взмывает ввысь и парит, лихорадочно трепеща крыльями с таким звуком, будто тасуют колоду карт. И пока шелест не замолкнет, кажется, будто ты тоже завис в воздухе; наконец жаворонок стремглав опускается на определенное место – свою собственную территорию.

Так что ехать в Восточную Африку вовсе необязательно. Вы вольны делать все, что заблагорассудится. Но если вы все же отправитесь сюда, непременно возьмите с собой сильный бинокль: без него впечатление будет неполным. Самым прекрасным и трогательным зрелищем, которое мне довелось увидеть во время сафари, была пара цистикол Хантера. Вообще мелкие бежевые цистиколы – птицы самые что ни на есть невзрачные. Большинство и не разглядишь в листве, пока не запоют: из-за таких вот неприметных птиц орнитология и считается сомнительным досугом. Но та пара, которую видел я – видел четко, в бинокль, – сидела рядышком на ветке акации, отвернувшись друг от друга и широко раскрыв клюв, контрапунктом пела дуэт. Две мелодии, одна пара, воспевающая свою общность. И на мгновение исчезло все, кроме их пения и той ветки: ведь они были так малы.

Конец конца Земли

Два года назад юрист из Индианы прислал мне чек на 78 тысяч долларов. Деньги достались мне от дяди Уолта, умершего полугодом раньше. Я не ожидал от Уолта никакого наследства и тем более не рассчитывал на него. И поэтому подумал, что мне следует в память об Уолте пустить деньги на что-нибудь особенное.

Случилось так, что моя давняя спутница жизни, уроженка Калифорнии, пообещала сопроводить меня в каком-нибудь путешествии. Ей пришлось вернуться в Санта-Круз и быть там постоянно, чтобы заботиться о матери, которая в свои девяносто четыре теряла кратковременную память; благодарная мне за понимание, она импульсивно сказала: «Поеду с тобой куда угодно, туда, где ты давно хотел побывать». По причинам, которых я не в силах восстановить, я отозвался: «В Антарктику?» Мне следовало внимательней присмотреться к тому, как расширились ее глаза. Но обещание есть обещание.

Желая сделать Антарктику более удобоваримой для моей среднеширотной калифорнийки, я решил потратить деньги Уолта на самое роскошное из всего, что можно было забронировать: на трехнедельную экспедицию под брендом «Линдблад – Нэшнл джиогрэфик» в Антарктику, на остров Южная Георгия и на Фолкленды. Я внес задаток, и мы с калифорнийкой стали, когда приходилось к слову, натужно шутить насчет собачьих холодов и суровой морской качки, которым она согласилась подвергнуться. Я уверял ее, что, едва увидев пингвина, она несказанно обрадуется, что решила поехать. Но когда подошло время платить остальное, она попросила отложить путешествие на год. Мать была в нестабильном состоянии, и она не хотела оказываться так далеко от дома, не имея возможности в случае чего быстро вернуться.

К тому времени у меня тоже развилось смутное нежелание отправляться в эту поездку; я не мог вспомнить, почему вообще предложил Антарктику. «Увидеть ее прежде, чем она растает»? Унылая и самоликвидирующаяся идея: почему просто не подождать, пока она не растает и сама себя не вычеркнет из списка туристических целей? Меня не радовал, кроме того, элитарный статус седьмого континента в этом отношении, его недоступность обычному туристу из-за отдаленности и дороговизны. Да, там можно увидеть необычных птиц – не только пингвинов, но и такие чудеса, как белая ржанка и большой конек – самая южная по местам размножения певчая птица на свете. Но количество антарктических видов невелико, и я уже примирился с мыслью, что не увижу птиц всех существующих на Земле видов. Лучший довод в пользу Антарктики, какой приходил мне в голову, состоял в том, что эта поездка решительно отличалась от того, что у нас с калифорнийкой бывало раньше: оптимальная длительность вылазки, как мы убедились, равнялась для нас трем дням. Но если, думал я, мы отправимся с ней в трехнедельное плавание, исключающее досрочный побег, то может случиться, что мы откроем в себе новые возможности. Сделаем вместе то, о чем до конца наших дней будем знать, что сумели это сделать вместе.

Я согласился отложить на год. Сам тем временем переехал в Санта-Круз. Затем однажды мать калифорнийки упала, чем сильно ее встревожила, и ей еще страшнее стало оставить мать одну на время поездки. Отдав себе наконец отчет, что не следует мне усложнять подруге жизнь, я освободил ее от Антарктики. К счастью, мой брат Том, единственный, кроме нее, человек, с кем я мог вообразить себя в одной небольшой каюте на протяжении трех недель, как раз вышел на пенсию и был готов занять ее место. Я заменил в заявке двуспальную кровать на две односпальные и заказал утепленные резиновые сапоги и богато иллюстрированный справочник по антарктической флоре и фауне.

Но даже тогда, несмотря на приближение даты отъезда, у меня как-то не выговаривалось, что я отправляюсь в Антарктику. Я говорил: «Дело идет к тому, что я отправлюсь в Антарктику». Том рапортовал, что ждет поездки с нетерпением, но мое ощущение нереальности, чувство, что мне что-то мешает получать удовольствие от предвкушения, только усиливалось. Возможно, Антарктика напоминала мне о смерти – то ли о грозящей ей экологической смерти из-за глобального потепления, то ли о моей собственной смерти как предельной черте для возможности ее повидать. Так или иначе, я стал остро восприимчив к повседневному ритму своей жизни с калифорнийкой, к ее лицу утром, к звукам, производимым дверью гаража, когда она возвращалась после вечернего посещения матери. Когда я собирал чемодан, казалось, будто мной управляют деньги, которые я заплатил.

В Сент-Луисе в августе 1976 года, когда мы с родителями, пользуясь тем, что вечер сравнительно нежаркий, ужинали на веранде, моя мать встала, чтобы подойти к зазвонившему на кухне телефону, и тут же позвала отца. «Это Ирма», – сказала она. Ирма, сестра отца, жила с Уолтом в Довере, штат Делавэр. Должно быть, сразу стало ясно, что произошло что-то ужасное: помню, я стоял на кухне рядом с мамой, а отец, перебив Ирму, кричал в трубку, как будто был зол на сестру: «Ирма, да скажи ты мне, господи, она погибла?»

Ирма и Уолт были моими крестными родителями, но я плохо их знал. Мама Ирму не выносила – говорила, что ее безнадежно избаловали родители, пренебрегая моим отцом, – а Уолта, отставного полковника ВВС, ставшего после отставки школьным консультантом по профориентации и личным вопросам, я, хотя он был гораздо симпатичнее Ирмы, знал главным образом по изданному им за свой счет томику под названием «Эклектический гольф»[24], который он нам прислал, а я, поскольку читал все подряд, прочел. С Гейл, которая была их единственным ребенком, я виделся чаще. Эта высокая, миловидная и предприимчивая молодая женщина часто к нам заезжала, пока училась в колледже в Миссури. Год назад, окончив колледж, она нанялась ученицей к ювелиру по серебру в Колониальном Уильямсберге[25]. Ирма позвонила, чтобы сообщить: Гейл поехала одна, в ночь, под сильным дождем на рок-концерт в Огайо и не справилась с управлением на одной из узких извилистых дорог Западной Виргинии. Хотя Ирма, судя по всему, не могла этого выговорить, Гейл погибла.

Мне было шестнадцать, и я понимал, что такое смерть. И тем не менее – возможно, потому, что родители не взяли меня с собой на похороны, – я не плакал и не горевал по Гейл. Вместо этого я испытывал чувство, будто ее смерть каким-то образом поселилась у меня в голове, – словно сеть моих воспоминаний о ней была выжжена какой-то отвратительной инъекцией и теперь представляла собой зону недействительности, зону сущностной и дурной правды. Эта зона была слишком негостеприимна, чтобы посещать ее сознательно, но я ощущал ее там, за душевным кордоном, – зону необратимости случившегося с моей милой двоюродной сестрой.

Через полтора года после несчастного случая, когда я учился на первом курсе колледжа в Пенсильвании, мама переслала мне приглашение от Ирмы и Уолта к ним в Довер на уикенд, присовокупив от себя строгий наказ принять его. Воображение рисовало мне дом в Довере как воплощение той зоны дурной правды, что образовалась у меня в голове. Я поехал туда со страхом, и дом этот страх оправдал. Ему была свойственна пустая, угнетающе чистая официальность казенной квартиры. Упертые в пол занавески самой неподатливостью своей, правильностью своих складок, казалось, говорили, что Гейл никогда не потревожит их ни дыханием, ни движением. Беспримесно белые тетины волосы выглядели такими же неподатливыми, как занавески. Белизну ее лица подчеркивали ярко-красная губная помада и густо подведенные глаза.

Оказалось, что только мои родители называют Ирму Ирмой; для всех остальных она была Фран – по первому слогу девичьей фамилии. Я боялся столкнуться с неприкрытым горем, но Фран наполняла минуты и часы тем, что говорила со мной без умолку, говорила неестественным, слишком громким голосом. Об убранстве дома, о своем знакомстве с губернатором штата, о том, куда идет страна, – ее речи были скучны до предела в их отдаленности от обычных чувств. Время от времени она в таком же ключе высказывалась о Гейл: о глубинной природе ее личности, о характере ее художественного дарования, о высоком идеализме, которым были проникнуты ее планы на будущее. Я говорил очень мало, как и Уолт. Тетины разглагольствования были невыносимы, но думаю, я уже понимал, что зона, где она обитала, сама была невыносима и что безостановочно выспренне рассуждать ни о чем – ее способ выживания в ней, помогающий, кстати говоря, и гостю выжить в этой зоне. В общем и целом мне было ясно, что у Фран адаптивное психическое расстройство. За весь уикенд я смог отдохнуть от нее лишь во время автомобильной поездки с Уолтом, показавшим мне Довер и базу ВВС. Уолт был худощавый, высокий человек, словенец по происхождению, с клювообразным носом и с остатками шевелюры только за ушами. Лысине он был обязан прозвищем: Коленка.

Пока я учился в колледже, я побывал у него и Фран еще дважды, они приезжали на мою выпускную церемонию и на мою свадьбу, а потом много лет дело ограничивалось открытками на дни рождения и мамиными рассказами (всякий раз окрашенными ее неприязнью к Фран) об их с отцом добросовестных посещениях Бойнтон-Бича во Флориде, где Фран и Уолт обосновались, переехав в кооперативный жилой комплекс при гольф-клубе. Но потом, после смерти моего отца, в то время когда мама постепенно проигрывала битву с раком, произошла смешная вещь: Уолт сделался к ней неравнодушен.

У Фран к тому времени с психикой стало совсем плохо, развилась болезнь Альцгеймера, и ее поместили в интернат. Поскольку мой отец тоже страдал болезнью Альцгеймера, Уолт связался по телефону с моей матерью, ища совета и сочувствия. Как она мне рассказала, он затем приехал один в Сент-Луис, и там они, впервые оказавшись только вдвоем, обнаружили, что у них очень много общего – оба были оптимистами-жизнелюбами, много лет прожившими в браке с негибкими и депрессивными Франзенами, – и им внезапно стало дурманяще легко друг с другом, возник намек на романтическую близость. Уолт повез ее в центр города в ее любимый ресторан, а потом, сидя за рулем ее машины, поцарапал крыло о стену крытой автостоянки; хихикая, оба не совсем трезвые, они согласились разделить на двоих стоимость ремонта и никому не говорить (Уолт впоследствии сказал мне). Вскоре после этой встречи мамино здоровье ухудшилось, и она переехала в Сиэтл, чтобы прожить оставшееся время у моего брата Тома. Но Уолт строил планы нового посещения и продолжения того, что началось. Чувство, которое он к ней испытывал, было ориентировано на будущее. Ее же чувство было более двойственным, горько-сладким, пронизанным печалью несбывшегося.

Именно мама открыла мне глаза на то, какой чудесный человек Уолт, и ее внезапная смерть, повергшая Уолта, который так и не смог увидеться с ней опять, в смятение и печаль, дала толчок к нашей с ним дружбе. Ему нужно было дать кому-то знать, что он начал в нее влюбляться, нужен был слушатель, способный оценить его радостное удивление и его острое чувство утраты. Поскольку я тоже в последние годы маминой жизни испытал неожиданный прилив восхищения и любви к ней и поскольку свободного времени у меня хватало – я был бездетен, разведен, не так уж сильно загружен работой, а теперь и остался без родителей, – я оказался человеком, с которым Уолт мог поговорить.

В мой первый приезд к нему – через несколько месяцев после маминой смерти – наши занятия были типичными для Южной Флориды: девять лунок гольфа на поле при его жилом комплексе, два роббера бриджа с двумя друзьями в возрасте за девяносто в Делрей-Биче и посещение интерната, где обитала моя тетя. Мы увидели ее лежащей на кровати в напряженной эмбриональной позе. Уолт нежно, заботливо покормил ее мороженым и пудингом. Когда пришла медсестра поменять пластырь на ее бедре, Фран расплакалась, ее лицо искривилось, как у ребенка, она ныла, что больно, больно, ужас как больно, так нельзя, нечестно.

Мы оставили ее с медсестрой и вернулись к нему в квартиру. Туда переехало многое из того, чем Фран на строгий, официальный лад обставила и убрала их дом в Довере, но теперь эту кладбищенскую хватку ослаблял холостяцкий беспорядок – разбросанные журналы, невыброшенные коробки из-под хлопьев. Уолт с неприкрытым чувством говорил со мной о смерти Гейл, о том, как быть с ее вещами. Не возьму ли я что-нибудь из ее рисунков? Не пригодится ли мне однообъективный зеркальный «пентакс», который он ей подарил? Рисунки выглядели как-то по-школьному, и мне не нужен был фотоаппарат, но я почувствовал, что Уолт ищет способ освободиться от вещей, которые у него не поднимается рука просто отдать благотворительной организации. Я сказал, что буду очень рад это взять.

В Сантьяго вечером перед чартерным рейсом на южную оконечность Аргентины мы с Томом побывали на торжественной встрече, которую компания «Линдблад» устроила в честь начала экспедиции в банкетном зале отеля «Ритц-Карлтон». Поскольку стоимость койки на нашем судне – «Нэшнл джиогрэфик Орион» – начиналась с 22 тысяч долларов и доходила до почти вдвое большей суммы, я заранее определил своих товарищей по плаванию как плутократов-природолюбцев – как пенсионеров почтенного возраста с морщинистыми лицами, молодыми красивыми женами и домашними адресами в налоговых оазисах – и не исключал, что одно-два лица будут из тех, что я видел по телевизору. Но я просчитался. Для такой клиентуры – особые яхты. Публика, собравшаяся в банкетном зале, была менее гламурная, чем я ожидал, и не такая престарелая. Значительную часть нашей сотни составляли врачи и юристы, не более того, и я увидел только одного мужчину в высоко подтянутых брюках.

Мой третий по значимости страх по поводу этой экспедиции, после морской болезни и ночного покоя Тома (я храплю), заключался в том, что поиски уникальных антарктических видов птиц могли вестись не так ревностно, как хотелось бы. После того как сотрудник компании, австралиец, чей багаж потерялся при перелете, выступил с приветствием и ответил на кое-какие вопросы, я поднял руку и, сказав, что я орнитолог-любитель, спросил, есть ли такие еще. Я надеялся на мощное лобби – но увидел только две руки. Австралиец, каждый из предыдущих вопросов назвавший великолепным, моему вопросу такого комплимента не сделал. Он довольно неопределенно ответил, что на борту будут сотрудники, разбирающиеся в птицах.

Вскоре я выяснил, что две другие поднявшиеся руки принадлежат пассажирам, которые одни из всех не заплатили полную стоимость. Это была супружеская пара – природоохранители из Маунт-Шасты, Калифорния, в возрасте за пятьдесят, их звали Крис и Ада. Сестра Ады работала в компании «Линдблад», и им предложили каюту по сниженной цене за десять дней до отплытия из-за того, что кто-то отказался от поездки. Это усилило мое ощущение родства с ними. Хотя я мог заплатить и заплатил полную стоимость, ради себя я не выбрал бы такой дорогой круиз, как «Линдблад»; я сделал это для калифорнийки, чтобы ей легче было перенести Антарктику, и сам теперь чувствовал себя чужеродным элементом в туристическом путешествии такого класса.

На следующий день в аэропорту аргентинского города Ушуая мы с Томом оказались одними из последних в медленной очереди на паспортный контроль. По настоятельному указанию компании «Линдблад» я перед отъездом уплатил специальный сбор, обязательный для американцев, посещающих Аргентину, но Том побывал в Аргентине тремя годами раньше, и теперь государственный сайт не позволил ему уплатить сбор еще раз. Поэтому он распечатал отказ и взял с собой, рассчитывая, что распечатка и аргентинские штампы в паспорте позволят ему пересечь границу. Но не тут-то было. Пока другие участники экспедиции рассаживались по автобусам, чтобы ехать к пристани, откуда должна была начаться прогулка на катамаране, мы стояли и препирались с пограничником. Прошло полчаса. Прошло еще двадцать минут. Сотрудники «Линдблад» рвали на себе волосы. Наконец, когда дело пошло к тому, что Тому позволят уплатить сбор еще раз, я выбежал наружу и сел в автобус, где меня ждало море недоброжелательных взглядов. Плавание еще не началось, а мы с Томом уже стали создавать трудности.

На борту «Ориона» Даг, руководитель нашей экспедиции, собрал всех в кают-компании и выступил с энергичным приветствием. Крепкий, седобородый, Даг в прошлом был театральным художником. «Эта поездка – чудо! – заявил он в микрофон. – Это лучшая поездка, организованная лучшей компанией, в лучшие места на свете. Я как минимум так же взволнован, как любой из вас». Эта поездка, поспешил он добавить, – не круиз. Это экспедиция, и мы должны понимать: он такой руководитель экспедиции, что, если они с капитаном усмотрят хорошую возможность, то он возьмет план, порвет его, выкинет за борт и отправится туда, где ждет великое приключение.

На протяжении поездки, продолжил Даг, двое сотрудников будут давать уроки фотографии и индивидуально работать с пассажирами, которые хотят улучшить свои снимки с помощью фотошопа. Другие двое будут нырять, где возможно, чтобы пополнять наши коллекции изображений. Австралиец, оставшийся без багажа, не остался без своего дрона новейшей модели с видеокамерой высокого разрешения; он девять месяцев добивался, чтобы ему официально позволили использовать его в нашем плавании. Дрон тоже станет поставщиком образов. И на борту будет с полной загрузкой работать видеооператор; в конце поездки каждый сможет купить DVD-диск, который он создаст. У меня возникло впечатление, что другие люди в кают-компании лучше меня понимают смысл посещения Антарктики. Этот смысл, судя по всему, был в том, чтобы привезти домой изображения. Бренд «Нэшнл джиогрэфик» породил во мне ожидание науки, тогда как надо было думать о картинках. Мое ощущение себя как трудного пассажира, как чужеродного элемента усилилось.

В последующие дни я понял, что́ положено спрашивать, когда знакомишься с человеком на линдбладовском судне: «Это ваш первый „Линдблад“?» Или: «Вы уже путешествовали с „Линдблад“?» Эти речения слегка коробили меня: «Линдблад», казалось, воспринимается как источник некой неясной, но дорогостоящей духовности. Даг, подытоживая день в кают-компании, характерным образом начинал с вопроса: «День был хоть куда или день был сказка?» – и умолкал, ожидая ликующих возгласов. Он хотел, чтобы мы знали: мы гладко прошли пролив Дрейка, и это особое счастье, потому что дает нам время отправиться в наших шлюпках «Зодиак» на остров Баррьентос близ Антарктического полуострова. Это отнюдь не заурядная высадка, не в каждой линдбладовской экспедиции она бывает.

Период гнездования у папуанских и антарктических пингвинов на острове Баррьентос уже прошел. Часть молодняка уже оперилась и последовала за родителями в море – пингвины предпочитают эту стихию, она для них единственный источник пропитания. Но тысячи птиц еще оставались. Пушистые серые птенцы либо бегали за каждой взрослой особью, способной сойти за родителя, и клянчили отрыгнутую пищу, либо жались друг к другу ради безопасности, боясь поморников – птиц, похожих на чаек, – которые охотились на осиротевших и на тех, кто послабее. Многие из взрослых поднялись на холм линять – для этого им приходится несколько недель стоять неподвижно и терпеть голод и зуд, дожидаясь, пока новые перья вытолкнут старые. Терпением этих птиц, их безмолвной выдержкой невозможно было по-человечески не восхищаться. Хотя повсюду стоял аммиачный запах помета и на обреченных птенцов-сирот было жалко смотреть, я уже был рад, что здесь нахожусь.

Скополаминовые наклейки, которые мы с Томом носили на шее, рассеяли два моих главных страха. Благодаря наклейке и спокойному океану я не страдал морской болезнью, а благодаря заглушающему храп шуму, который мы включали на наших часах-радио, Том каждую ночь получал десять часов глубокого скополаминового сна. Но мой третий страх оправдывался. Никто из линдбладовских натуралистов ни разу не присоединился ко мне, Крису и Аде, когда мы наблюдали за морскими птицами со смотровой палубы. В библиотеке «Ориона» даже не было хорошего рабочего справочника по антарктической фауне. Зато там имелись десятки книг об исследователях Южного полюса, и в первую очередь об Эрнесте Шеклтоне – эта фигура была окружена на борту почти таким же благоговением, как компания «Линдблад» и все, что с ней связано. На левый рукав теплой оранжевой куртки, которую предоставила мне компания, была нашита эмблема с портретом Шеклтона в ознаменование столетия его героического морского перехода на шлюпке от острова Элефант. Нам подарили книгу о Шеклтоне, нам рассказывали о нем с POWERPOINT-презентациями, для нас устраивали специальные экскурсии в связанные с ним места, нам показали длинный фильм о воссоздании его путешествия, и нам дали возможность пройти три мили – часть того тяжелейшего пути, что Шеклтон одолел пешком под конец. (В конце нашего плавания, под прицелом видеооператора, нас всех привели к могиле Шеклтона и, вручив каждому стопку ирландского виски, призвали опрокинуть в его память.) Идея заключалась в том, что мы на нашем линдбладовском судне сами немножко Шеклтоны. Не чувствовать в себе ничего героического на «Орионе» значило гарантировать себе одиночество. Меня радовало, что есть хотя бы двое соотечественников, с которыми я могу изучать захваченные с собой справочники по дикой фауне, ломать голову над приметами антарктической китовой птички и стараться различить видовой признак – оттенок клюва гигантского буревестника.

Мы продвигались вдоль полуострова, и Даг начал намекать на возможность чего-то волнующего. Наконец собрал нас в кают-компании и объявил, что так оно и есть: поскольку ветры благоприятствуют, они с капитаном выкинули план за борт. Нам представилась весьма особая возможность пересечь Южный полярный круг, и теперь мы двинемся на юг на всех парах.

Вечером перед пересечением круга Даг предупредил нас, что, возможно, подаст голос по внутренней связи довольно рано утром, чтобы желающие смогли выйти наружу и увидеть, как мы минуем «красную линию» (шутка). И разбудил-таки нас в шесть тридцать – новой шуткой про красную линию. При подходе к ней Даг драматически вел обратный отсчет от пяти. Затем поздравил «всех, кто на борту», и мы с Томом пошли досыпать. Только потом мы узнали, что «Орион» приблизился к полярному кругу намного раньше шести тридцати – в такой час, когда задумаешься, стоит ли будить миллионеров, и когда слишком темно для фотографий. Крис, как выяснилось, бодрствовал ни свет ни заря и следил за нашими координатами на телеэкране в своей каюте. Он увидел, что судно замедлило ход, повернуло на запад, а затем, описав подобие рыболовного крючка, двинулось на север, чтобы потянуть время.

Хотя Даг выступал как главный по симулякрам на службе у бренда с культистским душком, я ему симпатизировал. Он завершал свой первый сезон в качестве руководителя линдбладовских экспедиций, явно очень устал и из кожи лез, чтобы пассажиры – они, не будучи на самом деле плутократами, ожидали что-то получить за свои деньги – запомнили поездку на всю жизнь. Кроме того, Даг, насколько я мог понять, был единственным на борту, кроме меня, кого птицы интересовали настолько, что он начал в свое время вести список видов, которые ему встречались. Потом он бросил списочничество, но, подводя однажды вечером итоги очередного дня, он рассказал забавную историю о том, как во время своей первой поездки на остров Южная Георгия отчаянно и безуспешно пытался найти большого конька. Не будь он каждую минуту обуреваем желанием обслужить по полной программе весь состав искателей изображений, я бы с удовольствием познакомился с ним поближе.

Антарктика, надо сказать, оправдывала энтузиазм Дага. Мне доводилось видеть красивые пейзажи, но никогда раньше их красота не была до того ослепительна, что я не мог ее обработать, не мог зафиксировать ее как нечто реальное, как то, что действительно меня окружает. Поездка, еще до своего начала казавшаяся мне нереальной, привела меня в места, которые выглядели нереальными на свой собственный лад, на лучший. Глобальное потепление, возможно, угрожает ледяному покрову в западной части Антарктиды, но в целом континент еще далек от того, чтобы растаять. По обе стороны пролива Лемэра виднелись острозубчатые черные горы, очень высокие, но не настолько высокие, чтобы их можно было назвать просто заснеженными; они были укутаны в изъеденную ветрами снежную толщу до самых вершин, голый камень чернел только на самых отвесных кручах. Укрытая от ветра, вода была как стекло, и под сплошным серым небом она была абсолютно черная, девственно черная, как внеземное пространство. Эту монохромную бесконечность черного, белого и серого прореза́л своей голубизной глетчерный лед. Независимо от оттенка – будь то легкая голубизна мелких айсбергов, покачивающихся в нашем кильватере, или насыщенный до синевы цвет плавучих ледяных замков с арками и чертогами, или особый, как у пенополистироловых плит, бледно-голубой оттенок ледников, от которых откалываются фрагменты, – я не мог заставить глаза поверить, что они воспринимают природный цвет. Вновь и вновь я едва удерживался от смеха – до того это было невероятно. По Канту, Возвышенное складывается из красоты и страха, но меня, находившегося на безопасном комфортабельном судне с лифтом, отделанным стеклом и латунью, и с первоклассным эспрессо, Антарктика заставила его пережить скорее как смесь красоты и абсурда.

«Орион» плыл дальше по призрачному стеклу неподвижных вод. Ничего сделанного людьми не виднелось ни на суше, ни на льду, ни на воде – ни постройки, ни другого судна, и наверху, на передней смотровой палубе, двигатели «Ориона» не были слышны. Стоя там в тишине с Крисом и Адой, высматривая больших коньков, я чувствовал себя так, словно мы одни на свете и какое-то неодолимое невидимое течение влечет нас на его край, как пассажиров «Покорителя зари» в «Хрониках Нарнии». Но затем мы вошли в зону пакового льда, оказались им окружены, и понадобились изображения. Затарахтела спущенная на воду шлюпка «Зодиак», австралиец запустил свой дрон.

Позднее в тот же день во фьорде Лаллемана – в почти самой южной точке нашего путешествия – Даг объявил об очередной «операции». Капитан втолкнет судно в огромное ледяное поле в самом конце фьорда, и мы после этого сможем на выбор либо поплавать в морских байдарках, либо отправиться на прогулку по льду. Я знал, что этот фьорд – наш последний шанс увидеть императорского пингвина; встречи с пингвинами семи других видов в этой поездке весьма вероятны, но императорские редко появляются севернее Южного полярного круга. Пока остальные пассажиры, торопливо разойдясь по каютам, надевали спасательные жилеты и утепленные сапоги, я установил на смотровой палубе телескоп. Оглядывая ледяное поле, усеянное тюленями-крабоедами и маленькими пингвинами Адели, я сразу же заметил птицу, которая выглядела по-особенному. За ухом, похоже, имелась цветная отметина, грудь как будто отливала желтым. ИМПЕРАТОРСКИЙ ПИНГВИН? Увеличенная телескопом фигура была зыбкой и размытой, большую часть птичьего тела закрывал маленький айсберг, и то ли он, то ли наше судно медленно перемещалось. Прежде чем я смог вглядеться как следует, айсберг заслонил птицу полностью.

Что делать? Императорский пингвин – возможно, самая крупная птица на Земле. Ростом в четыре фута, эти герои знаменитого документального фильма «Марш пингвинов» высиживают яйца антарктической зимой за сто миль от морского берега. Самцы жмутся там друг к другу ради тепла, самки то пешим ходом, то скользя на животе движутся к открытой воде за пропитанием, и все они до единого – такие же герои, как Шеклтон. В любом случае до птицы, которую я приметил, было полмили, если не больше, и я сознавал, что и так прослыл трудным пассажиром, что я уже причастен к одной длительной задержке всей группы. Я помнил, кроме того, о своей грустной истории неверных идентификаций птиц. Какова вероятность того, что, нацелив телескоп на случайно выбранный участок льда, человек мгновенно замечает особь самого желанного в этой поездке вида? У меня не было ощущения, что я лишь вообразил себе эту отметину и этот желтоватый отлив. Но иногда орнитолог-любитель принимает желаемое за действительное.

Пережив момент экзистенциального выбора, понимая, что решается моя судьба, я кинулся на мостик и увидел самого симпатичного из штатных натуралистов – он спешил туда, где Даг уже начал свою операцию. Я схватил натуралиста за рукав и сказал, что, по-моему, только что увидел императорского пингвина.

– Императорского? Вы уверены?

– На девяносто процентов.

– Мы проверим, – сказал он, высвобождая рукав.

Мне не показалось, что он принял мои слова всерьез, и я побежал к каюте Криса и Ады, забарабанил в дверь и сообщил им новость. Они поверили – благослови их, Боже. Они сняли спасательные жилеты и поднялись со мной на смотровую палубу. Но, увы, я не мог теперь найти место, где был пингвин; вокруг было так много маленьких айсбергов. Я опять спустился на мостик, и там другая сотрудница, голландка, проявила больше энтузиазма: «Императорский пингвин! Это ключевой для нас вид, надо немедленно сказать капитану».

Капитан Грасер – худощавый жизнерадостный немец, он, судя по всему, старше, чем выглядит. Он хотел знать, где в точности я увидел птицу. Я показал на самое вероятное место, и он, связавшись по рации с Дагом, сказал ему, что нам надо переместить судно. Мне слышно было по голосу в рации, до чего раздражен Даг. Операция уже шла! Но капитан велел ему ее приостановить.

Судно начало двигаться, и я, думая о том, как взбешен будет Даг, если я окажусь неправ насчет птицы, снова обнаружил маленький айсберг. Крис, Ада и я стояли у борта и смотрели туда в бинокли. Но за айсбергом теперь ничего не было – по крайней мере мы ничего не видели до той поры, пока «Орион» не остановился и не развернулся. В рациях трещали нетерпеливые голоса. После того как капитан вдвинул судно в лед, Крис углядел многообещающую птицу. Пингвин быстро нырнул в воду, но затем Аде показалось, что она видит, как он всплыл и выбрался на лед. Крис навел на него телескоп, долго смотрел, а потом повернулся ко мне с серьезной миной. «Подтверждаю», – сказал он.

Мы дали друг другу «пять». Я позвал капитана Грасера, тот бросил взгляд в телескоп и издал радостный возглас. «Йа, йа, – проговорил он. – Императорский пингвин! Императорский пингвин! Как я и надеялся!» Он сказал, что поверил моему сообщению, потому что в предыдущей поездке видел примерно там же одиночного императорского пингвина. С новыми возгласами он сплясал перед нами джигу, настоящую джигу, а затем поспешил к шлюпкам, чтобы взглянуть поближе.

Императорский, которого он видел в прошлый раз, проявлял исключительное дружелюбие или любопытство, и, по всей вероятности, я обнаружил ту же самую птицу: как только капитан к нему приблизился, он шлепнулся на брюхо и рьяно заскользил навстречу. Даг объявил по внутренней связи, что капитан сделал волнующее открытие и план меняется. Те, кто уже шел по льду, повернули к птице, все прочие, включая меня, погрузились в шлюпки. К тому времени, как я оказался на месте событий, три десятка фотографов в оранжевых куртках, стоя или опустившись на одно колено, целились объективами в очень высокого и очень красивого пингвина, стоявшего очень близко.

Я уже дал себе молчаливый отчуждающий зарок, что не сделаю в этом плавании ни единого снимка. Тут, так или иначе, была картина просто неизгладимая, никакой фотоаппарат не запечатлел бы ее прочнее: императорский пингвин давал пресс-конференцию. Пингвины Адели, которые приблизились к нему сзади, являли собой вспомогательный персонал, сам же Император взирал на корреспондентский корпус со спокойным достоинством. Через некоторое время неторопливо потянулся. Демонстрируя великолепную гибкость и способность держать равновесие, но при этом нисколько не напоказ, он, стоя на одной ноге совершенно прямо, другой почесал у себя за ухом. А затем, словно чтобы подчеркнуть, как ему с нами хорошо и уютно, он уснул.

На следующий вечер, когда подводились итоги очередного дня, капитан Грасер тепло поблагодарил нас, любителей птиц. В столовой он выделил для нас специальный стол с бесплатным вином. Карточка на столе гласила: КОРОЛЬ-ИМПЕРАТОР. Официанты «Ориона», большей частью филиппинцы, обычно обращались к Тому «сэр Том», а ко мне «сэр Джон», из-за чего я чувствовал себя этаким Джоном Фальстафом. Но в тот вечер я и вправду ощущал себя Королем-Императором. Весь день перед этим пассажиры, включая тех, с которыми я еще не был знаком, останавливали меня в коридорах одобрительными возгласами, благодарили за пингвина. Я получил наконец представление о том, каково быть спортсменом-старшеклассником и прийти в школу назавтра после решающего тачдауна в главном матче сезона. Сорок лет, оказываясь в больших группах людей, я приноравливался к ощущению себя как источника трудностей. Стать, пусть всего на один день, героем дня было для меня совершенно новым, дезориентирующим переживанием. Я задался вопросом: не упускал ли я, всю жизнь отказываясь быть компанейским парнем, что-то человечески-сущностное?

Мой дядя, ветеран ВВС, ныне похороненный вместе с другими ветеранами на Арлингтонском кладбище, всю жизнь был компанейским парнем. Уолт неизменно хранил горячую верность своему родному городу – Чизему в железодобывающем районе Миннесоты, где он рос в не слишком богатой семье. Он играл в хоккей за свой колледж, во Вторую мировую пилотировал бомбардировщик – тридцать пять боевых вылетов в Северной Африке и Южной Азии. Пианист-самоучка, он мог сыграть любую ходячую мелодию по слуху; его гольфовый свинг был сплошная эклектика. Он написал две тетрадки воспоминаний о многих прекрасных людях, с которыми дружил. Он был демократ либерального толка – но женился на непоколебимой республиканке. Он мог завязать живой разговор почти с кем угодно, и я хорошо себе представляю, какие мысли могли мелькать в голове у мамы, стоило ей представить себе ничем не стесненную радость жизни, которую она испытывала бы с таким славным, простым малым, как Уолт, а не с моим отцом.

В один из вечеров, когда мы сидели за коктейлями в ресторане при его жилом комплексе в Южной Флориде, Уолт от разговора о себе и моей маме перешел к истории о себе, Фран и Гейл. После войны и последующих лет на различных заморских базах, где они с Фран жили обычной жизнью офицера и его жены, общаясь с себе подобными, он понял, что женитьба на ней была ошибкой. Дело было не только в том, что родители ее избаловали; она была неуемна в своем стремлении подняться выше по социальной лестнице, она настолько же ненавидела и отвергала свое происхождение из миннесотской глубинки, насколько он любил и ценил свою родину; она была невыносима. «Я вел себя как слабак, – сказал он. – Надо было от нее уйти, но я вел себя как слабак».

Их единственный ребенок родился, когда Фран было изрядно за тридцать, и она быстро сделалась так зациклена на Гейл и так мало расположена к сексу с Уолтом, что его потянуло искать утешения на стороне. «Были другие женщины, – признался он мне. – Я заводил романы. Но всегда давал ясно понять, что я семейный человек и не брошу Фран. По воскресеньям мы с дружками затаривались спиртным и ехали в Балтимор смотреть „Колтс“ с Джонни Юнайтесом[26]». Дома Фран все мелочней опекала Гейл: зорко следила за ее внешностью, контролировала ее школьные дела, ее художественные занятия. Кроме Гейл, Фран, казалось, ни говорить, ни думать ни о чем не могла. Четыре года в колледже принесли некоторое облегчение, но когда Гейл вернулась на восток страны и начала работать в Уильямсберге, Фран принялась вмешиваться в жизнь дочери с удвоенной силой.

Уолт видел, что дела идут скверно: Фран доводила Гейл до белого каления, но девушка не знала, как избавиться от опеки. К началу августа 1976 года он дошел до такого отчаяния, что сделал то единственное, что мог сделать. Он поставил Фран в известность, что возвращается в Миннесоту, в свой любимый Чизем, что не будет больше с ней жить, что не может оставаться в этом браке, – разве только она обуздает свою одержимость дочерью. После этого собрал чемодан и отправился в Миннесоту. Там, в Чиземе, он находился десять дней спустя, когда Гейл ночью в ненастье поехала через Западную Виргинию. Гейл, сказал он мне, знала, что он ушел от ее матери. Он сам ей об этом сообщил.

На этом Уолт окончил свой рассказ, и мы заговорили о другом – о его желании найти себе подругу среди обитательниц жилого комплекса, о том, что он не испытывает сейчас, когда моя мама умерла, а Фран в интернате, угрызений совести из-за этого желания, о его сомнении, что здешние шикарные вдовы найдут его, простецкого парня, привлекательным. Но у меня не шло из головы, что он опустил очевидный эпилог этой истории: после несчастного случая в Западной Виргинии, который навеки оказался соединен с его бегством в Миннесоту, после того как Фран потеряла ту единственную из всех людей на свете, кто что-то для нее значил, и навсегда попала в капкан своей жесткой, ломкой посмертной мономании, оказалась заперта в мире боли, у него не было иного выбора, как вернуться к ней и посвятить себя впредь заботе о ней.

Я увидел, что гибель Гейл была не просто «трагична» в банальном смысле. В ней чувствовались та жестокая ирония и та неизбежность, что присущи сценической трагедии, и к ней прибавились двадцать с лишним лет, которые Уолт отдал тому, чтобы слушать Фран, смягчаемую лишь нежностью его попечения о ней. Он поистине был чудесный человек. Он обладал сердцем, полным любви, он отдал его своей несчастной жене, и на меня подействовал не только трагизм случившегося, но и простая человечность мужчины, оказавшегося в центре событий. Я испытывал, кроме того, изумление. Спрятанный у всех на виду, посреди моральной непреклонности и шведской чопорности семьи моего отца, всю мою жизнь существовал этот нормальный малый, который крутил романы на стороне, мотался с дружками в Балтимор и мужественно принял свою судьбу. Я думал: не увидела ли моя мама в нем то, что я вижу сейчас, и не полюбила ли его за это, как я?

На следующий день позвонил Эд, приятель Уолта, и попросил приехать к его дому с проводами для «прикуривания». Подъехав, мы увидели Эда на улице около громадной американской машины. Эд выглядел еле живым – кожа страшно желтая, на ногах он стоял нетвердо. Он сказал, что проболел месяц, а теперь ему гораздо лучше. Но когда Уолт подсоединил к его машине провода и предложил ему попытаться запустить двигатель, Эд напомнил ему, что у него сил не хватит повернуть ключ зажигания (он надеялся, однако, что вести машину сможет). В автомобиль Эда сел я. Попробовав повернуть ключ, я сразу понял, что проблема с машиной серьезней, чем разряженный аккумулятор. Она не реагировала на ключ совсем, и я так им и сказал. Но Уолт был недоволен тем, как подсоединены провода. Он подал свою машину назад, таща провод и цепляя им за неровности мостовой. Прежде чем я успел его остановить, он оторвал от провода зажим, но мишенью его досады стал я. Я взял отвертку и стал снова подсоединять зажим, но ему не понравилось, как я это делаю. Он попытался выхватить ее у меня, да еще и принялся кричать на меня, рявкать: «Ну что за хреновня, Джонатан! Ну что за… Не так! Дай сюда! Ну что за хреновня!» Эд, сидевший теперь в пассажирском кресле, сполз на сторону и клонился вниз. Мы с Уолтом боролись за отвертку, которую я, тоже рассерженный, не отпускал. Когда мы оба успокоились и я починил провод удовлетворительным для него образом, я опять повернул ключ. Машина не реагировала.

После того первого посещения я старался навещать Уолта во Флориде каждый год и раз в несколько месяцев ему звонил. Подругу, и первоклассную, он в конце концов себе нашел. Даже когда у него ухудшился слух и начало мутиться сознание, нам было о чем поговорить. У нас по-прежнему возникали насыщенные, глубокие моменты – например, когда он сказал мне, что ему важно, чтобы я когда-нибудь рассказал его историю, и я пообещал. Но никогда, мне кажется, мы не были так близки, как в тот день, когда он орал на меня из-за провода. В том, как он кричал, было что-то сверхъестественное. Он словно забыл – возможно, под воздействием очевидной бренности Эда и его машины, возможно, спроецировав неким образом на меня свою любовь к моей маме, – что у нас с ним нет никакой значимой совместной истории: за всю жизнь мы в общей сложности провели вместе максимум неделю. Он кричал на меня так, как отец может кричать на сына.

Калифорнийка оказалась права, боясь погоды: было холодней, чем я пытался ее убедить. Но я оказался прав насчет пингвинов. От Антарктического полуострова, где их количество было впечатляющим, «Орион» направился снова на север, а затем далеко на восток, к острову Южная Георгия, где их количество просто ошеломляло. Южная Георгия – главное место размножения для королевских пингвинов. Птицы этого вида ростом лишь немного уступают императорским, но оперение у них более живописное. Увидеть королевского пингвина в естественных условиях – это само по себе показалось мне веской причиной не только для того, чтобы сплавать в Антарктику. Ради одного этого имело смысл родиться на нашей планете. Да, я любитель птиц. Но мне кажется: если гость с любой другой планеты увидит королевского пингвина рядом пусть даже с самой безупречной человеческой особью, то, свободный от мутящего взор полового влечения, он объявит пингвина безусловно более красивым из двух видов. И не только гипотетический пришелец. Все любят пингвинов. Прямой осанкой, готовностью упасть на брюхо, движениями ласт, напоминающими взмахи рук, тем, как они коротко переступают или смело семенят, перебирая мясистыми ногами, они больше похожи на человеческих детей, чем любые другие животные, не исключая человекообразных обезьян.

Кроме того, антарктические пингвины, чья эволюция шла на отдаленных берегах, – редкий пример животных, не испытывающих перед нами ни малейшего страха. Когда я садился на землю, королевские пингвины подходили ко мне так близко, что я мог погладить их блестящие, напоминающие мех перья. Их оперению присущи такая отчетливость текстуры и такая яркость окраски, какие обычно позволяют изведать только наркотики. Посещая колонии папуанских и антарктических пингвинов, не очень-то посидишь из-за помета. Но королевские, как выразился один из линдбладовских натуралистов, более опрятны. На острове Южная Георгия у залива Сент-Эндрюс, где, теснясь, толпились полмиллиона взрослых королевских пингвинов и их пушистых птенцов, обонянием я ощущал только море и горы.

Хотя у каждого вида пингвинов есть чем похвастаться – глэм-роковые хохолки у золотоволосых пингвинов, маленькие прыжки с приземлением на обе лапы, которыми пингвины-скалолазы терпеливо перемещаются вверх и вниз по крутым склонам, – королевские полюбились мне больше всех. Они сочетают в себе неотразимое эстетическое совершенство и общительную, полную энергии поглощенность моментом, как у играющих детей. Иной раз группа королевских, вперевалку достигнув берега, опрометью кидалась назад от бурунов, размахивая вытянутыми ластами, как будто вода оказалась для них слишком холодна. Или одиночная птица, встав на мелководье, так долго всматривалась в морскую даль, что ты задавался вопросом, какая мысль у нее в голове. Или двое молодых самцов, возбужденно топая за нерешительной самкой, приостанавливались, чтобы определить, кто из них более впечатляюще вытягивает шею, или без особого эффекта сразиться, пуская в ход не зловредные острые клювы, а безобидные ласты.

В заливе Сент-Эндрюс активная жизнь шла большей частью на периферии колонии. Поскольку очень многие птицы высиживали яйца или линяли, основная часть колонии производила удивительно мирное впечатление. Ее вид с высокой точки напомнил мне вид Лос-Анджелеса из Гриффит-парка очень рано утром в выходной день. Сонный мегаполис, заставленный пингвинами. Магистрали патрулировали белые ржанки – странные белоснежные птицы с туловищем пингвина и повадками стервятника. Даже поразительный звук, который издают королевские – этот заливистый ликующий рев, где есть что-то от волынки, что-то от праздничных шумовых эффектов и что-то от «собачьего лая» аппаратуры на некоторых самолетах, – этот звук, при всем том не похожий по большому счету ни на что из слышанного мной на свете, производит успокаивающее действие, когда тысячи пингвинов разом голосят вдалеке.

В XX веке люди оказали пингвинам услугу, почти истребив многие виды китов и тюленей, с которыми пингвины конкурировали за пропитание. Популяции пингвинов увеличились, а Южная Георгия стала в последнее время еще более гостеприимна для них, потому что быстрое отступление ледников на острове обнажает участки земли, пригодные для гнездования. Но не исключено, что наши благодеяния пингвинам окажутся недолговечными. Если из-за климатических изменений кислотность океанических вод продолжит повышаться, то pH в них достигнет таких значений, при которых океанские беспозвоночные не смогут выращивать свои панцири; одно из этих беспозвоночных – криль – главная пища для многих видов пингвина. Из-за климатических изменений также стремительно тают окружающие Антарктический полуостров шельфовые льды, под которыми живет морская растительность, дающая крилю пищу зимой, и которые до сих пор защищали криль от масштабной коммерческой добычи. Вскоре, возможно, из Китая, из Норвегии, из Южной Кореи будут приходить плавучие фабрики размером с супертанкеры, чтобы вакуумировать криль, от которого зависят не только пингвины, но и многие виды китов и тюленей.

Криль – это розоватого цвета рачки размером с мизинец. Оценить его суммарное количество в Антарктике непросто, но цифра, которая часто приводится – пятьсот миллионов тонн, – означает, что это, возможно, крупнейшее на Земле хранилище зоомассы. К несчастью для пингвинов, во многих странах криль считают хорошей едой как для людей (вкус, говорят, приемлемый), так и, в особенности, для искусственно разводимой рыбы и для скота. Сейчас, по отчетам, общая годовая добыча криля не превышает полумиллиона тонн (главная добывающая страна – Норвегия). Китай, однако, заявил, что намерен увеличить свою добычу до двух миллионов тонн в год, и начал строить необходимые для этого суда. Как объяснил председатель компании «Китайская национальная группа сельскохозяйственного развития», «криль дает очень качественный белок, который можно перерабатывать в продукты питания и лекарства. Антарктика – общая для всех людей сокровищница, и Китаю следует прийти туда и взять свою долю».

Антарктическая морская экосистема – поистине богатейшая на Земле; она, кроме того, одна осталась в существенной степени нетронутой. Ее коммерческое использование отслеживает и регулирует, по крайней мере номинально, Комиссия по сохранению морских живых ресурсов Антарктики. Но на решения комиссии может накладывать вето любая из двадцати пяти стран-участниц, и одна из них – Китай – сопротивлялась тому, чтобы придать некоторым крупным морским районам статус охраняемых. Еще одна страна-участница – Россия – в последнее время занимает открыто обструкционистскую позицию: не только накладывает вето на выделение новых охраняемых зон, но и ставит под вопрос само право комиссии устанавливать такие зоны. Таким образом, будущее криля, а с ним и будущее многих видов пингвина, зависит от целого букета неопределенностей: от того, сколько криля на самом деле имеется, от того, насколько гибко он будет реагировать на климатические изменения, от того, можно ли его сейчас добывать, не лишая пищи другую фауну, от того, может ли такая добыча вообще регулироваться, и от того, выдержит ли международное сотрудничество по Антарктике напор новых геополитических конфликтов. В чем нет сомнений – это что глобальные температуры, население Земли и глобальный спрос на животный белок быстро увеличиваются.

Трапезы на «Орионе» неизбежно приводили мне на ум санаторий в «Волшебной горе» Томаса Манна: три раза на дню – стремительное движение в столовую, герметическая отгороженность от мира, неизменность лиц вокруг столов. Вместо фрау Штер, которая бетховенскую «Эроику» – Третью Героическую – назвала «Эротикой», у нас были сторонник Дональда Трампа и его жена. Была веселая супружеская пара алкоголиков. Была голландка-ревматолог со вторым мужем-ревматологом, дочерью-ревматологом и ее бойфрендом-ревматологом. Были две пары, которые всякий раз, когда надо было погружаться в шлюпки, проталкивались в начало очереди. Был человек, который, получив специальное разрешение, взял на борт радиолюбительскую аппаратуру и проводил свой отпуск в библиотеке «Ориона», связываясь с такими же, как он, любителями. Были австралийцы, которые мало с кем общались за пределами своего круга.

Во время застольных бесед я спрашивал людей, что побудило их отправиться в Антарктику. Я выяснил, что многие – просто-напросто адепты компании «Линдблад». Некоторые во время другого линдбладовского круиза услышали, что антарктический «линдблад» – лучший из «линдбладов», исключая, может быть, круиз по морю Кортеса. Одна пара, которая мне очень понравилась – врач Боб и медсестра Джиджи, – решила отпраздновать в этом путешествии свою двадцать пятую годовщину (с опозданием на год). Один пенсионер, бывший химик, сказал мне, что выбрал Антарктику просто потому, что во всех других местах уже побывал. Я был рад, что никто не сказал: хотел увидеть ее прежде, чем она растает. К моему удивлению, почти за всю поездку я ни разу не услышал ни от персонала, ни от пассажиров слов «климатические изменения».

Правда, я пропустил многие из лекций, читавшихся на борту. Чтобы зарекомендовать себя истым любителем птиц, я должен был находиться на смотровой палубе. Истый любитель птиц стоит весь день на злом ветру, обдаваемый соленой водяной пылью, и вперяет взор в туман или слепящий свет в надежде приметить что-нибудь необычное. Даже когда интуиция говорит тебе, что тут ничего нет, единственный способ узнать наверняка – это не жалеть времени, это исследовать каждый намек на птицу вплоть до горизонта, это вглядеться в каждую антарктическую китовую птичку (вдруг окажется редкой и волнующей снеговой китовой птичкой), которая носится среди волн, в точности соответствуя им расцветкой, в каждого странствующего альбатроса (вдруг окажется королевским альбатросом), решающего, стоит ли пристроиться за кормой судна. Морская вахта – это порой тошнота от качки, зачастую стужа и почти всегда мучительная скука. Набрав тридцать часов вахты и записав себе в актив всего одну примечательную морскую птицу – кергеленского тайфунника, – я капитулировал и поддался другому навязчивому влечению, не столь отчуждающему, – к игре в бридж.

Со мной играли Дайана, Нэнси и Джак, жительницы Сиэтла и участницы книжного клуба, к которому принадлежали еще несколько человек на нашем борту. Как с Крисом и Адой, у меня завязалась с ними дружба. В одной из наших первых сдач я сделал глупый снос, и Дайана, высококлассный юрист по делам о банкротстве, посмеялась надо мной: «Это был жуткий розыгрыш!» Я сразу проникся к ней симпатией. Мне нравилось, что за столом не стеснялись в выражениях. Когда моя партнерша Нэнси, которая продает вилочные автопогрузчики, играла свой первый в этой поездке шлем и я заметил, что остальные взятки ее, она огрызнулась: «Вот засранец! Можно я сама доиграю?» Потом объяснила, что сказала это с теплым чувством. Джак, тоже юрист, рассказала мне, что написала пьесу про праздничный ужин у Дайаны в День благодарения, на котором она была; во время этого ужина тяжело больной муж Дайаны умер в постели в другой комнате. У Джак – у единственной из пассажиров – я заметил татуировку.

Как в «Волшебной горе», дни в начале плавания были долгими и памятными, а потом все стало ускоряться и расплываться. После радостной встречи с большими коньками (они были великолепны и доверчивы) я потерял интерес к посещению заброшенных китобойных баз. На пятый день нашего пребывания на Южной Георгии даже в голосе Дага, когда он сказал: «Ну что – давайте еще разок на морских байдарках», была слышна усталость. Прозвучало как в конце «Годо», когда Владимир и Эстрагон, исчерпав все мыслимые развлечения, решают повеситься.

Под конец последнего дня плавания, который я большей частью провел за карточным столом, тогда как снаружи сотнями кружили потенциально интересные морские птицы, я спустился в кают-компанию послушать лекцию о климатических изменениях. На лекцию, которую читал австралиец Адам, владелец дрона, пришло меньше половины пассажиров. Я задался вопросом, почему компания «Линдблад» отложила столь важную лекцию до последнего дня. Мой милосердный ответ был таким: компания, гордящаяся своей энвиронменталистской сознательностью, хочет, чтобы мы разъехались по домам с желанием делать больше для защиты природного великолепия, которым мы насладились.

Вступительное обращение Адама, впрочем, подтолкнуло к другим объяснениям. «Карточки для ваших комментариев, – сказал он, – не лучшее место для выражения ваших мнений о климатических переменах. – Он стесненно усмехнулся. – Не расстреливайте вестника». Затем он спросил, кто из нас верит тому, что климат на Земле меняется. Все без исключения подняли руки. А кто верит тому, что это происходит из-за человеческой деятельности? Большинство подняли руки, но не сторонник Трампа и не радиолюбитель. Из дальнего конца кают-компании прозвучал ворчливый голос Криса: «А как быть тем, кто считает, что это не вопрос веры?»

«Великолепное замечание», – отозвался Адам.

Его лекция была чрезвычайно эмоциональным повторением «Неудобной правды»[27], включающим знаменитый график роста температуры в виде «хоккейной клюшки» и знаменитую карту Америки без Флориды – материк, «кастрированный» грядущим подъемом уровня океана. Но Адам нарисовал еще более мрачную картину, нежели Ал Гор, потому что планета нагревается гораздо быстрее, чем даже пессимисты ожидали десять лет назад. Адам указал на недавний бесснежный старт Айдитарода – ежегодных гонок на собачьих упряжках на Аляске, на тошнотворно теплую зиму, переживаемую Аляской, на возможность того, что летом 2020 года мы увидим Северный полюс без льда. Он заметил, что если десять лет назад было известно, что восемьдесят семь процентов ледников Антарктического полуострова уменьшаются, то теперь эта цифра, судя по всему, дошла до ста процентов. Но самым мрачным, что он сказал, было вот что: климатологи, будучи учеными, обязаны ограничиваться предсказаниями, которые должны сбыться с большой вероятностью. Моделируя сценарии будущих климатических изменений, предсказывая рост глобальных температур, они обязаны исходить из нижних значений, которые будут достигнуты с вероятностью девяносто процентов и больше, а не из тех температур, что возникают в усредненном сценарии. Так, ученый, который уверенно предсказывает потепление на пять градусов по Цельсию к концу столетия, возможно, скажет вам в частном порядке за пивом, что на самом деле ожидает девятиградусного потепления.

Переведя в градусы по Фаренгейту (получилось шестнадцать), я сильно опечалился из-за пингвинов. Но затем, как часто бывает в дискуссиях о климате, когда разговор переходит с диагностики на лечение, мрак сделался особой чернотой, свойственной черной комедии. Сидя в кают-компании круизного судна, сжигающего три с половиной галлона топлива в минуту, мы слушали Адама, превозносящего блага от покупки продуктов на фермерских рынках и от замены ламп накаливания на светодиодные. Он предположил, кроме того, что всеобщее обучение женщин снизит глобальную рождаемость и что избавление человечества от войн высвободит достаточно денег, чтобы перевести глобальную экономику на возобновляемые источники энергии. Затем он сказал, что готов выслушать вопросы и комментарии. Климатоскептики не были настроены спорить. Один из тех, кто верит в потепление, встав, сказал, что занимается управлением жилым имуществом и заметил следующее: жильцы, субсидируемые из федерального бюджета, всегда чрезмерно согревают свои жилища зимой и чрезмерно охлаждают их летом, потому что им не приходится за это платить, и единственный способ противостоять климатическим изменениям – заставить их раскошеливаться. Одна пассажирка тихо возразила ему: «Я думаю, сверхбогатые транжирят гораздо больше энергии, чем субсидируемые жильцы». После этого дискуссия быстро закончилась: нам всем надо было собирать чемоданы.

В шесть часов вечера кают-компания наполнилась снова, на этот раз плотнее: предстояла кульминация всей поездки – показ слайд-шоу, в которое всех пассажиров призвали внести вклад: по три-четыре лучших изображения. Фотоинструктор, проводивший показ, заранее извинился перед всеми, кому не понравятся песни, выбранные им для саундтрека. Музыка – «Here Comes the Sun», «Build Me Up, Buttercup» – безусловно, не помогала. Но и шоу как таковое подействовало на меня удручающе. Было ощущение умаления, которое всегда у меня вызывает наша культура изображений: сколь бы искусно ни нареза́ли жизнь, превращая ее в череду снимков, сколь бы близки между собой по времени эти снимки ни были, всякий раз эта череда главным образом говорит мне о том, что в нее не вошло. Кроме того, приходилось с печалью констатировать, что три недели обучения под эгидой «Нэшнл джиогрэфик» не породили присущую журналу и телеканалу «Нэшнл джиогрэфик» свежесть взгляда. Было болезненное общее впечатление примитивной идеализации. Слайд-шоу претендовало на то, чтобы отразить приключение, которое мы пережили как единая общность, подобная группе Шеклтона. Но у нас не было долгой антарктической зимы, нам не пришлось жить месяцами на тюленьем мясе. Вертикальные связи между персоналом и пассажирами устанавливались слишком настойчиво, чтобы поощрять укрепление горизонтальных отношений. Слайд-шоу казалось поэтому любительской рекламой «Линдблада». Идеализаторский контекст испортил даже те фотографии, которые должны были бы что-то для меня значить, как значат все непрофессиональные снимки, запечатлевающие то, что мы любим. Когда брат в частном порядке показал мне сделанную им фотографию Криса и Ады в шлюпке (Крис неубедительно изображает страшное недовольство, Ада улыбается от души), она оживила во мне радость от знакомства с ними в этой поездке. Снимок был полон значения – для меня. Стоит загрузить его на линдбладовский сайт, и его значение сведется к рекламе.

Так в чем же был смысл поездки в Антарктику? Для меня, как выяснилось, в том, что я окунулся в мир пингвинов, испытал восторг перед пейзажами, подружился кое с кем, добавил тридцать одну птицу к своему общему списку и почтил память дяди. Оправдывает ли это денежную трату и расход углерода? Предоставляю вам судить. Как бы то ни было, слайд-шоу по-своему оказало мне услугу – тем, что привлекло мое внимание ко всем несфотографированным минутам на борту, когда я был жив: ведь насколько лучше терпеть скуку и стужу, вглядываясь в морскую даль, чем быть мертвым! Сходную услугу оказала мне и прогулка по городу следующим утром, когда «Орион» причалил в Ушуая и мы с Томом отправились бродить по улицам сами по себе. Я обнаружил, что после трех недель на «Орионе», когда меня каждый день окружали одни и те же лица, я стал остро восприимчив к любому лицу, которого там не было, особенно к лицу молодому. Я готов был обнять каждого юного аргентинца, какого встречал.

Верно, что самое эффективное единичное решение, какое большинство людей могут принять не только для борьбы с климатическими изменениями, но и ради сохранения биоразнообразия в мире, – это не иметь детей. Верно, видимо, и то, что с человеческой логикой, отдающей приоритет человеку, ничего нельзя поделать: если люди хотят белка и им доступен криль, то криль будет взят. Верно, может быть, даже и то, что пингвины благодаря своему сходству с детьми – самый многообещающий мостик к лучшему образу мыслей по поводу видов, которым человеческая логика грозит бедой. Они тоже наши дети. Они тоже заслуживают нашей заботы.

И все же представить себе мир без юных лиц – это представить себе вечное пребывание на линдбладовском судне. Именно такой жизнью жила моя крестная после гибели своего единственного ребенка. Помню полубезумную улыбку, с какой она однажды по секрету сообщила мне, сколько стоит ее веджвудский фарфор. Но Фран сошла с катушек еще при жизни Гейл; она была одержима своей биологической репликацией. Жизнь – хрупкая вещь, ее можно раздавить, если слишком крепко за нее держаться, – а можно любить ее так, как мой крестный отец. Уолт потерял дочь, боевых товарищей, жену и мою маму, но он не переставал импровизировать. Вспоминаю его за пианино в Южной Флориде: на лице широкая сияющая улыбка, пальцы наяривают старые шлягеры, а вдовы из его жилого комплекса танцуют. Даже в мире, полном умирания, на смену старой любви приходит новая.

XING PED

Нам говорят, что люди как биологический вид запрограммированы на близорукость, на то, чтобы не принимать в расчет сравнительно отдаленное будущее, которое еще не факт, что наступит; так, безусловно, думают авторы надписей краской на проезжей части, предупреждающих водителя. Они, похоже, считают, что ты едешь, устремив взгляд в точку непосредственно перед капотом твоей машины. Предполагается, что вначале ты видишь ped и думаешь: о, тут у них pedestrian, пешеходный… а потом, надо же, возникает XING – на первый взгляд, что-то китайское, но на самом деле crossing, переход… а потом – потом какая-то несуразица, потому что если у тебя такой недалекий взгляд, то как ты увидишь пешехода, начинающего переходить улицу? Очень странно. Когда тебя учат водить, тебе говорят, что надо метить выше, смотреть вдаль. Но если ты увидишь вдали надпись на проезжей части и прочтешь ее нормальным способом, сверху вниз, так, что получится, например, bus to yield (автобус должен уступить), то ты допустишь ошибку. Яростно вклинивающийся в поток автобус рассчитывает, что уступишь ты. Но по надписи на проезжей части это поймет только плохой водитель. И вообще, чтобы выжить в современном мире, где не только дорожное движение, но и господствующие политические и экономические системы устроены так, что вознаграждается близорукость, ты учишься думать – или не думать, – как плохой водитель. Ты читаешь снизу вверх: yield to bus (уступи автобусу). Ты берешь бумажный стаканчик, пьешь из него и выкидываешь стаканчик. Каждую минуту в Америке выбрасывается тридцать тысяч бумажных стаканчиков. Далеко, на другом континенте, в Бразилии, атлантический дождевой лес был вырублен ради огромных плантаций эвкалипта, снабжающих человечество древесной массой, – но это находится вне твоего поля зрения, намного дальше капота твоей машины. Есть места гораздо ближе, где тебя ждут. Твоя жизнь и так достаточно сложна, ты не будешь ее усложнять, таская с собой весь день многоразовый стаканчик. И даже если бы ты его таскал – ты прекрасно знаешь, что живешь в мире, рассчитанном на плохих водителей, и какую, к черту, разницу составляют твои 0,00015 выброшенных старбаксовских стаканчика в минуту? Какая разница, если выхлопы твоего автомобиля на крошечную величину ускоряют наступление малосовместимого с жизнью и не столь уже отдаленного будущего? Люди есть люди, уж как они запрограммированы, так запрограммированы. Как-нибудь одолеем этот xing, когда дойдет дело.

Примечания

1

Лили Барт – главная героиня романа «Обитель радости» американской писательницы Эдит Уортон (1862–1937). (Здесь и далее, если не указано иное, прим. перев.)

2

Ральф Уолдо Эмерсон (1803–1882) – американский философ, эссеист и поэт. Вирджиния Вулф (1882–1941) – английская писательница. Джеймс Болдуин (1924–1987) – американский писатель.

3

Сьерра-клуб – американская природоохранная организация.

4

Тина Браун (род. 1953) – американская журналистка британского происхождения. С 1992 по 1998 год была главным редактором журнала «Нью-Йоркер».

5

Нейт (Натаниел) Силвер (род. 1978) – американский статистик и журналист.

6

Элис Манро (род. 1931) – канадская писательница, лауреат Нобелевской премии по литературе. Джеймс Паттерсон (род. 1947) – американский писатель, автор популярных романов, главным образом триллеров и детективов.

7

Национальное Одюбоновское общество – американская некоммерческая организация, занимающаяся охраной птиц и природы в целом.

8

У. Шекспир «Король Лир», пер. М. Кузмина.

9

Города-близнецы – прозвище Миннеаполиса и Сент-Пола (штат Миннесота).

10

Это одна из нескольких фраз, которые я для большей ясности и точности добавил к первоначальному варианту эссе, опубликованному в «Нью-Йоркере» под названием «Углеродный плен». (Прим. автора.)

11

«Нейчер консерванси» – американская природоохранная организация.

12

Американская сеть супермаркетов, которая специализируется на продаже органических продуктов питания.

13

Вскоре после моего визита мужчина продал ружье. А через два года, после публикации этого эссе с фотографиями Дэвида Гуттенфельдера в журнале «Нэшнл джиогрэфик», правительство Албании объявило двухлетний мораторий на охоту, который затем продлили еще на пять лет. Правда, бороться с браконьерами по-прежнему непросто. (Прим. авт.)

14

В июле 2013 года Мурси свергли. С тех пор он сидит в тюрьме. (Прим. авт.) Мурси скончался 17 июня 2019 г. (Прим. перев.).

15

Пер. В. Неделина.

16

Вайл И. Койот – герой мультсериала Looney Tunes.

17

36-го президента США звали Линдон Бэйнс Джонсон (1908–1973).

18

Маршрут работорговли из Африки в Вест-Индию.

19

(Из цикла «Завсегдатаи», © 2009 by Sarah Stolfa. Публикуется с разрешения Artisan, подразделения Workman Publishing Co., Inc., New York. Все права защищены.)

20

Железная дорога на северо-востоке США. Помимо прочего, идет из Бостона в Вашингтон через Провиденс, Нью-Хейвен, Нью-Йорк, Филадельфию, Уилмингтон и Балтимор.

21

Районы Филадельфии.

22

Барри Бондс (род. 1964) – американский бейсболист.

23

AOL – крупнейший во второй половине 1990-х американский интернет-провайдер.

24

В узком смысле это многораундовые турниры, когда в зачет гольфисту идут его лучшие результаты на каждой лунке.

25

Колониальный Уильямсберг – музей под открытым небом в штате Виргиния.

26

Джонни Юнайтес (1933–2002) – американский футболист, играл большей частью за команду «Балтимор колтс».

27

«Неудобная правда» – американский документальный фильм (2006) о глобальном потеплении, снятый при участии бывшего вице-президента страны Альберта Гора.

Content

Джонатан Франзен
Конец конца Земли
Сборник эссе

Эссеистика в мрачные времена

Манхэттен, 1981 год

Почему так важны птицы

Спасти то, что любишь

Гипердвигатель капитализма (о трудах Шерри Тёркл)

Чтоб вам пусто было

История одной дружбы

Доброжелательный интерес (о творчестве Эдит Уортон)

Десять правил романиста

Упущенное

Завсегдатаи (о фотографиях Сары Столфы)

Невидимые потери

13 сентября 2001 года

Открытки из Восточной Африки

Конец конца Земли

XING PED

Примечания