Майкл Задурьян

В погоне за праздником

Норму и Роуз

Чем небосвод украшен ярче,

Вечерней или утренней звездой?

Восходом или красками заката?

Что лучше – утро юности, когда

Пред нами светлый день и неизвестность,

Или закат, когда дорога жизни

Осталась позади, и далеко

Мерцают нам огни воспоминаний,

И мраком увеличенные тени

Готовятся исчезнуть навсегда?

Генри Лонгфелло[1]

Мир полон мест, куда я стремлюсь возвратиться.

Форд Мэдокс Форд

© Л. Сумм, перевод, 2019

© “Фантом Пресс”, издание, оформление, 2019

1

Мичиган

Мы – туристы.

В итоге я с этим смирилась. Мы с мужем никогда не принадлежали к числу тех, кто путешествует ради обогащения ума. Мы искали развлечений – Уики-Уочи, Гатлинбург, “К югу от границы”[2], озеро Джордж, Рок-Сити[3], “Уолова лавка”[4]. Глазели на плавающих свиней и лошадей, видели русский дворец из кукурузы, девушек, пьющих под водой пепси-колу из семиунциевых бутылочек, Лондонский мост посреди пустыни, какаду, который ехал на велосипеде по натянутому канату.

Наверное, мы всегда это знали.

И это путешествие, наше последнее, спланировано – что вполне уместно – в последнюю минуту. Привилегия пенсионеров. Я рада, что отважилась, хотя все – и врачи, и дети – пытались нам это запретить. “Элла, я категорически, категорически возражаю против любых поездок”, – заявил доктор Томашевски, один из сотни постоянно крутящихся вокруг меня врачей, стоило намекнуть, что мы с мужем подумываем об этом. А когда я обмолвилась в разговоре с дочерью, что хотела бы выбраться куда-нибудь на выходные, она пустила в ход тон, более уместный при дрессировке непослушного щенка: “Нельзя!”

Но нам с Джоном передышка была необходима как никогда. К тому же врачи удерживали меня только затем, чтобы делать бесконечные анализы, тыкать в меня холодными железками, высвечивать затемнения внутри. Этим они уже вдоволь натешились. Да и дети, при всей их искренней о нас заботе, напрасно вмешиваются. Генеральная доверенность еще не означает, что они распоряжаются нашей жизнью.

У вас, наверное, тоже вертится на языке вопрос: разумно ли это? Двое злосчастных стариканов, у одной больше проблем со здоровьем, чем у населения страны третьего мира, другой в маразме и не помнит, какой нынче день, – в трейлере через всю страну?

Не глупите. Само собой, идея не из лучших.

Мистер Амброз Бирс, чьими страшными рассказами я зачитывалась в детстве, в семьдесят с лишним лет надумал отправиться в Мексику. Оттуда он писал: “Естественно, вполне возможно и даже весьма вероятно, что я не вернусь. Места здесь чужие, так что всякое случается”. Еще он писал: “Это лучше старости, болезни или падения в погреб”. Как человек, близко знакомый со всеми тремя, от души поддержу старину Амброза.

Попросту говоря, терять нам нечего, вот я и решила действовать. Наш маленький “Искатель приключений” был полностью оснащен и на ходу. Мы его постоянно держали в готовности с тех пор, как Джон вышел на пенсию. Я заверила детей, что ни о какой поездке и речи не идет, а затем похитила своего мужа Джона и мы отправились в Диснейленд. Сколько раз мы возили туда детей, потому и предпочитаем это место всем прочим. Как-никак мы добрались до той поры жизни, когда уподобились детям. Особенно Джон.

Из окрестностей Детройта, где мы прожили всю жизнь, мы начали продвигаться на запад. Пока все тихо и мирно. Струя воздуха, врываясь в приоткрытое окно, шуршит, словно плотный шелк, и все больше миль отделяет нас от наших старых “я”. Разум прояснился, боли отступили, тревоги испарились – по крайней мере, на час-другой. Джон не произнес пока ни слова, но рулит, мне кажется, с большим удовольствием. День у него выдался спокойный.

Примерно через три часа мы останавливаемся на первую ночевку в небольшом курортном городишке, подающем себя как “поселок художников”. Въехав в город, натыкаешься в тени вечнозеленых растений на палитру величиной с бассейн для малышни, каждое красочное пятно снабжено цветной лампочкой-подсветкой того же оттенка. Рядом надпись:

СОГАТАК

Здесь мы без малого шестьдесят лет назад провели медовый месяц в пансионе мисс Миллер, теперь давно уж сгоревшем. Тогда мы приехали на “Грейхаунде”. Такой вот у нас был медовый месяц: смотаться на автобусе в Западный Мичиган. Больше ничего себе позволить не могли, но и тем натешились вполне (ах, преимущество молодости – всё было внове).

Зарегистрировавшись на стоянке трейлеров, мы немного, насколько у меня хватает сил, гуляем вдвоем по городу, наслаждаемся остатком дня. Мне очень приятно вновь попасть сюда вместе с мужем спустя так много лет. Миновало по меньшей мере три десятилетия с нашего последнего визита, но, на удивление, город почти не изменился: повсюду кондитерские, галереи, кафе-мороженое и антикварные магазинчики. И парк на прежнем месте. Многие старинные здания уцелели и даже неплохо выглядят. Странно, что у городских вла- стей не возникло желания все снести и отстроить заново. Должно быть, понимают: отправляясь в отпуск, люди стремятся в знакомые места, которые вроде бы все еще принадлежат им, пусть и на время.

Мы с Джоном усаживаемся на скамью на Главной улице. Осенний воздух пропитан ароматом горячей помадки. Смотрим, как мимо проходят семейства в шортах и толстовках, едят рожки мороженого, болтают, смеются расслабленно, легко, голоса беззаботные – люди отдыхают.

– Тут хорошо, – говорит Джон. Первые слова с тех пор, как мы добрались сюда. – Мы дома?

– Нет, но тут хорошо, – отвечаю я.

Джон всюду спрашивает, дома ли он. Проблемы с памятью начались года четыре назад, хотя кое-какие симптомы появились раньше, но в последний год стало заметно хуже. У него это был долгий процесс (у меня-то все случилось недавно). Мне говорили, что в целом нам повезло, правда, не вижу, в чем тут везение. Если сравнить разум Джона с исписанной классной доской, то сначала медленно смывались губкой углы, потом кромка, потом края, образовавшиеся после исчезновения первых краев, так получился большой круг, а потом круг становился все меньше и меньше, пропадая в воронке. Теперь оставались лишь смазанные обрывки воспоминаний там-сям, где губка не счистила все, и эти воспоминания мне приходится выслушивать снова и снова. Изредка Джон может опамятоваться настолько, что замечает, как много забыл из нашей совместной жизни, однако такие моменты случаются все реже и реже. Джона собственная забывчивость злит, а меня его злость ободряет – значит, он все еще по эту сторону, здесь, со мной. Но чаще его здесь нет. Ничего страшного. Я – хранительница воспоминаний.

Ночью Джон спит на удивление крепко, а я глаз не смыкаю. Читаю, смотрю какие-то ерундовые ночные ток-шоу по крохотному телевизору с батарейками. Компанию мне составляет только собственный парик на пенопластовой подставке. Мы с ним сидим в голубом мерцании, прислушиваясь к болтовне Джея Лено сквозь храп Джона (ох, его аденоиды). Не беда. Все равно больше двух часов подряд не просплю, и на мне это особо не сказывается. Сон превратился в роскошь, которую я редко могу себе позволить.

Джон оставил бумажник, мелочь и ключи на столе, как дома. Я беру в руки массивный, полинявший от пота кожаный кирпич, раскрываю. От него пахнет сыростью, что-то липко шуршит, когда я перебираю содержимое. Такой же беспорядок представляется мне и в голове у Джона – все перепутано, что-то с чем-то склеилось, куда-то завалилось; я видела подобные картинки в медицинских журналах, пока ждала в приемной очередного врача. Внутри бумажника – какие-то обрывки с неразборчивыми строчками, визитки давно умерших знакомцев, запасной ключ от проданного несколько лет назад автомобиля, старая карточка медицинского страхования рядом с новой. Лет десять Джон не наводил тут порядок. Как он сидит на разбухшем бумажнике? То-то спина у него вечно болит.

Я сую пальцы в одно из отделений и натыкаюсь на сложенный вдвое листок. В отличие от всего прочего, он вроде бы попал сюда недавно. Разворачиваю бумажку и вижу, что это вырванная откуда-то иллюстрация. Поначалу ее можно принять за семейное фото – все выстроились рядком на крыльце, – только я никого из этих людей не знаю. Отогнув размахрившийся угол, обнаруживаю подпись:

“От друзей из «Паблишерз Клиринг хауз»”

Тут требуется пояснение. Еще в начале своего недуга Джон зациклился на “Клиринг хаузе”, участвовал во всех розыгрышах и нечаянно подписал нас на множество ненужных журналов – “Тинейджеры”, “Внедорожник”, “Модный хорь”. Вскоре сукины дети стали присылать нам по три письма в неделю. А поскольку Джону все труднее справляться с инструкциями, вскрытые и недочитанные предложения так и накапливаются стопка за стопкой.

Не сразу, но довольно быстро я понимаю, зачем Джон спрятал эту фотографию в бумажник. Он думает, это и есть его семья. Я смеюсь. Смеюсь так громко, что боюсь, не разбужу ли Джона. Смеюсь и смеюсь, пока слезы не потекли. А потом рву фотографию на сотню мельчайших клочков.

2

Индиана

Ранний выезд в предрассветном сумраке по федеральной трассе через Индиану в сторону Чикаго, до того места, где официально берет начало шоссе 66. Как правило, мы стараемся избегать больших городов, для стариков они опасны. В потоке не удержишься, тебя тут же вытолкнут на обочину (учтите это). Но сегодня воскресенье, спозаранку транспорта почти нет. И все равно гигантские шумные фуры сопят и грохочут мимо на скорости семьдесят пять, восемьдесят, а то и больше миль в час. Но Джона это не колышет.

Хотя разум его угасает, водитель он по-прежнему великолепный. Напоминает мне Дастина Хоффмана в “Человеке дождя”. То ли благодаря всем нашим былым вылазкам, то ли потому, что за руль Джон сел в тринадцать лет, этот навык, я уверена, он не утратит никогда. К тому же стоит попасть в ритм дальней дороги, и остается лишь держать направление, а это моя обязанность, я – владычица карт, избегать внезапных, непредвиденных съездов с шоссе да поглядывать в зеркало заднего вида, не надвигается ли угроза.

Вдруг воздух становится серым, уплощается. Вдали словно колышутся заводы, литейные цеха, окутанные грязной дымкой.

Джон, нахмурившись, оборачивается ко мне:

– Ты пукнула?

– Нет, – говорю я. – Просто мы проезжаем Гэри.

3

Иллинойс

За пределами Чикаго шоссе Дэна Райана вообще-то не слишком забито, вот только все чертовски гонят. Джон пытается удержаться в правой полосе, но полосы все время добавляются или убавляются. Тут-то я пожалела, что отказалась от первоначального плана выехать на шоссе 66 у Джолиета. Просто непременно хотелось совершить этот путь целиком, от самого начала до самого-самого конца.

Неофициально шоссе 66 начинается прямо у озера Мичиган, на Джексон и Лейк-Шор-драйв, это место мы нашли без проблем. Труднее отыскать официально обозначенное начало маршрута на пересечении Адамс и Мичиган. Наконец я обнаруживаю знак и велю Джону подъехать ближе. В будний день у нас этот маневр не вышел бы, но сейчас улица пуста.

НАЧАЛО ИСТОРИЧЕСКОГО ШОССЕ 66

ИЛЛИНОЙС, США

Я высовываюсь в окно прочитать знак, но выходить из трейлера не рискую. На таком ветру мой парик не уцелеет. Секунда – и понесется по Адамс, как перекати-поле.

– Это здесь, – говорю я Джону.

– Есть, сэр! – с большим энтузиазмом отвечает он, едва ли понимая, зачем мы здесь.

Я указываю направление – дальше по Адамс. Здания тут настолько высоки, что заслоняют от нас солнце. Почему-то сумерки промеж небоскребов кажутся мне уютными и безопасными. Как только выбираемся на Огден-авеню, на глаза попадаются знаки шоссе 66.

В Бервине баннеры “шоссе 66” свисают с фонарей. Я замечаю объявление “Риелторы шоссе 66”. В Сисеро, некогда штаб-квартире Аль Капоне, как раз все начинают просыпаться к тому времени, как мы туда прибыли. Появляются и автомобилисты, но двигаются не торопясь, наслаждаясь досугом воскресного утра.

И нам с Джоном надо вести себя точно так же, если мы рассчитываем пережить это путешествие. Никакой спешки, никакой гонки, по мере возможности избегать четырехполосных хайвеев. Хватит, мы свое отсуетились в поездках с детьми: за два дня – до Флориды, за три – до Калифорнии, ведь у нас всего две недели, галопом, галопом, галопом. А теперь все время, сколько осталось, принадлежит нам. Да, я разваливаюсь на куски, а Джон едва помнит свое имя. Но ничего страшного – его имя помню я. Вдвоем мы составляем одного здорового человека.

С обочины двое малышей – только что вышли из церкви – машут нам руками. Джон приветственно гудит. Я поднимаю руку и покачиваю кистью, точно королева Елизавета.

Мы проезжаем статую, которая изображает огромную белую курицу.

Знаете ли вы, что некоторые отрезки шоссе 66 скрыты прямо под хайвеем? Честное слово. Заасфальтировали старое шоссе, ублюдки бессердечные. Оно умерло, отправлено в отставку, эмблемы сорваны с него, словно с плеч опозоренного солдата.

Всякий раз, когда мы попадаем на такой кусок хайвея, Джон автоматически притапливает – инстинкт, который детройтский парень утратит разве что вместе с ногой.

– Жми, Джон! – подстегиваю и я. Давненько не ощущала такой свободы.

С ревом пролетает под нашими колесами схороненное шоссе 66. Внезапно меня начинает клонить в сон, я поспешно приоткрываю окно, громкий щелчок – так бывает, когда встряхнешь только что полученную из прачечной простыню, – и в салон врывается благоуханный ветерок. Мне захотелось, чтобы он подул мне в лицо. Я нащупала в бардачке сложенный синтетический “бабушкин” платок, сувенир из химчистки еще с прежнего нашего местожительства в Детройте, обернув платок вокруг парика и завязав концы под подбородком, до конца опускаю стекло. Головной убор раздувается так, словно решил сорваться с моей головы и утащить с собою парик. Приходится поднять стекло, оставив только щелку.

Утро уже установилось, погода вполне хороша. Яркий сентябрьский денек, аляповато намалеванное желтое солнце, как в верхнем углу детского рисунка. И все же в воздухе ощущается дыхание осени, и потому мне чудится, что все возможно. Вспоминается поездка – много лет назад, еще с детьми, – когда я обозревала из окна равнины Миссури примерно в такой же день и на миг почувствовала, что жизнь может продолжаться сколько угодно, жизнь никогда не кончается.

Казалось бы, капелька солнца – и во что только не поверишь.

Нынешняя осень вышла у меня из фавора. Мертвые, ссохшиеся листья выглядят вовсе не так поэтично, как прежде. Уж не знаю отчего.

Слой хайвея заканчивается, мы снова на шоссе 66. Об этом я догадываюсь при виде гигантского астронавта в зеленом скафандре на обочине.

– Смотри, Джон! – говорю я. Мы приближаемся к изумрудному колоссу, его здоровенная физия упрятана в шлем-аквариум.

– Надо же, – бормочет Джон, не отводя глаз от дороги. Ему все равно.

Когда мы проезжаем мимо авторесторана “Стартовая площадка”, мне вновь хочется полностью открыть окно. И тут я понимаю: если мне охота почувствовать прикосновение к лицу ветра и солнечных лучей, то почему бы и нет? Срываю с головы “бабушкин” платок, расстегиваю свой шлем из синтетического волокна, “точное подобие живых волос” (модель “Эва Габор Миледи II”, вечерний оттенок, – 75 % седых на 25 % черных), на затылке он скрепляется с немногими оставшимися у меня более-менее плотными прядями. Подсовываю руку под парик и дергаю назад и вверх, высвобождая голову.

А затем я до отказа опускаю стекло и вышвыриваю наружу проклятущий парик. Он шлепается на обочину, перекатившись разок, словно сбитое животное. Господи, какое облегчение. Уж и забыла, когда в последний раз подставляла свой скальп прямым лучам солнца. Волосиков у меня совсем мало, они легкие, нежные, как первый младенческий пух. Славный ветер развевает тонкие длинные пряди, они болтаются над головой, жалкая я растрепа, но нынче мне все равно. Как я переживала, когда волосы стали утончаться после климакса, стыдилась этого, словно позорного проступка, боялась, что люди скажут. Всю жизнь тревожишься о том, что подумают другие, а ведь на самом деле они по большей части ничего и не думают. В тех редких случаях, когда люди все же думают, это и правда оказывается что-то скверное, но тут лишь можно подивиться хотя бы тому, что они способны думать.

Оглядываюсь на пенопластовую подставку. Голова так и торчит на стойке, больше не товарищ мне, глядит с осуждением, недоумевает: “Что за фигню ты сотворила?” Незачем смотреть на себя в зеркало. И так знаю: выгляжу словно слегка подогретый труп. Плевать. Зато голове легче.

Впереди маячит здание, с виду знакомое. Обвисшая, расползшаяся крыша с щипцом, некогда бирюзовая, за многие годы выбелилась на солнце. На стене – выцветшая лошадь с каретой. Наконец я вижу надпись:

СТАКИЗ

На каникулах с детьми, с Кевином и Синди, мы обычно останавливались в таких местах, ели пекановое “полено”, запивая кисловатым кофе. Иногда знаки появлялись за сто миль до кафе. Каждые десять, пятнадцать миль – очередной знак. Дети возбуждались, требовали, чтобы мы остановились, а Джон отвечал: нет, сначала нужно проехать побольше миль. Дети дулись и ныли, и в итоге, за полмили до цели, он сдавался. Дети орали от восторга, а мы с Джоном переглядывались с усмешкой – родители, умеющие баловать деток как раз в меру.

Мимо проезжает грузовик. И снова тишина, только ветер шумит.

– Как давно я не видела таких кафешек, – говорю я. – Помнишь “Стакиз”, Джон?

– О да, – отвечает он таким тоном, что я готова ему поверить.

– Ну же, – говорю я. – Давай заглянем к ним. Кстати, и заправиться пора.

Кивнув, Джон подруливает к колонке. Только я вылезаю, как мужчина в аккуратной бежевой спортивной рубашке и слаксах цвета меди подходит к нашему трейлеру.

– У нас теперь нет бензина, дальше по шоссе заправка “Би-Пи”, – предупреждает он. Голос хриплый, но вполне приятный. Дотрагивается большим пальцем до пухлой белой кепки, сдвигает на затылок.

– Не беда, – говорю я. – Мы всего лишь хотели купить пекановое “полено”.

Мужчина качает головой:

– Их тоже больше нет. Мы закрываемся.

– Ох, как жаль! Мы всегда любили “Стакиз”. С детьми сюда приезжали.

Он печально пожимает плечами:

– Всем тут нравилось.

Он уходит, а я с трудом запихиваю себя обратно на сиденье. Пристегиваюсь и собираюсь уже сказать Джону, что мы едем дальше, но тот мужчина вновь появляется возле моей дверцы.

– Нашел последнее, – говорит он и протягивает мне пекановое “полено”.

И скрывается так быстро, что я не успеваю его поблагодарить.

Шоссе 66, как я теперь понимаю, разваливалось помаленьку уже в шестидесятые, когда мы по нему путешествовали. Теперь большие участки старой дороги закрыты, зарыты или выровнены бульдозерами, заменены хайвеями 55, 44 и 40. Местами аутентичный розовый портландцемент до того растрескался, что по нему уже и не проедешь. Зато появились карты и книги, подробно описывающие старый маршрут, каждый поворот, места, где можно припарковать трейлер. Много всего. Я нашла кучу справочников в библиотеке во Всемирной паутине. Похоже, люди не готовы хоронить старую дорогу: множество ребят, родившихся после войны и путешествовавших по шоссе 66 в детстве с родителями, хотят снова проехать по своим следам. По-видимому, все старое в свой час обновляется.

Все, кроме нас.

– Я проголодался, – говорит Джон. – Пойдем в “Макдоналдс”!

– Ты всегда рвешься в “Макдоналдс”, – говорю я и тычу ему в предплечье пекановым “поленом”: – Вот. Угощайся.

Он подозрительно косится на “полено”.

– Я хочу гамбургер.

Я убираю “полено” в пакет с припасами.

– Найдем тебе гамбургер в другом месте для разнообразия.

Джон обожает “Макдоналдс”. У меня “Макдоналдс” столь сильных чувств не вызывает, но Джон готов ходить туда ежедневно. Одно время он так и делал – несколько лет после выхода на пенсию “Макдоналдс” служил ему клубом. Каждый день с понедельника по пятницу поздним утром он отправлялся туда. Потом я заинтересовалась, что может там так привлекать, и сходила в “Макдоналдс” вместе с ним. И что же? Дюжина старых пней за столиком пережевывали жир, запивая многочисленными стаканчиками кофе (пенсионерам скидка), читали газеты и рассуждали, куда катится мир. Являлось пополнение, старичкам бесплатно подливали кофе в полупустые стаканчики, и все пускались по новому кругу. Я сбежала при первой же возможности и больше никогда туда не ходила, чему, подозреваю, Джон был только рад. По правде сказать, я думаю, ему нужно было какое-то место без меня, когда он вышел на пенсию. Да и меня, врать не стану, устраивало, что он не путался у меня под ногами, с варикозом они или без.

Но когда мы оба приспособились к ритму пенсионного существования, жизнь стала хороша. Тогда мы еще были во вполне приличной форме, так что многое делали вместе. После того как Джон возвращался из “Макдоналдса”, мы что-то приводили в порядок в доме, покупали продукты, ездили на распродажи в супермаркеты и ТЦ, успевали на дневной сеанс, ужинали рано. Частенько заправляли полный бак “Искателя приключений” и отправлялись с друзьями на уик-энд или – тоже не ближний путь – в аутлеты Берч-ран. Это было хорошее время, жаль только, продлилось недолго. Вскоре мы уже проводили дни в кабинетах врачей, неделями с тревогой дожидались результатов анализов, месяцами оправлялись от медицинских процедур. А потом само поддержание жизни сделалось работой на полную ставку. Вот почему нам потребовался отпуск.

Нам удалось избежать “Макдоналдса” и остановиться на ланч на окраине городка Нормал (штат Иллинойс). Прихватив свою палку с четырьмя зубцами, я осторожно вылезаю из трейлера. Джон, все еще довольно подвижный, успевает выйти со своей стороны и спешит мне на помощь.

– Держу! – говорит он, и я отвечаю:

– Спасибо, дорогой.

Вдвоем мы вполне справляемся.

Внутри забегаловке постарались придать облик пятидесятых годов, но не слишком-то вышло похоже на то, что мне помнится. В какой-то момент все убедили себя, что это десятилетие сводится к танцам в носках, юбкам с аппликациями, рок-н-роллу, сверкающим красным “Ти Бёрдам” плюс Джеймс Дин, Мэрилин Монро и Элвис. Поразительно – целое десятилетие уместилось в небольшой набор довольно-таки случайных образов. А для меня это было десятилетие подгузников и трехколесных велосипедов, выкидышей и попыток свести концы с концами, прокормить троих человек на 47 долларов в неделю.

Садимся с Джоном за стол, и к нам подходит девушка, одетая, как официантка, обслуживающая навынос автомобилистов. Хотя с какой стати? Мы же внутри помещения. Искусственная блондинка, губки бантиком, глаза кукольные.

– Добро пожаловать в ресторан “Шоссе 66”, – лепечет она. – Я Шанталь, я буду вашей официанткой.

Я не знаю, что ей ответить, и говорю первое, что приходит в голову:

– Хелло, Шанталь, я Элла, а это мой муж Джон. Я так понимаю, мы будем вашими клиентами.

– Я хочу гамбургер, – перебивает меня Джон. Вместе с памятью он утратил и кое-какие навыки общения. Я улыбаюсь, стараясь скрыть неловкость.

– Нам обоим простые гамбургеры и кофе, – говорю я.

Шанталь, похоже, разочарована. Возможно, получает процент от выручки.

– Как насчет “Фабианских фри”? Или “Шоколадный Элвис”?

– Что это?

– Шоколадно-молочный коктейль. – Она ободряюще кивает мне. – Вкусный.

– Хорошо. Меня особо уговаривать не придется.

– “Шоколадного Элвиса”, сию минуту подадим, – произносит она, явно довольная, что сумела мне его впарить.

Дождавшись, чтобы наша новая подруга Шанталь ушла, я отлучаюсь к телефону.

– Мама, где вы, мать вашу? – вопит в трубку моя дочь, голос разносится по холлу забегаловки. Я оглядываюсь по сторонам, мне почти стыдно, что приходится слушать такое. Не знаю, от кого ей достался несдержанный язычок, точно не от меня.

– Синди, милая, давай обойдемся без подобных выражений. Твой отец и я в полном порядке. Мы всего лишь предприняли небольшую поездку

– Как вы могли? Мы же все обсудили, договорились, что никаких поездок, об этом речи быть не может.

Я слышу, как она пыхтит от возмущения. Напрасно она вот так узлом завязывается. У Синди в последнее время проблемы с давлением, и сходить с ума ей вовсе не на пользу.

– Синди, пожалуйста, успокойся. Твой отец и я ни о чем с вами не договаривались. Это вы с Кевином и врачами вздумали решать за нас. А мы с папой решили, что все-таки поедем.

– Мама, ты нездорова!

– Нездоровье – понятие относительное, детка. Для меня это давно уже пройденный этап.

– Ты не можешь так поступать! – негодует она. – Ты не можешь просто взять и перестать ходить к врачам.

Я снова оглядываюсь по сторонам, убеждаюсь, что никто не подслушивает, и понижаю голос:

– Синтия, я больше не позволю им терзать меня.

– Они же пытаются сделать тебе лучше.

– Как? Приближая смерть? Лучше я прокачусь с твоим отцом.

– Черт побери, мама!

– Будьте добры не орать на меня, юная леди!

Повисает долгая пауза. Синди – мастерица пауз. Раньше она многозначительно умолкала, если ее доставали собственные дети, а теперь практикует этот же прием на мне и отце.

– Мама, – произносит она, чуть успокоившись. – Ты ведь понимаешь: папу в его состоянии нельзя пускать за руль.

– Твой отец и сейчас прекрасно водит. Я бы не поехала, если бы не доверяла ему.

– А вдруг вы попадете в аварию? Вдруг кто-нибудь пострадает из-за него?

Признаю, отчасти она права, но ведь я лучше знаю Джона.

– Никто не пострадает. Если на дорогу выпускают шестнадцатилетних, которые гоняют сломя голову, то твой отец, с его безупречным водительским опытом, нисколько не хуже.

– Господи, мама… – вздыхает она, голос дребезжит, она готова капитулировать. – Вы хоть где сейчас?

– Неважно. Мы остановились перекусить.

– Куда вы едете?

К чему, спрашивается, этот допрос? Возможно, и отвечать не стоило, но я все же говорю:

– Мы хотим попасть в Диснейленд.

– В Диснейленд? В Калифорнии? Ты издеваешься?

Похоже, моя дочь не утратила склонность обращать все в трагедию, которая была ей присуща в сопливом отрочестве.

– Нет, это вполне серьезно.

Пора класть трубку, думаю я. Почем знать? Может, полиция уже пытается проследить звонок, как в телесериалах.

– Господи, ушам своим не верю! Ты хотя бы взяла с собой мобильный, который мы вам купили?

– Не очень-то мне по душе эта штуковина, милая. Но на всякий случай я его взяла.

– Включи его, пожалуйста, – настойчиво просит она. – Чтобы я могла связаться с тобой.

– Нет, дорогая, не стоит. И не переживай так. Все будет хорошо – и с папой, и со мной. Это просто наш маленький отпуск.

– Мам…

– Лапонька, я тебя люблю.

Пора заканчивать разговор, и я его заканчиваю. Синди переживет это, и пусть не рассчитывает, что я включу мобильный телефон. У меня и так рак во всех местах, благодарю покорно, с меня достаточно. Возвращаюсь к столу. Мы с Джоном съедаем по бургеру “Шоссе 66”, “Шоколадный Элвис” тоже оказывается неплох.

Мы едем дальше, и вскоре на меня грубо, врасплох, наваливается усталость. Хочу сказать Джону, что пора искать ночевку, но мы всего четыре часа в пути. Я стараюсь собраться с силами. После телефонного разговора с Синди я бы предпочла подальше отъехать от дома. Накануне я страшилась покидать дом – по вполне очевидным причинам, – но теперь, когда мы все-таки удрали, спешу удрать по-настоящему.

Джон поворачивается ко мне, глядит озабоченно:

– С тобой все в порядке?

– Да, все в порядке, Джон.

Один из тех моментов, когда он соображает, что я – близкий ему человек, но кто именно, толком не уверен.

– Джон, ты знаешь, кто я?

– Разумеется, знаю.

– Так кто же я?

– Ох, да ладно тебе.

Я кладу руку ему на локоть:

– Джон. Скажи мне, кто я.

Он таращится на дорогу, вид недовольный, встревоженный.

– Ты – моя жена.

– Очень хорошо. И как меня зовут?

– Господи боже! – Но он усиленно думает и наконец отвечает: – Элла, вот как.

– Правильно.

Он улыбается мне. Я перемещаю руку на его колено, слегка сжимаю.

– На дорогу смотри, – велю я.

Как много Джон помнит и что забыл, я в точности сказать не могу. Он почти всегда узнает меня, однако мы столько прожили вместе, что даже если его память постепенно отступает в прошлое, упуская настоящее, я и там тоже остаюсь с ним. Но вот вопрос: заблуждаются ли и глаза вместе с разумом? То есть если у Джона сейчас, например, 1973 год, выгляжу ли я так, как тогда? А если нет (это уж точно, выгляжу я совсем не так), откуда же он знает, что это я? Где тут логика?

На этом участке шоссе 66 – дублер автострады I-55. Слева от нас, параллельно хайвею, тянутся телефонные столбы, почерневшие от старости и выхлопов, увенчанные сине-зелеными стеклянными изоляторами – такие иногда встречаются в антикварных лавках. Иные столбы надломлены, расщеплены, грозят рухнуть, провода уже давно оборваны и висят, но кое-где провода уцелели, и мне чудится, что они соединяют наш трейлер с дорогой, как старинный трамвай, словно мы цепляемся за воздух.

По другую сторону – автострада и рельсы, они так и будут сопровождать нас почти на всем пути до Калифорнии. Между нашей дорогой и автострадой попадаются закрытые участки – должно быть, очень старого ответвления от 66-го, узкая розовая тропа, на глаз прикинуть – и один автомобиль не проедет. Природа здесь постепенно отвоевывает свое. По краям уже разрослась зелень и сужает дорогу, забивая ее, словно артерию. Через каждые шесть футов в трещинах между плитами проклюнулись сорняки. Еще несколько лет – и старое шоссе уже не разглядишь.

Когда наша дорога перестает быть дублером, она ведет через крошечные, погруженные в отчаяние городки. С тех пор как люди перестали ездить по шоссе 66, никто не останавливается и не оставляет свои деньги в этих местах, и они оскудели. В одном городишке (Атланта, подумать только!) мы видим очередного гиганта из стекловолокна – так эти фигуры описаны в моем путеводителе. На этот раз – Пол Баньян с исполинским франкфуртером в руке.

– Ты только погляди, – говорит Джон. Впервые проявляет хоть какой-то интерес.

– Они только что перевезли это сюда из Чикаго.

– Зачем? – спрашивает он.

Действительно, зачем? Все витрины вдоль улицы заколочены, вид унылый.

– Да, мой дорогой, это вопрос на шестьдесят четыре тысячи долларов.

Мы притормаживаем и опускаем стекла, чтобы получше разглядеть набухшие бицепсы великана. Согласно путеводителю, первоначально Пол держал рукавицу, так что теперь мегабулочка с сосиской лежит на обглоданной непогодой и сжатой в кулак левой руке. Боб Доул[5] с хот-догом, вот на что это похоже. Как грустно, думаю я, – местные жители возложили все свои надежды на статую с венской сосиской и ждали, что она вернет к жизни их маленький город-призрак.

За Спрингфилдом останавливаемся на ночлег. Это не столько кемпинг, сколько деревенька трейлеров. Несколько свободных участков сдают проезжающим. По ощущениям – все равно что припарковаться посреди густонаселенного квартала. Но мы уже устали, а тут есть место.

Мы устраиваемся, подключаем электричество, воду и септик (кое-как разобрались во множестве шнуров и разъемов, объединив то, что еще помнит Джон, с тем, что я усвоила, когда он учил меня). Съедаем сэндвичи, принимаем каждый свои лекарства, потом Джон ложится подремать. Я позволяю ему уснуть, потому что приятно посидеть одной за переносным столиком.

Ближе к ночи начинают возвращаться соседи. Первым – глава семейства в побитом “олдсмобиле”, капот и крыша почти сплошь в узорах ржавчины, напоминает обглоданную карту мира. Я машу приветливо, но мужчина, глядя сквозь меня, следует в свой трейлер. Несколько минут спустя появляется и женщина – пешком. Все еще в униформе “Уолмарта”, загорелая, тощая, как былинка, сухая, словно потребляющая две пачки в день курильщица или бегунья на дальние дистанции. Стоило помахать ей, и женщина тут же устремляется ко мне:

– Привет, соседка!

Я улыбаюсь в ответ:

– Соседка на одну лишь ночь.

– Я Сэнди. – Она протягивает мне руку.

– Элла, – отвечаю я, и мы обмениваемся рукопожатиями.

Она закуривает и пускается с места в карьер:

– Господи, ну и денек! Начальник висел над душой с той минуты, как я вошла, и до той минуты, когда вышла. Отправился меня искать во время обеда, чесслово! Я себе сижу спокойнехонько и ем стейк “Солсбери”, и тут он является и давай меня терзать насчет ревизии, мол, совсем уже недолго до нее осталось. Вздумал орать на меня в обеденный перерыв. Представляете? Я себе сижу и сую кусок за куском в рот, а он стоит и пялится на меня. И я даже рот закрывать не стала, наоборот, разинула пошире и давай жевать, пока он разорялся. У меня разок прям изо рта на тарелку выпало, а он и не заметил. Я решила: черт, у меня обеденный перерыв и я намерена доесть свой обед, нравится это начальнику или нет…

Так она болтает довольно долго. Курит и болтает. Болтает и курит. Одну сигарету прикуривает от другой. Поначалу мне ее жаль: никто не выслушает, кроме посторонних проезжих. Потом я пугаюсь, что это затянется на всю ночь. Ох, бедолага. Я понимаю, что ей просто необходимо выговориться, чтобы кто-то обратил внимание, заметил: вот же она. Только хорошо бы ей понять, как мало проку в том, что ее замечу я. Завтра меня уже тут не будет. Надо, чтобы замечали те, кто что-то для нее значит.

– Первый муж наградил меня гонореей на четвертую нашу годовщину. Уж такой сукин сын! Извел меня своими штучками…

На этих словах из трейлера выходит не первый муж и, не говоря ни слова, хватает ее за руку и тащит в домик на колесах.

– Ой! Дональд! Да ты что?

Он не отвечает, а она продолжает болтать и курить до самой двери, когда же дверь захлопывается, ее голос доносится изнутри.

Тихо, словно пугливое животное, подкрадываются сумерки. В деревеньке трейлеров зажигаются фонари. Становится прохладно. Я нахожу старую куртку Джона и набрасываю на плечи. В кладовке отыскиваю старую серую шерстяную зимнюю шапку, чтобы прикрыть замерзшую с непривычки без парика голову. Холод и мускусный запах мужниной куртки напоминают мне ту ночь, вскоре после свадьбы, зимой 1950 года. Мы жили тогда на Двенадцатой улице поблизости от бульвара Вест-гранд. Всю ночь шел дождь, температура падала. Около полуночи дождь прекратился, Джон и я с чего-то надумали прогуляться.

Холод пробирал до костей, но было так красиво – все покрыто густым слоем прозрачного, алмазного льда, как будто весь мир для сохранности поместили под стекло. Передвигались мы крошечными шажками, чтобы не поскользнуться. Над головой трещали и отрывались от столбов провода, фонарная лампа рухнула под грузом наледи на асфальт и раскололась с глухим “пум!”. Мы шагали и шагали под черным ломким небом, пронзенным звездами. Беспощадно яркий лунный свет на хрустальных домах вдоль бульвара. Мир казался хрупким, но мы были молоды и неуязвимы. Прошагали по меньшей мере милю до золотой башни Фишеров, сами не зная зачем, знали только, что должны туда добраться. В ту ночь мы вернулись домой весело возбужденные, волосы в блестящих искорках льда. Изголодались друг по другу. В ту самую ночь была зачата Синди.

Здесь и сейчас я слышу нарастающий треск сверчков и шорох гравия, когда мимо проезжает машина. Чую запах попкорна из чьей-то микроволновки. Почему-то в окружении стольких людей возникает чувство безопасности. Джон проснулся и что-то бормочет себе под нос. Кому-то гневно выговаривает. Я слышу, как он шепчет непристойности, угрозы врагам, обвинения. Всю нашу совместную жизнь Джон был тихим, пассивным человеком. Но с тех пор как начал терять рассудок, позволяет себе говорить вслух то, что давно хотел сказать. Постоянно читает кому-то нотации. И часто это происходит как раз в такое время суток. Солнце гаснет, а в Джоне вспыхивает гнев.

Вот он уже стоит в дверях фургона.

– Где мы? – спрашивает он громко, готовый к ссоре.

– Мы в Иллинойсе, – отвечаю я, зная, что последует дальше.

– Мы дома?

– Нет. Наш дом в Мичигане.

– Тогда что мы здесь делаем? – заводится он.

– У нас отпуск.

– Вот как?

– Да. И мы всем очень довольны.

Он скрещивает руки на груди.

– Нет. Я недоволен. Я хочу чаю.

– Чуть позже вскипячу. Я отдыхаю.

Он подсаживается ко мне за стол. С минуту молчит, затем:

– Как насчет чашечки чая?

– Обойдемся пока без чашечки чая.

– Почему?

– Потому что ты будешь всю ночь вскакивать в туалет.

– Черт побери, я просил чашку чая!

Наконец я бросаю на него грозный взгляд и произношу тем же приглушенным, но не сулящим добра тоном, какой он сам пустил в ход минуту назад:

– Не шуми. Вокруг люди живут. Почему бы тебе не подняться и не заварить чай? Ты же не калека.

– Может, я так и сделаю.

Ничего он не сделает. Думаю, он уже не знает, где в трейлере что лежит. Поэтому он остается за столиком, пыхтя от злости. Цена, которую приходится платить за то, что весь день он был слаще меда. Может быть, потому так хорошо себя вел, что был при деле. Обычно мы не одолеваем такие расстояния. Видимо, ему на пользу какое-то занятие.

– Как насчет чашечки чая? – спрашивает Джон, словно ему сию секунду пришла в голову новая мысль.

– Ладно, – говорю я. Поднимаюсь, кипячу воду, наливаю нам по чашечке чая.

Настала ночь, Джон – чудеса! – снова спит. Я, разумеется, не сомкну глаз, даже если бы от этого зависела моя жизнь. Я еще не приспособилась к трейлеру, к тесноте раскрашенного в светло- и темно-коричневые полоски саркофага на колесах. Потому сижу наискось от боковой задней двери, в гостином уголке – он состоит из пластмассового столика и двух скамеек с клетчатыми валиками одна напротив другой. Здесь мы едим и играем в карты, а порой пытаемся уснуть – то есть я пытаюсь. Под рукой кухня с плитой на три конфорки (ими я больше не пользуюсь), крохотная микроволновка, раковина размером с тазик и мини-холодильник. Кровать, где спит Джон, сдвинута в самый конец трейлера, под заднее окошко. Она раздвижная, раскладывается в двуспальную. В шаге от нее – самый маленький в мире туалет, удобно для тех, кто, как мы, частенько поднимается посреди ночи. Есть еще одно спальное место, над кабиной водителя, но оно уже годами не используется, как и множество кладовок, шкафчиков и уголков для хранения того и сего. А в кабине два “капитанских кресла”, огромных, туго набитых, с регулируемым сиденьем – для водителя и для штурмана. Самые удобные сиденья во всем нашем хозяйстве, остальным до них далеко.

Трейлер мы приобрели очень давно, и хотя отделка его отстала от моды, она все еще вполне мила. Преобладают естественные оттенки: деревянная фактура панелей; занавески – спелое золото кукурузы и зелень авокадо; шероховатая обивка мебели – коричневая в зеленую и золотую клетку – до сих пор в отличном состоянии благодаря чехлам. Мы умеем заботиться о своих вещах.

Я знаю, некоторые люди не признают наш способ путешествовать настоящим “диким туризмом”. Ну да, мы не забираемся в особую глушь, но мне всегда казалось, это как раз золотая середина между отпуском в отеле и совсем уж первобытным. Мы поначалу и трейлер-то купили лишь с целью сэкономить деньги, маленький раздвижной “Апаш”, и много лет на нем разъезжали. Ночь в кемпинге обходилась в среднем в два доллара. Дешево, весело, и я была уверена, что дети от этого в восторге. Вот только ни Кевин, ни Синди больше не ездят в кемпинг. Теперь они говорят, что в детстве мечтали остановиться в мотеле с бассейном, телевизором, ресторанами. Ну простите, не поднесли на блюдечке.

Я выбираюсь из-за стола, открываю боковую дверь, делаю шаг наружу и вслушиваюсь в ночь. Так тихо, что я различаю даже гул грузовиков где-то на шоссе, и этот звук пробуждает во мне тоску, но я не могу в точности понять, о чем тоскую. Прежде этот звук успокаивал, убаюкивал, когда мы – с полным трейлером пассажиров – устраивались на стоянке поблизости от шоссе, до смерти усталые, но гордые тем, как много удалось за день проехать.

Я думаю, что, может быть, глоток спиртного поможет мне уснуть. Вытаскиваю бутылку “Канадиан клаб”, которую предусмотрительно взяла в дорогу, смешиваю себе хайбол с “Севен ап”. Разумеется, алкоголь мне строжайше запрещен, но, черт побери, у меня же отпуск. Возвращаюсь со стаканом к столу, сажусь, прислушиваюсь к далекому шуршанию больших колес, и мне становится намного лучше.

Просыпаюсь в 6.40, голова болит, мочевой пузырь переполнен. После визита в туалет наливаю и включаю электрический чайник. Снаружи только-только светает. Я слышу болтовню синиц поверх хлопанья дверей трейлеров. Джон ворочается в кровати. Открыв глаза, оборачивается ко мне и заговаривает неожиданно спокойно и внятно, словно продолжая какой-то вчерашний разговор. Мой прежний Джон ненадолго вернулся.

– Давненько мы не ночевали в трейлере, да? Мне понравилось. Как спала, дорогая?

Подхожу к кровати, присаживаюсь на порожек возле нее.

– Спала не очень. Но приятно снова отправиться в путешествие, ты согласен?

– Да, конечно! Где мы сейчас, напомни?

Он потирает щеки, слегка дергает себя за нижнюю губу. Изредка он бывает таким по утрам, нормальным, насколько это для него возможно.

– Мы в Иллинойсе, – отвечаю я. – Примерно в сотне миль от границы с Миссури.

– Ого! Мы хорошо идем, да?

– Очень хорошо.

– Ох и славно снова пуститься в путь. Самое оно.

– Верно, самое оно.

На его лбу проступают, сбегаются морщины.

– С детьми говорила?

– Вчера во время обеда я звонила Синди. Она переживает из-за того, что мы уехали в отпуск.

– Почему она переживает?

Он встает, потягивается, борется с утренней судорогой.

– Ооох, – стонет он, – мои старые кости.

– Ты же знаешь Синди. Вечно она из-за всего тревожится.

Джон улыбается мне:

– И в кого же она такая уродилась?

Я улыбаюсь в ответ, заставляю себе подняться с порожка, целую Джона в щеку. С добрым утром. Притрагиваюсь к красноватой, веснушчатой коже на голове, приглаживаю тонкие влажные пряди седых волос по обе стороны от бескрайнего лба. В такие дни утро – будто возвращение, будто новая встреча.

– А воду для кофе поставила?

Я киваю, отхожу к кухонному столику, кладу растворимый кофе, заливаю кипятком. В кружку Джона добавляю полпакетика подсластителя и несу ему. Он снова прилег, закрыл глаза.

– Джон!

Он открывает глаза и глядит на меня:

– Где мы?

– Я тебе уже сказала, милый. В Иллинойсе.

– Нет, ты не говорила.

– Говорила, Джон.

– Мы дома?

В мгновение ока мой прежний Джон исчезает. Так это у нас происходит. Иногда мне удается заполучить его на несколько минут с утра, дивные мгновения, когда он становится самим собой, как будто его разум ненадолго забывает забывать. И вдруг – нашего разговора как не бывало. Пора бы к этому привыкнуть, но не могу.

– Ты бы оделся, Джон. Возьми чистое.

– Хорошо.

Я выхожу из трейлера и сажусь в уличное кресло, чтобы спокойно принять лекарства.

Нынче утром я ощущаю “дискомфорт”, как это угодно именовать моим врачам, а потому принимаю наряду с пригоршней ежедневных лекарств еще и голубенький оксикодон. Не хотелось бы притуплять мозг, поскольку на этом корабле дураков я – капитан, но дискомфорт вполне основательный, поверьте на слово.

Я слышу, как возится в трейлере Джон, пытается одеться. Надо бы помочь, но я погожу окликать его. Мне хочется помедлить, насладиться краткими мгновениями нормального общения с мужем, пока они еще не померкли в моей памяти.

Наконец мы привели себя в порядок, насколько способен каждый из нас. Джон вырядился в ярко-зеленую клетчатую рубашку и бежевые, тоже в клетку, штаны. Чуть не сказала, что в таком наряде ему самое место в цирке Барнума, но по нынешним временам довольно с меня и того, что он надел на себя чистое. Да и мне ли выступать? Я-то заменила парик на старую шерстяную кепку-бейсболку, ту, которую Кевин непременно таскал с собой, когда ездил с нами. Хотела перевернуть ее задом наперед, как делают, я видела, детишки, но в последний момент раздумала. И в дурачестве есть своя мера. Может быть, попозже я соглашусь и на “бабушкин” платок, но пока что привязалась к этой старой кепке “Детройтских тигров”.

Снова на 66-м шоссе. Джон в хорошем настроении – похуже, чем с утра, но бодр и уверенно ведет машину. Что до меня, кофеин в сочетании с обезболивающими творит чудеса. Кончики пальцев покалывает, сердце трепыхается, словно дрозд. Я бодра, я почти в эйфории – только от того, что вновь путешествую. Шорох наших шин по асфальту – радостная музыка для моих ушей, она смиряет страх и переносит мой дискомфорт в какой-то отдаленный пункт на дороге, дрожащее мерцание на линии горизонта.

А здесь и сейчас мы въезжаем в другой штат.

4

Миссури

Проезжаем церковь с массивным голубым неоновым крестом, и меня возносит ввысь сильное религиозное чувство. Да нет же, дурачье, никуда меня не возносит. Неужто поверили? Но что мне нравится в этой дороге – это как китч легко переходит в величие, как безвкусица приживается в повседневности. Невольно восхищаешься при виде того, как местные жители беззастенчиво пытаются привлечь внимание проезжающих, хоть гамбургер им скормить, хоть Спасителя.

Наша дорога сливается с автострадой I-270, минуя Сент-Луис. Миссисипи мы переезжаем по длинному и щербатому висячему мосту, он старее нас обоих. Снизу подступает грязная вода, лижет колеса, словно жидкая земля. С облегчением я вижу знак

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В МИССУРИ

Как я ни стара, от такого меня все еще пробирает восторг. Но удовольствие оказывается кратким – нас подрезает какой-то придурок на огромном синем внедорожнике, все теперь на таких ездят.

– Джон! Берегись! – кричу я. Сейчас мы влетим наглецу в зад! Упираюсь ногами в пол, крепко зажмуриваюсь, готовясь к столкновению.

Джон врезает по тормозам и сворачивает вправо. Меня бросает вперед, ремень безопасности туго натягивается на груди. С сиденья сыплются солнечные очки и путеводители. Сзади отворяется дверца шкафа, с грохотом выкатываются консервы. Я открываю глаза: Джон рассеянно глядит вслед габаритным огням небрежного водителя.

– Все в порядке, – бурчит он.

Говорила же вам: Джон великолепный водитель.

Через несколько миль мы вновь нагоняем тот большой синий внедорожник – ему пришлось утихомириться в плотном потоке. Когда он притормаживает, я замечаю надпись, которую кто-то вывел в пыли на его заднем стекле, прямо на третьей фаре, какие теперь устанавливают на новых автомобилях. Когда придурок вновь бьет по тормозам, надпись загорается вместе с габаритным огнем:

МУДАК ЗА РУЛЕМ

Отсмеявшись, мы сворачиваем обратно на шоссе 66. Время от времени на глаза попадается нечто похожее на остатки прошлого – облупившиеся на солнце бензозаправочные станции или обветшавшие мотели из известняка, в надписи “свободные комнаты” половина букв не горит. Но чаще виднеются только развалины или выцветшая, проржавевшая табличка, а за ней – пустырь. Эти призраки будят во мне странные, обрывочные воспоминания о немногочисленных пыльных, тряских, оглушительных поездках с родителями в полные свинцовой тоски города – Лэнсинг, штат Мичиган, или Кембридж, Огайо. В ту пору люди не ездили в отпуск, только визиты по делу к мрачным родичам, всегда в связи со смертью или теми безрадостными заботами, что следуют за ней.

Печальная истина: мы с Джоном и наши дети пользовались шоссе 66 только на пути в Диснейленд. Наше семейство, как и вся Америка, соблазнилось стремительными хайвеями, более прямыми маршрутами, высоким ограничением скорости. Мы разучились выбирать медленные пути. Тут-то и спросишь себя: не ведает ли нечто внутри нас, что наши жизни промелькнут быстрее, чем мы в состоянии осознать? Вот мы и носимся, словно курицы, которым вот-вот отрубят головы.

И потому наши коротенькие двух-трехнедельные семейные поездки теперь кажутся более существенными, чем тогда. Сколько всего я помню из наших совместных путешествий! Как мотыльки вились вокруг керосиновой лампы на переносном столе, как мы сооружали на кулере сэндвичи с оливками, пока Джон вез нас сквозь весеннюю колорадскую метель, как читали аризонские газеты при ярком свете луны на берегу озера Пауэлл, как складывали в багажник старого “понтиака” груду комиксов для Кевина и выдавали по одному, чтобы унять его скуку и предотвратить нытье. Помню холодные серые холмы Бэдлендс в Южной Дакоте, поднимающиеся из земли, словно каменные мамонты, и как ели барбекю в гигантском вигваме у озера Дженни в Вайоминге и вращающиеся картинки в одноцентовых игральных автоматах старого “Стардаста” в Вегасе, и еще многое, многое, чего я даже не смогу описать. Время между отпусками – совсем другая история. Оно пролетело бесследно, словно монотонный шорох дней, месяцев, лет, десятилетий.

В Стэнтоне я указываю Джону на парковку возле пещер Мерамек. С самого начала поездки мы повсюду натыкались на рекламу этой достопримечательности – на билбордах, стенах домов и амбаров и в виде наклеек на бамперах.

– Ну как, Джон, хочешь осмотреть пещеры?

– Зачем это? – бурчит он, и тон мне совсем не нравится.

Опять забыла, что больше не стоит интересоваться его мнением ни о чем, потому что, когда Джон в супротивном настроении, он станет доказывать мне, что вода вовсе не мокрая. Надо помнить, что советовали врачи: ни о чем не спрашивать, просто давать указания.

– Нам сюда, – говорю я, когда мы останавливаемся возле статуй Фрэнка и Джесса Джеймсов. По-видимому, мальчики Джеймсы в какой-то момент прятались тут. И мне, тоже беглянке, здесь самое место. Я беру свою надежную трость, и мы идем к кассе.

Но когда мы пытаемся купить билеты, возникают непредвиденные трудности. Молодой человек за кассой оглядывает меня с ног до головы. Мелкий краснорожий говнюк в якобы рейнджерской форме – на два размера ему велика.

– Мэм, тур довольно длинный. Думаю, вам понадобится каталка, – заявляет он.

– Ни в коем случае, – наотрез отказываюсь я.

Он кривится, будто отведал какую-то гадость.

– Тур примерно полторы мили. Часть дороги в гору, многие дорожки влажные. У нас случалось, знаете, люди падали. А втащить внутрь носилки будет очень, очень сложно.

Я оглядываюсь на Джона. Он пожимает плечами. Помощи от него никакой.

– Ладно, – фыркаю я. Мелкий говнюк, вероятно, прав. Пещера – неподходящее место, чтобы старухе навернуться. Или как раз самое место? Но все же сажусь в кресло-каталку, такое узкое, что с трудом втискиваю свою жирную задницу.

– Держу тебя, мамочка, – говорит Джон, ухватив каталку за ручки.

– Спасибо, Джон. – Я протягиваю руку назад, касаюсь его пальцев. Ну уж раз Джон не против меня катить, попробую получить от этого удовольствие.

Перед визитом в пещеры наведываемся в туалет, а потом к буфету, где Джон торопливо поглощает первый в жизни подземный хот-дог. Вот видите? Путешествия вовсе не расширяют наш кругозор. Через несколько минут объявляют, что группа отправляется в путь.

Как только мы пересекаем порог, я понимаю, что это будет непохоже на прежние экскурсии в пещеры. Мы с Джоном и детьми однажды побывали в Карлсбадских пещерах Нью-Мехико и часами ждали у входа в пещеру заката, когда летучие мыши вылетают пировать – поедать мошкару. Но закат наступает лишь тогда, когда перестаешь думать о нем и забываешь смотреть в нужную сторону. Наконец летучие мыши вылетели, тысячи, десятки тысяч, тьма, пожравшая гнойно-лиловое небо. Ужасное и прекрасное зрелище. Кевин так и не высунул голову из-под пляжного полотенца.

Как я уже сказала, в этом месте ничего подобного ждать не приходится. Это становится ясно в первой же пещере, где пол покрыт линолеумом, как в игровой комнате. Тут стоят столы и стулья и с потолка свешивается сверкающий дискотечный шар. Я хихикаю, пока Джон провозит меня мимо.

– Тоже мне пещера, – говорю я достаточно громко, чтобы расслышали другие участники экскурсии, шестеро или семеро. Все оглядываются на нас. Да, я заноза в заднице, и мне плевать.

Наш гид, коренастая молодая женщина с некрасиво висящими песочными волосами и темными кругами под глазами, сильно простуженная, предпочитает не обращать на меня внимания и в нос, нараспев, затягивает: “В этой пещере, которую мы называем бальной залой, в сороковые и пятидесятые проводились танцы. Представляете, как молодежь отплясывала под джаз? Сегодня пещеру можно арендовать для праздника”.

Отлично. Пошла реклама.

Мы продвигаемся глубже в пещеры, линолеум постепенно сменяется кое-как мощенной дорожкой, и мое кресло вибрирует. Гидша надолго умолкает, ни слова, только протяжно, заливисто кашляет, и этот звук гулким эхом разносится вокруг. Пещеры становятся все темнее, но проводница на ходу включает освещение. Мы минуем подземные озера, гладь чуть дрожит, гигантские каменные фигуры, с которых капает вода, темные глубокие гроты, и все в ярких цветах – гриппозный красный, вирусная зелень, гепатитно-желтый. Эта мерзкая подсветка раздражает меня и даже пугает, когда падает на сталактиты, свисающие с потолка окровавленными кинжалами из известняка. Я зажмуриваюсь, но становится только хуже: мне представляются собственные внутренности, каковы они теперь, уродливые, в наростах. Поскорее открываю глаза и вижу на стене пещеры гигантские тени двух фигур. Сначала я думаю, что это мы с Джоном, но тут же замечаю подсвеченные статуи Фрэнка и Джесса Джеймсов в их потайном подземном убежище.

– Осторожнее, Джон! – предупреждаю я, указывая на мокрые участки впереди.

Он не отвечает, но продолжает толкать мое кресло, очень заботливо. Проводница подводит нас к среднего размера пещере с подсвеченной каменной кроватью. Табличка гласит:

“ЗАБАВНЫЕ ЛЮДИ” на ТВ

ЧЕРТОГИ МЕДОВОГО МЕСЯЦА

Проводница откашливается и одаряет нас широкой фальшивой улыбкой.

– Арт Линклеттер, ведущий развлекательной программы, однажды предложил новобрачным провести девять ночей в этой пещере, а за это они получили шанс выиграть в его телепередаче отпуск на Багамах.

– Шутите? – громко переспрашиваю я. Все вокруг кивают.

– Нет, все так и было. Они спали здесь девять ночей подряд, чтобы заслужить прекрасный медовый месяц.

– Какой ужас, – бормочет миниатюрная женщина лет шестидесяти на вид.

– Это не забавно, это просто отвратительно, – говорю я.

Вся группа жужжит, поддерживая меня. Теперь толпа на моей стороне. Я слышу чей-то голос: “Вот сукин сын”. Гидша расплывается в еще более широкой и еще более фальшивой улыбке и ведет нас прочь, опасаясь анти-Линклеттерского восстания. Джон катит меня, а проводница болтает без умолку. Теперь ее не заткнешь.

– Лестер Дилл, тот самый человек, который много лет рекламировал эти пещеры, был очень щедр к молодым парам. В шестьдесят первом году он предложил оплатить свадьбу всем, кто согласится провести ее в пещерах. Это был огромный успех. Тридцать две пары приняли его предложение.

Она оглядывается на меня, ожидая возражений, но мне уже надоело подымать шум, и я лишь улыбаюсь в ответ. Свадьба в пещере? В моей голове такое не укладывается. Когда мы с Джоном решили связать себя узами брака, сделали то же, что и все тогда, – простая церемония в церкви по соседству, небольшой прием в доме тети Кэрри, только его и мои родители, ближайшие друзья, мама испекла торт. Что еще? Кофе и сэндвичи. Скромный праздник, ничего общего с показухой, в которую нынче превращают свадьбы, арендуя соборы, бальные залы и лимузины. Свадьба Синди едва не разорила нас, а в итоге молодые разошлись. В чем смысл-то повального безумия, объясните мне? Все шикарные свадьбы на свете не подготовят тебя к тому, чем все это закончится. А закончится креслом-каталкой, в котором тебя повезет по обезображенной туристической пещере тот самый мужчина, отец твоих выросших детей. Опомниться не успеешь, как этот день настанет.

Сюрприз! Еще один маленький мрачный адок на шоссе 66 – Куба, штат Миссури. В путеводителях я много чего вычитала о былой славе этих унылых деревенек. Куба некогда похвалялась “Мидвеем”, гигантским комплексом с отелем, центром продажи автомобилей и круглосуточным рестораном. Теперь всего-то и есть что ларек с фруктами об одной продавщице. Поди знай.

– Джон, притормози у ларька. Куплю винограда.

Джон сворачивает к маленькому фанерному ларьку, где продается свежий виноград и виноградный сок. Похоже, мы заехали в страну виноделов, и как раз в пору сбора урожая.

– Посиди пока в машине, Джон, хорошо?

– Ладно, Элла. А попить тут что-нибудь есть?

– Я возьму нам виноградного сока, хочешь?

Джон кивает:

– Звучит неплохо.

– Не вздумай уехать без меня, – предупреждаю я полушутя, но и всерьез. И так, и эдак. Джон стал почти невосприимчив к юмору. Сам он порой еще заставляет меня смеяться, может быть того не замечая, но мои шутки, уж какие есть, ему непонятны.

Я покупаю гроздь винограда и кварту темного, как кровь, сока. Продавщица складывает все вместе в бумажный пакет.

– Вот, дорогуша, – произносит она со сладкой улыбкой. Небось, приберегает ее специально для очаровательных бабулек вроде меня, эксцентричных старушек в бейсбольных кепках, изящно ковыляющих, опираясь на палку, от трейлера, сплошь заклеенного стикерами. Джон издавна питал слабость к наклейкам с названием штата жирными буквами и надписями вроде “СТРАНА ЧУДЕС” и тому подобное. Задницу нашего фургона из-под них и не разглядишь.

Не то чтоб я сомневалась в искренности этой улыбки. Нет, я не сомневаюсь. По нынешним временам я всегда рада видеть приветливое лицо, в особенности если человек еще и еду мне предлагает.

– Спасибо, мисс, – отвечаю я, вручая продавщице долларовые купюры. Местных правил любезного обращения я не знаю и дорогушей ее назвать не решусь.

– Хорошего вам дня, мэм.

Слегка мурлычущий голос, среднезападный выговор, какого не ожидаешь услышать на плато Озарк, вполне приятный на слух. Мы, жители Среднего Запада, чаще подмечаем другие акценты – потому, думаю я, что наш собственный имеет так мало отличий. Но когда я слышу вариации нашего твердого “р” и носовой прононс, то начинаю ценить нашу родную речь, ровную, плоскую интонацию под стать ландшафту.

Мы сидим в кабине, цедим сок, едим виноград с крекерами “цыпленок в печенье”. Странное сочетание, едва ли я могу его одобрить, но не было сил шарить в дальнем конце трейлера в поисках чего-то посущественнее. Вообще-то я рада и тому, что проснулся аппетит. Ягоды темные, мясистые и сочные, так что я предусмотрительно подвязала салфетку. Едим молча. Джон время от времени одобрительно крякает, но и только. И это хорошо – что мы оба молчим. Болтовня все испортила бы. На миг я счастлива – до слез. Именно такие мгновения превращают путешествие в чудо, именно ради них я наплевала на докторов и детей. Джон и я, вдвоем, как всю жизнь, ничего не говорим, ничего особенного не делаем, просто – отдыхаем. Ничто не длится вечно, и все-таки даже когда понимаешь, что вот-вот все закончится, порой удается повернуть вспять и ухватить еще чуточку жизни, и никто этого даже не заметит.

Мы едем по очень старому участку 66-го – с бордюром, розоватый камень с прожилками гудрона, – пока он не переходит в Тирдроп-роуд, которая приводит нас к Чертову локтю, извилистому проезду по ржавому железному подвесному мосту над рекой Биг-Пайни. Такие названия, как Биг-Пайни, вызывают у меня улыбку. Далековато я заехала от мест, где провела детство, там реки именовались Руж или Сент-Клэр. На слух претенциозно, по-французски, хотя Детройт далек от изящества и даже в пятидесятые, в пору своего расцвета, был жестким промышленным городом, развязным и жирным от копоти. Но я не могла бы вообразить себе иное начало жизни в другом месте.

После остановки в Арлингтоне (заправка и туалет) шоссе 66 исчезает, и нас вновь выносит на I-44. Хотя путеводители объясняли, как вскоре вернуться на старую дорогу, мы немного схитрили и остались пока на федеральной трассе. В очередном Спрингфилде я указываю направление на старую дорогу.

– Как ты себя чувствуешь, Джон? Все хорошо?

Джон кивает, проводит рукой по лбу, вытирает ладонь о рукав.

– Я в полном порядке.

– Ты устал? Пора подыскать место для ночной стоянки?

Вопрос я задаю Джону, хотя на самом деле это мне уже хочется завершить день. Меня потряхивает, все болит. Я ощущаю дискомфорт.

– Да, окей.

Само собой, раз уж мы решили остановиться, ни одной стоянки не найти. Мы петляем по лабиринту городишек с причудливыми названиями – Плю, Рескью, Альбатрос, – старинные застройки из бревен и камня. В Карфагене находим наконец подходящий кемпинг. Платим и обустраиваемся до утра.

Вечернее солнце все еще палит, так что мы пока сидим внутри трейлера. Я включаю маленький вентилятор, принимаю дневные таблетки и устраиваюсь почитать старую “Детройт фри пресс”. Джон вскоре переходит в заднюю часть трейлера и ложится. Под его весом фургон слегка колышется, скрипит какая-то ось.

– Элла, где дети?

– Дома.

Джон садится на кровати, уставясь широко раскрытыми глазами на шов, где стенка сходится с потолком.

– Мы оставили их одних?

– Угу.

Я заведомо знаю, что сейчас будет.

Он выворачивает шею, пытаясь заглянуть мне в глаза, зрачки расширяются от испуга.

– Как же, господи, мы бросили деток одних?

Я хлопаю газетой по столу, нет у меня сил на все это.

– Джон, наши дети давно выросли. У них свои семьи. Все хорошо.

– Все хорошо? – недоверчиво переспрашивает он.

– Да. Ты же помнишь? Кевин женился, Синди вышла замуж. У Кевина с Арленой двое сыновей, Питер и Стивен. И у Синди мальчик и девочка.

– Вот как?

– Да, Джон. Разве ты не помнишь? Лидия и Джои.

– Ну да. Малыши.

– Джои восемнадцать. Лидия в университете. Помнишь, мы были у нее на выпускном вечере в школе?

Порой мне кажется, я все время твержу Джону одно: “Помнишь? Неужели не помнишь?” Где-то у него в голове, я уверена, дрейфуют все эти воспоминания о нашей долгой жизни вместе. Не могу поверить, что они исчезли. Их всего лишь надо выманить на поверхность. Если для этого приходится все время теребить Джона – что ж, пусть так.

– Лидия произнесла на выпускном небольшую речь – о том, что нужно знать, куда идешь, найти свою дорогу в будущее. Все хлопали. Джои играл в оркестре во время раздачи аттестатов…

– Да-да, помню.

– Вот и хорошо. Ты должен помнить. Помни хорошенько, потому что я до смерти устала помнить все за тебя.

– Извини, Элла, – пристыженно отвечает он.

Порой я самой себе готова врезать.

– Ох, черт. Это ты меня прости, дорогой. Я не должна была злиться.

– Это все моя память дурацкая.

– Знаю, дорогой.

Я снова берусь за газету, решив разобраться с кроссвордом. Ищу карандаш.

– Элла, где наши дети?

Глубокий вдох.

– С ними все хорошо, Джон. Ты поспи.

Я велю ему поспать – и что же? Сама и засыпаю прямо за столом. Мгновенные провалы – еще одна причина, почему старость такая докука. Ты вовсе не собиралась спать, а потом вдруг просыпаешься – глядь, прошло несколько часов. День сменился вечером. Между ними пропасть, и ты понятия не имеешь, что за это время произошло.

Теперь в трейлере глухая тьма, и это меня пугает. Мы с Джоном давно уже не допускаем, чтобы в доме совсем не было света. Джон теряется в темноте, а я почему-то тревожусь. Ложась спать, мы повсюду оставляем свет. Мы спим в сумраке, дремлем в густой тени. Мы и наяву живем в полутьме, особенно Джон.

– Джон! – кричу я, стараясь не паниковать. Он храпит так, что заглушил бы целый оркестр.

Наконец я соображаю: прямо тут, над столом, висит лампа. Господи! Я поднимаю руку, нащупываю, кое-как нахожу выключатель. Свет вспыхнул – и снова я в безопасности.

– Джон, поднимайся! – Я гляжу на часы.

– Что такое? – Голос у него вязкий со сна.

– Мы почти три часа продремали. На улице стемнело.

Хочу встать, ноги не слушаются. Вращаю стопами в надежде восстановить кровообращение.

– Поможешь мне?

– Минутку! – откликается Джон, скоренько подходит к столу и протягивает обе руки, чтобы вытащить меня из кресла.

– Ой-ой! – Край стола впивается мне в брюхо. – Старушка Джесси две тонны весом!

И вот я снова на ногах, колени причиняют мне дискомфорт. Ужасный.

– Ш-ш, – шепчет Джон, приглаживая мои волосы. От рук пахнет уксусом, и все же мне приятно его прикосновение.

– Все хорошо. Ты проголодался?

Стоило заговорить о еде, и Джон просиял. Он выспался и в отличном настроении. Бывает и так, что он просыпается злой как черт. Всяко бывает.

– Пожарю нам яичницу с беконом? – предлагаю я.

– Отличная мысль.

Я бреду в кухоньку. Три ступеньки – и на месте. Вот чем крут кемпер. С годами до всего становится так трудно добраться, а здесь, в нашем “Искателе”, все, что нужно, под рукой.

Включаю электрическую сковородку, достаю из холодильника яйца, выкладываю на сковородку шесть полосок бекона. Гоню Джона вымыть руки, и он берется подсушить хлеб. А потом застывает перед кухонным столиком, перед ним стопка нарезанных ломтиков.

– Пока не клади их в тостер, – предупреждаю я.

Я слежу за ним. Джон закрыл пакет с остатками хлеба на проволочку и роется в ящике (там беспорядок), ищет ножницы. Хочет обрезать пакет точно над проволочкой. Последнюю пару лет он всякий раз так делает. Одно из проявлений болезни. Дома он все время что-то поправляет, перекладывает, крутит в руках. Обрежет пакет, выйдет из комнаты, потом вернется и еще подрежет. Иногда успевает совсем извести пакет, прежде чем мы съедим хлеб. И все же сейчас Джон намного разумнее, чем обычно, и даже его возня с пакетом кажется более-менее нормальной.

– Коктейль? – предлагаю я.

– Звучит неплохо.

Знаю, вы небось думаете: эта женщина только что радовалась нескольким драгоценным мгновениям, когда у ее мужа прояснилось в голове, и что же? Торопится одурманить его выпивкой. Если вы так думаете, вы отчасти правы, но мне плевать. Я заглядываю в шкафчик и вытаскиваю бутылки “Канадиан клаб” и сладкого вермута.

– Давненько мы не делали коктейль, – говорю я, переключив сковородку с беконом на минимум. – Достань из морозилки лед.

Джон, к моему удивлению, находит какую-то музыку. По трейлеру плывут томные звуки струн, медовый сакс-баритон. Давным-давно Джон записал на магнитофон множество наших любимых альбомов, специально для поездок в каникулы. Всякие хорошие вещи – Артура Лимана, Тони Моттолу, Герба Алперта, Джеки Глисона.

– “Полуночное солнце”? – угадываю я.

– Наверное, – отвечает Джон, возвращаясь с формочкой ледяных кубиков. – Думаю, это оно.

Я смешиваю два “Манхэттена”, очень сладких. С тех пор как дети выросли и покинули дом, мы с Джоном повадились немного выпивать перед ужином. Устраивались внизу, у бара в гостиной, где раньше принимали гостей, зажигали свечи, включали музыку, болтали. Джон как раз дорабатывал последние годы инженером в “Дженерал моторс” и рассказывал мне, что творится в техцентре, кто кого подсиживает, кого обошли с повышением и так далее. После выхода на пенсию он утратил к этому интерес. Слава богу, стаж тридцать лет, повышенная пенсия. Успел отработать до середины 1980-х, когда автопромышленность Детройта развалилась на куски. А я рассказывала, с кем за день поговорила, что нового у детей, о скидках в продуктовом – ничего сверхъестественного. Но мы общались, делились информацией.

Теперь мы сидим за столиком, смотрим в свои стаканы – и ни слова. Спасибо, Энди Уильямс поет “Лунную реку”. Хоть какие-то осмысленные звуки. Я кручу стакан в руке, следя, как опускается на дно вишенка. Поднимаю стакан выше:

– За твое здоровье!

Джон тоже поднимает стакан и улыбается, он всегда так улыбался. Существует ли мышечная память – как пить коктейль? Я отпиваю глоток. Холодный, сладкий, крепкий. Ничто не сравнится с первым глотком коктейля, вспоминаю я. Ах! Как приятно забыть, а потом вспомнить! Вновь оживают надежды, ради которых я отправилась в это путешествие. Джон тоже отхлебывает, сильно жмурится. Миг тревоги – но тут он удовлетворенно вздыхает:

– Черт побери, это вкусно!

– Мы неплохо продвигаемся, как по-твоему?

Джон кивает:

– Точно.

– Думаю, мы сегодня примерно триста миль проехали.

Джон делает второй глоток и хмурится:

– Это не так много.

– Мы хорошо едем. Просто по старой дороге выходит чуть медленнее. Ты не беспокойся.

– Может быть, завтра, – говорит он.

– Может быть, завтра, – вторю я, поднимая бокал. Эти три слова правдивее многих иных.

После ужина я решаю, что нам пора чем-нибудь заняться. Выдаю Джону пепси, делаю себе еще один коктейль.

– Время вечернего развлечения!

– То есть? – спрашивает Джон, перекатывая во рту зубочистку.

Джон не знал, что я упаковала в дорогу проектор и большую коробку слайдов. Дома, в подвале, у нас целый шкаф с выдвижными ящиками, там хранятся слайды: отпуска, семейные встречи, поездки на выходные, дни рождения, свадьбы, новорожденные – все, что с нами случалось в жизни. Одно время Джон был прямо фанатиком фотографии. Официальным хронографом нашей семьи.

Ночь теплая. Мне подумалось: можно посмотреть слайды на свежем воздухе, как в открытом кинотеатре. Поблизости как раз зажигаются фонари, и грозная тьма рассеивается. Я не стала выключать нашу лампу, свет теплым кругом распространяется перед трейлером – неяркий, он нисколько не мешает работе проектора, который я поручаю Джону установить на переносном столе.

– Управился, Джон? – кричу я ему изнутри.

– Где экран?

– Ох, экран-то я и забыла. Возьму простыню.

Я роюсь в нашем маленьком фанерном сундучке и нахожу целую стопку – сирот, уцелевших от полных, давно изодравшихся комплектов. К чему я не готова, так это к нахлынувшим на меня чувствам. При виде старых простыней, гладко-истертых сотнями стирок за многие годы, я невольно думаю о своей жизни – по крайней мере, о своей замужней жизни – как о череде постельного белья: сначала жесткие белые простыни, мое приданое, со следами первых наших лет, еще неутоленной страсти, потом те же простыни – пожелтевшие от мочи, когда Синди приучилась залезать к нам в постель; пастельные простыни, купленные на восемнадцатом или девятнадцатом году брака (тот момент, когда первоначальные элементы супружеского союза нуждаются в замене – матрасы, радио, полотенца приходят в негодность все разом, напоминая тебе, как долго все это длится), и эти же купленные на замену простыни последовали за нами в средний возраст; потом появилось белье поновее, в полосочку, хлопок с примесью синтетики, из аутлетов, которые нам попадались в дороге (какая роскошь – выбирать из трех-четырех вариантов), они сопровождали нас до исхода среднего возраста и в старость, и это последнее белье сделалось мягким, как шелк, от многократных стирок, а в последнее время загрязнилось, по мере того как Джон утрачивал навыки гигиены, и уже не отделаться от запаха немытого тела, которое готовится к долгому-долгому сну.

Я представляю, как все белье в моем доме – битком набитый шкаф – пойдет с молотка при общей распродаже. Я бывала на распродажах, но мне в голову не приходило купить чье-то постельное белье. Старые простыни слишком интимны, в них слишком много чужих снов.

Я выбираю старую белую простыню, износившуюся почти насквозь, – для нынешних наших целей она подходит в самый раз. Когда я выхожу наружу, Джон стоит у переносного стола и беззвучно плачет.

– Джон, что случилось?

Он глядит на меня, глаза мокрые, красные, полные отчаяния.

– Элла! Черт бы все это подрал! Не могу включить.

Горестно мне видеть его слезы.

– Милый, ничего страшного. Дай я взгляну.

Смотрю внимательнее: он воткнул удлинитель в наружную розетку трейлера, но не подсоединил к удлинителю проектор.

– Все в порядке. Ты просто забыл воткнуть эту вилку.

Джон приподнимает очки, тыльными сторонами запястий вытирает глаза, сильно нажимая, чуть ли не вдавливая их в орбиты.

– Черт бы подрал мою память!

Я целую мужа в щеку и отдаю ему “клинекс”, который держу наготове в рукаве.

– Полно. Давай слайды посмотрим.

Долгий закат над озером Сент-Клэр. Наша дочь Синди, подросток, прохлаждается на веранде. Виден лишь ее силуэт, только-только проступающие контуры нового, девичьего тела на фоне яростно-оранжевого неба с золотистым отливом и прожилками барвинка. Теперь цвета кажутся искусственными, красный со временем стал резче, гиперреальность, как в моих снах, когда они бывают цветными (я чувствую себя такой старой, что порой удивляюсь и озвучке в моих снах). Это коттедж, где мы провели столько летних выходных вместе с моим братом, сестрами и их семьями.

– Кто это, Джон? – проверяю я мужа. – Ты знаешь, кто это?

– Разумеется, знаю. Это Синтия.

– Правильно.

Я беру пульт и переключаю слайд. Следующий – мы все вместе, вчетвером, прекрасный снимок; Джон, наверное, выставил таймер, чтобы успеть присоединиться к нам. Мы все в шортах, ярких рубашках и блузах после долгого дня на природе. Загорелые и счастливые, за исключением только Синди, которая куксится – скорее всего, из-за какого-то парня.

– Славный снимок, Джон.

– Ага.

Несколько слайдов спустя мы оказываемся на кухне старого коттеджа. Мой младший брат Тед, его жена Стелла и с ними трое детей – Терри, Тед-младший и Тина. Некоторые родители непременно желают дать всем детям имена на одну букву, и мне всегда было чуточку жаль Стеллу, чья буква оказалась соседней с Т, но все же не совпала.

И моя старшая сестра Лена здесь со своим выводком. Эл, ее пьяница муж, наверное, накачивался в тот момент в гараже. Он почти все свободное время проводил там, поближе к холодильнику с пивом, потому, когда его настиг цирроз, никого из нас это не удивило.

– Похоже на вечеринку, – говорит Джон.

– Всего лишь семейный ужин.

Люди на слайде собрались вокруг стола, берут, кто до чего дотянется. На столе оставшееся с обеда мясо, чипсы, макаронный салат, желатиновый десерт, мисочки с соусом и крекеры, бутылки газировки – красной, оранжевой, зеленой – с названиями, которые я едва припоминаю, – “Аптаун”, “Уинк”, “Таун клаб”. И таких фотографий за годы набираются десятки, думаю я, – огромные массы еды, тесно уставленные посудой столы. Я думаю о людях на слайдах – большинство уже покинуло нас, кто умер от инфаркта, кто от рака, нас всех сгубила еда, которую мы так любили, наши шезлонги и послевоенное довольство, на каждой фотографии люди становятся крупнее и крупнее, раздаются от благополучия.

Но сегодня этот снимок заинтересовал меня – вернее, меня заинтересовала я сама. Почему нас всегда привлекает собственный отпечаток на фотографии? Даже в моем нынешнем возрасте это никуда не девается. На снимке я стою на заднем плане, в углу, смотрю в сторону, ни с кем не общаюсь.

– В тот вечер ты была грустна, – говорит вдруг Джон.

Меня удивляют его слова. Но, присмотревшись, вижу: я и в самом деле печальна.

– Почему я грустила? О чем?

– Я не знаю.

Мне вдруг остро хочется узнать причину тогдашней печали. Так важно это узнать, но я не могу припомнить.

Позади нас на дороге останавливается молодая семья, машут нам. Муж – темноволосый, спортивного типа, лет тридцати с небольшим – улыбается так энергично, словно прекрасно знает нас.

– Как вы тут? – спрашивает он и подтаскивает к нам белобрысого и взъерошенного упирающегося мальчишку. Жена, выбеленная блондинка в розовом летнем платье, идет следом, уступая капризу своего общительного супруга. Что-то в ее манере кажется мне очень знакомым.

Присев на корточки перед мальчиком, мать указывает ему на экран:.

– Видишь, зайчик, вот так это делали в прежние времена.

Мальчику на вид примерно семь, на футболке надпись: “Был там, делал это, купил футболку”. Выражение его лица я распознаю сразу: ему бы сбежать, поиграть в свой “Геймбой”, наверное, – если, конечно, он хоть немного похож на моих внуков.

– Неплохо вы тут устроились, – говорит отец семейства.

– Нам по душе, – отвечаю я. Почему-то больше ничего из себя выдавить не удается. Надеюсь, что Джон вступит в разговор, но он полностью сосредоточился на экране.

Несколько лет назад у меня была бы другая проблема: как его остановить. Джон обожал болтать с незнакомыми людьми. Он и этот парень принялись бы счастливо пережевывать прогноз погоды, преимущества местного кемпинга или обсудили бы, кто куда едет. Но теперь Джон погружен в молчание. Прохожее семейство смотрит вместе с нами несколько слайдов и прощается. Я рада, что они ушли, меня задело высказывание блондинки насчет “прежних времен”, но главным образом мне стыдно за себя – такую зависть я чувствую к их молодости, к жизни, в которой все еще впереди, а они даже не понимают, как им невероятно повезло, – и этому непониманию я тоже завидую.

Подходят еще какие-то люди, но, должна сказать, всем быстро наскучивает проекция нашей жизни на простыне. А потом возле нас останавливаются мужчина и женщина лет около семидесяти и довольно долго смотрят. И я вижу, что для них это не просто развлечение, – наверное, их жизнь во многом похожа на эту.

Для наших детей, пока они росли, не было худшего наказания, чем просмотр слайдов. Синди вылетала из гостиной, едва мы доставали проектор, да и Кевин вел себя немногим лучше. Я усаживала их минут на десять-пятнадцать, а потом они принимались так ерзать, что я их отпускала и спокойно смотрела слайды вместе с Джоном. Но в последние годы оба наших ребенка изменились. Теперь им нравится смотреть слайды, и они показывают их своим детям. Думаю, они поняли: это их история. Наша общая история.

На экране – другой день тех же летних выходных, барбекю, все во дворе играют в мячик, дети ходят колесом, позируя на камеру, все загружаются хот-догами, гамбургерами, картофельным салатом с горчицей, фасолевым и фруктовым салатом. Другие коттеджи, на заднем плане за нами, кажутся блеклыми, лишенными индивидуальности. Вроде театральных декораций – лишь бы заполнить поле зрения. Соревнование по метанию подковы – я снова далеко в стороне и выгляжу не веселее, чем накануне, хотя Джон и продолжает упорно включать меня в групповые фото. Не знаю, зачем он это делает. И тут я кое-что припоминаю. Припоминаю, как в тот день Джон махал мне из-за камеры, пытался подбодрить. Незадолго до этих выходных у меня случился третий выкидыш. Этого ребенка я вынашивала так долго и так внезапно потеряла. В тот момент я была раздавлена, лишилась надежды обзавестись вторым малышом. Мне вовсе не хотелось проводить выходные в большой компании, но Джон и моя сестра Лена решили, что это будет мне на пользу.

И хотя я знаю конец этой истории, и этот конец вполне благополучный – я сменила врача и полтора года спустя родила Кевина, – мне и сейчас больно смотреть на страдающую молодую женщину, запертую в том мучительном для нее настоящем времени. Я прекращаю перещелкивать кадры и продолжаю смотреть на себя – расплывающийся образ на заднем плане. Почти неузнаваемый, и вот он уже растворяется. Следующий слайд я так и не вывожу на экран. Те немолодые супруги прощаются и идут дальше по дороге. Наверное, приняли меня за умалишенную, – и, возможно, правы. Мы отсмотрели всего полтора ящичка со слайдами, но я решила, что на этот вечер достаточно.

5

Канзас

Проскочив блошиный рынок “На шоссе 66”, автокафе “На шоссе 66”, склад утиля “На шоссе 66”, еще одну столовую “На шоссе 66” и книжный “На шоссе 66”, мы въезжаем в Канзас. И вот что я скажу: через Канзас проходят всего 12 миль шоссе 66, но они отлично размечены. Тут и таблички “Историческое шоссе 66” повсюду, и практически через каждые десять футов разметка на дороге, тоже с цифрами 66. Ничего не упущено.

Однако радость от пересечения границы штата оказалась недолговечной. Вскоре мы оказываемся на “Полуакре ада” – голый и мрачный пейзаж, вулканы засохшей грязи, там и сям горы разбитой скальной породы. Путеводители объясняют, что здесь земля навеки изуродована, превращена в пустыню многолетней открытой добычей. Мне это место совсем не нравится. Представляются мужчины с жестокой улыбкой на лице, которые взрезали землю, обдирали ее начисто, уверяя при этом всех, что несут добро, – а в итоге ушли и оставили только шрамы.

Как не сострадать этой земле? Ландшафт моего тела на исходе жизни – удаление аппендикса, рассечение промежности, кесарево, удаление матки, удаление опухолей, протезирование бедренного сустава, протезирование колена, пластика артерий, катетеризация – такой же “полуакр ада” (что касается меня, так даже целый акр). Топографическая карта швов и шрамов, следов от скобок и прочее наследие медицинских процедур. Так что на этот раз, когда врачи впервые призадумались, стоит ли меня резать, я почувствовала облегчение, и вы теперь понимаете почему. Понимаете, почему я решила похитить мужа и удариться в бега. Рано или поздно приходит час сказать “довольно”.

Вот как это устроено: врачи рвутся спасать людей, но когда пациенту за восемьдесят, что еще осталось спасать? Зачем нас-то вскрывать? Да, если настаивать, хирурги за тебя примутся, но сначала распишут все возможные осложнения. Эти чертовы зануды произносят термины – язык сломаешь – вроде “коморбидность”. Такое словечко не враз поймешь. Но когда разберешься, все становится вполне ясным: гонки между болячками, какая тебя раньше убьет. На финишной прямой рак груди с метастазами! За ним идет гипертония третьей степени, с большим отрывом на третьем месте закупорка сонной артерии, и замыкает почечная недостаточность. О! Ишемический инсульт вырывается вперед. Инсульт идет ноздря в ноздрю с раком груди. Инсульт, рак! Рак, инсульт! Какая гонка, леди и джентльмены! Какой забег!

Кроме бакалеи братьев Эйслер единственное приятное для глаз место, упомянутое в моих картах и путеводителях, – старый мост, именуемый “Радужной аркой”. Раньше в Канзасе их было три – длинных изящных моста в форме радуги, наследие 1920-х годов, но два уже снесли, остался один-единственный. Я указываю Джону направление, и почти сразу же мы видим прелестный маленький мост над узким ручьем. На конце радуги кто-то изобразил маркером знак “Шоссе 66”. На мили вокруг никого не видать, так что я прошу Джона затормозить посреди моста.

– Что? – переспрашивает Джон, неуверенный, правильно ли меня понял.

– Останови здесь трейлер, Джон.

Джон притормаживает. Я открываю дверь и выхожу. Выхожу, чтобы постоять на крошечном мосту, соединяющем два берега ручья Браш.

– Что ты затеяла, бога ради? – сердится Джон.

Сама не знаю, просто хочу постоять на этом месте одну минуточку. На старых снимках другие два моста выглядели куда крупнее и даже красивее. Их снесли – кому-то втемяшилось, будто пора тут строить что-то новое и никакущее. Почему все время уничтожают все, что не вписывается? Никак люди не осмыслят: неспособность вписаться и есть то главное, за что стоит любить кого-то или что-то.

Я чувствую себя дома здесь, между двух берегов. Ведь так я и живу теперь – между здесь и там, тьмой и светом, тяжестью и невесомостью. Я перегибаюсь через перила моста, пытаясь заглянуть в пучину вод, но там темно и мутно.

– Элла!

– Одну минутку!

Смотрю ниже по течению ручья и вижу что-то у берега. Какое-то животное – кошка, ондатра или бобр, шерсть такая черная, глянцевая. Кто бы это ни был, оно давно уже сдохло. Не знаю, может быть, именно из-за этого мне захотелось вдруг остановиться и посмотреть. Но если так, то напрасно я это сделала. Зрелище смерти мне сейчас вовсе ни к чему. При виде дохлятины я второпях лезу обратно в трейлер, хватаясь за все ручки, что Джон приделал за годы поездок, и куда быстрее забираюсь на сиденье, чем обычно у меня получается по нынешним временам

– Поехали нафиг отсюда, Джон.

Мы минуем Бакстер-Спрингс и вскоре видим знак, приветствующий нас в Оклахоме.

– Быстро управились, – говорит Джон.

Да уж, с Канзасом мы разделались вмиг, даже Джон отметил.

– Верно. Сегодня мы молодцы, – улыбаюсь я ему, и Джон улыбается в ответ.

С утра он вел себя лучше некуда, поэтому следующие его слова застигают меня врасплох.

– Элла, где мой пистолет?

6

Оклахома

Я не нахожу что ответить. Пистолет его тут, в трейлере, но я знаю, что Джон понятия не имеет, где он лежит. Уж об этом-то я позаботилась. Вообще-то это наш пистолет, и мы всегда брали его в дорогу, особенно в последние двадцать лет. Перевозить оружие из штата в штат категорически запрещено законом, но не можем же мы оставаться беззащитными.

Видимо, пора пояснить: время от времени Джон, когда у него случаются просветы, хочет покончить с собой. Он не говорит мне об этом словами, понимаете, но я знаю, о чем он думает.

Много лет тому назад у матери Джона была та же болезнь, что у него теперь, только в ту пору это называлось “склерозом”, “затвердением сосудов”. Джон не был особенно близок с матерью, но ее болезнь произвела на него тяжелое впечатление. По правде говоря, женщина она была неприятная, весь мир числила у себя в долгу. Мне кажется, по-настоящему близка она не была ни с кем – ни с первым и вторым мужем, ни с сыном, ни с дочерью и, уж разумеется, ни со мной. И все же Джон ужасно страдал, видя как его несчастная мать превращалась в законченное чудовище. Под конец своей домашней жизни она бодрствовала ночи напролет, бродила по окрестностям, от любого пустяка впадая в неистовые приступы гнева.

Нам стал звонить в поздние часы ее второй муж, Леонард, тихий, легко сдающийся человек, молил помочь. Когда же мать угодила в дом престарелых – в те времена дома престарелых походили на самый настоящий ад – Джон заявил: он ни за что не желает попасть в такое место, и заставил меня поклясться, что я никогда не отдам его в подобное учреждение, что бы с ним ни сталось. Он твердил, что убьет себя, если заметит симптомы маразма.

Примерно год назад я начала натыкаться на пистолет в самых неожиданных местах у нас дома – в ящике для носков, в кухонном буфете, среди стопки журналов – и испугалась. Я задавала Джону вопросы, но Джон ни разу не вспомнил, как пистолет оказался там, где он оказался. В ту пору проблемы у Джона усугубились, а я уже знала, что такие пациенты страдают паранойей и опасаются вымышленных преследователей, так что убрала пистолет подальше. Джон все спрашивал меня, куда задевалось его оружие, иногда по три-четыре раза в день. А потом вроде бы забыл про пистолет. И я успокоилась – пока не нашла между страницами романа его любимого Луиса Ламура “Тропой испытаний” недописанную прощальную записку. Не все удалось разобрать, но основной смысл я уловила. И, как вы догадываетесь, это меня расстроило. Впрочем, стоит ли слишком расстраиваться из-за прощальной записки, если автор утратил к ней интерес на полдороге?

Как я уже говорила, в последнее время Джон лишь изредка осознает, что выживает из ума. Думаю, в такие моменты он и спохватывается – где его пистолет? И в этом проклятие его недуга, и вместе с тем благословение: пока Джон отыщет пистолет, он уже забудет, зачем его искал.

– Я видела его, Джон, но не могу припомнить где.

– Он в трейлере?

– Не знаю, Джон. У меня уже не та память, что была раньше. Сам знаешь, как оно бывает.

Я кошусь на Джона: вроде бы такое объяснение его удовлетворило.

– Смотри, Джон! – Я указываю на ряд телефонных столбов, кривых, обломанных, который уже некоторое время тянется вдоль дороги. Этот строй пьяных солдат внезапно отклоняется вправо, и следующие бойцы исчезают из виду. – Как ты думаешь, куда идет эта линия?

Джон не отвечает. Я знаю: он все еще думает о пистолете, думает, пока еще может, пока его разум не нажмет кнопку перезагрузки. Я заставляю себя болтать. Заполнять паузы и его разум словами.

– Я читала в путеводителе об этих столбах, – рассказываю я. – Телефонные линии идут вдоль старого ответвления шоссе 66, но теперь там дороги нет. Существует множество старых участков шоссе. Каждый год тут что-то меняется. Местами шоссе проходит через города, которые тоже прекратили существовать.

Джон кивает, но не мне, болтающей о забытых дорогах, которые ведут в города-призраки. Он ведет один из своих споров с самим собой, бранится с кем-то, кто украл его пистолет. У Джона свой – тоже заброшенный и забытый – путь.

Мне бы хотелось, чтобы исчезнувшая линия телефонных столбов вернулась, я бы последовала за ними, выяснила, куда они ведут. Если в город-призрак – неплохо, как раз там мы могли бы устроиться на ночь. Я опускаю ниже оконное стекло, стягиваю с головы кепку, принимаюсь расчесывать остатки волос. Щетина колется, но это ощущение приятно. Снимаю с щетки жирные ошметки, матовые хлопья кожи, и пускаю их по ветру. Пошарив в бардачке, нахожу резинку и делаю короткий хвостик. Буду теперь собирать волосы в хвостик, решаю я, и неважно, насколько он тощий. Кепку я убираю за сиденье. Надоело выглядеть эксцентрично. В жизни я не была эксцентрична.

– Мама, где вы?

Нынче утром я позвонила обезумевшему от тревоги сыну. Попросила Джона остановиться ненадолго в Майами, штат Оклахома, чтобы осмотреть красивый старый кинотеатр Коулмэна. (Тут мне вспомнился Бальный зал в переулке у Джефферсон-авеню в Детройте, куда я ходила на танцы во время войны. Я, три мои подружки, десятки других девочек с подружками и несколько белобилетников, довольных таким перекосом в свою пользу.) Когда мы проезжали мимо, я заметила телефонную будку и решила позвонить.

– Мы в Оклахоме, Кевин.

– Все так за вас волнуются. Я возьму билет на самолет и прилечу за вами.

Собравшись с силами, кидаюсь в бой:

– Никуда ты не полетишь. Твой папа и я – мы прекрасно проводим время, и ты нам тут ни к чему.

Кевин делает глубокий вдох и шумно выдыхает ртом. Я и на расстоянии, через телефон, вижу, как поникли его плечи.

– Мама, мы готовы позвонить в полицию и объявить вас в розыск.

– Только попробуй, Кевин! – И я не шучу.

Тяжелый вздох.

– Мама. Это же сумасшествие. Зачем вам это?

– Потому что нам этого хочется, милый. Так приятно снова путешествовать – словами не передать.

– Правда? – На миг в его голосе звучит надежда, даже энтузиазм. Но тут же возвращается тревога: – Погоди, в трейлере же была какая-то неисправность? Что-то с выхлопным патрубком?

– О, милый. Это мы сто лет как исправили.

– Ты уверена? – переспрашивает он с сомнением. – Это ведь опасно.

– Не беспокойся, Кевин. Все работает как полагается.

Он снова вздыхает, громче прежнего. Я не хочу причинять ему боль. Но Кевин такой – вечно из-за чего-то расстраивается. Даже в детстве все время либо унывал, либо винился, либо о чем-то плакал. Синди умела блюсти свой интерес, а Кевин уродился слишком чувствительным. Такие вещи каждая мать знает о своем ребенке, его личность обнаруживается сразу, как только малыш явится из утробы.

Наверное, Кевин был маменькиным сынком, но не могу сказать, чтобы меня это особо огорчало. Мне бы хотелось, чтобы он пореже плакал, но я радовалась, когда за утешением он приходил ко мне. А вот Джон переживал не на шутку. Он боялся, что внешний мир сожрет нашего сыночка заживо, и был прав: хулиганы чуяли Кевина за шесть кварталов. Каждый раз, когда он возвращался из школы, что-то у него оказывалось сломано, что-то у него отняли, что-то швырнули в грязь. Джон как мог пытался его закалить – читал мораль, водил на бокс, – но отеческие уроки не шли впрок. Он все старался приучить Кевина сжимать кулаки и драться, но Кевиновы кулаки разжимались сами собой.

И поныне Кевин рассказывает мне о компании, где работает – он дистрибьютор запчастей для двигателей одной из крупнейших наших автокомпаний, – жалуется на коллег, на притеснения. Некоторые вещи никогда не меняются.

– Мама, ты должна вернуться домой. Ты принимаешь лекарства?

– Разумеется, принимаю. (Это почти правда.)

– Ох, мама! – очередной вздох.

И тут меня прорывает:

– К черту, Кевин! Хватит уже ныть! Домой мы не вернемся. Зачем мне спешить домой? Снова по врачам? Очередные процедуры? Еще больше лекарств? Я столько их сейчас глотаю, что скоро сделаюсь наркоманкой. Нет. Никакого “домой” не будет. Ты меня понял?

Финальный вздох:

– Да, мама. Понял.

– Хорошо. А теперь – как Арлена и мальчики?

Пауза.

– У них все хорошо. Как папа? Он в порядке?

– Он в отличной форме, дорогой. Он прекрасный водитель и замечательно справляется. Не волнуйся так за нас. Нам нужно проветриться.

– Ладно. Только поаккуратнее там.

Я вижу, как Джон с чем-то ковыряется в трейлере, припаркованном на другой стороне улицы, и решаю, что мне лучше поскорее добраться до него.

– Пока-пока. Передавай всем привет.

– Мам…

Я кладу трубку – как раз вовремя, чтобы заметить, как Джон включает передачу. Неужели вздумал уехать без меня? Трейлер дергается вперед, и я кричу, во весь голос зову Джона. Прохожие останавливаются и удивленно смотрят на меня. Я пытаюсь бежать. Но бежать не могу. Колени не слушаются. Я машу палкой.

– Остановите этот фургон! Кто-нибудь! – визжу я.

Ко мне подходит молодой человек в комбинезоне механика. На правом кармане заплата с надписью “Мэл”. Руки грязные, но улыбка добрая, и он ласково заговаривает со мной:

– Вам требуется помощь, мэм?

– Да. Пожалуйста, добегите до того трейлера и скажите водителю, чтобы подождал меня.

Даже не поглядев по сторонам, молодой человек бросается через дорогу к трейлеру, который медленно катится по улице. Но не успевает добежать, как фургон уже останавливается. Молодой человек обходит трейлер, и я не вижу, что там происходит. Ковыляю, как могу, через дорогу следом за ним.

Пока я добралась до пассажирской дверцы, молодой человек уже успел пообщаться с Джоном через окошко.

– Все в порядке, мэм, – говорит он. – Ваш муж не собирался уезжать. Позвольте вам помочь?

Он открывает передо мной дверцу.

– Большое спасибо, Мэл. Вы лапочка.

Мэл улыбается, протягивает мне грязную ладонь, и я с благодарностью цепляюсь за нее. Когда он подсаживает меня, я замечаю заплату с надписью и на левом его кармане – “Филлипс 66”. Наверное, дорога распространяет свою символику.

Забравшись в трейлер, захлопываю дверь, машу молодому человеку. И жду, пока мы отъедем подальше, прежде чем заговорить с Джоном.

– С ума сошел? – ору я. – Хотел без меня удрать? Куда бы ты поехал? Что бы ты делал один? Ты пропадешь без меня, идиот долбаный!

Давление подскочило, чувствую.

– Куда ты собирался, а? Говори же! Что молчишь? Тупой засранец!

Джон смотрит на меня со смесью гнева и растерянности на лице.

– Никуда я не ехал. Мне показалось, я услышал какой-то шум, вот я и сдвинулся на пару футов. Без тебя я ни за что не уеду, боже сохрани!

– Да уж лучше и не пытайся. Придурок старый.

– Мать твою, – отвечает Джон.

Я выхватываю из держателя “клинекс” и вытираю руку.

– И твою мать тоже.

С десяток миль мы молчим. Потом Джон оборачивается ко мне с улыбкой:

– Привет, детка! – И кладет руку мне на колено.

Это короткое приветствие всегда было у нас в ходу, скоропись, заменявшая “Я рад, что ты со мной”, “Ты мне дорога” и так далее. Только я не готова принять это, что бы Джон ни подразумевал на сей раз. Я отодвигаю колено из-под его руки.

– Иди к черту.

– Чего ты?

– Я все еще сержусь. – Я скрещиваю руки на груди. – Ты чуть не уехал без меня.

– Как это?

Господи, ненавижу, когда он такое проделывает. Мы ссоримся, орем друг на друга – а пять минут спустя он уже все забыл и весь такой сладко-нежный. Что делать с человеком, который забывает сердиться? Как с этим бороться? Никак. Просто заткнуться, потому что от этого с ума, того гляди, сойдешь.

– Ты пытался уехать без меня, тупица.

Знать, как было бы правильно поступить, и так и поступить, – похоже, разные вещи.

– Ты свихнулась! Пошла к черту!

Я чувствую себя лучше. Теперь мы оба разозлились, и так и должно быть. Снова на минуту повисает молчание, а потом Джон оборачивается ко мне:

– Привет, детка.

– Привет, Джон, – вздыхаю я.

Первой перемены в поведении Джона заметила внучка. Примерно четыре года назад, приехав к нам на Рождество, она застала Джона на первом этаже, в бывшей игровой, где мы храним сувениры от всех наших путешествий, в том числе склеенную Джоном карту, на которой он разными цветами прокладывал маршруты. По словам Лидии, Джон бродил в растерянности по комнате, осматривал одну вещь за другой и бормотал себе под нос: “Тяжело будет со всем этим расстаться”.

Лидия подошла к нему и спросила:

– Дедушка, ты хорошо себя чувствуешь?

Он посмотрел на нее, сказала Лидия, так, словно не был вполне уверен, кто перед ним. Когда она повторила свой вопрос, он просто кивнул в ответ.

Тогда она спросила:

– А куда же ты собрался, дедуля? Почему говоришь, что надо расстаться со всем этим?

Он ответил односложно:

– Никуда. Я никуда не еду.

Лидия проводила его наверх, и под конец этого пути Джон выглядел уже нормально, как всегда, но все же она разыскала меня и рассказала о случившемся.

Я попыталась расспросить Джона, и он все отрицал. Он был уверен, что и на первом этаже не бывал, но я своими глазами видела, как он возвращался по лестнице. После этого пару месяцев ничего больше не происходило, и мне удалось выбросить эту историю из головы.

А потом мы поехали во Флориду. Мы направлялись в Киссимми, к друзьям, которые купили там квартиру. Всю дорогу Джон страдал несварением, головокружением и одышкой. Он твердил, что с ним все в порядке, но я не верила. На второй день пути (мы хотели добраться за два дня – как всегда, слишком спешили) он съехал на обочину, посидел, пыхтя, а потом открыл дверцу и его вырвало.

– Джон, что с тобой? – Тут-то я по-настоящему напугалась.

– Не знаю я, не знаю! – Он кашлял и задыхался. – Элла, я не могу дышать.

Я решила, что у него развивается инфаркт, но Джон не прижимал руку к груди, не жаловался на боль в левом плече, ничего в таком роде.

Он прикрыл ладонями рот. Дыхание стало поверхностным, глаза налились слезами, голос дрожал.

– Наверное, я не смогу дальше вести фургон, Элла. Голова так и плывет. Мне страшно.

Это был единственный раз, когда Джон признался, что ему страшно.

Вскоре за нами остановился другой трейлер. Владелец, лет пятидесяти с небольшим, подошел к моему окошку и спросил, все ли у нас в порядке. (Владельцы трейлеров проявляют такого рода солидарность.)

– Мне кажется, у моего мужа сердечный приступ, – вот и все, что я сумела ответить.

Мужчина посмотрел на Джона и увидел, что тому совсем плохо.

– Вы сами за руль сесть сможете? – спросил он меня.

– Я уже лет тридцать не вожу автомобиль, не то что эту громадину, – сказала я.

– Окей.

Он сбегал к своему трейлеру и вернулся к нашему.

– Я довезу вас до ближайшего города, а моя жена поедет следом.

Так мы попали в захолустную больничку на “ручке” сковородки-Флориды. (Замечу в скобках: если можете избежать госпитализации во Флориде, упирайтесь руками и ногами. Этому штату следует зваться не “солнечным”, как провозглашает его девиз, а “землей ненужных операций”.) Какой-то засаленный шарлатан принял Джона, уложил на койку, осмотрел и заявил, что в ближайшие десять минут ему предстоит операция на открытом сердце.

– Чушь собачья! – сказал Джон, благо ему полегчало. – Ни за что.

Они попытались надавить на меня:

– Это ради его блага. Ваш муж может в любой момент нас покинуть.

Они меня до смерти напугали. Я сказала, что должна позвонить детям. Синди ответила слово в слово с Джоном. Кевин вызвался приехать на следующий день. Я сказала докторам, что ни о какой операции пока речи не идет. По крайней мере, не сию минуту.

На следующий день приехал Кевин. Джон к тому времени вполне оклемался и объявил, что готов ехать дальше.

– Я отгоню трейлер обратно в Детройт, – заявил Кевин так уверенно, как в жизни при нас не разговаривал. – А вы оба полетите домой на самолете.

Мы ныли и выли, мы оба терпеть не можем летать. Но в итоге пришлось уступить. Впервые мы осознали, что власть уходит из рук, что уже не мы отвечаем за детей, а дети за нас. Ощущение не из приятных, смею вас заверить. И когда три дня спустя “Искатель приключений” зарулил на нашу подъездную дорожку, я почувствовала себя провинившейся девчонкой, наказанной домашним арестом.

Местный врач, выслушав наш отчет, пришел к выводу, что у Джона случилась паническая атака, как это называется обычно. Паническая атака. Можете себе вообразить?

Джон расхохотался, услышав диагноз. Лично я представить себе не могла, чтобы кто-то в нашем поколении впал в панику. Тревожность – удел наших детей и внуков, но не поколения, выросшего в пору Депрессии и сражавшегося на войне. Какая еще паника, если все силы идут на то, чтобы набить брюхо и не остаться без головы?

Но теперь я понимаю: доктор угадал. Видимо, в тот момент Джон начал подозревать, что с ним происходит неладное. Мы с ним оба на самом деле были склонны тревожиться, я чаще выражала свои тревоги вслух, но Джон, как настоящий мужчина, держал все в себе. И мне представляется, что он с ужасной ясностью осознал: он действительно кончит, как его мать. Кто знает, что послужило спусковым механизмом? Но я представляю себе, как эта мысль вновь и вновь мелькала в его мозгу, пока мы продвигались по дороге во Флориду. Вполне достаточно, чтобы у человека перехватило дыхание и его стошнило у обочины. И с этого, как говорится, начались дурные времена.

Мы обедаем в маленьком кафе-барбекю под названием “Отстой” в Клэрморе. Настроение у обоих получше, в этом смысле на сэндвичи со свиным шашлыком можно положиться. Джон весь перемазался, оранжево-красные пятна соуса и свиной жир повсюду, на пальцах и на лице. Наверное, и я выгляжу не лучше.

В этой поездке мы будем есть все, что захотим. Учтите: если достигнете определенного возраста, непременно найдутся люди, которые станут вам указывать, что можно есть, а чего нельзя. Мы начинаем жизнь с молока и манки, и они бы рады так же проводить нас из жизни (только без молока, в нем холестерин, знаете ли). Это я сейчас так рассуждаю, хотя знаю, что даже с прихваченным в дорогу “Пепсидом” мы поплатимся за эти сэндвичи-барбекю и наши желудки будут гореть в аду.

– Смотрю, вы, парочка, от души наслаждаетесь, – картавит вдруг возникшая у нашего столика немолодая рыжая официантка в слишком короткой юбке.

Я улыбаюсь, вытираю соус с лица Джона, потом со своего лица.

– Еще чайку, дорогуша? – спрашивает она, уже наливая в чашку. Голос низкий и хриплый.

За всю жизнь я не слышала столько раз “дорогуша” и прочих ласковых обращений, как за эту поездку. Если вы уже пережили потрясение среднего возраста, превратившись в “мэм” или “сэра”, то, доложу вам, это пустяк по сравнению с превращением в “дорогушу”.

– Нет, спасибо, – улыбаюсь я в ответ. Смысла в вопросе и ответе никакого, она уже налила чашку до краев. – Мои задние зубы и так уже всплыли.

– Хе-хе.

Обычно я себе не позволяю ничего в таком роде, но в последнее время мне как-то все равно.

Официантка оставляет чек. Я нащупываю зажатую внизу между ног сумочку – подальше от карманников и воров, охотящихся за сумочками, и всех прочих. Выдаю Джону деньги и отпускаю его расплатиться, а сама отправляюсь в туалет. Сидя на унитазе, поднимаю глаза и вижу надпись аккуратным почерком на двери кабинки:

Любовь навеки

Чарли

Кому, черт побери, пришло в голову написать подобное в женском туалете? Мир с каждым днем делается все более странным. Руки я мою второпях, опасаясь, как бы Джон не попытался снова сбежать, но, выйдя из туалета, обнаруживаю мужа довольнехоньким: грызет шоколадный батончик и болтает с рыжей, будто на встрече одноклассников.

– Мы возвращаемся домой в Мичиган, – говорит он ей.

– Никогда не бывала в Мичигане. Хорошо там?

– Замечательно, – отвечает Джон. – За день-два доедем.

Я не стала его поправлять. Когда я подхожу, Джон протягивает руку мне навстречу. Ради этого стоит выходить замуж.

В Клэрмоне проезжаем мимо памятника Уиллу Роджерсу[6]. Я к этому типу отношусь скептически. Шарлатан, я так считаю. Любой, кто утверждает, что в жизни не встретил человека, который ему бы не понравился, попросту не приложил достаточно усилий к поискам.

Опускаю окно до отказа и высовываю руку. Ветер пытается затолкнуть мою руку внутрь, но я развожу пальцы и выставляю перпендикулярно ветру ладонь, потом опускаю ее горизонтально, потом складываю чашечкой, словно плыву. Повожу рукой вверх-вниз, гребя против течения. Есть в этом жесте странная свобода. Инфантильно, согласна, но приятно побыть дурочкой. Так мало осталось возможностей для дурачеств на последнем отрезке жизни, а ведь именно сейчас больше всего нуждаешься в легкости. Я складываю чашечкой ладонь, продолжаю плыть против ветра, и, к моему удивлению, вскоре появляется и вода, большой бассейн с фонтаном в бахроме камышей. А в самой середке – огромный голубой кит. Яркий, как небо, пасть разинута в улыбке, визжащие дети ныряют с его бетонной спины в воду. Я протягиваю руку вперед – и вот я тоже плаваю среди китов.

Порой, когда вовсе этого не ждешь, твоя жизнь сливается с сериалом “Нешнл джиогрэфик”.

Перед Талсой я велю Джону свернуть на объездной рукав автострады 44. На 66-е мы возвращаемся около Сапалпы. Внезапно я почувствовала довольно сильный дискомфорт. Мне бы принять маленькую голубую таблетку, но не хочется делать это, пока мы не обустроимся на ночь.

– Джон, – говорю я, стараясь, чтобы голос не звучал слишком слабо, – я устала. Наверное, пора подыскать стоянку до завтра.

– Который час?

Часы в трейлере давным-давно сломаны. Мои наручные показывают всего 15.05, но я не собираюсь спорить с Джоном о том, достаточно ли мы сегодня проехали.

– Начало шестого, – лгу я мужу. – Будем высматривать подходящее место.

Я лезу в сумочку за голубой таблеткой, пытаюсь разломить таблетку пополам, однако не получается. И хотя считаю это неразумным, но глотаю таблетку целиком и запиваю рутбиром “Фейго”.

Минут через десять становится получше, зато наваливается дремота. Впереди появляется реклама заправки в городе Чендлер. Мне припоминается что-то из путеводителя насчет неплохого места для ночевки там. Как только мы въезжаем в город, замечаю вывеску мотеля “Линкольн”.

– Джон, сверни сюда. Сегодня мне хочется поспать в настоящей кровати.

Джон делает, как велено, счастлива доложить вам. Мы подъезжаем и останавливаемся возле главного здания. Даже в моем паршивом состоянии я вижу, что местечко и впрямь премилое, старинная гостиница для автомобилистов, еще тридцатых годов. К счастью, и свободный домик находится.

Когда мы проезжаем позади главного здания к своему бунгало, я говорю:

– Джон, смотри, сколько старых машин.

– Ты подумай! – слегка присвистывает он.

Я указываю на серо-зеленую машину, тупорылую, с фарами-луковицами.

– Джон, там “студебекер” 1950 года. Помнишь? У нас такой был, когда мы поженились. На нем ты учил меня водить.

– Черт подери! – откликается он. – Хорошая была машина.

– Господи, как ты однажды орал на меня. Я на тебя тогда очень обиделась.

– Ты отвратительно водила машину, – качает головой Джон.

Я бы рада заткнуть ему рот, но, вынуждена признать, он прав. Водила я ужасно. Так и не научилась толком. Всегда боялась включить слишком большую скорость. Ненавидела автострады, левые повороты и параллельную парковку. На меня то и дело кто-нибудь орал – либо Джон, либо водители других автомобилей. Но в Детройте почти невозможно жить без машины. Зато как только дети подросли, я предоставила им возить меня повсюду. А уж с тех пор как Кевин получил права, больше за руль не садилась.

– Старый “империал”. Красавец, – говорит Джон, заприметив кичевый лиловый корабль с великанскими плавниками и окольцованными фарами, более похожими на бойницы.

Да, мы действительно из города автомобилей. Паркуемся рядом с ярко-красным “фордом-пинто”, на номере которого вместо цифр надпись:

НАФИГИДИ

Домик маленький, но чистый, удобный. Мне хочется одного – поскорее в постель, но сначала надо убедиться, что и Джон прилег.

– Давай немного поспим, Джон. Вещи потом занесем.

– Я не устал.

– А я устала. – Я включаю телевизор, чтобы его отвлечь.

Мы все еще смотрим повторные показы старых серий “МЭШ”, и Джон моментально погружается в привычное зрелище. Клянусь, он каждую серию видел раз сто, но по-прежнему радуется им. Я думаю, вот почему ему так это нравится: сериал и знакомый, и в то же время каждый раз все для него ново. Я запираю дверь и опускаюсь на слишком мягкую кровать. Устала до смерти.

Когда я просыпаюсь, Джона рядом не нет. Всего 17.25, не так уж долго я спала. Только бы он никуда не убрел далеко! Спускаю ноги с края кровати, поднимаюсь, опираясь и на трость, и на тумбочку у кровати. На ногах я отчего-то чувствую себя легче, как будто в этой позе тело считает себя здоровым. Открываю дверь домика и, к моему облегчению, застаю Джона в шезлонге: просто сидит и смотрит в пространство. На столике перед ним наш проектор.

– Джон.

– Я установил проектор.

– Молодец, но пока еще слишком светло, чтобы смотреть слайды.

– Это я вижу, Элла. – Он все еще помнит, что такое сарказм.

– Ну хорошо. Немного погодя повесим простыню. А пока давай сделаем сэндвичи. Есть ветчина и вареная колбаса. Что выбираешь?

– Колбасу.

Могла бы и не спрашивать. Тридцать пять лет, уходя на работу, Джон брал с собой бутерброды с вареной колбасой. Колбаса, кусочек американского сыра и капелька горчицы. Сэндвич резать поперек, а не по диагонали. Я хоть с закрытыми глазами сделаю ему бутерброд.

Мы возвращаемся к трейлеру. Проектор оставляем где стоял, нет сил таскать его туда-сюда. Я готовлю сэндвичи, достаю чипсы и рутбир. Дискомфорт улегся, и я решаю смешать себе традиционный коктейль. Достаю спиртное, выкапываю пару рассыхающихся кубиков сахара, добавляю дольку апельсина на шпажке и вишенку – традиционный так традиционный. Джону просто сок. Солнце заходит, и его разум тоже постепенно меркнет.

– Мы дома? – спрашивает Джон, когда мы устраиваемся на пластмассовых стульях перед дверью.

– Нет, дорогой. Мы пока не домой едем. Мы путешествуем.

– А!

Я знаю, ему нелегко. Всего два якоря осталось у Джона в жизни – наш дом и я, и один якорь, дом, я отняла у него. Но никто – ни врачи, ни наши дети, ни конгрессмен, возьмись он самолично меня уговаривать – не убедит меня, что эта поездка – дурная идея. Черт, других идей у нас и вовсе нет.

Сначала – густой лес. Небо и земля сплошь усыпаны сверкающим золотом, алыми и оранжевыми пятнами, всполохами красок. Словно осень просочилась и напитала пленку. Потом, когда присмотришься, среди пылающих деревьев начинаешь различать кое-что еще – очертания трейлера. А рядом с ним второй такой же, наших друзей Джима и Доун Джиллет. Трейлеры стоят вплотную друг к другу, их широкие навесы почти соприкасаются. Мы специально так делали, создавая внутренний двор, где ставили переносной стол, садились поиграть в карты. Иногда, если шел дождь, Джим и Джон перебрасывали с одного трейлера на другой лист брезента, и мы могли спокойно ходить между ними.

Следующий слайд: они вдвоем за столом, играют в пинокль. Джим курит трубку, очки в проволочной оправе поднял на лоб, хмурится, глядя на свои карты. Доун – каштановые волосы стянуты лиловым платком – улыбается ему. Внизу кадра – веснушчатая ладонь Джона, растопыренная на хлопчатобумажной скатерти.

– Это Джим! – говорит Джон с таким энтузиазмом, какого я за всю поездку еще не видывала.

– И Доун, – добавляю я.

– Старина Джи-Джи.

На миг Джон становится самим собой. Джи-Джи – так он прозвал Джима. Они много лет работали вместе в “Дж. М”, так мы и подружились семьями.

– Слушай, а как Джим поживает? Давненько его не видел.

Со вздохом я оборачиваюсь к Джону:

– Дорогой, Джим восемь лет назад умер.

– Да что ты? Джим умер?

– Да, милый. Ты разве не помнишь? Мы были на похоронах.

Далеко не впервые такой разговор. Джон забывает все, чего не хочет помнить.

– Ах ты ж черт. А Доун еще?..

– К сожалению, она умерла за год до него.

– О боже! – Он зажимает рот рукой. Видя, как он сокрушен, я жалею, что выбрала именно этот набор слайдов. И не следовало говорить ему правду, но как же я устала ему лгать. Всякий раз надеюсь, что хоть часть информации удержится в его мозгах. Но не удерживается.

Щелкаю пультом. На экране мы с Доун идем по дороге, обе несем роскошные букеты из ярких листьев. Я отчетливо помню, как мы пристроили их в картонном пакете из-под молока на общем нашем столике.

Вот он на следующем слайде – букет листьев на столе, и я осознаю, в чем главная беда с фотографиями: спустя какое-то время уже не разберешь, реальное это воспоминание или воспоминание о фото. Или, быть может, ты и помнишь-то этот момент лишь благодаря фотографии (нет, в такое я отказываюсь верить).

Я снова щелкаю пультом. Видимо, Джон установил на камере таймер, поскольку здесь мы все вместе вокруг костра. Лица расплылись из-за слишком долгой выдержки, зато огонь горит ярко, резко. Этот слайд разбередил что-то во мне, особенно потому, что ни Джима, ни Доун уже нет, и я вытаскиваю из проектора весь ящичек целиком. Режущая глаза белизна отражается от простыни, висящей на стене трейлера, но я не выключаю подсветку, без нее следующий ящичек со слайдами не впихнешь.

– Черт, как ярко, – ворчит Джон.

Я пытаюсь засунуть другой ящичек, но он никак не становится.

– Минуточку, – извиняюсь я.

Раньше с проектором управлялся Джон, но теперь предоставил это мне. Сначала он смотрит, как я вожусь с аппаратом, потом подходит к столу, подталкивает ящичек, и тот, клацнув, встает на место. Джон ухмыляется.

– Нечего так собой гордиться, – осаживаю его я. Порой мне кажется, его болезнь по большей части – лень.

Первый слайд из нового ящичка проецируется на простыню, а вокруг я слышу какие-то приглушенные звуки. Оборачиваюсь – мы привлекли целую толпу, вон, собрались под ближайшим фонарем, метрах в шести от нас. Господи, хулиганы! Но потом понимаю, что ребята вовсе не похожи на нынешних громил, которые в мешковатых штанах и шапках с помпонами, а лица – каменные. Эти же парни больше смахивают на тех, кого мы когда-то считали “малолетними правонарушителями”, – плотно облегающие белые футболки, в подвернутом рукаве спрятана пачка сигарет, штаны закатаны, торчат напоказ мотоциклетные бутсы. Волосы густо смазаны и уложены в тщательно сформованный каскад или утиную гузку. Две девушки – одна в джинсах, синей обтягивающей рубашке для боулинга и грубых черных башмаках, другая в длинной войлочной юбке и туфлях “Мэри Джейн”, помада “Лед и пламень”, иссиня-черная стрижка с челкой.

Все они сплошь покрыты татуировками – на руках и ногах пылает огонь, окружая сердца, обнаженных дам и черепа. Теперь, присмотревшись внимательнее, я понимаю, что они вовсе не малолетки, им уже хорошо за тридцать, и в пятне света от фонаря они выглядят как ходячая, намалеванная чернилами реклама. Быстро соображаю, что никакой угрозы нам от них нет. Поймав на себе мой взгляд, двое из группы робко машут рукой и улыбаются. Их явно привлекло наше слайд-шоу, значит, не так уж плохи эти ребята.

Теперь на экране кадр из поездки в Монреаль на международную выставку 1967 года, тоже вместе с Джиллетами. За спиной у нас проступил Геодезический купол, и вся компания заохала и заахала, наслаждается вовсю. Я переключаю на следующий слайд. Один из экспонатов, я уж забыла, какой именно, Джон сделал этот снимок главным образом ради молодой женщины на первом плане, в мини-юбке. Она остановилась что-то поправить, и тут Джон ее щелкнул. Этот стиль только что вошел в моду и вызывал немалое возбуждение. Мужчины, само собой, были счастливы. Джон и Джим себе чуть шейные позвонки не свернули в ту поездку, оглядываясь на мелькавшие вокруг коротенькие юбчонки. Доун и мне со многим пришлось мириться в ту неделю.

С галерки за моей спиной слышатся восторженные клики и присвист – парни увидели канадскую девицу. Ничего-то, как я и думала, не меняется. Одна из девушек замечает: “Крутая юбка”. Я оборачиваюсь и улыбаюсь всей компании.

Один из парней кричит мне:

– Это вы, мэм?

– Если бы, – отвечаю я.

Другой парень отваживается сделать шаг вперед. Одет он так же, как все остальные, однако сверху еще и куртка, и хотя всего это лишь засаленная ветровка работника заправочной станции, на мой взгляд, здравого смысла у парня побольше, чем у остальных, – уже основательно похолодало. Незнакомец направляется к нам. Джон поднимается. Я оглядываюсь на Джона и качаю головой, желая его остановить.

– Все в порядке, Джон, – говорю я.

– Добрый вечер, мэм. Вы не против, если мы тоже посмотрим слайды?

Парень очень вежлив. Мне все равно, как человек выглядит, если манеры у него неплохие.

– Вовсе нет, – отвечаю я. – Смотрите, если интересно. Я Элла, а это мой муж Джон.

– Здравствуйте, сэр, – говорит он Джону и подходит пожать ему руку. Джон улыбается. – Мы в автопробеге участвуем, так и попали в этот городок.

– Звучит увлекательно, – говорю я.

– Ага, мы едем по старому шоссе 66.

Услышав это, я расцветаю:

– Прекрасно. И мы тоже.

У него даже глаза округляются от удивления.

– Вот как? Круто. – Обернувшись к товарищам, он кричит: – Они тоже гонят по шестьдесят шестому.

Те смеются, кивают одобрительно. Теперь я вижу, что моя затея не была уж вовсе безумной.

Понемногу вся компания смещается к нам. Они жмутся, словно не желая вызвать у нас опасения. Не стану отрицать, если бы я не разглядела их заранее, могла и напугаться.

– Я Большой Эд, – представляется первый.

Я киваю:

– Да, я прочла заплатку над вашим карманом, там так и сказано: “Большой Эд”.

Он ухмыляется, дерзко и все же мило.

– Полезная штука, да? – Затем Большой Эд указывает на девушку с иссиня-черными волосами: – Это моя жена Мисси.

И поочередно представляет мне прочих молодых людей мужского и женского пола с именами вроде “Гейдж”, “Голландец”, “Бетти” и “Шарлотта”.

Я говорю им всем “привет”.

– Присаживайтесь рядом, если хотите.

Большой Эд оглядывает своих приятелей, задирает брови на лоб:

– Взаправду? Если вы не против, это здорово.

Большинство плюхается где стоит, прямо на землю. Большой Эд тоже хочет пристроиться, но спохватывается:

– Давайте всем пиво принесу? Это прямо за углом, за минуту обернусь.

– Валяй, Большой Эд, – говорю я.

– Присоединитесь? – уточняет он, поднося воображаемую банку к губам.

– Неплохо бы.

Итак, Большой Эд разворачивается и мчится по дороге. Мы все молчим в ожидании, и действительно через минуту его башмаки снова грохочут по асфальту. Вот уже он несется к нам с двумя упаковками по шесть банок “Пабст Блю Риббон”. Одну упаковку роняет перед сидящими на земле товарищами, из второй вытаскивает банку для меня и банку для Джона.

После чего разыгрывает целую сцену: оттирает крышечку рукавом и дергает за колечко таким жестом, словно хвастается зажигалкой “Зиппо”.

– Мадам! – Он протягивает мне пиво. – Сэр! – Вручает Джону. Забавный малый, что есть, то есть. Поднимает свою банку, словно салютует нам. – За наше здоровье. Спасибо, что позвали нас.

– И вам спасибо, – отвечаю я.

Мы все отхлебываем первый глоток.

Молодежи нравятся слайды. Мы приканчиваем обе упаковки пива, досматриваем все слайды с выставки 1967-го, я понемногу рассказываю о каждом экспонате. Вот там – японский павильон, обратите внимание на прекрасные изделия; а это американская часть выставки, видите, какой размах? И еще мини-юбки, под свист парней.

– Похоже, Джон с них глаз не сводил, – замечает Голландец. Мы все хохочем. Я развлекаюсь от души. Чем-то напоминает былые времена, хотя за всю жизнь не доводилось мне смотреть слайды во дворе мотеля вместе с татуированной молодежью.

Очередной слайд – мы вчетвером у входа на выставку. Стоим, улыбаясь, перед бесконечным рядом флагов всех стран мира. Я пускаюсь рассказывать ребятам о Джиме и Доун, как мы приятельствовали и сколько у нас было поездок.

– Мы с ними много путешествовали, – говорю я. – Мы все это любили.

– Славно, – отвечает Большой Эд. – Приятно бывать там и сям с друзьями.

Он оборачивается к жене и товарищам, снова поднимает банку пива, будто произнес тост. Они отвечают тем же, выпивают. Эд обращается ко мне:

– Слушайте, а эти ваши друзья, они все еще… того…

Он осекся. И вся компания вдруг затихает.

Я оставляю без ответа недоговоренный вопрос и просто переключаю слайд. Джим, один, в отделе “Дженерал моторс”, рядом с футуристическим седаном. И тут, разумеется, задает свой вопрос Джон:

– Это же старина Джи-Джи! Как он, Элла? Сто лет его не видел.

Я смотрю на мужа.

– У него все отлично, Джон. Просто прекрасно.

Участники автопробега расплываются в улыбке. И я тоже.

Не знаю, пиво тому причиной или что другое, но в ту ночь мы с Джоном спим как убитые. Никаких пробуждений и блужданий, никто не принимается спозаранку обрезать пакет с хлебом или зачищать электроды (Джон), никто не лежит в четыре часа с широко раскрытыми от ужаса глазами и не рыдает в три ручья (я). Хорошая ночь. Мы оба просыпаемся бодрые, обновленные.

Джон поворачивается ко мне. Открывает глаза. Добрый старый Джон.

– Привет, милая.

Да, это он.

– Доброе утро, Джон. Ты как?

– Отлично себя чувствую, – отвечает он, зевая.

Я касаюсь рукой его щеки. Хотя с годами лицо Джона истончилось и челюсть опустилась, оно сохранило силу и угловатость, которые всегда так привлекали меня.

– Похмелья нет? – улыбаюсь я.

Он не понимает, о чем я. Да я и не всерьез. Мы едва осилили три банки пива на двоих.

– Нет, у меня нет похмелья. Хочешь позавтракать? – спрашивает он.

Я не шевелю той рукой. Не хочу спугнуть Джона.

– Нет, давай просто полежим еще немного, ты не против?

– Ты говорила с детьми?

Джон часто спрашивает о детях, когда он в таком ясном состоянии, – спрашивает так, словно отлучался куда-то, впрочем, так оно, полагаю, и есть.

– Да, – отвечаю я. – У них все хорошо. Кевина только что повысили.

Это не совсем правда. Навалили новых обязанностей, и должность его называется теперь пышнее, однако денег не прибавили.

– Рад за него.

– Синди ходит на курсы для взрослых. Учится плести корзины. У нее талант.

– Замечательно, – говорит Джон, поглаживая мою руку – ту, что так и лежит на его щеке.

– Джон, ты меня любишь?

Он щурится, всматриваясь в мое лицо.

– Что за странный вопрос? Конечно же, я тебя люблю.

Он придвигается ближе и целует меня. Я чувствую его запах. Не слишком приятный, но все еще знакомый запах моего мужа.

– Я знаю, – говорю я. – Просто хотела услышать это от тебя. Ты не так-то часто мне это говоришь.

– Я забываю, Элла.

“Я забываю, Элла”. Да, это меня больше всего страшит.

– Я знаю, Джон, – повторяю я. Кладу и вторую ладонь ему на лицо. Целую мужа, прижимаю его к себе и больше ничего не говорю. Проходят минуты. Я вижу, как его глаза вновь заволакивает сумрак.

Пора вставать.

Нам пришлось ехать по федеральной автостраде, забитой грузовиками, которые с ревом летят мимо на предельной скорости. Их раздражение ощутимо физически. Слишком медленно плетемся, на их вкус. Один водитель, толстяк в камуфляжной шляпе, проезжая мимо нас, кривится и показывает мне средний палец. Я изображаю пальцами пистолет и стреляю в него на манер Чарльза Бронсона.

Жирдяй таращится на меня как на сумасшедшую. Врезает по газам и мчится прочь как ошпаренный.

Мы возвращаемся на шестьдесят шестое. В Аркадии проезжаем мимо известного круглого амбара, но городок с виду такой мрачный и обносившийся, что останавливаться не хочется. Едем себе дальше медленно, но верно до самого Эдмонда, небольшого университетского городка. Там мы вновь выбираемся на федеральное шоссе 44 и по нему объезжаем стороной Оклахому (город). На хайвее грузовики совсем распоясались. Один чуть нас не подрезал. Джону пришлось ударить по тормозам, у меня сердце метнулось в горло, когда вес нашего трейлера на миг сместился вперед.

Но все обошлось. Мы едем дальше. Минуем вывеску перед “Советом рыцарей Колумба”:

СЧАСТЛИВОЙ ГОДОВЩИНЫ.

ДЭВИ И ПАНКИН 23 ГОДА

Молодцы, бормочу я.

В Бетани, вернувшись на шестьдесят шестое, мы пересекаем озеро Оверхолсер по старому стальному мосту, и Джон вдруг останавливает трейлер.

– Что случилось? – спрашиваю я.

Джон глядит на меня так, словно это я выжила из ума.

– Писать хочу.

– А.

Он глушит мотор и скрывается в кустах. Две минуты спустя возвращается за руль. Я хватаю бутылочку антисептического геля для рук:

– Подставляй ладошки.

Джон заводит машину.

– Джон. После того как писал, нужно помыть руки.

– Отвяжись, Элла. Не проедай мне плешь.

Я брызгаю ему на тыльную сторону ладони, просто назло. Он вытирает руки о штаны, включает передачу, и мы трогаемся с места. Вижу, снова в нем закипает злоба. Мы еще немного проехали, и я чувствую, что проголодалась.

– Давай остановимся и перекусим, Джон.

– Я не хочу есть.

– А я хочу.

Теперь у меня редко пробуждается аппетит, и я стараюсь такими моментами пользоваться. Впервые за сорок с лишним лет я начала терять вес. Разумеется, я по-прежнему вынуждена покупать одежду у Омара – изготовителя палаток, но в последнее время он расходует на метр, а то и на два меньше. Обидно, что пришлось заболеть, чтобы похудеть. Вот вам новомодная диета. Предвижу, она распространится, так что вскоре я прочту в “Энквайрере”: “Звезды Голливуда полюбили новую раковую диету!”

После Эль-Рино появляется старинное, 1932 года, ответвление шестьдесят шестого, мы могли бы свернуть на него, но я велю Джону оставаться на шоссе 44. И вскоре жалею об этом. Я высматриваю на обочине рекламные щиты ресторанов и впервые не вижу ни одного. К фантомному голоду добавляются мурашки и дискомфорт. Может быть, мне просто не терпится попасть в Диснейленд. Насколько себя помню, как только я понимала, что мне что-то предстоит, хорошее ли, плохое, у меня всегда недоставало терпения ждать. Но ведь бывает и так, что торопиться бессмысленно.

– Вон, смотри, “Кони-Айлендс”. Остановимся здесь. – Джон первым замечает вывеску на дороге.

Вообще-то я надеялась на еще одну порцию оклахомского барбекю, но рада любой хорошей еде. В Детройте “Кони-Айлендс” на каждом шагу. Джон их всегда любил. Когда работал в центре, частенько заскакивал в “Кони-Айлендс” на Лафайет за двумя хот-догами с полным набором добавок, а потом уж возвращался к ужину. И я прекрасно об этом догадывалась, потому что у него изо рта пахло луком. Но стоит покинуть окрестности Детройта, и “Кони” уже нигде не встретишь, вот я и удивилась. Хотя еще удивительнее, полагаю, что и в Мичигане, и в Оклахоме фастфуд с хот-догами назван в честь полуострова в Нью-Йорке.

Мы принимаем “Пепсид” и устремляемся в эту маленькую забегаловку. Снаружи ничего особенного, да и внутри не лучше: облупленная побелка на стенах, ободранные диванчики обиты дерматином, поцарапанные пластиковые столы. Мы входим, и завсегдатаи оборачиваются. Кривятся, словно спрашивают: “Что эти чужаки пенсы делают в нашей любимой кафешке?” Я бы даже встревожилась, не будь они все такими же дряхлыми, как мы.

Должна сказать, хот-доги в Оки выглядят на редкость привлекательно. Как раз когда мы усаживаемся, мимо проносят тарелку с парочкой сосисок. Чили вроде бы похоже на детройтское, но сверху еще и желтая квашеная капустка. Мы заказываем молчаливому здоровяку официанту в грязном фартуке по паре хот-догов каждому, картошку фри и “Доктор Пеппер” (похоже, тут все пьют именно это). Трех минут не проходит, а он уже молча хлопает нам на стол тарелки.

Рада вам доложить, что “Оки Кони” оказались и на вкус так же хороши, как на вид. Пока мы наслаждаемся ими, чернокожий старикан, по меньшей мере восьмидесяти с лишком лет, в красно-полосатой спортивной рубашке, застегнутой под горло, подходит вплотную и с минуту наблюдает, как мы едим. Мы с Джоном переглядываемся, не очень понимая, как себя вести. Я улыбаюсь незваному гостю и продолжаю жевать.

– Вкуснятина, а? – говорит он наконец, причмокивая вставной верхней челюстью.

Не так-то просто разобрать его протяжный, да еще и искаженный инсультом говор, но я догадываюсь, о чем речь. Мы с Джоном оба утвердительно киваем. Рты набиты битком.

– Откуда вы?

Я глотаю кусок, вытираю губы, Джон продолжает угощаться.

– Детройт, Мичиган, – говорю я, помявшись. Никакого смысла выражаться точнее: “Мэдисон-Хайтс, Мичиган”. Никто про это место не слышал.

– Давно там живете?

– Всю жизнь.

Он поглаживает свою пепельную щеку, обдумывая мой ответ. Невольно я замечаю, что левый глаз у него цвета сгущенного молока.

– У меня родичи в тех местах. И сам я там год прожил. Давненько.

Я опускаю руку с хот-догом.

– Вот как?

– Работал на заводе Пакарда. Красавец город.

Хотя Детройт, каким он его помнит, существовал, должно быть, лет шестьдесят назад, я снова улыбаюсь этому человеку, искренне растроганная.

– Вам понравился? Спасибо. Так приятно это слышать. Чаще скажешь “Мы из Детройта” – и все смотрят как на чокнутых. Его до сих пор называют Городом Убийц.

Он качает головой:

– Ну, люди склонны заблуждаться. Но кто бы что ни говорил, вы-то остались в Детройте. Понимаете, о чем я?

Я киваю:

– Конечно. Остаемся там, ведь это наш дом.

Он улыбается широко, выставляя напоказ розовый край десны. Обрадовался, что время преподало и нам, и ему один и тот же урок.

– Все так. Неважно, где именно вы живете, – если оно (он кладет руку себе на грудь) здесь, то здесь и дом. Порой сам не знаешь, что тебя держит, просто не можешь уехать. Это дом.

– Совершенно с вами согласна.

– Угу. – На миг он прикрывает глаза, наклоняет голову. – Мне пора. Счастливого вам дня.

– Спасибо, – повторяю я. – И вам всего наилучшего.

Он протягивает нам обоим по очереди руку и медленно шаркает к двери. Джон смотрит на меня, пожимает плечами и принимается за остававшийся на моей тарелке хот-дог.

Я так и не поняла, что сработало, но настроение у меня точно поднялось. В трейлере я замечаю, что больше не ощущаю дискомфорта. Меня перестало тошнить, колени уже не болят, и мой разум при мне. Джон даже музыку включает – Гарри Джеймса, славная бойкая мелодия сороковых. На миг я так счастлива, что чуть не плачу. Раньше-то мне многого не требовалось, чтобы порадоваться, но в последнее время стало несколько сложнее.

Я снова вспоминаю слова старика из “Кони-Айлендс”. Он прав. Мы из тех, кто остается. Остается в своем доме и выплачивает ипотеку, держится за одну и ту же работу. Отрабатывает тридцать лет, возвращается домой и остается там. Остается, когда уже иссякнут силы подстригать лужайку и канавы зарастут мелкими деревцами, когда соседские дети пугаются наших домов, словно там обитают призраки. Мы хотим быть там, где мы есть. И тогда вопрос: зачем же мы путешествуем?

Очевидно, ответ один: мы отправляемся в путь, чтобы научиться ценить свой дом.

Все равно, работаешь ты или смотришь за детьми и домом, определенного однообразия изо дня в день не избежать. И по мере старения жаждешь именно однообразия, не можешь обходиться без него. Детям это непонятно. Они-то все время хотят перемен, рвутся заменить новыми те самые вещи, которые вам так утешительно знакомы, – прекрасно обкатанный автомобиль или чайник, который дребезжит, закипая. И в то же время однообразие – ловушка. Это один из элементов сужающегося мира, туннельного зрения, присущего старости. Необычное нам трудно воспринимать как благо. А значит, порой мы не распознаем идеальный миг или не успеваем добраться туда, где с нами могло бы произойти что-то прекрасное. Или же прекрасное случается, а мы этого даже не понимаем.

Вот почему путешествовать необходимо.

Лет четырнадцать назад мы с Джоном отправились в кемпинг на озере Хиггинс. Джиллеты собирались к нам присоединиться, но в последний момент им пришлось остаться, и мы поехали вдвоем. Ничем не примечательные выходные. Я проснулась в воскресенье рано, уснуть снова не получилось. Может быть, что-то меня беспокоило (я могла бы рассказывать бесконечно обо всех случаях, когда меня что-то беспокоило и сколько времени я на это убила, ну да уж оставим это до следующего лирического отступления). Я сидела в складном кресле и попивала кофе, следя, как вверх от земли сочится золотистый свет, постепенно озаряя ветви вечнозеленых деревьев. Я слышала замирающие последние ноты из песни сверчка, приглушенный рокот автомобилей вдали на шоссе и как кто-то накачивал воду из колонки на другом конце кемпинга.

Наверное, вы ждете, что я поведаю, как увидела нечто чудесное, белого волка или еще какую редкость, которую мне бы ни за что не увидеть, если бы не поднялась так рано, однако ничего такого необычного не случилось. Я просто сидела перед трейлером, ощущая, что вот это, здесь и сейчас, и есть моя жизнь. Я – Элла Робина, жена Джона, мать Синди и Кевина, бабушка Лидии и Джозефа, проживающая в Мэдисон-Хайтс, штат Мичиган. Я думала, что в моей жизни не случилось ничего слишком ужасного или невероятно прекрасного, а все нормальные вещи были. Я прожила ничем не примечательную жизнь. Мне всего-то нужны были мой дом, любовь и благополучие близких, и ничего сверх того. Я понимала в тот час, что не было никакой особой причины мне родиться на Земле, но вот она я, вижу с восторгом красоту этого мира и счастлива быть здесь. Это и было мое идеальное мгновение.

В тот миг я познала свою жизнь. Скоро я познаю свою смерть. Как знать? И это, возможно, будет идеальное мгновение. Хотя я сомневаюсь.

– Думаю, мне пора вздремнуть, – сообщает Джон чуть погодя.

– Я налью тебе пепси, Джон, – отвечаю я, – и попробуем осилить еще несколько миль.

Здорово! Теперь я рассуждаю, как он. Но мы и правда мало проехали. Наверное, сто тридцать миль с утра. Мне бы хотелось к вечеру добраться до Техаса.

– Ладно.

Я тянусь к старому металлическому бару-холодильнику за капитанским креслом, чтобы достать Джону пепси. Кисловатый запах напоминает, что, выезжая из дома, я сунула туда маленький кусочек сыра “Пинконнинг”. Теперь он плавает в воде. Обтираю бутылку тряпкой, завалявшейся под сиденьем. Пепси теплая, но сойдет. Мы оба не любим ни слишком горячее, ни слишком холодное. Протягиваю Джону бутылку. Он зажимает ее между ног и пытается открыть. Трейлер мотается от одной обочины к другой.

Я выхватываю руль.

– Господи, Джон, погоди! Сейчас я ее открою. – Отпустив руль, сую руку между его ног.

– Эй, юная леди, аккуратнее – не за то хватаете.

Невольно я смеюсь. Хлопаю Джона по руке, отвинчиваю крышечку и протягиваю ему бутылку.

– Старый развратник, – говорю я, а он отпивает вволю и словно в ответ мне громко рыгает и ухмыляется до ушей. – Очень мило. Надеюсь, ты собой доволен.

Я отнимаю у него бутылку и делаю небольшой глоток. Газировка теплая, приторная, шибает в нос, но освежает пересохший рот и успокаивает желудок, который, естественно, уже бурчит после обильного ланча. Возвращаю Джону бутылку, и он снова долго тянет из нее.

И тут я замечаю в зеркале заднего вида, рядом с Джоном, промельк сигнальных огней.

– Джон!

– Что?

– По-моему, за нами гонится полиция.

Он косится в зеркало, хмурится. Трудно понять, раздосадован или же сбит с толку.

– Джон, я думаю, надо остановиться.

Джон снова смотрит в зеркало, потом на дорогу.

– Он не за нами.

– Боюсь, все-таки за нами, Джон. Остановись.

– Элла…

– Черт побери, Джон! Тормози.

– Сукин сын! – ворчит он, нехотя сворачивая на обочину. Полицейская машина приближается, не проезжает мимо. Горло сжимается от испуга: неужели дети объявили нас в розыск? Поглядывая со своего сиденья в зеркало Джона, я вижу, что полицейский направляется к нам.

– Джон, делай, как он тебе скажет.

Не дай бог, найдет на Джона дух противоречия как раз при полицейском. Я хочу добраться до Калифорнии.

– Права и регистрацию, будьте добры, – говорит полицейский. С виду ему лет тринадцать, на подбородке царапина – порезался при бритье. Небось, и бреется раз в месяц.

– У меня в бумажнике. Минутку, – говорю я. Полицейский внимательно смотрит на меня.

Плохо дело – бумажник лежит там же, где припрятан пистолет Джона. Я скалюсь, выставляя напоказ полицейскому вставные челюсти, и шарю в объемистой дорожной сумке в поисках бумажника, стараясь при этом не подцепить пистолет. Полицейский уже не смотрит на меня, перевел взгляд на Джона (преимущество старухи – никому в голову не придет, что ты перевозишь что-то незаконное). Наконец нахожу бумажник, вытаскиваю права и регистрацию, передаю полицейскому. Все это время Джон молчит. Тем лучше.

– Мистер Робина, я остановил вас, потому что заметил, как ваш трейлер несколько раз перестраивался с одной полосы на другую.

Я поднимаю повыше бутылку пепси:

– Это моя вина. Я дала Джону газировку, а он не смог открыть. Надо было мне сначала самой ее открыть.

Полицейский глядит на меня в упор:

– С вашего разрешения, мэм, я бы предпочел, чтобы мистер Робина сам ответил на вопрос.

Ох-ох-ох. Если Джон брякнет какую-нибудь глупость, мы оба угодим в каталажку. Или того хуже – нас вернут в Детройт.

– Я только пыталась объяснить…

– Прошу вас, мэм. Итак, мистер Робина, что тут произошло? – Сощурившись, он изучает Джона.

Глянул на полицейского, Джон кивает:

– Все так, сэр. Я пытался открыть эту штуку.

– Эту штуку? – Полицейский пристально смотрит на него.

Джон откашливается.

– Эту штуку. Эту… эту бутылку.

Повисает пугающе долгая пауза. Полицейский только что не рентгеном нас обоих просвечивает. Джон негромко рыгает, потом вздыхает. Я грозно гляжу на него. Полицейский уходит с правами и регистрацией. В воздухе висит лишь слабый запах его одеколона. В зеркало у пассажирского сиденья я вижу, как полицейский залезает в служебную машину.

– Сдурел, что ли? Нельзя рыгать при полицейском.

Джон презрительно скалится и снова рыгает.

Что происходит в служебной машине? Я извожу себя подозрением, что Кевин и Синди и впрямь могли объявить нас в розыск. Несколько месяцев назад оба решили – наверняка на одном из своих заседаний под девизом “Что нам делать с мамой и папой”, – что Джону больше не следует водить машину. Кевин даже попытался вывести из строя нашу старенькую “шевроле импалу”, но он нас недооценил. Джон поднял капот, я отыскала тот проводок, что Кевин выдрал, и мы быстренько починили свою лошадку. Даже если отпрыски давно вышли из подросткового возраста, родителям все еще приходится доказывать, что они вовсе не такие дураки, какими их считают. После этого Кевин и Синди на некоторое время заткнулись, но несколько недель назад снова подняли вопрос, постановив: “У отца пора отобрать права”. Тут-то мы и ударились в бега.

Джон снова включает двигатель и уже готов нажать на педаль газа, но я протягиваю руку, поворачиваю ключ и вытаскиваю из замка зажигания.

– С ума сошел? – шиплю я на мужа.

– Дай сюда чертовы ключи, – требует он.

– На что ты рассчитываешь? Удрать от него на нашем динозавре? Устроить гонку преследования, как в новостях показывают?

Джон смотрит на меня с такой ненавистью, что мое сердце разбивается вдребезги. Сейчас он врежет мне – после стольких совместных лет. И тогда мне придется его убить. Прежний Джон прекрасно знал, что я так и поступлю, но знает ли этот? Я сжимаю ключи в кулаке, готовая ко всему. И тут полицейский снова появляется в зеркале заднего вида.

– Цыц! Он возвращается! – предупреждаю я, следя за тем, как растет в зеркале одетая в форму фигура. Полицейский подходит к трейлеру сбоку.

– Мне показалось, вы хотели от меня удрать, – говорит он с улыбкой и вручает Джону права и регистрацию. – Все в порядке. Будьте осторожнее на дороге. Не покидайте свою полосу и не превышайте предписанный лимит скорости, договорились?

Я в очередной раз улыбаюсь полицейскому, изо всех сил изображая “милую старую леди”.

– Непременно. Огромное вам спасибо. Хорошего дня.

Я провожаю его глазами. Он садится в служебный автомобиль и уезжает. Меня бьет дрожь, все тело обмякло. Такое облегчение, что нас не объявили в розыск или что там делают в “Адам-12”[7].

– Где ключи? – Джон шарит по всем держателям стаканчиков и щелям на приборной доске. Долго будет ковыряться. Он забил весь фургон гаджетами. Какими-то магнитными штуками, компасами, дозаторами… Чудо, что мы сами-то поместились.

Я резко бросаю ключи ему на колени.

– Ой! – вскрикивает Джон, хватаясь за свой пах.

– Поехали, Барни Олдфилд![8]

Не успели тронуться – и снова останавливаемся. Я увидела вывеску музея шоссе 66 в Клинтоне и разрываюсь между двумя желаниями: поскорее добраться до Техаса – и осмотреть этот музей. Когда подъезжаем ближе, решаю, что стоит передохнуть после гонки с легавыми.

– Заглянем в музей, – предлагаю я Джону. Что-то он скажет? Не взъерепенится ли?

– А? Окей. С виду неплох.

Музей в самом деле выглядит неплохо. Современный, гладкий, множество стеклянных панелей посреди наскучившей равнины. В передней витрине – блестящий красный кабриолет.

Мы паркуемся, Джон помогает мне выйти из трейлера. Я прихватываю трость. Чувствую я себя не очень-то, но решаю не обращать внимания. Днем я не приняла таблетки, слишком занята была: то обжиралась хот-догами, то препиралась с представителем власти.

По пути мы проходим мимо памятника идиоту с лассо, Уиллу Роджерсу. Мне уже намозолил глаза этот тупоголовый, а до Калифорнии еще добрая половина пути. Надо отдать им должное: в музее оказывается полным-полно экспонатов. Даже слишком. Заполнен каждый квадратный дюйм. Старинные автомобили, мотоциклы, драндулет, на котором преодолевали Пыльную чашу, на бамперах бурдюки с водой; гигантские снимки, ржавые номера, старые билборды, не говоря уж о звенящих автоматах бензоколонки, мигающих светофорах, мерцающих вывесках отелей. Тут же еще принадлежавший хиппи фургон “фольксваген”, раскрашенный баллончиками в сто безумных цветов, глазам больно смотреть.

Вскоре мы уже бродим из зала в зал как в тумане, перегруженные всеми этими звуками, красками, вспышками света.

– Что-то нехорошо мне, – жалуется Джон.

– Да и мне тоже. Пошли отсюда.

Впервые у нас разболелись головы от музея.

На шоссе, в движении, я почувствовала себя лучше. Тем не менее отметила на обочине по меньшей мере шестую до половины наполненную мочой пластиковую бутылку. Честное слово, в Оклахоме они встречаются на каждом шагу. Что за люди! Меня пугает мысль о тысячах водителях-оки, мочащихся, не притормаживая. Руки держите на руле, слышите, вы!

Перед Фриком проезжаем знак

МЕМОРИАЛЬНОЕ ШОССЕ РОДЖЕРА МИЛЛЕРА

– Неужто это тот парень, который пел “Короля дорог”? – спрашиваю я.

Джон мурлычет: “Трееейлеры на продааажу…” – отбивая пальцами ритм на руле.

Мое имя, черт побери, он не всегда может вспомнить, а дурацкую песенку сорокалетней давности – пожалуйста. А вот и вывеска Музея Роджера Миллера, и точно, огромный баннер “Король дорог”. Наверное, он родом из этих мест. Господи боже. Впрочем, спасибо, хотя бы не очередной Уилл Роджерс.

Я опускаю козырек, разглядываю отражение в зеркале. Длинные пряди волос – грязных, со стыдом признаю – растрепались во все стороны. Казалось бы, если я все время требую от Джона соблюдать гигиену, уж за собой-то могла бы последить. Стаскиваю резинку, пытаюсь заново собрать прядки в хвост. Вытягиваю шею, отыскивая призрак той женщины, какой некогда была, но ее уже нигде не отыскать. Снимаю очки, надеясь, что нечеткий образ окажется привлекательнее, но единственный результат – круги под глазами, которые, похоже, за последние дни стали темнее и глубже. Как двойной подбородок сочетается с изможденным лицом, хотела бы я знать?

– “Крушение «Геспера»”[9], – ворчу я.

Джон оборачивается и объявляет:

– По-моему, ты отлично выглядишь.

Я смотрю на мужа. Давненько он мне не говорил ничего в таком роде. Как я нуждалась в его комплиментах, как верила им, благодаря им могла без страха и отвращения смотреть в зеркало.

– Дурачок, – отвечаю я, возвращаясь к нашей давней-давней игре.

– Конечно, дурачок, но все же – ты красива.

Черт бы побрал этого мужчину! Черт бы его побрал за то, что он все еще любит меня. Даже теперь.

Мы приближаемся к Тексоле. С дороги замечаем старые машины, припаркованные вдоль границ участков, ржавые остовы и выцветшие на солнце объявления о продаже, они словно ждут коллекционера классических авто, чтобы тот явился и спас их от свалки.

Трава коричневая, выгорела. Дома рушатся. Никого не видать.

7

Техас

Предвечернее солнце бьет прямо в глаза. Может, виной тому воображение, но мне кажется, что здесь жарче. Хотя и осень, но все же это Техас. Мы надеваем большие очки от солнца, поднимаем все окна и впервые включаем кондиционер. Увы, довольно быстро выясняется, что кондиционер работает скверно. Джон его, наверное, уже несколько лет не перезаряжал. Я включаю его на полную мощность, но воздух идет влажный, вонький, и прохладным его не назовешь.

И тут я вспоминаю кое-что еще, о чем и раньше знала: проблема с выхлопом, из-за которой беспокоился Кевин, так и не решена. Соответственно, закрывать наглухо окна – фиговая идея. Из вентиляционного отверстия сочится не просто теплый воздух, а с примесью углекислого газа. Через несколько минут мы оба зеваем, как одуревшие. Я поспешно выключаю кондиционер, опускаю стекла, и мне сразу становится лучше. Джон тоже встряхивается.

И все-таки, боюсь, за сегодняшний день я его перенапрягла. Он негромко болтает сам с собой, словно вовсе забыл о моем существовании. Хорошо бы найти, где остановиться, в Шемроке, ближайшем крупном городе у нас на пути. Я листаю путеводитель и с облегчением обнаруживаю кемпинг прямо на Западной автостраде 40, параллельной 66-му.

Проехав мимо причудливой заправки в стиле ар-деко 1930-х под названием “За-Скочи”, мы добираемся до кемпинга. Я прошу Джона припарковаться возле офиса. Он выключает двигатель.

– Мы дома?

Он устал и дезориентирован.

– Нет, Джон. Я пойду зарегистрируюсь. Ты можешь не выходить.

Я беру трость и сумку, медленно выгружаюсь из трейлера. Чувствую себя неустойчиво, стараюсь быть поосторожнее. На полпути кое-что вспоминаю и возвращаюсь к трейлеру.

– Джон, дай мне, пожалуйста, ключи, – как можно ласковее прошу я.

Джон, не споря, отдает их мне.

Опираясь на палку, втаскиваю себя в офис мотеля. Старик за стойкой молча стоит и смотрит на меня, пока я хромаю к нему. Он еще и хмурится, и фыркает, словно думает: “Эту уже пора сдать в утиль”.

Терпеть не могу, когда на меня глазеют, скажу я вам, особенно когда это делают мои сверстники, да еще с таким видом, словно весь мир для них – экран телевизора. Это выводит меня из себя, тем более что мы потратили свои лучшие годы, втолковывая детям, как невежливо глазеть на людей. А этот вообще не пойми что о себе воображает. Сам-то уж совсем не подарок, можете мне поверить, – засаленная рыбацкая шляпа, на лбу бородавка таких размеров, хоть кепку вешай, а лицо сморщено, словно он последние лет десять, если не все двенадцать нюхал лимбургский сыр.

Старательно таращусь на него в ответ.

– Привет, – моргнув, произносит он наконец. Значит, моя взяла.

– Добрый день, – отвечаю я, выдержав паузу. – Нам нужно место для трейлера на одну ночь.

– Порядок, – урчит он на техасский манер. – У нас нынче мест хватает. Какое желаете?

Насколько я могу судить, все участки примерно одинаковые, там-сям деревца, но по большей части все плоское и сухое.

– Хорошо бы поближе к душевой, – отвечаю я, протягивая двадцать баксов.

Старикан заполняет квитанцию, отрывает часть и выдает мне вместе со сдачей. И снова зенки на меня пялит.

– Со мной что-то не так? – спрашиваю я, озверев. Давай, мол, выкладывай.

– Вы готовы? – На этот раз он смягчает свой выговор.

– К чему? – Я покрепче сжимаю ручку трости.

– Готовы принять Иисуса как своего спасителя?

– О, ради Христа! – фыркаю я. Только этого не хватало. – Не сейчас, пожалуй.

– Никогда не поздно, вы же знаете.

– Знаю, – отвечаю я и устремляюсь к двери со всей прытью, на которую способна.

Мы находим свой участок, я выманиваю Джона из трейлера, и Джону сразу становится лучше. Он все еще способен подключить электричество. Я внимательно слежу, как он это делает, потому что не знаю, как скоро мне придется делать это самой. Если дорога изнурит Джона и ему станет хуже, все ляжет на мои плечи. Разве что я приму Иисуса как своего спасителя – тогда, может быть, Он меня выручит.

Мы так измотались, пока устроились на ночлег, что тут же и вырубились – Джон на кровати, я за столом, где принимала свои лекарства. В последнее время я вообще охотнее засыпаю сидя, ведь лечь в кровать – своего рода обязательство, которое влечет за собой ответственность и дурные предчувствия. Сейчас всего лишь начало пятого, а кажется, будто уже десять часов вечера. Глаза слипались, но я не забыла включить свет, чтобы не проснуться в кромешной тьме, как в прошлый раз.

Когда я очнулась, воздух в фургоне был горячим и неподвижным. Проснулась я не в темноте, зато в одиночестве. Джон ушел. Я хватаю трость, встаю на ноги, выхожу – но и возле переносного столика его нет. Вообще нигде нет. Меня охватывает паника.

Поблизости припарковано еще несколько трейлеров, но ни одного человека не видать. Мы выбрали участок возле удобств, так что я спешу туда.

– Есть тут кто-нибудь? – ору я у входа в мужской туалет.

Нет ответа. Ковыляю внутрь. Пустыня. Цемент, валики бумажных полотенец, кислый запах мочи – и больше ничего.

Отправляюсь в офис, но до него, по городским меркам, квартал. По пути успеваю перебрать все ужасы, какие могли приключиться: Джон вышел на шоссе, и его сбила машина; Джон заблудился в лесу, и его никогда не найдут; не помнящий толком своего имени Джон уехал с чужими людьми.

Я кое-как добредаю до офиса. Измучилась и чуть не плачу. К счастью, проповедник Иисуса торчит за стойкой, и пусть все так же таращится на меня, но хотя бы разговаривает вежливо.

– Привет, – говорит он. От его баса меня пробирают мурашки, но я стараюсь быть любезной, ведь больше обратиться не к кому.

– Скажите, пожалуйста, не заходил ли к вам мой муж? Примерно шести футов ростом, немного сутулый, в зеленой рубашке, на голове бежевая кепка для гольфа.

Несколько секунд старина Иисус тупо глядит на меня. Я даже пугаюсь, не заведет ли снова свою шарманку, но он не стал.

– Мужчина, соответствующий этому описанию, прошел мимо некоторое время назад.

– Вот как? Давно?

– Минут пятнадцать. – Темп его речи ускоряется, она звучит более человечно, и во мне оживает надежда.

– Это он! Послушайте, вы можете помочь? У него иногда бывают краткосрочные затмения, когда он не понимает, где очутился. Я боюсь, что он заблудится или с ним что-то случится.

– Вызвать полицию?

– Нет, пока не надо. (Хватит с меня на сегодня полиции.) У вас есть машина? Если бы мы просто объехали ближайшие окрестности… Едва ли он далеко ушел.

Кажется, старину Иисуса моя просьба пугает не на шутку.

– Это не займет много времени, – говорю я.

– Я не могу отлучаться. Почему бы вам в своем трейлере не прокатиться?

И тут я поддаюсь панике.

– Я не умею его водить! Пожалуйста, помогите! Это очень важно, иначе я бы не просила!

Он размышляет – похоже, это дается ему с трудом. Так и хочется его стукнуть, но ведь больше никто не поможет. Больше никого рядом нет. Он молчит секунд тридцать – по часам.

– Пожалуйста! – повторяю я.

Наконец он говорит:

– Попробую узнать, не сможет ли Терри проехаться с вами. Наш садовник. У него грузовик есть.

– Чудесно. Поскорее, прощу вас.

Еще полминуты напряженных размышлений. Наконец он берет телефон и принимается тщательно, одну за другой, нажимать кнопки. А мне тем временем представляется, как Джон бредет среди машин, не слыша гудков.

Не верится, что он настолько сдурел, но я уже толком не знаю, на что Джон способен. Слежу за лицом Иисуса, пока тот слушает гудки телефона. Все равно что смотреть сквозь стеклянную дверь в пустой дом. На том конце кто-то все же откликается.

– Терри? Это Чет из конторы. Тут одна леди просит ей помочь. Мы подумали…

Он смолкает на миг и слушает. Похоже, Терри не очень-то рад.

– Знаю-знаю. Она уверяет, что ей нужна помощь. А я не могу уйти из конторы.

Переговоры продолжаются. Наконец я не выдерживаю:

– Можно мне с ним поговорить?

Чет в замешательстве. Телефон, как и контору, он, видимо, не может оставить ни на секунду. Пришлось вырвать у него трубку.

– Алло, Терри?

Долгое молчание. Я уж подумала, что угодила в секту скудных разумом свидетелей Христа, но когда Терри откликается, то кажется в меру нормальным.

– Кто это? – спрашивает он.

– Терри. Я – та самая женщина, которой нужна помощь. Срочно. Мой муж потерялся, он может попасть в беду. У него бывают периоды дезориентации. Вы не могли бы подъехать к конторе? Если вы согласитесь повозить меня по окрестностям, я с радостью оплачу и бензин, и ваше время.

– Сию минуту прибуду, мэм.

И точно, через минуту маленький коричневый пикап с золотыми колпаками на колесах подруливает к дверям конторы и дает гудок. Из радио внутри доносится вибрирующий ритм: умпа-умпа-умп.

– Большое спасибо, – благодарю я Чета, который теперь смотрит куда-то мимо меня. По правде говоря, я надеюсь услышать от него что-нибудь духоподъемное, сейчас оно было бы кстати, но, похоже, ничего подобного у него в запасе нет. Он лишь переводит на меня пустой взгляд.

Музыка обрывается. Я выхожу, прикидывая, как буду карабкаться на пассажирское сиденье пикапа, но оно оказывается невысоким. Устраиваясь, спохватываюсь, что залезла в грузовик к незнакомцу. Поворачиваюсь глянуть, кто за рулем, и ловлю себя на мысли: вот с этого-то, наверное, и начинаются показания большинства свидетелей похищения. “Ей не следовало садиться в грузовик к тому водителю”.

Терри, должна признаться, пугает меня до смерти. Лет ему около двадцати, с острых скул еще не сошли последние юношеские прыщи, длинные волосы сосульками свисают из-под черной шапки, – давненько, похоже, немытые. Черная футболка, мешковатые штаны с какими-то цепями тоже черные, и беспалая перчатка на правой руке черная – все до нитки на нем черное. Спереди на футболке красуется зеленоватая, зловещего вида физия с длинными волосами цвета блевотины и белым, словно напудренным лицом, на лбу выцарапан кровавый косой крест. Под фотографией подпись:

СТОПРОЦЕНТНЫЙ

ПОЖИРАЮЩИЙ ПЛОТЬ

СОСУЩИЙ КРОВЬ

ОТБИРАЮЩИЙ ЖИЗНЬ

ЗОМБИ

ХРЕН-С-ГОРЫ

Но, присмотревшись, я невольно вспоминаю Кевина, каким он был в том же возрасте, – изо всех сил старался выглядеть крутым, а беззащитный взгляд выдавал с головой. Грузовик пропах сигаретами, потом и искусственным ароматом клубники из освежителя воздуха в форме пылающей пентаграммы, который висит на зеркале заднего вида.

– Я Терри. – Он протягивает руку в перчатке. Пальцы другой руки, я заметила, украшены татуировкой возле суставов. Буквы складываются в слово ПШЕЛ.

– Элла. – Я пожимаю ему руку, пытаясь выдавить улыбку. Не та у меня ситуация, чтобы придираться к людям. Если мне вздумал помочь Сатана – а не тот, кого мне предлагали в спасители в офисе, – так тому и быть. Хотя я бы им обоим советовала пересмотреть свои ролевые модели.

– Вы потеете, – сообщает мне Терри. Непривычно, чтобы такое говорили вслух.

Дотрагиваюсь до лба, убеждаюсь, что парень совершенно прав.

– Волнуюсь за мужа.

– Я так понял, от Честера пользы было мало, – продолжает он, дергая одинокий волосок на подбородке.

– Не могу сказать, чтобы он особо помог, – резко отвечаю я. – А вы поможете?

Он с преувеличенной суровостью поджимает губы и кивает.

– Найдем мы вашего старика, – обещает он, выезжая на автостраду 44.

Как будто я не насмотрелась вдоволь на эту окаянную дорогу.

Полмили спустя мы замечаем на обочине фигуру в бежевой куртке.

– Это он? – тычет пальцем Терри.

– Нет, – говорю я, – на Джоне зеленая рубашка.

Сквозь отверстия перчатки я вижу, что на правой руке Терри тоже что-то вытатуировано, и думаю: если он когда-нибудь будет искать другое место, в глазах большинства работодателей его татуировки едва ли послужат хорошей рекомендацией.

Я вздыхаю – боюсь, чересчур громко. Терри оборачивается и, к моему удивлению, заботливо произносит:

– Мы его найдем. Уж я вам говорю. Все будет в норме.

– Спасибо.

На миг в грузовике воцаряется молчание. Потом Терри снова оборачивается ко мне и говорит:

– У моей бабушки тоже это было.

– Что было?

– Не знаю. – Он слегка пожимает плечами. – Как это называется? По имени какого-то чувака. Эта болезнь. Она бродила по соседству. Пришлось поместить ее в дом престарелых. Через год умерла. (Тихий вздох.) Единственная в моей семье, кто чего-то стоил, на хрен. – Он глядит в зеркальце заднего вида, потом на меня: – Извините.

Юноша, похоже, принимает меня за старую леди, при которой не подобает ругаться, словно грузчику. Я пытаюсь улыбнуться в ответ, и говорю:

– Ничего. Нужно же облегчить душу.

Я не отрываю глаз от обочины. Там и сям мелькают небольшие магазинчики. Джон мог завернуть в любой. Мы проезжаем старую заправку “Стандард”, потом яркую вывеску в форме рожка для мороженого с надписью “Молочный вигвам”. Рядом с дорогой, у выкрашенной в белое избенки из шлакоблоков машет крылом крупный пингвин. Там толпятся люди – кто ждет в очереди, кто уже угощается рожком. Чуть в стороне тесно составленные переносные столы. И за одним я замечаю Джона: сидит себе и ест шоколадное мороженое.

– Вот он! – воплю я. – Остановите!

– Где?

Я тычу рукой вправо, снова и снова:

– У ларька с мороженым. Да вот же!

Терри заезжает на парковку и тормозит почти перед носом у Джона. Тот смотрит на меня, только я не уверена, узнал ли, ведь я сижу в каком-то незнакомом маленьком грузовике. Открываю дверь, выползаю наружу.

– Джон! – Я кидаюсь к мужу, обнимаю его обеими руками, прижимаю к себе. – Господи Иисусе, Джон! – Еще немного – и разревусь прямо тут, в “Молочном вигваме”.

– Элла?

Я цепляюсь за него, словно за остаток жизни.

– Ты мне нужен. Ты должен быть со мной. У нас так мало времени, Джон.

– Не понимаю, о чем ты, Элла.

Я отстраняюсь, чтобы посмотреть ему прямо в глаза.

– Милый, ты меня до чертиков напугал!

Стоящие за мороженым перед “Молочным вигвамом” оглядываются. Я понижаю голос.

Джон лижет рожок и смотрит на меня так, будто ничего особенного и не случилось.

– Я просто решил прогуляться.

– Ах, ты решил прогуляться? – Только бы сдержаться и не заорать при посторонних. – Джон, а как бы ты отсюда вернулся домой? Знаешь, куда надо идти?

Он указывает пальцем на шоссе, по которому мы приехали:

– Обратно тем же путем.

– Дай сюда! – Я вырываю у него мороженое. Пробую. Сладкое, холодное, изумительно вкусное. У меня брызжут слезы. Я сажусь на скамейку, рыдаю и не могу остановиться.

Джон обнимает меня за плечи, притягивает к себе:

– О чем ты плачешь?

– Ни о чем, – шмыгаю я.

Терри вылезает из грузовика и подходит к нам.

– Кто это? – настороженно спрашивает Джон.

Я заставляю себя успокоиться. Возвращаю Джону его рожок. Хлюпаю носом, вытаскиваю из рукава бумажный платок, сморкаюсь.

– Терри. Этот молодой человек помог мне тебя найти.

– Хм… – мычит Джон, оглядывая Терри с ног до головы, словно беглого преступника. Может, так оно и есть, но я что-то сомневаюсь. Я снова сморкаюсь.

– Терри, – говорю я, и голос мой дрожит, – давай куплю тебе мороженое?

Он застенчиво кивает.

Вытаскиваю из кошелька двадцатку и прошу:

– И мне тоже захвати, хорошо?

Он улыбается мне – печальная улыбка, чересчур печальная для такого юноши. Я пристраиваюсь рядом с Джоном, обхватываю его рукой за талию.

Несколько минут спустя Терри возвращается с двумя шоколадно-ванильными рожками и пригоршней сдачи. Я беру свою порцию, а свободной рукой сжимаю пальцы Терри над кучкой купюр и монет.

Перчатку он снял, и я наконец-то читаю татуировку на правой руке – НАХ. И догадываюсь, что означало ПШЕЛ на левой.

Я вполне понимаю, что он хочет сказать миру.

В ту ночь мы легли рано – без коктейля, без слайд-шоу и без телевизора. Я сделала нам сырные гренки на гриле и томатный суп, а потом – каждому по таблетке валиума. Я их терпеть не могу, но должна быть уверена, что Джон уснет. Сама я продержалась на ногах, пока не услышала, как он храпит. Тогда закрыла дверь и заперла изнутри. Легла рядом с Джоном: так ему труднее будет выбраться, не разбудив меня. Больше рисковать не стану.

И наконец позволила себе расслабиться.

Внезапно усталость куда-то пропала. Я думаю о детях. Сегодня я собиралась позвонить Синди, а в суматохе забыла. Я думаю о работе Синди у Мейджера в “Трифти Акрс”, как тяжело она трудится, эти большие магазины всегда нечестно поступают с сотрудниками – сплошные сверхурочные без оплаты. Я думаю о том, как Синди устает, каждый день поднимается в четыре утра. Потом я думаю о прежней своей работе, на которую устроилась после свадьбы. Всего лишь продавщицей в “Уинклменс”, но мне нравилось день напролет общаться с людьми, да и деньги нам были нужны. После рождения Синди я уволилась – собиралась вернуться когда-нибудь, но так и не вернулась. Джон не то чтоб решительно был против иметь работающую жену, однако само собой подразумевалось, что я буду сидеть дома и растить детей и что мне это по душе.

С годами я еще подумывала время от времени о возвращении на работу, но в доме всегда хватало дел. Помню, однажды я собралась всерьез. Кевин тогда встал на ножки и затерроризировал весь дом, он тащил в рот все, что попадалось на глаза, жуков, моющие средства, растения, таблетки, все подряд. Меня в токсикологическом отделении знали в лицо и по имени. Этот малыш к середине дня вышибал из меня дух – а только я его угомоню, как явится из школы Синди и снова его заведет какими-нибудь играми. В ту пору я бы обрела спасение в работе.

Вообще-то я не собиралась зарывать талант в пеленки. Правда, я не знала, есть ли у меня какие-то иные таланты, кроме готовности быть женой и матерью. Да, мне нравилось раскладывать товар в магазине, а изредка мне даже поручали украсить витрину. К этому у меня всегда была склонность – подобрать цвета, ткани, фактуру, одно к одному. В магазине мной были довольны. Мистер Билити, управляющий, тощий человечек с усами и небольшим количеством перхоти на плечах, вечно мне твердил, какая я молодец. Помню, как он расстроился, узнав о моей беременности. Улыбнулся, поздравил, но с той минуты стал меня игнорировать, а вскоре я словно перестала для него существовать. Он знал, что я уйду насовсем. Он же работал в женском магазине.

Честно говоря, после увольнения я редко вспоминала кого-нибудь из коллег. Я была счастлива на своем месте, счастлива иметь детей, дом, мужа. И Джон был хорошим мужем. Мы создали прекрасную семью для наших детей. Мы оба выросли в семьях, где правили тираны, распутники и мученицы, мы жили среди постоянных ссор и драк, а потому решили, что будем поступать не так, как родители, а в точности наоборот. В целом это был очень даже неплохой план.

Мы всегда воспринимали себя как пару, команду. Ни один из нас не был главным. Я не прислуживала Джону, как делали многие женщины. Если ему хотелось съесть сэндвич, он вполне мог сам подняться и приготовить. В этом смысле мы были очень продвинутыми. Я жила в браке, а не в долговом рабстве.

Вот почему его разговоры, начавшиеся в последнее время – это, мол, “его дом” и все тут куплено “на его деньги” – так меня удручают. Я понимаю, это говорит болезнь, у людей с диагнозом меняется отношение к деньгам и так далее. И все же в прежние времена он бы ни за что не сказал мне ничего подобного.

Я даже не уверена, помнит ли он, что домов у нас в жизни было два – сначала в Детройте, а уж потом в Мэдисон-Хайтс. Мы, как и почти все вокруг нас, уехали из Детройта вскоре после волнений шестьдесят седьмого года. Этот дом я от сердца с кровью оторвала. Мы прожили в нем без малого двадцать лет. Но жизнь меняется, город меняется. Белые люди были напуганы и вылетели роем. Риелторы нахально стучались в дверь, твердили, что “они” переселяются в соседние дома, распространяли истории о взломах и ограблениях. Вся эта болтовня. И болтовня запугала меня так, что я боялась выйти за порог собственного дома.

Росла я на Тиллман-стрит, в очень бедном районе. Рядом с нами жили чернокожие семьи, и никого это в ту пору не волновало. У нас в квартале кого только не было – болгары, ирландцы, чехи, множество поляков, один еврей, несколько французов (по фамилии Миллер, и все до единого воры) и мистер Уильямс, чернокожий, с ним жила дочь Зула Мэй, и даже смешанная пара была, жена белая, а супруг чернокожий. Это не имело никакого значения, потому что все мы были очень бедны. Никто ничего не имел, и все жили в мире.

Но после беспорядков всё словно рассыпалось. Коулмен Янг стал мэром и ясно дал понять: белых он не любит. Он посоветовал всем нам выехать на Восьмую милю и гнать дальше не оглядываясь. Вскоре все, кого я знала, мои сестры и брат, соседи и друзья покинули Детройт. Все, кроме нас. А я снова жила на одной улице с чернокожими и уговаривала себя, мол, подумаешь, ничего страшного, но на этот раз все обернулось иначе. Нас заставили смириться с тем, что Детройт стал их городом, а быть меньшинством мы, видимо, не так уж привыкли. Я не хотела покидать свой дом. Я любила тот дом. Но мы уехали.

Мне и сейчас больно смотреть, во что превратился город. Столько трущоб, столько заброшенных зданий. Мичиганский центральный вокзал, Национальный театр, “Хадсон”, “Стэтлер”, Мичиганский театр – все разрушено или брошено догнивать. Теперь, я слыхала, белые начали возвращаться в город. Здания восстанавливаются. Построили новые жилые и офисные здания. Все вновь меняется. Не знаю, как к этому отнестись. Белое стало черным, черное стало белым. А в эти дни, в эти затяжные дни, Джон и я живем в промежутке, в сером мире, где ничто не кажется по-настоящему настоящим, а те места, что были когда-то нам дороги, исчезли навсегда.

Мне бы надо в туалет, но пока не хочется вставать. Еще чуть-чуть полежать. Интересно, что сталось с теми, из “Уинклменса”? Почти все они были старше меня. Теперь они все умерли, конечно же, как и многие-многие наши друзья, те, кто переехал вместе с нами из города в пригород. Джиллеты, Ниры, Микеры, Тёрнблумы… все ушли, лишь две-три злосчастные вдовы еще телепаются.

Заранее страшишься потерять родителей, братьев и сестер, супруга, но никто не подготовит тебя к тому, каково хоронить друзей. Каждый раз, когда пролистываешь телефонную книгу, тебе напоминают об этом – она умерла, он умер, они оба умерли. Вычеркнутые имена, телефонные номера, адреса. Страница за страницей – умерли, умерли, умерли. Это больше чем утрата близкого человека. Умирает твоя юность, веселье, задушевные разговоры и слишком много выпивки, длинные выходные, общие горести и общие победы, зависть, ревность, секреты, которыми ни с кем больше не поделишься, и память только на двоих. Ежемесячная игра в пинокль тоже умирает.

Знайте: если вы, вроде нас, еле ковыляете по земле, кто-то из вашего прошлого уже наверняка думает, что вы успели помереть.

В 4.23 я очнулась от обычной своей неглубокой дремоты. Джон навис надо мной, зубы оскалены, лоб изборожден гневными морщинами. Кажется, я уже говорила, что иногда он не отличает свои сны от реальности. Проснется – и не знает ни где он, ни кто он. И от этого бывает зол как Сатана.

– Что случилось, Джон? – спрашиваю я, садясь в постели.

Он зыркает на меня, рот разинут, дыхание хриплое, клокочет мокрота.

– Джон, что случилось? – повторяю я и вижу, как что-то блеснуло в его руке. Вот оно, думаю я, он окончательно съехал с катушек.

– Что ты делаешь, Джон? Что тебе показалось? Тебе что-то приснилось?

– Нет! – рычит он. – Я не сплю. Где мы? Это не наш дом. Куда ты меня затащила?

– Это наш трейлер, Джон. Мы решили прокатиться, помнишь? Я твоя жена. Я Элла.

– Ты не Элла! – рявкает он и стискивает зубы.

– Конечно же, я Элла. Я знаю, кто я. Я твоя жена, я Элла.

На миг его взгляд смягчается, словно он хотя бы отчасти расслышал и понял мои слова.

– Что у тебя в руке, Джон?

Он протягивает руку, и я вижу, что там у него. Это нож.

Нож для масла.

– Дай сюда, ослиная задница! – Я готова его стукнуть.

Когда я так называю Джона, это почему-то убеждает его, что я действительно Элла. Он покорно отдает мне нож, лезвие чем-то испачкано, чем-то липким.

– Ты хотел сделать себе сэндвич, Джон?

– Нет.

– Тогда откуда у тебя на лице арахисовое масло? – Я вынимаю из кармана салфетку, слегка смачиваю ее слюной и вытираю Джону верхнюю губу.

– Не знаю.

– Господи боже! Ступай в постель, Джон.

Это уже не впервые с ним происходит. В прошлый раз, дома, он разбудил меня, буквально растряс, ухватив за ворот ночной рубашки. А еще раньше всерьез напугал: долбил гвоздодером по тумбочке у кровати и требовал, чтобы ему объяснили, где он.

С тех пор у меня и начались проблемы со сном. Не то чтобы я стала бояться мужа. Умереть – это уже не страшно. Удручает другое: я думаю о том, как после припадка Джон окажется один. Не могу представить себе одного из нас без другого.

С утра небо до обидного ясное. Джон проснулся тихий и бодрый, а мне все чертовски досаждает. Мы едим овсянку, пьем чай с тостами и таблетками, собираем вещи и выезжаем. На шоссе мне полегчало. Я решаю забыть вчерашнее и сосредоточиться на том, что предстоит. Впереди долгий путь через весь Северный Техас, по меньшей мере сто шестьдесят миль.

Ландшафт тут плоский, безотрадный – вулканические породы и растрескавшаяся почва с щетиной кустарника. На всякий случай я велю Джону остановиться и залить бак. Сую в автомат кредитку, убеждаюсь, что Джон вставил шланг, иду в дамскую комнату, потом покупаю нам снеки и две большие бутылки воды. Терпеть не могу тратить деньги на воду, но чувствую себя спокойнее, когда она под рукой.

Возвращаюсь, Джон все еще держит шланг. Наверное, недожал рычаг пистолета. Он улыбается мне, когда я подхожу к трейлеру. На голове у него большая кепка с американским флагом, где, интересно, он ее подобрал?

– Готова, Эл? – спрашивает он через открытое окно, когда я забираюсь на сиденье.

– Вроде бы готова, – отвечаю я, удивившись, что он вновь произнес это имя. Джон уже сколько-то лет не называл меня “Эл”. Такие мелочи болезнь крадет у человека одну за другой: ласковые имена, знакомые подробности, благодаря которым дом остается домом. Но эти же мелочи вдруг возвращаются в поездке, поднимаются на поверхность, и я этому рада.

Щелкает заправочный пистолет. Джон вешает шланг на колонку, открывает дверь трейлера. Из щели в колонке выползает чек и улетает, подхваченный ветром. Нам до этого нет дела. Джон устраивается в капитанском кресле, сияет радостно, сжимает мою коленку.

– Привет, красотка! – говорит он, явно довольный тем, что нащупал, хотя по большей части там жир да титановый сустав. И я не стану от вас скрывать – у меня трепыхнулось сердце.

Я улыбаюсь в ответ, настроение поднимается, я счастлива вновь увидеть моего старика.

– Есть еще порох в пороховницах, верно? – спрашиваю я. Он хлопает меня по колену и запускает двигатель. Наверстываем упущенное вчера.

Мы решаем обойтись без “Чертовой веревки” – музея колючей проволоки в Маклине, который, судя по описанию, вполне может оказаться наиглупейшим музеем в мире. Вскоре проезжаем маленькую старомодную заправочную станцию “Филлипс 66” с оранжевыми колонками и дымоходом в форме молочной бутылки. Она не работает, как и многое другое, что надумали отреставрировать вдоль шоссе, но выглядит приятно.

Миля пролетает за милей. Жарко, солнечно, воздух сухой, однако с открытыми окнами вполне комфортно. Вот чем осень хороша для путешествий. Шоссе 66 вновь превращается в дублера автострады, движения почти нет, проскакиваем города с названиями вроде Лела и Аланрид. Сонные городишки – точнее, даже коматозные. Знак, указывающий съезд с автострады:

К ГРЕМУЧКАМ СЮДА

Но змеиная ферма давно исчезла, о ней напоминают лишь развалины. Я едва не попросила Джона затормозить, чтобы внимательнее осмотреть это место, но предпочла направить наш трейлер на автостраду 40, избегая грязного отрезка пути, оставшегося от Джерико-Гэп[10]. Так хорошо в дороге, глупо прерывать движение, чтобы поглазеть. К тому же я опасаюсь сделать что-то, от чего настроение Джона может измениться, – уж так он хорошо разговорился.

– Помнишь, Элла, как мы ездили в тот раз в Колорадо? Где мы тогда проснулись, а вокруг все овцы, овцы? Поразительное зрелище.

Я изумленно оборачиваюсь к Джону: как давно он ничего подобного не вспоминал. Впрочем, я не жалуюсь.

– Это было в Вейле, – подсказываю я. – Когда мы в шестьдесят девятом поехали на запад.

– Точно! – Он кивает всем телом, не только головой.

– Так было странно! – подхватываю я. – Мы проснулись рано, я выглянула – солнце только что поднялось, и вдруг появились овцы!

Джон указательным пальцем сдвигает повыше солнечные очки и снова кивает:

– Пастух гнал их прямо через кемпинг. Мы расположились поблизости от взгорка, они обступили нас со всех сторон и стали есть траву. Понятия не имею, как он справлялся с таким стадом.

– Может, у него были собаки? – Поверить не могу: я расспрашиваю Джона о том, что случилось с нами много десятилетий тому назад.

– Вроде нет. – Джон неотрывно смотрит на дорогу, словно эта сцена разворачивается прямо сейчас за ветровым стеклом. – Помню, что я тогда почувствовал. Время как будто замедлилось, когда овцы окружили нас. Стояла такая тишина, пока они паслись, овцы совсем не шумели. В какой-то момент мне показалось, что мы оказались в ловушке в нашем трейлере – но все было в порядке. Это просто овцы.

– Вот это мне и нравится в поездках, – замечаю я, глазея в окно на коричневые завитки сорняков у дороги.

– Овцы?

– Как все замедляется. Столько нового за короткое время. Толком не сообразишь, какой нынче день. Время течет медленно. Как во сне.

Джон смотрит на меня озадаченно. Может, и вовсе не слушает. Тем лучше, ведь я, возможно, описала то состояние, в котором он теперь пребывает почти всегда.

– Помнишь, как напугался Кевин? – продолжает Джон. – Бедняжка никогда столько овец не видел. Даже на ярмарке. Пришлось мне его уговаривать, мол, все в порядке. Овцы добрые, их не надо бояться.

– Господи, Джон. – Он пересказывает детали, которые даже я позабыла, а память у меня обширнее моей талии. Я кладу руку ему на предплечье, провожу ногтями по снежно-белым волоскам.

– Что?

– Ничего, Джон. Ничего.

Идеальных моментов у нас больше нет. И уже не будет. Сейчас я это понимаю – потому что, в тот краткий миг, когда Джон вернулся ко мне, я вдруг почувствовала изнутри давление, сильный, сокрушающий внутренности дискомфорт, непохожий на тот дискомфорт, какой настигал меня до сих пор. Я убираю задрожавшую руку с предплечья Джона – хорошо, что не вонзила в него когти, когда меня накрыла первая волна. Шарю в сумочке в поисках маленьких голубых таблеток. Шарю и шарю, в сумочке полным-полно пузырьков с таблетками, только нужной нет. Натыкаюсь на тюбики помады, комки салфеток, обломанные полоски мятной жвачки и пистолет Джона – очень тяжелый, но я теперь боюсь оставлять оружие без присмотра, – а голубые таблетки словно провалились. Наконец нахожу. Руки дрожат, как у наркомана, глотаю сразу две таблетки с водой из неприкосновенного запаса. Еще придется подождать, это я знаю, прежде чем подействует. А пока надо отвлечься.

– Поговори со мной, Джон, – прошу я, передергиваясь от боли, но стараясь, чтобы голос звучал по возможности нормально.

– О чем?

– О чем хочешь. Все равно. Расскажи мне, что ты помнишь.

– О чем?

– О нас. О нашем браке. Расскажи мне что-нибудь.

Джон смотрит на меня, сначала растерянно, точно вопрос вот-вот сотрется из его памяти, потом говорит:

– Как ты выглядела на свадьбе. Я помню, какие красные у тебя были щеки. Ты не румянилась, но щеки у тебя так и горели. Я все думал, ты заболеваешь, у тебя температура. Помню, как поцеловал тебя на ступенях Святой Цецилии, прикоснулся к твоему лицу и подумал: какое горячее, и еще подумал: хочу ощутить этот жар на моем лице.

Меня снова передергивает.

– И я помню, как ты меня поцеловал. Твое лицо было таким прохладным, приятным. А я была в тот день взвинченна. Так хотела, чтобы мы наконец поженились.

Джон смеется. Будем надеяться, мою гримасу он принял за ответную улыбку.

– Расскажи мне что-нибудь еще, что ты помнишь, Джон. Давай же!

– Я помню, как Кевин родился. Я вернулся домой, после того как ты уснула, с ребенком все было хорошо. Синди забрала твоя сестра, я был дома один, и я все плакал и никак не мог остановиться.

– Отчего ты плакал, Джон?

– Не помню. Думаю, я был счастлив. Помню, мне стало стыдно, что я так реву.

– Тут нечего стыдиться, хороший мой.

– Наверное, нечего.

Я сжимаю подлокотники, кое-как перемогаюсь.

– Ты сердился на Кевина за то, что он вечно плакал.

– Не хотел, чтобы в школе его дразнили плаксой.

– И все-таки он таким и остался. – Не получается ни улыбнуться, ни засмеяться, но я бы хотела.

Джон не отвечает. Слева проносится автомобиль, выплевывая выхлопные газы. От их вони меня тошнит. Я уж думала, меня вырвет, но успела открыть окно, и свежий воздух помогает.

– А что ты помнишь о наших поездках, Джон?

Он задумывается. Меня сотрясает сильная судорога дискомфорта.

– Джон!

– Костры. Как мы жгли костры. На следующее утро, когда я вставал и надевал тот же свитер, от одежды пахло дымом. Мне нравился этот запах. За день в дороге он выветривался, и я хотел его вернуть.

– Может быть, сегодня мы разведем костер.

– Хорошо.

Мы проезжаем город Грум, и я вижу “Техасскую Пизанскую башню”, как она обозначена в путеводителях, то есть склонившуюся набок водонапорную башню.

– Ты в порядке? – спохватывается Джон.

– В полном, – лгу я.

Еще одна машина пролетает мимо.

– Куда он спешит? – возмущается Джон.

Такое в нынешней поездке случалось не раз, других водителей раздражают медлительные пенсионеры, но впервые Джон что-то заметил. Боюсь, мы точно так же поступали в молодости, мы были нетерпеливыми путешественниками, гнали, торопясь куда-то добраться, потом гнали обратно домой. Мне представляется карта у нас в подвале, паутина маршрутов, проложенных по всей стране, отпуск за отпуском, и как стремительно все это миновало. Думаю я и о том, как полз по этой же дороге грузовик Джоудов, шины засасывало в почву.

А потом ртутью по костям растекается тепло. Расслабляется напряженная шея, я снова могу вдохнуть. И отчетливо вижу на поле элеватор, башни его – словно пальцы, хватающиеся за небо.

И наступает комфорт.

– Привет, ребята! – чирикает Жанет, симпатичная нахальная официантка, выряженная подругой ковбоя и настолько юная, что утомительная работа еще не выбила из нее бодрый дух. – Добро пожаловать на ранчо “Большой техасский стейк”.

– Привет, юная леди! – отвечает Джон, дотронувшись до своей кепки. Он все еще хорошо себя чувствует и даже готов флиртовать.

У Жанет его реплика вызывает смех – чересчур громкий и чересчур заливистый.

– Ой, вы такие миленькие!

Я киваю и улыбаюсь. Жанет понятия не имеет, что миленькая старенькая дама, которую она обслуживает, нахлопалась наркотиков так, что летает, будто змей на веревочке. Пожалуй, я малость перебрала. Голова гудит. Тело текучее, наэлектризованное. Дискомфорт исчез, но с ним исчезла и я. Кое-как до стола доползла, и на том молодец.

“Большой техасский стейк” – китчевый ресторанчик, снаружи он выглядит приманчиво: гигантская фигура ковбоя с такой же гигантской коровой торчит перед гигантским зданием ранчо. Джон так возбудился, завидев это место, что я не могла ему отказать. Но вы, наверное, уже догадались, что я и сама падка на дешевые приманки для туристов. Я и сейчас восторгаюсь шиной “Унирояль” размером с колесо обозрения на магистрали 94 – дома, в Детройте. Да и колоссального Пола Баньяна, который на севере Мичигана, я тоже любила. Где-то у меня хранится фотография – я и Синди, ей лет пять или шесть, на фоне Синего Быка Бэйба. Мы обе смотрим вверх и машем Джону, который фотографирует нас сверху, из головы Пола Баньяна. Однако внутри “Большой стейк” смахивает скорее на бордель Старого Запада, чем на ранчо. К тому же здоровенный кусок мяса не возбуждает во мне аппетит.

– Итак, мои хорошие, что вам приглянулось? – продолжает чирикать Жанет.

– Я хочу гамбургер, – говорит Джон. Тут ничего нового.

– Восьмиунциевый бифштекс подойдет?

Я киваю Жанет:

– Ему в самый раз. Хорошо прожаренный, будьте добры.

– К нему еще салат и два гарнира, сэр.

Джон теряется, и я спешу вмешаться, хотя и сама плохо соображаю.

– Э-э, с соусом “Тысяча островов”? – уточняю я, выгадывая время, чтобы успеть просмотреть огромный и нелепый комикс меню. – Макароны с сыром. Жареная окра.

– Окей. А для вас, мэм? – Жанет вопросительно склоняет голову набок.

– Мне только сладкий чай, пожалуйста.

Жанет театрально выпячивает губы:

– И больше ничего? У нас есть особый Большой Техасский Бифштекс – семьдесят две унции! Четыре с половиной фунта! В подарок, если управитесь с ним за час.

Я тупо таращусь на официантку:

– Э? Нет, не сегодня, благодарю вас.

– У нас шестидесятилетняя бабуля такой умяла! – хвастается Жанет.

– Вот как? – откликаюсь я. – Но эта бабуля хочет просто сладкий чай.

– Окей! Сейчас принесу вам масло и хлеб!

Жанет уходит, и мне становится легче. Такой избыток энтузиазма слишком напрягает.

Джон озабоченно поглядывает на меня.

– Ты в порядке, дорогая?

– Все хорошо. Чуточку мутит, ничего страшного.

– Ты заболела?

Пожалуй, самое время предупредить вас, что Джон не знает о моей болезни. То есть он знает, что дети возят меня к врачу, мы тогда приклеиваем записки по всему дому – “Мама у врача. Вернется через два часа”, – чтобы он не запаниковал, обнаружив мое отсутствие, но Джон не знает, в чем дело. Да и в любом случае не смог бы удержать эту информацию. Синди рассказала ему про свой развод, а он все время забывает. Каждый раз, когда она к нам приезжает, он спрашивает: “Где Хэнк?” Она в ответ что-нибудь типа: “Не знаю, папа. Мы развелись. Он заезжает только повидать детей”. – “Развелись! – возмущается Джон. – Что за ерунда! Не разводились вы!” – “Развелись, папа”. – “Чушь собачья! Развелись? И мне никто ничего не сказал?” – “Я говорила тебе, папа, но ты забыл”. – “Черта с два я забыл”.

И так далее. Каждый раз, когда она ему это говорит, он словно впервые слышит дурную весть. После пяти-шести подобных опытов мы поняли, что Джон все равно забудет про развод и лучше уж делать вид, будто ничего не произошло, а не расстраивать его снова и снова.

Вот и сегодня, как только перед Джоном поставили тарелку, он перестал волноваться насчет моего здоровья (и всего прочего). Накинулся на еду, словно перед казнью на электрическом стуле.

Джон и после обеда в хорошей форме, так что я решаюсь проложить маршрут через Амарилло, тем более что, согласно моим путеводителям, там сохраняется что-то от шарма старой дороги. Мы проезжаем по объездной 40, это часть старого шестьдесят шестого, а оттуда на бульвар Амарилло. Тут множество машин, и в обычном своем состоянии я бы занервничала, но сейчас состояние необычное благодаря маленькой голубой таблеточке. Старые приюты для проезжих – мотель “Апач” и так далее – действительно попадаются на глаза, но в целом городок кажется пыльным и запущенным. На Шестой улице начинается небольшая зона магазинов и ресторанов. Джон притормаживает:

– Вон сувенирные лавки. Хочешь зайти?

Я улыбаюсь мужу. Сегодня он такой милый.

– Нет, Джон, думаю, я обойдусь. Спасибо, что спросил.

Он прав: тут очень симпатичные магазинчики. Лет пятнадцать, даже десять лет назад я бы попросила его остановиться, чтобы как следует их осмотреть. Даже сейчас эта мысль посетила мой мозг, поплывший от лекарств против дискомфорта, но потом я поняла, как это глупо.

Некогда я любила отпуск еще и за то, что мы привозили домой всякую всячину. Особую слабость я питала к гончарным изделиям. Куда бы мы ни ездили, обязательно прихватывала с собой то индейские горшки из Вайоминга и Монтаны, то красивые вазы с глазурью из Пиджен-Фордж, то мексиканские миски с Юго-Запада. Все очень красивые, и почти все поныне лежат в коробках у нас в подвале. В доме пространство как-никак ограничено. Мне просто пришлось остановиться и не покупать больше ничего. Из последних поездок я разве что сувениры привозила внукам, но теперь и с этим покончено. Нашим деткам придется повозиться, разбирая все эти коробки с моими былыми увлечениями.

За Амарилло мы снова оказываемся на сороковом, и в голове у меня проясняется. Вскоре находим съезд 63, и я велю Джону свернуть с автострады. Пошарив в одном из отделений у себя за спиной, вытаскиваю старый бинокль.

– Что ты высматриваешь? – спрашивает Джон, разглядев, что я держу в руках.

– Хочу посмотреть на ранчо “кадиллаков”, – отвечаю я, осторожно разматывая кожаный ремень, намотанный на бинокль, но ремень от старости растрескался, и я сердито швыряю обрывки в мусорный мешок.

– А это что такое?

Беру путеводитель.

– Тут говорится, что это арт-проект эксцентричного мультимиллионера. Куча старых авто, похороненных в грязи.

– Какого черта он их зарыл? – хмурится Джон.

Я подношу к глазам бинокль:

– Арт-проект, говорю же тебе.

– По-моему, просто зря извели хорошие машины. – Он снимает шляпу, поправляет ленточку и снова надевает.

– Они старые, сороковых-пятидесятых годов.

– Ох! – выдыхает он. Джон явно не одобряет такое художество.

Я замечаю что-то в стороне от дороги, посреди большого поля, как и сказано в путеводителе. Слишком далеко, ни один из нас туда не добредет пешком.

– Притормози, Джон, хорошо? Хочу посмотреть.

– Не понимаю, зачем…

– Господи, Джон! Просто остановись ненадолго, я посмотрю, и все.

– Ладно, ты не дергайся, словно тебе хвост прищемили.

Честное слово, иногда он мне больше нравится в смутном состоянии, чем такой. Мы останавливаемся возле расписанного граффити контейнера.

– Это оно и есть?

В бинокле проступает ряд автомобилей, зарытых носом вниз в грязи. Ни одного человека поблизости, лишь пара коров пасется.

– Надо полагать.

– Не в очень-то они хорошем виде, – говорит Джон.

Я передаю ему бинокль: пусть судит сам.

– Ну да. Они разбиты и раскрашены из баллончиков. И даже шины сняли.

– Какая жалость. Так зачем, говоришь, их зарыли?

– Это арт-проект, Джон, – повторяю я. Он возвращает мне бинокль, и я решаю ответить иначе: – Понятия не имею.

Но от зрелища похороненных в земле автомобилей что-то со мной делается не то. Эти устремленные к небесам плавники – что-то в них грустное и тревожное. Все наши друзья и соседи когда-то мечтали о таких авто. Они считались самыми стильными. Рядом с прежним нашим домом жил мужик, который тыкал нам в нос свой новый “кадиллак”, считал себя крутым, потому что у него на подъездной дорожке был припаркован огромный блестящий кит.

– Джон, ты помнишь Эда Вернера и его “кадиллак”?

– О да!

– Старый пьяница, каждый вечер возвращался с работы, вылезал из своего кадди с бутылкой “Катти Сарк”.

Да, соседа Джон помнит. Теперь старый пьяница давно мертв, и его роскошные машины – просто металлолом, как и те, на ранчо “кадиллаков”.

Знаю, было время, когда и Джону хотелось заиметь “кадиллак”. Разумеется, нам он был не по карману, да я бы ему и не позволила, даже если бы деньги нашлись, – эти авто слишком выпендрежные.

Бинокль утомил мои глаза, все расплывается, пониже бровей над окулярами собирается пот. Меня одновременно охватывают усталость и раздражение – может, дело в лекарствах. А может, и нет. Так называемый арт-проект кажется мне пощечиной всему поколению, тому, ради чего мы трудились, тому, что, как мы думали, заслужили после войны, – всей нашей вере в процветание. После нищенского детства попасть в средний класс казалось чудом, лучшим, о чем ты могла мечтать.

От этого ранчо “кадиллаков” у меня сердце разболелось. Извините, хотела сказать – в сердце дискомфорт.

В Адриане, все еще штат Техас, мы останавливаемся в маленьком ресторане “Середина Шоссе”, оно расположено “точно в геоматематической середине шоссе 66”, что бы это ни значило. Аппетит наконец вернулся, хотя я не уверена, смогу ли удержать пищу в себе. Но тут есть домашние пироги “Кривая корочка”, это меня заинтриговало.

И официантка, к счастью, не из разговорчивых. На вид почти такая же старая, как мы, редкость для официантки. И без всякой прекраснодушной чуши типа “привет, дорогуша, старенькие мы с тобой, да?”. Ее фартук украшают десятки значков и пуговиц с фотографиями внуков, а то и правнуков. Так и звенит на ходу, слегка прихрамывая, кеды не по размеру скрипят на линолеуме.

Я заказываю себе пирог с банановым кремом, Джону яблочный, обоим нам молоко. Сразу отпиваю из стакана, и от холодного молока меня едва не выворачивает, но тут же все успокаивается, и я понимаю, что обойдется. За едой обсуждать особо нечего. Джон подустал и притих. Скоро пора завершать день.

Пирог чудесный. Сладкий, без приторности, масляная корочка – словно крошечные хлопья рая на вилке. Разделавшись со своими порциями, мы заказываем кусок с кокосовым кремом на двоих и приканчиваем его в мгновение ока. Я чувствую себя намного лучше, набив живот сладким.

Официантка безмолвно оставляет счет на столе. Я оборачиваюсь к Джону, приподнимаю стакан с остатками молока:

– Полпути за кормой, старина!

Джон тоже поднимает стакан и касается моего.

Как найти город-призрак? Ничего не высматривай – и вот он.

На самом деле нужно добраться до выезда 0 (я вас не разыгрываю), пересечь автостраду и свернуть на южную ее сторону, где дорога в плачевном состоянии, в щербинах, засыпана гравием. Я велю Джону ехать прямо, к каким-то зданиям впереди, и мы въезжаем в Гленрио, настоящий город-призрак на старом шоссе.

– Помедленнее, – прошу я, когда мы проезжаем мимо заброшенного отеля с вывеской “ПОСЛ В ТЕХАСЕ”.

Полвывески отвалилось, но из книг я знала, что там было. “Последний отель в Техасе” на одной стороне и “Первый отель в Техасе” на другой – все зависит от того, с какой стороны подъезжаешь. Гленрио расположен в обоих штатах, часть в Техасе, часть в Нью-Мексико. Техасская часть попадает в округ Деф-Смит, где сухой закон, так что все бары сосредоточены в Нью-Мексико. Заправки, наоборот, в Техасе: там налоги ниже.

Минуем пустую оболочку старой заправочной станции. Перед скелетом колонки гниет пыльный белый “понтиак” семидесятых годов, окна выбиты, птицы свили гнезда внутри.

– Здесь снимали “Гроздья гнева”. Помнишь, Джон? С Генри Фондой. Трудно себе представить, чтобы он ковырялся в этой грязи.

– Мне тут не нравится, – говорит Джон.

Неудивительно. Что-то действует на нервы в этом месте – выпотрошенном и по горло заполненном воспоминаниями. По крайней мере, какие-то руины сохранились намеком на прошлое, но и они тут недолго еще продержатся. Постепенно, крошка за крошкой, история рассыпается, и даже города-призраки исчезают окончательно.

Я промокаю салфеткой лоб. Во рту так сухо, словно я угостилась клеем.

– Надо развернуться. Дальше нет асфальта. Просто съезжай на обочину, а затем поверни обратно.

Джон разворачивает трейлер, дает по газам. И тут раздается звук, похожий на выстрел, испугавший меня до полусмерти. А следом стук – “ча-ча-ча”. Трейлер резко заносит вправо, мы оба едва не слетаем с сидений, подлокотник врезается мне под ребра, я чуть сознание не потеряла. Шум все громче.

– Что происходит? – кричу я Джону.

Джон слишком занят, обеими руками цепляется за руль, пытается удержать контроль над трейлером. Сбоку, на лбу, набухает жила. Не лопнул бы с натуги. Трейлер все еще сильно кренится, Джон выжимает тормоз и выводит его на обочину.

– О черт! – говорит он. Кисти на руле побелели, проступили синие сосуды. – Держу, держу!

Я чувствую, как под нами перекатывается гравий, слышу звук дробящегося камня – хрусткие хлопки, только в сто раз громче. Джон вот-вот утратит контроль. Я пытаюсь вдохнуть, но удается лишь закачать воздух в легкие, выпустить – уже нет.

– Элла, перестань издавать такие звуки! – возмущается Джон. – Всего лишь шину пробило.

В дальней части фургона с грохотом летят на пол коробки, тарелки. Хруст прекращается, наш трейлер замирает на обочине поблизости от “Последнего отеля в Техасе”. Джон выключает двигатель, и мы сидим неподвижно. Скособоченные, прислушивающиеся к собственному дыханию.

Проходят долгие две минуты. Джон все сидит и смотрит на дорогу.

Вид у него удовлетворенный, ничто в этом мире его не тревожит. Я больше не боюсь, зато начинаю злиться.

– Джон! – говорю я наконец. – Ты в порядке?

Он кивает.

– Так чего же ты ждешь? – продолжаю я. – Ты сказал, у нас лопнула шина. Ты не хочешь выйти и посмотреть?

Он поворачивается и глядит на меня, будто спрашивая: “Кто, я, что ли?”

Наконец открывает дверь и вылезает. Я собираюсь последовать за ним. Глянула за спинку сиденья, где там моя трость, но она соскользнула на пол.

– Джон! – окликаю я.

Нет ответа. Снова выкрикиваю его имя – тишина. Одному богу известно, что он там делает. Решаю достать чертову трость сама. Так надоела беспомощность. Шарю за креслом, нахожу длинную раздвижную палку с “вилкой” на конце – удобно что-то хватать. Иногда Джон открывает ею замок на моей стороне трейлера.

Трость далековато, в кухонной зоне. Слышно, как Джон шумно роется в багажном отсеке, и это вынуждает меня поторопиться. Я раздвигаю палку, зацепляю один из зубцов моей трости и подтаскиваю ее к себе, мимо валяющейся на полу тарелки.

Снаружи я застаю Джона со всем снаряжением, он готов устранить поломку. Одна беда: похоже, он забыл, как это делается. Зря я не придержала свой длинный язык.

– Позвоним в “Автоклуб”, – предлагаю я.

– Сам разберусь.

Я стараюсь говорить как можно мягче:

– Конечно, ты справишься сам, но я не хочу, чтобы ты надрывался, дорогой.

И торчать тут часами тоже не хочу.

Джон пытается собрать домкрат. Печальное зрелище. Я ухожу в кабину за мобильным телефоном. “Автоклуб” обещает прислать эвакуатор примерно через сорок минут. Я осторожно сползаю с пассажирского сиденья – дискомфорт вновь поднял свою змеиную голову. Джон ухитрился собрать домкрат, сунул его под трейлер и терзает его, но безрезультатно. Домкрат щелкает, словно пытаясь приподнять трейлер, но что-то там не подсоединено.

– Джон, “Автоклуб” с этим разберется. Давай уйдем с палящего солнца. Тебе нельзя тут торчать. Так можно рак кожи заработать – прямо на голове.

– Брось.

– Пошли.

Поразительно – Джон бросает домкрат, мы идем обратно к кабине, чтобы там устроиться, но тут мимо проезжает автомобиль. Первый с тех пор, как мы съехали с шоссе. Я вижу, как вспыхивают задние фонари. Старый “плимут”, на боку и на багажнике проступают пятна серой грунтовки. Он останавливается чуть поодаль на обочине. Вылезает водитель, за ним пассажир с гаечным ключом в руках.

Должна сказать, на добрых самарян они мало похожи. Скорее на бандитов. Обоим хорошо за тридцать. Водитель усатый, в облегающих джинсах, коричневом поло, грива торчком на голове. Тот, что с гаечным ключом, в джинсах, футболке с треугольным вырезом и в шлепанцах. Запущенная щетина и прическа – словно только что с постели.

– Эй, народ! – выкрикивает водитель, направляясь к нам. – Помощь нужна?

Джон глядит на него подозрительно.

– Все в порядке, – с улыбкой отвечаю я. – Мы вызвали “Автоклуб”.

– А! Хорошо. Долго их ждать? – интересуется пассажир.

– С полчаса примерно. – И тут же что-то шепнуло мне, что напрасно я это сказала.

– Отлично. – Водитель вытаскивает из-за ремня нож.

– О господи! – бормочу я, оглядываясь на Джона, который все еще не понял, что происходит.

– Нам помощь ни к чему, – говорит Джон. Стягивает с головы кепку, тыльной стороной запястья утирает пот со лба и снова нахлобучивает кепку.

– А мы и не станем помогать, – заявляет пассажир с гаечным ключом. Может быть, дело в акценте – говорит он как слегка недоразвитый.

До Джона доходит.

– Что за черт! – возмущается он и делает шаг вперед.

– Спокойно, Джон.

Водитель тычет ножом в его сторону:

– Стойте где стоите, сэр. Отдайте нам все наличные, и мы уедем. Мы не хотим вас обижать, да это и не понадобится, верно? Мэм, у вас вон кольцо, – снимите его, будьте любезны.

Пассажир, помахивая гаечным ключом, подходит к Джону:

– Бумажник.

– Хрен тебе, – отвечает Джон.

Пассажир бьет его гаечным ключом по ребрам.

– Сам вытащу. – И тянется к оттопыренному заднему карману Джона.

– Джон, делай, что они говорят, – предупреждаю я и отдаю водителю обручальное кольцо. – Стой спокойно.

– Ваша сумочка, мадам. Где она?

– На полу в фургоне, – отвечаю я.

– Черт, – бросает пассажир, возясь с брюками Джона. – Никак не вытащить бумажник, застрял в кармане. Давай сюда нож.

– Бумажник большой, – подтверждаю я. – Пойду за сумочкой.

Водитель смотрит на меня, прищурясь.

– Медленно, все делаем очень медленно, мэм.

– А я нынче по-другому и не сумею, молодой человек. – И направляюсь к открытой двери фургона, с силой втыкая трость в гравий на каждом шагу.

Я слышу, как они, чертыхаясь, копаются у Джона в штанах, потом звук рвущейся материи. То ли усталость сказалась, то ли наркотик, циркулировавший у меня в венах, то ли я так обозлилась, когда эти мерзавцы отняли мое обручальное кольцо, – так или иначе, я решилась. Даже не колебалась ни минуты.

Вернувшись из трейлера, вижу, что они прорезали что-то вроде люка в штанах у Джона на заднице. Оба ржут над своим рукоделием, пока не замечают меня – я целюсь в них из Джонова пистолета.

– Черт! – Пассажир роняет гаечный ключ; водитель, напротив, пытается замахнуться ножом.

– Не стоит этого делать, – предупреждаю я. – Нарветесь.

Водитель никак не может взять в толк – чтоб старуха целила ему в сердце? Нож он опустил, но крепко прижимает его к бедру.

– За старика своего не боитесь, мэм? Могу его поранить. Лучше опустите пушку.

– Можете попытаться, но я вас точно пристрелю. А если вы, молодой человек, думаете, что у меня рука дрогнет, то очень ошибаетесь. Поймите, мне терять нечего. Наверное, и вы про себя так думаете, иначе не отважились бы на пакости, но для меня это чистая правда. Раните Джона – я непременно убью вас, да и вашего дружка постараюсь прикончить. Мне уже давно все равно.

Водитель оглядывается на пассажира, прикидывая, как вывернуться.

– Ничего вам не поможет. – Я прищуриваюсь, готовая стрелять, если он двинется к Джону. – Нож на землю.

– Не забудь снять с предохранителя, прежде чем пристрелишь его, – спохватывается Джон.

– Спасибо, дорогой, – отвечаю я. – Уже сняла.

– Валим отсюда, Стив! – Голос пассажира дрожит. – Верни их добро.

Я киваю:

– Он прав, Стив. Положи кольцо на бумажник, бумажник на землю и убирайтесь оба отсюда. Я не стану вызывать полицию. Убирайтесь, и все.

Наконец Стив бросает нож и делает, как я сказала. Замирает, дожидаясь, что я еще велю.

– Ступайте! – машу ему свободной рукой. – Найдите себе в жизни занятие и не досаждайте больше старикам. Постыдились бы. В будущей жизни превратитесь в опарыша.

Они бросаются к своей машине, пассажир так спешит, что шлепанец слетает с ноги и остается лежать на обочине. Они мчатся прочь, спасая свои жопы.

Только я выбрасываю нож в кустарник и возвращаю обручальное кольцо туда, где ему следует быть, как является и “Автоклуб”. Раньше, чем мы рассчитывали.

За рулем эвакуатора суровый молодой мексиканец с наголо бритой головой. От своей казенной рубашки он оторвал рукава и обошелся без метки с именем, зато от плеча до локтя красуется татуировка – Богоматерь Гваделупская. Я не раз видела ее изображение в календарях и тому подобном. Слов молодой человек не тратит – кивнул нам, просит предъявить страховой полис, заполняет квитанцию, подложив планшет, и дает Джону расписаться.

– Я распишусь! – вмешиваюсь я.

Джон хмурится и подписывает квитанцию сам. Кивает механику:

– Славный денек, верно, молодой человек?

Похоже, встреча с бандитами привела Джона в отличное расположение духа.

– Да, сэр, – отвечает механик и тут же отводит глаза.

– Мне нравится ваша прическа. – Джон снимает кепку, демонстрируя свой безволосый череп. – Точно как у меня.

Механик касается своей головы, изо всех сил пытаясь удержать на лице маску непробиваемого равнодушия, скрыть улыбку, а потом беспомощно качает головой и хохочет.

Раньше Джон так действовал на всех. Может, его дурацкая болтовня пробуждала в людях воспоминания об их родителях, не знаю, но просто поразительно, каких типов ему удавалось обаять.

Молодой человек – теперь уже с улыбкой – оглядывается на меня. А вид у меня, конечно, жутковатый.

– Как вы себя чувствуете, мэм? Посидите у меня в кабине, пока я буду менять шину? Я кондиционер включу.

Порой этот мир легче понять, если тебя обижают. Тогда ясно, что делать. А малейшее проявление доброты все меняет.

– Я… да, это было бы славно…. – бормочу я. Стресс наконец-то настиг меня.

Парень сует планшет под мышку и открывает дверь кабины:

– Ага, залезайте. А то солнце палит.

Едва я оказалась в прохладной кабине – кондиционер ревет, – как брызнули слезы. Они все текут и текут, я никак не могу остановиться. Я бы рада сказать, что причина лишь в напугавших меня двух маньяках, но на самом деле не очень-то я и напугалась. Тогда я сразу почувствовала, что это уладится и с нами все будет в порядке. Вот что я вам скажу: черт меня раздери, я бы ни за что не позволила им утащить мое обручальное кольцо. И для протокола: я бы непременно застрелила обоих, хотя двадцать лет оружия в руках не держала, да и тогда всего-то и было – несколько раз в тире с Джоном. Но у меня хорошо получалось. Думаю, причиной моих слез могло быть все вместе: и пробитая шина, и нападение, и тот дискомфорт, который уже не удается прекратить, а может быть, просто понимание, что наша поездка вот-вот подойдет к концу, а что будет с нами дальше – я не знаю. Или уже знаю, но боюсь думать об этом. Да, наверное, все вместе.

Джон глядит на меня и спрашивает очень серьезно:

– Ты как, дорогая?

Пережитое волнение сказалось и на нем. Хорошо, что он так быстро забыл про свой пистолет.

– Все в порядке, Джон. – Я вытаскиваю из рукава бумажный платок и сморкаюсь. Девать его некуда, так что сую комок обратно в рукав.

Молодой человек очень быстро поменял шину, можно продолжать путь. Он помогает нам вылезти из кабины, вручает визитку с жирным отпечатком большого пальца.

– Вам бы стоило починить ту шину перед дальней дорогой. Наша мастерская там, впереди, в Тукумкари. Мы дадим вам двадцатипроцентную скидку, как членам “Автоклуба”.

Благодарим молодого человека за помощь и совет и, устроившись в трейлере, выезжаем обратно на автостраду 40. Я замечаю, что Джон зажимает визитку между большим пальцем и рулем, словно боится забыть. У съезда на Тукумкари Джон косится на меня и говорит:

– Думаю, нам лучше прямо сейчас заняться этой шиной.

– Как скажешь, – отвечаю я. Это же счастье – чтобы роль мужчины для разнообразия взял на себя Джон.

При въезде в город Тукумкари меня пробил пот. Словно вновь началась менопауза, а мне, поверьте, и первого раза хватило. К счастью, нужная нам заправка оказалась хоть и внутри города, но прямо на шоссе 66, недалеко от симпатичной гостиницы под названием “Голубая ласточка”.

Мы подъезжаем, и к окошку трейлера подходит тот же молодой мексиканец. Несмотря на усиливающийся дискомфорт, я улыбаюсь ему, но он здоровается и отчего-то стоит столбом. Я жду, чтобы Джон заговорил, ведь визитка все еще у него в руках, но Джон тоже молчит.

– Мы последовали вашему совету, – сообщаю я, перегнувшись через Джона. – Во сколько обойдется починка шины?

Молодой человек на миг теряется, потом соображает:

– Вы пробили шину около Гленрио?

Я киваю:

– Да, и вы…

– Это был мой брат, – перебивает юноша. – Он поменял вам шину.

– О! Извините! – Я смущена. Гляжу на его предплечье – татуировки нет. А стрижка один в один.

– Четырнадцать долларов. Полчаса займет.

Не дожидаясь моего согласия, он достает поврежденную шину и тащит ее в мастерскую.

Джон паркует трейлер в тени. Я вручаю ему упаковку крекеров и тихонько вытаскиваю ключи из зажигания: мне пора передохнуть, и не хочется проснуться в Тимбукту. Принимаю голубую таблетку. Последнее, что я вижу, засыпая, – Джон устроился с крекерами и книгой Луиса Ламура в бумажном переплете, по меньшей мере в десятый раз ее перечитывает. Наверное, всякий раз она кажется ему новой. Полагаю, таким образом мы сэкономили немало денег на книгах.

8

Нью-Мексико

Мы едем на запад, время сдвигается, но даже с этим прибавочным часом несколько миль до кемпинга KOA[11] под Тукумкари тянутся, кажется, вечность. Мне получше, уже не трясет, но Джон не произнес ни одного разумного слова с тех пор, как мы тут остановились. Зевает и болтает сам с собой, краткий просвет ясности оборвали те дорожные негодяи.

Мы устраиваемся, Джон садится за стол внутри трейлера. Я ставлю перед ним банку пепси, миску чипсов, и вскоре он уже дремлет.

Наконец-то я предоставлена сама себе. Смешиваю в зеленой эмалированной кружке коктейль из “Канадиан клаб” с имбирным элем и вылезаю наружу, к переносному столу. Прихватываю с собой трость и умышленно сажусь спиной к столу, чтобы, если что, быстро подняться. Делаю первый глоток – хорошо-то как. Вдали слышатся детские вопли, поначалу они меня встревожили, но когда к первому ребенку присоединяется второй, я понимаю, что они всего лишь играют. И другие звуки: гнусавое завывание маленького самолета, пролетающего над кемпингом, а в отдалении, на автостраде-40, – бум-бум автомобиля, наехавшего на стык асфальта.

Имбирный эль, даже в сочетании с виски, настолько пряный и сильно газированный, что я слегка закашливаюсь. В молодости я пила “Бостон кулерс” прямо на фабрике Вернорс в конце авеню Вудвард, поблизости от реки. Шарик ванильного мороженого плавал на поверхности мерцающей имбирной газировки, и при первом глотке неизбежно чихнешь.

Хорошо, что мы прихватили с собой упаковку “Вернорс” из Детройта. В других штатах его так просто не раздобудешь. Местный напиток, понимаете. Возможно, это самовнушение, но я сразу чувствую действие К.К. – тепло разливается по телу, в груди чуть покалывает, и тут я спохватываюсь, что сегодня приняла две дозы лекарства от дискомфорта. Наверное, я превращаюсь – как это предпочитает называть Опра? – в человека, зависимого от некоторых веществ.

И еще глоток коктейля.

Кемпинг не то чтоб совсем заброшен, но людей немного. Приближается молодая пара с коляской. Я машу им рукой, но они меня будто не замечают. Оба на вид лет восемнадцати, если не моложе. Как это они пустились в дальний путь с младенцем, не понимаю.

– Привет! – кричу я им. – Сколько вашему малышу?

Сначала мне кажется, что они так и пройдут мимо, но девочка оглядывается на меня, потом на своего мальчика. Он втягивает голову в плечи, как черепаха. Девочка наконец оборачивается и кричит в ответ:

– Ей семь месяцев, мэм.

– Чудесная малышка, – говорю я, хотя откуда мне знать на самом-то деле.

Почему-то застенчивость этих детишек придает мне храбрости. К тому же хочется посмотреть на их малышку. После такого дня мне просто нужно увидеть младенца.

И я прошу:

– Подойдите ко мне. Дайте мне разглядеть ее хорошенько. Идите же, я не кусаюсь.

Оба шаркают ко мне, опустив головы. Не доводилось мне встречать таких тощих и молодых родителей, у самих еще молоко на губах не обсохло.

– Так-то лучше, – замечаю я, когда они оказываются передо мной. Теперь я вижу, что это совсем дети, шестнадцати, самое большее – семнадцати лет. Она – худая, бледная, волосы темные, тусклые, светло-карие глаза, девочка-веточка. Бежевый топ обрезан, талия тонюсенькая. Даже родив ребенка, она осталась неуклюжей, не приспособилась еще к женскому телу. У парнишки лицо вытянутое, напряженное, тонким темным волосам над высоким лбом едва ли суждена долгая жизнь. На футболке надпись: “Спортивный магазин ветеранов флота”, но больше ничего спортивного в его облике нет.

Их одежда изношена, лица усталые. Даже младенец тихо лежит в коляске, полуприкрыв лиловые веки, маленькие пальчики шевелятся, словно водоросли.

– Она очаровательна, – лгу я. – Как ее зовут?

– Бритни, – говорит девочка с такой интонацией, будто не отвечает, спрашивает.

Так, завершая каждую фразу вопросительным знаком, разговаривает наша внучка Лидия.

– Прекрасное имя. А вас как зовут?

– Я Тиффани. А он Джесс.

Мальчик щурится на меня, глаза такие же темные, как у малышки.

– А я Элла. Рада знакомству. У вас очень красивый ребенок.

– Правда? – Улыбаясь, Тиффани выглядит и вовсе на четырнадцать.

– Ну конечно, – уверяю я, дивясь про себя, что ей успели наговорить другие люди. – Куда же вы направляетесь?

– В Огайо? У него там тетя с дядей.

– А! В гости? – Да, я утратила совесть, но я хочу это знать.

– Будем там жить. – Девочка упирается взглядом в землю. Мальчик сжимает ее локоть, и она придвигается ближе к нему.

– Что ж, это неплохо. Вам там понравится. Мы сами из Мичигана. Вот отсюда. – Я поднимаю правую руку, ладонью вперед, и указываю под нижний сустав большого пальца, обозначив Детройт.

Детишек вдруг разбирает неудержимый смех. Я не сразу соображаю, в чем дело.

– А! В Мичигане все так делают, когда хотят показать, где расположен их город.

– Правда? – переспрашивает Тиффани, все еще смеясь.

Я киваю:

– Потому что штат формой напоминает ладонь.

– Вот как?

– Ага. Вы в трейлере?

– Нет, у нас палатка, – не слишком радостно сообщает она.

– С ребенком, должно быть, не слишком удобно, – сочувствую я.

Тиффани яростно кивает. Мальчик наконец подает голос:

– Нам надо идти.

– Вы только что пришли, – возражаю я. – Не хотите ли чем-нибудь угоститься?

У Джесса слегка расширяются глаза – я угадала с волшебным вопросом.

– Как насчет сэндвича? И для малышки что-нибудь найдется непременно.

Они переглядываются: каждый предоставляет ответить другому.

– Решено, – заявляю я. – Присаживайтесь к столу, а я приготовлю обед, оглянуться не успеете.

Их не приходится особо уговаривать.

Я лезу в трейлер и пихаю Джона в бок.

– Джон, у нас гости, – сообщаю я, забирая со стола миску чипсов.

– Кто еще? – Опять у него злющий голос.

Я не знаю, как лучше ответить, и импровизирую:

– Ребята. И малышка с ними!

Джон поднимается, выходит из фургона, расплывается в улыбке.

– Привет, парочка! – говорит он Тиффани и Джессу. Те глядят озадаченно и все же улыбаются в ответ, очарованные добродушной приветливостью Джона. А при виде малышки он и вовсе тает: – Кто у нас тут маленькая девочка? Да вы только посмотрите на нее. Ты ж мой сладкий пирожок! Да, ты самая сладкая.

И давай играть в прятки, изображать, как отрывает себе нос и возвращает на место. Тиффани и Джесс даже немножко разрумянились, глядя на это.

Иногда нужно слегка надавить на человека, чтобы он показал себя с лучшей стороны.

Я готовлю на электросковородке сэндвичи с ветчиной и сыром, разогреваю две банки куриного бульона с вермишелью. Из холодильника достаю готовый картофельный салат, нахожу яблочное пюре и режу малышке спелый банан. Через час ребятки наелись, а маленькая Бритни расплывалась в улыбке всякий раз, как глянет на Джона.

Тиффани и Джессу Джон не рассказывал по сто раз свои истории, так что они его охотно слушают, а я рада всех накормить. Мы дружно притворяемся не собой, а кем-то другими. Не обсуждаем ни их проблемы, ни наши. Молодые люди вообще в основном помалкивают. Правда, Тиффани жалуется, что дома, в Темпе, Бритни регулярно просыпалась по ночам и принималась рыдать.

– А вы не пробовали покатать ее на машине? – предлагаю я.

Тиффани морщит мелово-бледное личико, словно я вовсе рехнулась:

– Неее.

– Это помогает.

– Неужто?

Я запрещаю себе хмуриться.

– Не слыхали об этом? Их успокаивает движение. Попробуете – сами убедитесь. С моими детьми это всегда помогало, и я знаю, что Синтия так же усыпляла своего сыночка, если тот плакал не умолкая. И еще она включала пылесос.

Остроконечные брови Тиффани сходятся на лбу. Тот же взгляд – “бабка рехнулась”.

– Шта-а?

Несмотря на такое нахальство, мне все же приятно дать бедной девочке кое-какие наставления домашней мудрости. Боюсь, ей их маловато в жизни досталось.

А про себя думаю: быть может, движение успокаивает новорожденного так же, как успокаивает старуху? Вроде бы логики нет, но мне это кажется правдоподобным. Только что явившийся на землю и тот, кто готовится ее покинуть, – ныне в моих глазах разница между ними невелика.

На прощанье я снабжаю ребяток запасными одеялами. Заглядываю в трейлер, наполняю пакет консервами, печеньем и кое-чем для холодильника. Из шкафа достаю старый пластмассовый контейнер, засовываю в него пачку десяток и двадцаток из моего тайного запаса, выпускаю лишний воздух, надежно закрываю и прячу на самое дно пакета.

На следующее утро мы оба с трудом выбираемся из постели. После двух чашек очень крепкого кофе “Фолджерс” каждому пакуемся и выезжаем на автостраду 40 – нет терпения болтаться между хайвеем и старой дорогой. Долгое время и Джон, и я не произносим ни слова. Это редкость, ведь, как вы заметили, обычно я болтаю, даю указания, спрашиваю Джона, помнит ли он то и се, стараюсь заполнить воздух словами, как будто молчание невыносимо, – да так оно и есть. Но сейчас слышен только свинцовый вой восьмицилиндрового двигателя и шорох развернутых между нашими сиденьями карт, ими шелестит ветер.

Я ничего не говорю, потому что неотрывно смотрю на небо – на длинное, раскрытое в зевоте бесконечное лицо. Самое огромное, ослепительное, офигенно голубое небо в моей жизни. Глазам больно глядеть, но я не могу прекратить. Я таращусь в безоблачный простор, взгляд мечется туда и сюда и во все стороны, я видела по телевизору, так движутся наши глаза под веками, пока мы спим. Сердце трепещет и замирает, я всматриваюсь в эту мучительную бесконечность и жду, когда она распахнется и явит то, что там, я знаю, скрывается, – ревущую пустоту, засасывающую в себя все, что не приколочено.

Кое-кто перебрал кофе нынче утром.

Когда я соображаю, что дело в кофе, глаза враз прекращают метаться. И тут-то меня ошарашивает, прямо хоть челюсть с пола подбирай, красота этого неба. Что же до его размаха – перед этой беспредельностью я чувствую себя настолько незначительной, что понимаю: все мои проблемы в конце концов минуют и почти никто этого даже не заметит. И в этом я обретаю покой.

А как там Джон? Кофе и его взбудоражил и слегка свел с ума. Кепку мой муж надвинул на самые глаза, уши из-под нее топырятся. Разогнался, хочет побольше миль сегодня одолеть. Старые привычки долго живут. Хорошо, что мы сейчас на хайвее, но вскоре автострада 40 соединится с изрядным отрезком 66-го, который идет мимо Клайнс-Корнерс.

Я провожу пальцем по верхней губе – она влажная. Дискомфорт вернулся, какой-то новый, острозаточенный, раскаленным лезвием пронзающий внутренности. Дискомфорт, из-за которого хочется поговорить с детьми. Я отбрасываю путеводитель, открываю бардачок и принимаюсь шарить в поисках мобильного телефона.

– Джон! Куда ты задевал телефон?

Джон недоуменно таращится на меня:

– Я к нему не прикасался.

Дома такое происходит сплошь и рядом. Джон все перепрятывает. Он разучился класть вещи на место.

– Нет, ты его переложил. Я оставила его здесь, в бардачке, после того как позвонила в “Автоклуб”. Где он теперь?

Он злобно кривится:

– Не трогал я твой чертов телефон!

Вот-вот разбушуется, но мне плевать. Я так устала от вечных его глупостей. Все перерыла в бардачке. Нет телефона. Просто хоть плачь.

– Черт побери, Джон! – почти визжу я. – Я же знаю, ты его куда-то засунул. Куда ты его дел?

– В задницу себе его засунь! – рявкает Джон.

– Тебе в задницу, старый маразматик! Да куда же ты его пихнул?

Тут я припоминаю, что на полочке возле приборной панели, рядом с держателями для чашек, есть такая прямоугольная ниша для всего на свете. Заглянуть туда я не могу, но руку могу сунуть. И нащупываю что-то похожее на антенну.

Бинго! Мобильник.

– Какого черта ты сунул его сюда, Джон?

– Говорю тебе – я его не трогал.

И тут я вспоминаю, что сама же и спрятала здесь мобильник после того, как пользовалась им в последний раз, нарочно, чтобы Джон не добрался.

– Идиота кусок, – бормочу я.

– Иди на хрен! – откликается Джон.

– Ой, да ладно. Это я о себе.

Опускаю стекло и включаю телефон. Раздается музыка – специально чтобы отвлечь звонящего от мысли о микроволнах, проникающих в его мозг. Прикидываю, не пора ли принять голубую таблеточку, но пока что подавляю это желание и набираю номер Синди (оставляет ли она телефон включенным на работе?). Синди отвечает с первого же гудка.

– Привет, милая! – Я так радуюсь, услышав голос дочери, что вроде бы и боль отступает.

– Мам?

– Конечно, это мама. А ты кого ждала?

– Мам, ты где?

Стараюсь не замечать паники в ее голосе. И надеюсь, что своим звонком не навлеку на Синди неприятности.

– Ты сейчас можешь разговаривать?

– Да, мама, у меня обеденный перерыв. Где вы?

– Где-то в Нью-Мексико. Здесь очень красиво. Ты бы видела это небо, лапонька.

Синди резко перебивает:

– Мы оба сон потеряли из-за вас. Слава богу, что вы в порядке. Вы должны вернуться домой, мама.

Меньше всего на свете мне нужен сейчас спор с дочерью. Я счастлива слышать ее голос, а больше ничего не надо.

– Синтия, не из-за чего волноваться. Мы оба прекрасно себя чувствуем. Честное слово, получаем столько удовольствия!

Она громко фыркает, явно не поверив. Наверное, я слишком уж приукрашиваю, но я ведь пытаюсь успокоить ее, а может, и себя заодно.

– Вы должны вернуться домой. – Голос у нее хриплый, осип от курения и от переживаний. Хоть бы курить бросила.

– Синди, дорогая моя.

– Ведь ты больна. Я так боюсь…

Я не даю ей закончить фразу. Незачем мне выслушивать это от нее лишний раз.

– Милая, чему суждено случиться, того не миновать. И это нужно принять. Нам всем нужно это принять, договорились?

– Черт побери, мама! – Хотя она ругается, голос упал почти до шепота, сдулся. – Кевин рвется позвонить в полицию.

– Так скажи Кевину, чтобы не глупил. Он только хуже сделает – превратит нас в Бонни и Клайда.

А ведь мы целились из пистолета в каких-то парней и грозились их убить. Слишком поздно. Мы уже Бонни и Клайд.

Синди откашливается.

– Как папа?

– С папой все хорошо. У него полно сил. Эти маленькие затмения иногда случаются, но в целом все в порядке. Он прекрасно ведет машину. Хочешь поговорить с ним?

Сопение в трубке.

– Давай.

Я немножко беспокоюсь, как он будет одновременно вести трейлер и говорить по телефону, но мне пора сделать паузу и отдышаться. Протягиваю мобильник Джону:

– Подними на минутку стекло, и сможешь поговорить по телефону.

– Кто это? – спрашивает Джон, закрывая окно.

– Твоя дочь, дурачок, – отвечаю я. – Синтия.

Я специально называю ее по имени, чтобы он не забыл так же обратиться к ней.

– Привет, Чаклс, – говорит в трубку Джон. Откуда это выплыло? Он не называл ее “Чаклс” с третьего класса. Тогда это были ее любимые сладости.

Джон улыбается – такой довольный, так рад поговорить с дочерью. Может быть, он думает, что говорит с маленькой девочкой, но какая разница, он счастлив, и Синди немного успокаивается.

– Мы будем осторожны, детка, – говорит Джон. – Я тебя люблю. Скоро увидимся.

И передает телефон мне.

– Синди? – говорю я.

– Да, мама? – Ее голос бодрее. Ей лучше, и мне от этого лучше.

– Я тоже тебя люблю. – Боль возвращается, но сейчас мне, право же, все равно.

– И я тебя. – У Синди вырывается короткий всхлип. – Пожалуйста, будьте осторожнее. Возвращайтесь скорее домой.

Я киваю, потом спохватываюсь:

– Передавай приветы Лидии и Джои. Скажи брату, что мы звонили.

– Обязательно. – Она громко дышит в трубку и вдруг дрогнувшим голосом: – Пока, мамочка.

Я нажимаю кнопку отбоя. Глаза щиплет – не уверена, просочившиеся в трейлер выхлопные газы тому виной или же тот факт, что моя пятидесятисемилетняя дочь, та, что с детства была своевольна и крута, та, что с восьми лет давала мне отпор, вдруг назвала меня мамочкой.

Мы проезжаем у подножия Скалистых гор, они окружают нас со всех сторон. И вдруг мне отчаянно хочется заговорить, убедиться, что я еще тут, еще издаю звуки. Я указываю на север:

– Видишь те горы, Джон?

– Что?

– Горы, там, вдалеке.

Джон молчит и только позевывает. Я еще тут, но я навожу скуку, и больше ничего.

– Это горы Сангре-де-Кристо, – говорю я.

Джон поворачивает голову:

– Криско? – переспрашивает он. – Как маргарин?

– Кристо. “Кровь Христова”, – поясняю я.

– Тьфу, – скалится Джон. – Христова, тоже мне.

На том разговор закончен. Если вы еще не догадались – Джон не из верующих. Думаю, его можно назвать атеистом. Родители не учили его никакой вере – наверное, в этом первопричина, но законченным язычником его сделало участие в войне, когда ему еще и двадцати не исполнилось. Джон не раз говорил, что когда прямо у тебя на глазах голова стоящего рядом парня вдруг исчезает, то веры в Бога от этого не прибавляется.

С войны он вернулся другим. Это уже не был соседский паренек, преследовавший меня с назойливостью комара, все время куда-то приглашавший. Я по меньшей мере раз десять ему отказала, а он все твердил, что женится на мне. Я смеялась ему в лицо – беззлобно, и все-таки смеялась. Он был моложе тех парней, к которым я бегала на свиданки, он нисколько меня не привлекал.

В итоге я обручилась с другим парнем, но с тем что-то случилось во время войны. И если вы думаете, что в такой форме я хочу сказать, что его убили, то ошибаетесь. Сукин сын меня бросил. Да, изменил мне во время войны. Я, кажется, единственная среди всех, кого знаю, с кем такое произошло. Девушки обручались, выходили замуж, беременели и так далее. Я знала девушек, чьи возлюбленные, женихи, мужья погибли или пропали без вести, но я оказалась единственной, кому от солдатика пришло письмо с отставкой. Пока их полк квартировал в Техасе, Чарли отыскал себе легкую на передок армянскую деваху и женился – предварительно ее обрюхатив.

А Джону удалось вернуться. И мне кажется, в ту пору самым привлекательным в нем было – помимо того, что он стал крупнее и спокойнее, – что он вроде бы перестал интересоваться мной. В первый год службы он часто писал, как мечтает вновь увидеть меня, как тоскует по дому. А много лет спустя показал сделанные во время войны фотографии, и меня, я помню, потрясло, какие же все они были юные – словно старшеклассники, позирующие голыми по пояс, с тяжелыми на вид ружьями, с японскими флагами, снятыми с убитых ими солдат. Все эти мальчики, притворявшиеся храбрыми и задорными. Помню, как Джон показывал мне на этих фотография – кто погиб, кто вернулся домой.

На его письма я ответила всего раз-другой. Ничего личного, просто я не умела писать письма. Всегда была не очень-то уверена в своих талантах по этой части. И к тому же тогда я еще считалась невестой Чарли. И, как оно обычно бывает, Джон перестал писать точно в тот момент, когда меня бросил Чарли.

Когда война закончилась и Джон вернулся, я думала, он вот-вот явится. Мне бы очень кстати было слегка укрепить уверенность в себе, приободриться, – а его нет как нет. Времена для моей семьи настали тяжелые. В Арденнах мы потеряли старшего, Тима. Мы не знали, как это произошло, никаких подробностей, только что он мертв. Так делалось в ту пору: чертова телеграмма – и все.

Потом, примерно через месяц после победы над Японией, Джон вдруг постучал в нашу дверь. Увидел золотую звезду и сообразил, что это в честь Тимми. Решил зайти и выразить соболезнование моей маме. Мы разговорились, и я убедилась, что он все еще интересуется мной, хотя и борется со своим чувством.

Впоследствии он признался, что дал себе слово не пытаться со мной встретиться, но когда увидел звезду, то понял, что зайти надо. Мы сидели в гостиной старого дома и говорили о Тимми, которого он едва знал. Когда я спросила Джона, что было с ним, он ответил, что его ранили на острове Лейте в Тихом океане, пуля попала в щиколотку, рана вовсе не опасная, но его отправили в госпиталь в США, потому что такие раны долго заживают. И пока он лечился, все парни из его взвода погибли – самолет рухнул в Тихий океан. Я сказала, что ему повезло, и он назвал эту рану “дыркой от пули ценой в миллион долларов”.

Мы оба притихли, и потом он спросил:

– Почему ты не писала?

– Я была помолвлена с Чарли, – ответила я. Так и знала, что он спросит про это. – Мне казалось неправильным писать еще и тебе.

– Что слышно о Чарли?

Помню, как я опустила глаза, уперлась взглядом в выцветший цветочный узор на ковре, потом посмотрела ему в лицо:

– Он женат и живет в Техасе.

Джон глянул на меня и ухмыльнулся:

– Ага, я знаю.

Этот проныра уже знал, что Чарли меня бросил. В общем, мы начали встречаться, и на этот раз все получилось.

Я наклоняюсь к Джону, кладу руку ему на колено. Он оборачивается и смотрит на меня. Улыбается, но по глазам я понимаю, что сейчас он не со мной.

Клайнс-Корнерс – очередная ловушка для туристов. Мы останавливаемся у большого торгового центра, и я решаю немного оглядеться. Нам пора закупить провизию, а это место ничем не хуже любого другого.

Внутри, кроме магазина, обнаружился еще и ресторан, примерно сороковая “Столовая на шоссе 66”, встретившаяся нам по пути, все с тем же набором: вывеска заправки, колонки, портреты Джеймса Дина, Элвиса и Мэрилин Монро, изобилие розового, неона, хрома и, конечно же, знаки шоссе 66. Должна признаться, такой декор начал немного меня утомлять. Словно приезжаешь в одно и то же место снова и снова.

Я беру несколько холодных пепси и пакет крекеров для Джона, он пока заливает бак. Мужчина за кассой протягивает мне сдачу. В окно за его плечом я вижу, что Джон вынул шланг и возвращается в кабину. Тут я припоминаю, что на этот раз не взяла с собой ключи. Впихиваю сдачу в сумочку, хватаю пакет и мчусь так быстро, как позволяет моя трость, – только бы не дать Джону тронуться без меня.

– Джон! – кричу я.

Он не слышит, но когда я в итоге добираюсь до трейлера, премило меня дожидается. Это я выбилась из сил и задыхаюсь.

– Ты в порядке? – интересуется он.

Метнув в него злобный взгляд поверх очков, хриплю:

– Еще как!

Возвращаемся на шоссе 66, там гораздо тише. Пейзаж странный, сразу и зеленый, и коричневый, неустойчивая смесь пустыни и леса, будто никак не решит, чем же хочет быть. Отпив пару глотков пепси, я чувствую себя немного лучше. Принимаюсь перекладывать сдачу в бумажник и замечаю, что на однодолларовой бумажке кто-то сделал надпись – по краю, прямо над головой Джорджа Вашингтона:

Боже прошу пошли мне женщину

Переворачиваю и на другой стороне читаю:

дай мне облегчение

– Глянь! – говорю я Джону.

Джон берет купюру, читает надписи на обеих сторонах и хмурится:

– Зря надеется.

– Умник! – фыркаю я. Похоже, он сегодня в лучшей форме, чем мне казалось.

Мы едем по старому шоссе в сторону Альбукерке, шоссе 66 здесь превращается в живописную дорогу 333. Кривая узкая дорога спускается в каньон Тихерас, потом выныривает оттуда, потом снова загоняет нас вниз. Стены каньона нависают над дорогой, зубчатые, обрывистые, покрытые слоем выгоревшего подлеска. Все выглядит потрепанным, иссохшим, полумертвым, напоминая о том, что в двухстах милях – Аламогордо, где провели первые испытания атомной бомбы. Оно и видно.

Я-то ближе, чем хотела бы, знакома с последствиями облучения – бесплодием, которое оно вызывает, и пользой, которое оно якобы должно принести, в то время как оно тебя уничтожает. Слишком много друзей и близких иссыхали и умирали – не от болезни, а от этого “лекарства”, которым лечили их болезнь. Вот почему я сказала доктору Том и всем прочим, что на мне они этот метод испытывать не будут. Дети были обеими руками за агрессивный курс, но я им объявила: никакого облучения, никакой химии, вообще ничего. Доктора вроде бы даже обрадовались. Им не очень-то нравится применять все эти штуки к старикам. Разумеется, отпустить вас наслаждаться остатком жизни – тоже никак. Они потребуют, чтобы вы отправились гнить в какой-нибудь больнице, пока они проделывают анализы и процедуры и всеми немыслимыми способами стараются удержать вас в живых и в дискомфорте как можно дольше, а когда убедятся, что сделали все возможное, пошлют вас домой умирать. Кажется, они считают дом самым подходящим для этого местом. Наверное, так оно и есть – для большинства людей.

Пора нам слегка отвлечься, решаю я.

– Джон, давай немножко прокатимся по Альбукерке, посмотрим, что тут есть. Что скажешь?

– Я не против.

Мы сворачиваем на развязку в старую часть города, там глазеем на архитектуру пуэбло, старые кинотеатры “Ки Мо” и “Эль Рей”, безумные муралы, нарисованные кем-то, наглотавшимся таблеток от дискомфорта. О, и – можете поверить? – очередная “Столовая на шоссе 66”. Хе-хе. Может, там и постеры с Мэрилин Монро и Джеймсом Дином висят.

Мы карабкаемся на Найн-Майл, в зеркале заднего вида постепенно отступает Альбукерке. Проезжаем по старому городскому мосту через Рио-Гранде. Вода внизу темная, грязная. Дальше на дороге белый дощатый домик с голубенькой крышей. Сбоку от дома крупными буквами объявление:

ЦЕРКОВЬ ДАЛЬНОБОЕВ

ОН ВОСКРЕС АЛЛЕЛУЙЯ

БИНГО (БЕЗ КУРЕНИЯ)

ВТОР 6:30

Полезная информация, усмехаюсь я.

Мы находим удобный кемпинг под городом Грантсом. Я счастлива обустроиться на ночь, счастлива, что наша часть кемпинга пустынна. С меня вполне хватит на сегодня людей.

Джон вдруг оживляется, устанавливает тент, вытаскивает раскладной стол, чтобы я готовила на свежем воздухе. Настоящий кемпинг – я начинаю расслабляться. Хороший вечер, приятная прохлада.

Затем Джон плюхается в один из наших старых алюминиевых шезлонгов с протертой бело-зеленой обивкой (мы купили их одновременно с трейлером тридцать лет назад, так что я все жду, когда же он прорвет ткань и провалится насквозь). Он снова читает тот роман Луиса Ламура, хотя ни разу, сколько я ни смотрю, не перелистнул страницу. Не удивлюсь, если порой он держит книгу вверх ногами.

Я ставлю на раскладной стол электрическую сковородку и принимаюсь жарить колбасу. Лично мне ее вовсе не хочется, и я к ней, можете поверить на слово, не притронусь, но я перебрала содержимое маленького холодильника и заметила, что колбаса начинает портиться. Не хотелось бы зря переводить добро, так что пойдет на ужин.

Надрезаю края каждого кружка, чтобы они не слишком загибались при жарке, но, шмякнув колбасу на сковородку, перестаю следить за ней, как следовало бы, и кружочки успевают обгореть с одной стороны, прежде чем я спохватываюсь и переворачиваю. Я выкладываю их на бумажное полотенце, чтобы стек жир, затем сую колбасу между ломтями зачерствевшего хлеба, добавляю чуточку горчицы и подаю на стол вместе со старым пакетом чипсов и вялыми огурчиками. Что могу сказать об этой трапезе – все несвежее пошло в дело. Элла молодец.

Но Джон в восторге. За пару минут сжевал свой сэндвич, а следом и половину моего. Я смешиваю себе “Манхэттен”, пристраиваюсь рядом с Джоном, и мы молча любуемся заходящим солнцем.

Темнеет, и в кемпинге настает такая тишина, что я не знаю, куда себя девать. Джон так и уснул за столом рядом со мной.

– Джон, проснись! – тереблю я мужа. – Ночью потом не уснешь.

Он приподнимает голову, глядит сердито:

– Чего?

– Давай слайды посмотрим.

– Поздно уже. – И снова погружается в дрему.

Я толкаю его в плечо:

– Ну же. Начало девятого всего лишь. Если мы сейчас ляжем, в три часа ночи проснемся. Неси проектор.

– Я не знаю, где он.

– Я тебе покажу. Поставь его на стол, и я достану мороженое.

– Отлично. – Он поднимается на ноги.

Еда – это всегда срабатывает.

Сегодня на борту трейлера высвечиваются портреты наших детей – детей, по которым я так скучаю, начала скучать много лет назад, когда они покинули дом. Вроде бы специально так не задумывалось, но получился отдельный поднос со слайдами из подборок разных лет, все вперемешку, и только дети. Мы видим, как за десять примерно минут наши дети достигают зрелости, хотя и не в хронологическом порядке. Что-то вроде “Лучших моментов семьи Робина”.

Вот они плавают около берега, на мордахах размазан именинный торт; вот валяются восторженно в груде опавших листьев; стоят по стойке “смирно” перед афишей с датой выпускного; блаженствуют на мостках в закатную пору; рассматривают белые каменные лики горы Рашмор; сидят на коленях толстых Санта-Клаусов; обнимают Микки-Мауса; возвращаются домой обгоревшие, облупленные с первых в жизни каникул без нас.

– Удачный снимок Синди! – говорит Джон, запихивая в рот последнюю ложку растаявшего мороженого. – Куколка!

На слайде ей около двенадцати. Она одета гавайской танцовщицей. Снимок с годами порыжел, Синтия кажется старше своих лет.

На следующем слайде Кевин, ему едва сравнялось четыре, это тот же Хэллоуин. Кевин – маленький индеец, лицо разрисовано, головной убор из перьев. Странно смотреть на это здесь, в Нью-Мексико, рядом с индейской резервацией.

– Мы с Кевином купили этот костюм у Чекера, – говорит Джон.

Всякий раз поражаюсь – что Джон помнит. У Чекера, возле старого нашего дома, мы покупали хлеб и молоко, иногда газировку с ванилью. Просто не понимаю, почему Джон сохранил в голове подобную информацию, тогда как другие, гораздо более важные воспоминания испарились. С другой стороны, должно быть, многое из того, что у нас остается, не так уж существенно. В воспоминаниях, которые мы дотянем до конца своих дней, особого склада и лада нет, тем более если подумать, сколько дел переделаешь каждый день, за неделю, за месяц, год, жизнь. Все эти чашки кофе, ручная стирка, смена белья, обеды, наведаться в туалет, мигрени, дневной отдых, в школу, из школы, походы в магазин, разговоры о погоде – столько незначительных событий, которым следовало бы сразу же исчезнуть из памяти.

Но они не исчезают. Я частенько вспоминаю красный китайский халат, который купила в двадцать семь лет; и как первый наш кот, Чарли, топал лапками по линолеуму; и горячий разреженный воздух вокруг алюминиевой кастрюли за миг до того, как все шарики попкорна разом лопнут. Я думаю об этих мелочах так же часто, как о своей свадьбе, о рождении детей или о конце Второй мировой войны. Что в самом деле поражает: не успеваешь оглянуться, как шестьдесят лет прошло, а ты в состоянии припомнить от силы восемь-девять главных событий да тысячу ерундовых. Как это может быть?

Хочется найти в этом какой-то смысл, тогда становится лучше, появляется какая-то догадка, зачем мы здесь, но на самом деле никакого смысла нет. Люди ищут Бога в этих схемах, этих причинах и следствиях, но лишь потому, что не знают, где еще искать. События просто случаются, иногда важные, по большей части нет, и немногое остается с нами до конца. Что остается после конца? Хоть убей, не знаю.

Следующий слайд – Кевин в “Автораме” с маленьким призом в руках и той моделью машины, которая принесла ему третье место. Уверена, он до сих пор помнит весь тот день. А я только помню, с каким облегчением уехала наконец оттуда.

Нажимаю на кнопку проектора, но следующий слайд не появляется. Нет слайда, только ярчайший свет, как всегда, когда поднос со слайдами пуст. Джон молчит – откинулся в раскладном кресле, спит. Зову его, но Джон всхрапывает и продолжает спать. Завтра он шелохнуться не сможет. Будет ворчать, как у него все болит. Поворчит – и через пять минут повторит свои жалобы, словно впервые.

С дороги доносится какой-то непонятный звук. Скорее всего, мелкое животное, но я пугаюсь. А вдруг койот или волк? Мы тут практически одни, за несколько часов я не видела ни управляющего, ни других людей. Надо принести мою сумочку из трейлера. Неплохо бы иметь под рукой пистолет. Я начинаю приподниматься, и снова доносится звук – кто-то скребется, похоже, в мусорном контейнере.

– Джон, проснись! – ору я.

Теперь уж я непременно должна добраться до трейлера. Хватаю трость, пытаюсь подняться со скамейки у столика, но я слишком засиделась, ноги ватные, я их почти не чувствую. Пришлось свесить их со скамейки и ждать, пока восстановится кровообращение. Тем временем мотор проектора все крутится, белый свет бьет в глаза. Нельзя надолго оставлять проектор включенным без слайдов, но я не стану выключать его – не хватало еще остаться в кромешной тьме.

– Джон!

– Кто здесь? – дергается Джон.

– Элла, – говорю я. – Там какой-то шум.

Я щупаю ноги и убеждаюсь, что чувствительность отчасти вернулась. Поднимаюсь, обеими руками упираясь в скамейку. Трость пока пусть постоит прислоненной к столу. Подняться-то я сумела, но как только потянулась за тростью, ноги попросту взяли и сложились. Я опускаюсь медленно-медленно, сначала колени касаются земли, потом ладони. А потом я оказываюсь на боку на грязной и жесткой земле. Руки оцарапаны, колени полыхают огнем, одна нога странно чуть вывернута назад – только бы не перелом!

– ДЖОН! – кричу я. – Я упала!

– Что?

Изо всех сил стараюсь не паниковать.

– Я лежу на земле. Я упала, Джон! Помоги мне подняться.

– Господи Иисусе! – как бы с досадой бормочет он, однако тут же надо мной нависает его тень. – Возьми меня за руку. За руку возьми.

– Джон, ты не сумеешь меня поднять. Слишком большой вес. Ты и сам упадешь.

– Еще как сумею. Бери меня за руку.

И вот я беру Джона за руку, а он хватается за раскладной стол, тянет меня вверх, отрывает примерно на фут от земли, я как раз успеваю распрямить ноги, но тут рука Джона соскальзывает со стола и сам Джон падает на меня. Господи, только не это, успеваю я подумать, когда его широкоплечая и высокая фигура надвигается на меня. Поверить не могу, что это происходит со мной.

– АААА! – вопит Джон. – Я-ааа…

И я снова падаю, только на этот раз еще сверху наваливается Джон. И второе падение не было медленным и мягким. Теперь, когда Джон придавил меня к земле, стало намного больнее. В задницу впились камни, голова ударилась о жесткую грязь, внутренности свело болью. Весь его вес на мне, дышать невозможно. И такой дискомфорт – словами не передать. Слезы сами текут из уголков глаз, и первые слова обжигают мне легкие:

– Черт побери!

Джон просто лежит и ничего не делает. Я не могу сдвинуться, пока он лежит на мне.

– Джон, слезай! – с трудом выдавливаю я, воздуху не хватает.

– Кажется, я повредил руку, – бормочет он.

– Наплевать. Нечего лежать на мне. Слезай.

Какое-то время он лежит мертвым грузом, потом я чувствую, как начинают шевелиться его ноги.

– Джон, ты меня раздавишь. Слезай!

Джон хлюпает носом, делает глубокий, прерывистый вдох, немного приподнимается и скатывается с меня. С рукой его вроде бы все в порядке.

Наконец-то я могу дышать. Кошусь на Джона. Глаза у него испуганные, безумные. Господи, мы, кажется, попали в большую беду.

С ногой обошлось. Болит, но вряд ли сломана.

– Джон, ты как?

Он смотрит на меня, будто силится узнать, и наконец спрашивает:

– Почему ты лежишь тут?

– Джон, я упала, помнишь? Ты пытался мне помочь и тоже упал. Мы в кемпинге. В Нью-Мексико.

– В Мексике?

– В Нью-Мексико. Ты заснул, пока мы смотрели слайды. А теперь мы лежим на земле и никак не встанем.

– О черт, – откликается он.

Даже Джон понимает, что мы в беде. Я потихоньку, дюйм за дюймом, перемещаюсь в сторону трейлера, все еще планируя добраться до сумочки. Камни впиваются в ладони. До чего же я вся перемажусь, даже думать противно. Брюки погублены. Впрочем, это уже неважно, особенно если я так и не сумею встать.

Преодолев пару футов, я засомневалась, так ли мне нужна сумочка. Можно стрелять в надежде привлечь чье-то внимание, однако нет гарантий, что кто-то придет. К тому же я боюсь стрелять в воздух. В Детройте в канун Нового года всегда палят в небо и всегда кого-то случайно ранят. Пуля пробивает потолок и попадает в злосчастного малыша, спящего в постельке, или в телезрителя, который расположился в собственной гостиной посмотреть Дика Кларка.

Разумеется, и мобильный телефон остался в трейлере на зарядке. Уж до того я все хорошо организовала. Я оглядываюсь на раскладной столик, прикидывая, не смогу ли подтянуться и встать с его помощью. Но так больно поднимать руки – не стану и пытаться. Джон сидит на земле и толкует сам с собой.

Я шиплю ему:

– Джон, сейчас ты нужен мне, и чтоб голова твоя работала. Давай попробуем добраться до трейлера. Сможешь?

Он глубоко, словно с трудом, вздыхает:

– Не знаю.

– Встать сможешь? Попробуй опереться на раскладной стол.

Джон передвигается к столу. Я вижу, как он морщится, обхватывая стол руками и делая усилие. Вообще-то он намного подвижнее, чем я, но падение вышибло из него дух.

– Не могу подняться, – говорит он.

– Прислонись спиной к скамье – может быть, так сумеешь.

Джон послушно делает, как я сказала.

– Перемести свой вес на стол, упирайся руками и вставай. Теперь попробуй и ноги подтянуть.

– Чтоб тебя! – восклицает Джон. Он почти сумел упереться локтем в скамью, но снова бухается.

Мысленно я вполне ясно себе представляю, что нужно делать, но мы оба в шоке, перемазались в грязи, напуганы, выбились из сил. Я готова заплакать, но что толку? Мы все еще будем валяться на земле, когда я проревусь.

При повторной попытке Джон ушиб спину. Значит, теперь мой черед. Я понимаю, что с помощью стола подняться не смогу, но я рассчитываю на трап, который вываливается из трейлера, когда открываешь боковую дверь. Дотуда пятнадцать футов. Я собираюсь с духом – мне предстоит долго ползти по грязи и камням.

– Что ты делаешь? – спрашивает Джон,

– Хочу доползти до боковой двери и попробовать влезть в трейлер оттуда.

Джон ухает. Не знаю, означает ли этот звук “Отличная мысль” или же “С ума свихнулась”.

По меньшей мере пятнадцать минут понадобилось, чтобы преодолеть полдороги. Приподнимаюсь – перемещаюсь – приподнимаюсь – перемещаюсь. Буквально по дюйму. Почва здесь твердая, такая твердая. Столько камней, крупных и мелких, впиваются в ладони и задницу. Пот течет ручьем, скоро и в глаза начнет заливаться. Вот еще проблема с отсутствием волос – пот попадает прямо в глаза. Я останавливаюсь, вытираю грязной рукой под очками и вспоминаю кое-что из путеводителя – мы сейчас находимся в месте, которое мексиканцы именуют “дурной страной”. Здесь сплошь горные породы из черной лавы с прожилками красной, их принимали за кровь чудовища, сраженного богами войны. Не знаю, зачем в моей голове такие сведения, но ничего не могу с этим поделать.

Дурная страна, именно что. Боюсь, черная земля уже пропиталась кровью вот этой жирной старухи. И уж точно почва не становится мягче по мере того, как я, извиваясь, продвигаюсь к трейлеру. Расцарапанная кожа немеет от боли, но в кои-то веки я радуюсь своему обширному заду, прокладке, отделяющей меня от земли. Намного больнее было бы, будь я одной из этих костлявых, тощих, насквозь прокуренных старых ворон. Но с другой стороны, прокуренная ворона, наверное, смогла бы встать сама.

Джон сдался, прислонил голову к скамье возле раскладного стола.

– Джон, двигайся, пожалуйста, сюда. Если я сумею приподняться, ты мне поможешь.

Он отрывает голову от скамьи, кивает и снова ее опускает, убаюканный жужжанием прожектора. Я тут одна.

Что-то происходит, когда лежишь на земле почти в полной тьме, напуганная до смерти, не зная, сможешь ли подняться, прикидывая, в каком виде тебя отыщут поутру. Вот что происходит: время тянется, растягивается до предела, потом складывается вдвое и снова растягивается. Как ириска, весь день пролежавшая у тебя в кармане. Сейчас я понятия не имею, два часа мы пролежали тут или двадцать минут.

Я продолжаю ползти. Другого выхода нет. Джон заснул у скамьи. Он проснется, недоумевая, как оказался на земле. Будет винить меня, сто процентов. Он всегда винит меня, просто потому что больше никого под рукой нет. Так и будет. Он проснется в дурном настроении и решит, что это я его толкнула и он упал. Будет на меня орать.

Ох-ох-ох. Я все ползу. Снова проклятый койот завывает. Если он сюда заявится, решив, что его ждет легкая пожива, он нарвется. Вообразил, что тут ему накрыт большой жирный стол, но недолго будет пребывать в заблуждении. Я буду драться. Вчера я дала отпор двум мужикам, так что койот не страшен. Я его и голыми руками прикончу.

Не в этом месте нам суждено умереть.

После трех передышек, порезав руку осколком стекла и раздавив крупное насекомое, которое я поначалу приняла за скорпиона, но оно оказалось кузнечиком или кем-то в этом роде, я достигла все же вожделенного трапа. Это маленькая раскладная алюминиевая лестница, ступеньки узкие. Чересчур узкие для моей обширной кормы, но прочные, ведь по ним мы забираемся в трейлер. А главное – нижняя ступенька всего в паре дюймов от земли.

Прислоняюсь спиной к нижней ступеньке, нащупываю ее изрядно уже онемевшими руками. Резкий вдох – и приподнимаюсь. Меня трясет, но залезть на ступеньку удается. Узкая перекладина впивается мне в попу, но по крайней мере я сумела усидеть. Копчик надежно пристроен. Такое облегчение – хотя бы оторваться от грязи. Мне хочется посидеть тут с полчаса, передохнуть. Но я себе не позволяю. Хватаюсь за борта крошечной ступеньки и пытаюсь еще раз подтянуться. Теперь я могу и немного пятками отталкиваться. Карабкаюсь на вторую ступеньку. Однако теперь зад чувствует себя не так надежно, как на нижней. Перемещаю руки выше и с силой упираюсь пятками в землю. Я изнемогаю, слезы катятся из глаз, но если не справлюсь, то мы останемся на всю ночь лежать на земле, и я не уверена, выкарабкаемся ли вообще живыми из такой переделки.

Делаю рывок и приземляюсь на третьей ступеньке. Теперь я сижу на своих руках. Это больно. С трудом освобождаю одну ладонь, затем другую, следя за тем, чтобы не потерять равновесие. Меня уже очень сильно трясет. Что делать дальше? Не знаю.

– Джон! – ору я во всю глотку.

Оказывается, до сих пор я кричала не слишком громко, боялась кого-нибудь разбудить. А вокруг никого нет. Был бы кто, нам бы помогли.

– Джон! Черт побери! – Я уже не ору, а визжу пронзительно, и на миг мне удается разбудить Джона. Я вижу, как его голова приподнимается – и снова падает на скамейку.

Шарю руками по земле у ступенек. Вокруг полно камешков, тех самых, которые так затрудняли мой улиточный путь. Подбираю три штуки размером со стеклянные шарики и пригоршню пыли заодно. Руки настолько грязны, что меня это уже даже не волнует. Швыряю в Джона камень и промахиваюсь. Бросаю второй – и снова мимо. Третий, намного сильнее, попала. В башку ему сбоку угодила. Совестно признаться, но мне это понравилось. Такой легкий звон, когда камень соприкоснулся, похоже, с дужкой его очков.

– Ой! – вскрикивает Джон. – Что за черт?

– Джон! Иди сюда! Помоги мне подняться по ступенькам.

Зачем я это делаю? Он сюда по меньшей мере полчаса ползти будет. Просто я решила, что не обязана делать все сама. Я снова бросаю камень в Джона – на этот раз попадаю ему в ногу.

– А! Перестань! Мне же больно! – Джон слегка приподнимается, хватаясь за скамейку.

Я быстро набираю еще камней и продолжаю швырять их в мужа.

– Да ты прекратишь? Что ты делаешь?

Я не отвечаю ни слова, продолжая осыпать мужа камнями. Это помогло – он так обозлился, что забыл про свою беспомощность. Подтянулся и встал на колени. Тут камешек размером с четвертак прилетел ему прямо в ребра. Джон взвыл, ухватился за край стола и давай подниматься со стонами, пока не встал на ноги. Не думала я, что мы решим проблему таким способом, но что ж – и это годится.

– Тащи сюда свою задницу! Помоги мне встать! – приказываю я.

– Катись к черту.

– Джон, пожалуйста! Я ползла сюда всю дорогу. Еле разбудила тебя.

– Я пойду спать в постель, – заявляет он, потирая глаза грязными пальцами.

– У тебя все равно не получится забраться в трейлер, пока не поможешь мне залезть.

И он шагает ко мне, поначалу качаясь, – наверное, ноги занемели от лежания на земле. Но постепенно походка становится увереннее, шаг – длиннее, таким, как обычно. У него просто выдался неудачный вечер. Только и требовалось разбудить его и раздразнить, чтобы вызвать прилив адреналина.

Джон вытаскивает из розетки трейлера удлинитель, и прожектор гаснет. Затем делает шаг к двери. Нависает надо мной, и взгляд вдруг становится другим.

– Ты вся перепачкалась, – говорит он, глядя на меня уже не с гневом, а с нежностью.

– Помоги мне подняться, Джон, – прошу я.

Джон хватается за большую металлическую ручку – давным-давно он приделал пару по обе стороны от двери, – наклоняется вперед, и я протягиваю руки, ожидая, что он поможет мне встать. Но вместо этого Джон наклоняется сильнее, опускается на колени у моих ног и принимается завязывать мой ботинок. Мне трудно возиться со шнурками, и часто он завязывает их на мне. Казалось бы, сейчас не до шнурков, но раз Джон считает это нужным, я ему не стану мешать.

Джон затягивает кривоватый, но надежный бантик на моем грязном ортопедическом башмаке.

– Спасибо, Джон, – говорю я мужу.

Он улыбается:

– Не за что, милая. Ты чего только для меня не делаешь.

Неожиданно он подается вперед и целует меня в губы. Я чувствую трещинки на его губах, обветренную кожу, но все же это милые, знакомые губы. Касаюсь ладонью лица, на котором уже проступила щетина. И тогда Джон хватает меня за локоть и отрывает от трапа.

Я на ногах. Мы еще не мертвы. Ноги дергает, но они в состоянии удержать меня, когда я поворачиваюсь и обеими руками хватаюсь за ручку по другую сторону двери. Подтягиваю стопу на первую крошечную ступеньку, затем на вторую. Еще миг – и на третью.

– Погоди, – останавливает меня Джон и принимается стряхивая с моей задницы грязь.

– Мы тут всю ночь проторчим, если ты вздумаешь мою корму целиком очищать, – предупреждаю я. Замучилась так, что даже засмеяться не могу.

– Тсс, – отвечает он, поглаживая, пытаясь оттереть.

Я умолкаю и предоставляю ему позаботиться обо мне. Постепенно я успокаиваюсь. Ноги перестают дрожать. Дыхание выравнивается. Вот уж не ожидала, что похлопывание по заднице поможет, а оно помогло. Прикосновения Джона с годами не изменились, такие же деликатные, хотя руки его загрубели, одеревенели, выступили суставы, кожа покрылась пятнами, как и повсюду на его и на моем теле. Во мне – сквозь дискомфорт, страх и усталость – чуть шевельнулось желание. Стою на ступеньках, обеими руками цепляясь за опору. Закрываю глаза.

Мы проспали до 13.35 следующего дня. Чувствую себя словно после десяти раундов с Рокки Грациано. Слезы проступают еще до того, как я открываю глаза. Отчасти из-за дискомфорта, но еще больше потому, что теперь я знаю. Дискомфорт лишь приблизил меня к этому знанию.

Перед сном я приняла все свои лекарства плюс две маленькие голубые таблетки, затем дала Джону три тайленола усиленного действия и валиум. Заперла дверь изнутри. Обошлось без полуночных визитов в туалет, никаких помех, никаких неприятностей с Джоном. Изнеможение взяло верх над всеми нашими недугами. Они забились в уголок, непривычные к такому недостатку внимания.

Не могу решить, ехать сегодня дальше или остаться здесь и передохнуть. Вспоминается Кевин, всегда предпочитающий осторожность. “Мама, если ты устала, тебя потряхивает, снижай темп. Именно в такие моменты происходят несчастные случаи. Они всякий раз происходят «ни с того ни с сего»”.

Он, конечно, прав. Даже на постоянном уровне “нездоровья” или “дискомфорта” удается обеспечить некоторую стабильность. Действуешь в уже привычных обстоятельствах. Но когда ты слишком напуган, устал или дискомфорт усилился – тут-то могут случиться всякие нехорошие вещи. Последние два дня подтверждают эту теорию: пробитая шина, попытка ограбления, опасное падение. Девчонка из “Мортон Солт” права: уж как посыплется, так посыплется[12].

Но что-то во мне рвется продолжить путь, двигаться вперед, встретить свой рок и пожать ему руку. Да, року доверять нельзя – парню в кричащем синтетическом костюме в клетку, изо рта воняет, на мизинце перстень с кубиком циркония. Скоро, скоро мы угодим в его царство, он добродушно похлопает нас по спинам мясистой влажной лапой, обнажит в улыбке желтые от никотина зубы и предложит: “Вон ту судьбу? Лучший выбор, поверьте”.

Лень решает за меня. Я проваливаюсь в полубессознательное состояние. Около 15.30 у Джона случается авария в постели. Впервые с ним такое приключилось. Теплая моча просачивается и на мою половину, заставляя открыть глаза. Хоть то хорошо, что нам пришлось подняться. Я чуть было не отругала Джона, но ведь это он не нарочно. И к тому же я слишком устала, чтобы злиться. Нужно снять с кровати белье. Потом я сама иду в туалет.

Выхожу и застаю Джона без штанов: он пытается натянуть на записанные трусы чистую пару брюк. Причем трусы испачканы не только мочой… ну да от подробностей я вас избавлю.

– Джон, трусы надо сменить.

– А, заткнись! – бурчит он.

Штаны у него натянуть не получается, потому что после прошлой ночи суставы занемели.

– Ступай в душ, умойся. От тебя воняет.

– Ничего подобного. У меня все в порядке. – И продолжает дергать и тянуть штаны.

Отказ мыться стал для нас проблемой некоторое время назад. И я сыта этим по горло.

– Ладно. Давай помогу, – говорю я. – Сними эти штаны.

Он приостанавливает борьбу со штанинами.

– Зачем?

– Так будет проще. Я помогу тебе натянуть их как следует.

Джон отпускает штаны, дает им упасть и переступает через них. Сунув руку в маленький ящик со всякой ерундой, я достаю ножницы, которыми Джон выравниваем пакеты с хлебом. Поскольку я стою у него за спиной, Джон не видит, как я прорезаю кромку его трусов. Пока он соображает, что к чему, резинка уже лопается, трусы падают на пол.

– Черт побери! Что ты натворила?

– Сейчас дам тебе новую пару. – Я бросаюсь к картонному ящику с одеждой так быстро, как позволяют мои сведенные судорогой ноги, вынимаю пару чистых трусов. Затем прихватываю кусок мыла и смачиваю теплой водой две тряпки. Джон тем временем пытается натянуть брюки на голую задницу.

– Погоди минутку, – прошу я. – Сядь. Потом вместе натянем штаны.

Он пристраивает задницу на стол, его орудие торчит у меня перед носом. Я натираю мылом одну из тряпок и вручаю ее Джону:

– Держи. Мойся.

Он ворчит, но подчиняется. Делает он это кое-как, но и то хорошо. Пока он возится, я снимаю с кровати постельное белье. Матрас у нас покрыт виниловой пленкой, его только протереть надо. Потом беру использованную тряпку, трусы в грязной корке, заношенные брюки и простыни, складываю все в мусорный мешок, чтобы выбросить по дороге. Настала пора избавляться от многих вещей.

Джон с трудом протаскивает чистые трусы через колени и натягивает их на задницу. Я беру вторую тряпку и обтираю ему лицо и шею. Ему нравится такая “ванна по-французски”, он принимается объяснять мне, как это приятно. Всякий раз упирается и не желает мыться, но когда чистый, то чувствует себя намного лучше. Я обрызгиваю его с головы до ног “Райт Гвардом”, мы натягиваем чистые слаксы и яркую гавайскую рубашку по выбору Джона, и он совсем приободряется.

– Чувствую себя великолепно.

– Очень рада, – отвечаю я, опускаясь на скамью у стола. – Потому что я выбилась из сил.

– Поехали, – говорит Джон.

На моих глазах он подравнивает хлебный пакет ножницами, которыми я только что разрезала его грязное исподнее. Спорить с ним мне невмоготу.

– Сейчас умоюсь, тогда и решим.

Полтора часа спустя, пересчитав свои синяки, омыв ссадины, приняв на свой лад “французскую ванну”, а кое-какие места помыв основателней и несколько раз чуть не упав (преимущество крошечного санузла – падать некуда, нет места, чтобы приземлиться), я тоже готова в путь. Мы оба принимаем свои лекарства – а я еще и маленькую голубую таблетку – и перекусываем: овсянка, сухофрукты, чай с тостами. На часах 17.07.

– Ну же, поехали, – говорит Джон и пытается отыскать ключи.

Я выглядываю в заднюю дверь и вижу в грязи следы – там, где мы барахтались ночью.

– Да, – соглашаюсь я, – пора убираться отсюда к черту.

Оставить позади эту дурную страну.

– Какой сегодня день? – спрашивает Джон после многих миль молчания и пустой дороги.

– О господи! – вздыхаю я.

Дома Джон тоже все время переспрашивает, какой нынче день. Меня это с ума сводит. Дети дарят ему календари на день рождения, надеются, что он перестанет спрашивать их каждый раз, когда они приезжают к нам, но от календарей никакого прока. И как определить день недели, если не знаешь, какой сейчас месяц? Или год?

– Сегодня, сегодня… – Я запинаюсь и понимаю, что сама понятия не имею, какой нынче день. – Воскресенье, – говорю я наконец, потому что день кажется мне похожим на воскресенье.

– Ага! – Джон вполне удовлетворен.

– Джон, а давай попробуем, не удастся ли нам доехать до Континентального водораздела?

– Без проблем.

Ему все равно, где это и что. Мне кажется, он счастлив за рулем. Да и я счастлива – просто ехать. До наступления темноты еще несколько часов. Посмотрим, куда успеем добраться.

– Давай это будет просто воскресная прогулка, Джон. Что скажешь?

Он кивает.

Глазом не успели моргнуть – а вот уже и Континентальный водораздел. Столько слышала о нем, а толком не понимала, что это. Попросту говоря, это самая высокая точка на шоссе 66, и здесь потоки дождевых вод разделяются: по восточную сторону вся вода течет в Атлантический океан, по западную сторону – в Тихий. Я зачитываю эти сведения вслух Джону, который раздраженно хмыкает, словно давно уже все это знает и раз пять-шесть успел позабыть.

Солнце опускается, бьет в глаза. Я надеваю гигантские солнечные очки, хотя до заката уже недалеко. Здравый смысл явно велит нам остановиться на ночь, но ни один из нас прислушиваться к нему не собирается, тем более что мы так мало времени провели в дороге.

Я убираю путеводитель в матерчатый карман на дверце, пусть полежит.

– Окей, Джон, давай посмотрим – может, и до Гэллапа доедем.

– Окей.

Да, на ночь следовало остановиться, но не хочется. После вчерашних приключений мы, я так решила, можем вести себя как заблагорассудится. Ставки сделаны. И сейчас мне приятно следить, как движутся за окном красные утесы песчаника, как меняется их окраска, оживает под лучами почти жидкого солнца. Просторное плато, неподвижность нагроможденных камней почему-то утишают боль в измученном теле, будто и я – часть этой земли. Косые лучи высвечивают структуру скал, здесь каждый дюйм испещрен зарубками времени. Я гляжу на свою руку, пробегаюсь кончиками пальцев по миллиону крошечных складок на коже – словно бесконечные строки выцветшей вязи. Что-то написано – и здесь, и на скалах, вот только прочесть не могу.

Вдоль дороги немногочисленные лавчонки, иные еще открыты даже в столь поздний час, но большинство давно разорились.

Я замечаю старую заправку братьев Уайтинг. Ее вывеска валяется в пыли, окна все повыбиты, там, где некогда высились колонки, пророс куст-великан. У этих ребят, Уайтингов, в свое время десятки заправок были по всему Западу, а теперь они исчезли или же выглядят вот как эта.

Я опускаю стекло, радуясь прикосновению воздуха, ставшего мягким, прохладным – дневная жара отступила. Я всегда любила ветер в лицо, а еще больше – шорох, с каким ветер проносится мимо, заглушая все прочие звуки, любила этот шум, словно размазанный в пространстве.

Джон рядом со мной сидит довольный, вроде бы эволюции солнца нисколько его не смущают. Он сосредоточен на дороге, время от времени поглядывает в боковое зеркальце и долго ничего не говорит. Лишь отпив глоток выдохшейся пепси из наполненной на четверть бутылки, которую нашел на подставке для стаканов, Джон бормочет:

– Что-то у меня нынче все болит.

Ночные барахтанья в грязи полностью забыты.

– У меня тоже, – говорю я. – Наверное, погода.

В Гэллап мы въезжаем почти ночью, но при неоновом освещении не догадаешься, который час. На протяжении мили, а то и двух – словно Лас-Вегас шестидесятых, каким мы его запомнили, до того как все казино впихнули в одно место. Тогда между ними оставались большие промежутки, сохранялось дыхание пустыни, а сегодня неоновые вывески горячо мерцают в кобальтовой ночи:

БЛЮ СПРУС ЛОДЖ

Лариат лодж

ЭРРОУХЕД ЛОДЖ

Кухня ранчо

МОТЕЛЬ ЭЛЬ РАНЧО

Этот последний – красивая старинная гостиница, где останавливалось множество кинозвезд от Хамфри Богарта до Хепберн и Трейси. Эррол Флинн въехал на лошади прямо в бар. Я слыхала, что это славное аутентичное место, но мы здесь останавливаться не станем.

Вскоре начинается уже город Гэллап. Былое ответвление от шоссе вело мимо красивого старинного театра Эль Морро. Сегодня в нем темно.

– Ты еще видишь дорогу, Джон?

– Все в порядке.

И тут маленький тюнингованный японский автомобильчик проносится мимо нас. Ярко-желтый, с громким, пронзительным выхлопом и огромным обтекателем сзади. Я стараюсь разглядеть водителя: кто это производит такой шум? К моему изумлению, это юная девочка. Она прибавляет скорость и мчится прочь, только мелькнула наклейка на заднем стекле:

НИЧЕГО НЕ БОЙСЯ.

Ну молодец девка.

9

Аризона

День неразумных решений.

Прошло много, очень много лет с тех пор, как мы ездили по ночам. А выбрать для ночного перегона участок пустыни и вовсе дурость. Дети пришли бы в ужас, узнай они, что мы натворили. Именно такие наши поступки снятся им в ночных кошмарах. Но, по правде говоря, мне плевать, а Джон и вовсе не соображает, где он и что, – просто еще один длинный отрезок пути, вот и все.

Когда мы были помоложе, для нас не редкость было под конец отпуска гнать двадцать, двадцать четыре, тридцать часов подряд во внезапном порыве скорее попасть домой. Жуткое напряжение, транс, которому отдаешься всецело. Оглохнув от усталости, не думаешь ни о чем, кроме дороги, дрожащих ярких кругов света собственных фар.

В те ночи, если мы поддавались такому безумию, мили проносились мимо в рваном, изматывающем ритме. Чуть ли не каждые полчаса мы останавливались у заправки, чуть ли не каждый час приветствовали новый штат. Чувства обострялись до такой степени, что мы слышали каждый шов асфальта, каждый щелчок одометра.

Джон выпивал столько кофе, что брюхо его принималось урчать и журчать. Он прикуривал одну “Гэлакси” от другой и орал на детей. Но ехал, разбрасывая колесами грязь заправочных станций, в каждый стаканчик кофе добавляя таблетки от изжоги. От скуки я скармливала детям все, что залежалось в холодильнике, – то мясо на ланч, то горячую кукурузу, то фрукты, купленные с прилавка у дороги, кое-где пошедшие коричневыми пятнами. За двадцать или более часов трейлер пропитывался смесью ароматов кухни, спальни, туалета – все вместе. Глаза у нас привыкали к темноте. Сквозь затуманенное кислым дыханием стекло проступали огни заправочных станций. Пульсировал в пустоте ночи, размазывался оранжево-красный след неоновых вывесок отелей, свет собственных фар отражался в придорожных знаках и на миг ослеплял нас, когда мы проезжали мимо.

Единственное, что могло побудить нас так корячиться, – желание попасть домой. После двенадцати-тринадцати дней почти непрерывного путешествия хотелось одного – оказаться дома. Путешествовать прекрасно, путешествовать замечательно. “Вы увидите Штаты в своем «шевроле»”. Но под конец больше всего хотелось попросту уснуть в собственной постели, позавтракать в собственной кухне, посидеть на своем унитазе. Повидали мир – и будет. Теперь бы увидеть свой маленький мирок. И мы гнали, гнали.

Эти ночные переезды не планировались заранее. Мы вовсе не собирались изначально так абсурдно далеко и долго ехать. Сначала “хороший день”, как мы это называли, миль шестьсот, – а потом вдруг нас переклинивало, ни один кемпинг из путеводителя “Автоклуба” не устраивал, и те, куда зазывали придорожные вывески, – тоже. В отеле мы останавливаться не желали: и без того много денег потрачено за две недели в пути (мы уже были достаточно близки к возвращению, чтобы забеспокоиться насчет кредитной карточки). И тогда мы говорили: “Давайте поедем дальше. Посмотрим, сколько удастся проехать, прежде чем придется остановиться”.

И мы ехали дальше. Еще чуть-чуть. Потом еще немного. Надвигались сумерки, аркой поднимались над нами, за спиной таял комок солнца, заднее окно превращалось в экран цветного телевизора. Затем наступала ночь, уютно окутывала нас одеялом с миллионом вышитых звезд. Постепенно и дети переставали хныкать и ныть и смирялись. Им ведь тоже не терпелось поскорее вернуться домой. И вот, безо всякого предварительного плана, уже одиннадцать часов, слишком поздно останавливаться на ночь. К тому времени мы уже понимали, что затеяли. Слишком поздно что-то менять. Едем, едем. Мчимся вперед к цели – туда, где мы хотим, где должны быть.

Нынче мы с Джоном оказались точно посреди резервации навахо. В приоткрытое окно бьет ветер с песком. Вдоль шоссе выстроились раздвоенные силуэты кактусов, сверкают вывернутые скальные породы и разнесенный динамитом камень, темнеют пустые лавчонки с рекламой ИНДЕЙСКИХ ЮВЕЛИРНЫХ ИЗДЕЛИЙ ПО САМОЙ ВЫГОДНОЙ ЦЕНЕ!

Страшновато здесь в темноте, но подобный страх я уже не воспринимаю всерьез. Все это больше смахивает на Диснейленд. Возможно, причиной тому таблетки от дискомфорта, которых я наглоталась, но только с их помощью я способна функционировать. Значит, так тому и быть: отныне я официально – зависимая. Честно, я думала, от наркотиков больше веселья. По-прежнему не понимаю, за что молодежь так любит допинг.

Я внимательно слежу за тем, как Джон ведет машину. Похож на того Джона, каким был сорок лет назад, только без сигареты между указательным и средним пальцем. Взгляд устремлен на дорогу, очень сосредоточен, даже не зевнет.

Никаких симптомов “гипноза хайвея”, насчет которого вечно предостерегают путешественников (“Жуйте жвачку! Распахните окна! Пойте под радио!”). Оба мы даже слишком бодры, а один из нас даже слишком ясно осознает происходящее.

Мы, не сговариваясь, едем сегодня по автостраде. Не сворачиваем в сторону в поисках розового цемента аутентичного шоссе 66. Ночью чересчур велика опасность заблудиться. А так – всего делов, что оставаться на автостраде 44 и гнать, пока сил хватит. Да, обидно проезжать через Цветную пустыню в темноте, но у нас особый случай. Надо поскорее добраться до цели нашего путешествия. Я это уже поняла.

– Я поставлю музыку, Джон, – говорю я, шаря в здоровенной коробке с уцелевшими кассетами.

Раньше их было куда больше, но за десятилетия магнитофон пожрал почти все. Нашлись “Провокационные перкуссии” Эноха Лайта, их я и засунула в плеер. “Ночной блюз” сразу слишком громко заорал, напугав нас обоих. Наверное, пока плеер был выключен, Джон случайно подкрутил регулятор громкости. Я делаю потише, и с минуту музыка исполняется нормально, а потом звучание портится. Духовые еле тянут, роскошный гитарный перезвон становится плоским, но мне все равно. Лишь бы какой-то фон. Не хочется оставаться наедине со своими мыслями. Не нравятся мне мои мысли. Нельзя им доверять.

Во рту пересохло. Я отпиваю из резервной бутылки. Смотрю на Джона – он тоже глядит на меня, в глазах пустота, но все же и какое-то чувство. Принимается насвистывать и постукивать по рулю в такт музыке.

– Привет, юная леди, – улыбается он мне.

Я заглушаю “Восхитительный ритм”, слишком он радостен и бодр, почти невыносимо, даже замедленный и с искажениями.

– Ты знаешь, кто я, Джон?

– Конечно! – Он продолжает улыбаться, притворяется ради меня.

– Так кто же я?

– А сама ты не знаешь, кто ты?

Этот номер он уже проделывал раньше.

– Конечно, знаю, – отвечаю я. – Но я хочу выяснить, знаешь ли ты.

– Я знаю.

– Так кто я?

– Ты – моя любовь.

– Верно. – Я кладу руку ему на колено. – И как же меня зовут?

Он снова улыбается. Губы шевелятся, но слова нейдут.

Из стерео несется “Расчудесно”, звучит так, словно выходит из тубы.

– Ну? – давлю я.

– Лилиан?

Я убираю руку. Сукин сын. Лилиан?

– Кто такая Лилиан?

Молчит. Я знаю, он сбивается, но мне какое дело?

– Ты меня слышал. Кто такая Лилиан?

– Не знаю.

– Не знаешь? – Я бью его по руке. – Ты только что сказал, что Лилиан – твоя любовь.

– Я не знаю.

И я не знаю, что это значит, но мне хочется его удавить. Когда-то я спрашивала Джона, изменял ли он мне, и он всегда отвечал: если б он не был мне верен, его бы тут не было. А теперь что мне думать?

– Кто такая Лилиан? – повторяю я.

– Я женат на Лилиан.

– Ничего подобного. Ты женат на мне. Я Элла.

– Я думал, тебя зовут Лилиан.

– Мы женаты почти шестьдесят лет. И ты не в состоянии запомнить мое имя, черт тебя подери?

– Я думал…

– Ох, заткнись! – Ткнув в кнопку, выключающую проигрыватель, рывком вытаскиваю кассету; музыка взвизгивает напоследок.

Джон вздыхает, откидывается на спинку сиденья, угрюмится. И я тоже.

Мили пролетают в молчании. Поднялась луна, примерно три четверти, высветила блекло оттенки Цветной пустыни – серебристые промельки жилистых гор, в кирпичную полоску хребты плато, пушистые мерцающие шары кустов. Приятной передышкой становится заправка в Холбруке, ради нее пришлось съехать с хайвея. Я припоминаю, что тут и посмотреть кое-что следует, но рыться в книгах не хочу. А потом прямо в городе, перед магазином с рок-сувенирами, вижу собрание гигантских доисторических существ – динозавров, бронтозавров, стегозавров всех цветов и размеров. Они расположились вдоль дороги между окаменевшими обломками дерева.

– Ну-ка посмотри, – велю я Джону, хотя все еще дуюсь на него.

– Это Дино, – бодро откликается он.

Самый высокий и впрямь выглядит как старина Синклер-динозавр. Возвышаясь над прочими, лебедино изогнув шею, каменная рептилия с любопытством взирает на нас с обочины. Признал своих.

Мы заворачиваем за угол и катим по Главной улице пустынного городка. Тут я вспоминаю основную достопримечательность Холбрука, и это не динозавры. Вскоре показалась и неоновая вывеска, зеленое пламя на фоне уходящего в пустыню горизонта:

МОТЕЛЬ ВИГВАМ

Давно ли вы ночевали в вигваме?

Позади знака и офисного здания проступает светящийся полумесяц ярко-белых вигвамов, каждый с розовой оторочкой, наверху единственный, пронзительно-яркий фонарь.

– Джон. Помнишь, мы останавливались тут, когда в первый раз ездили в Диснейленд?

– Мы никогда тут не останавливались, – говорит Джон.

– Останавливались. Внутри они тесные, но вполне удобные. Дети были в восторге.

Не остановиться ли тут, завершить день, переночевать вновь в одном из этих бетонных сооружений в память о былых временах? Но мы уже большой кусок Аризоны проехали, идем в отличном темпе, не стоит прерываться. К тому же мне припомнились слайды, сделанные внутри вигвама, – хлипкая деревянная мебель, в ванной не повернуться. Все крошечное. С тем же успехом и в трейлере можно поспать.

Проехав чуть дальше, заворачиваем на заправку, расплачиваемся с автоматом карточкой, заглядываем в туалет, не встретив ни одной живой души.

Еще десяток миль в бархатной тьме. Недолго едем по 66-му, минуем то место, где гигантский кролик несет караул на парковке. Мурашки по коже. Динозавры гораздо приветливее.

Дальше по автостраде 40. Поблизости от Уинслоу дорогу нам перебегает кукушка-подорожник. Я помню этих птичек по давнишним поездкам, но обычно они двигаются быстрее. Эту Джон даже заметить не успел, она неожиданно впорхнула в свет наших фар, да и я увидела только на миг. Когда мы сшибли это несчастное существо, и звука-то особого не было. Тихий “шмяк”, словно пакет из-под молока раздавили.

– Что это было? – спрашивает Джон.

– Кажется, мы птицу сбили. – Голос дрожит. – Подорожника.

– Кого-кого?

– Подорожника. Помнишь, Вайл И. Койот[13] охотился за такими?

Мне жаль эту кроху. Все произошло так быстро, я и пискнуть не успела. Плохое предзнаменование, так мне кажется. Я вдруг чувствую себя как тот моряк, которому привязали на шею убитого им альбатроса. Лучше подумать о чем-то другом.

Острая составляющая моего дискомфорта на время отступает, и я уже не так панически рвусь в Диснейленд. Сверившись с путеводителем, убеждаюсь, что до конца шоссе шестьсот миль и еще пятьдесят до Анахайма. Идиотская затея – пытаться преодолеть их за одни сутки.

Уже 22.30. Джон зевает и потирает лицо.

– Джон, хочешь пепси? – предлагаю я. – Где-то у нас есть.

Он качает головой:

– Пить не хочется.

Джон способен литрами потреблять чай, кофе и газировку день напролет, но посреди пустыни его вдруг не томит жажда.

– Джон, остановимся на ночь?

Он не отвечает.

– Ты хочешь еще немного проехать?

– Ага.

– Давай заедем во Флагстафф, поедим? – Я не уверена, будет ли что-то открыто так поздно, однако попробовать стоит.

Мы поспели в “Вендис” как раз перед закрытием. Голос женщины в окошечке стал первым, который мы услышали в тот день, кроме наших собственных. Мы сидим на парковке и смотрим, как по мере того, как выключаются сначала рекламные вывески, а потом и освещение внутри ресторана, отчетливее проступают небо и горы. Луна и фонарь поблизости дают как раз достаточно света, чтобы мы видели лица друг друга, сидя внутри трейлера.

Джон усердно жует гамбургер. Я с силой тяну через соломинку свой “Фрости”, да ничего не высасывается. Мир за ветровым стеклом кажется мне сегодня чужой планетой. В столь поздний час я не ездила уже много лет, тем более по незнакомой местности. Такие вещи с возрастом начинают пугать. Слишком хорошо понимаешь все смыслы, сопутствующие ночи. Стараешься ее избежать, как-то обойти, не впустить в свой дом. Усталое, но хитрое тело советует засиживаться допоздна, спать поменьше, оставлять свет, не пользоваться спальней – если уж не можешь без сна, спи в кресле, спи у стола. Все подчинено задаче укрыться от ночи. Поэтому я ожидала, что испугаюсь, оказавшись тут в темноте, но, видимо, наконец миновала эту стадию.

Покончив с сырным гамбургером, Джон слегка откашливается. Слизывает с пальцев кетчуп, косится на мой бургер, который так и лежит на приборной доске, пару раз всего куснула.

– Вперед, – поощряю я.

Джон впивается в бургер. Я снимаю крышку с молочного коктейля и зачерпываю сверху мороженое. Оно охлаждает пересохшую глотку и успокаивает желудок.

Изредка мимо проносится автомобиль.

Джон перестает жевать. Откладывает в сторону мой гамбургер, вытирает салфеткой губы, опускает руку мне на бедро.

– Привет, любовь моя, – говорит он, совершенно позабыв все, что было раньше. Он знает, кто я. Знает, что я – единственная, кого он любит, кого всегда любил. Ни болезнь, ни люди не могут этого отнять у нас.

Холл “Рэдиссон” во Флагстафе великолепен. Уж не было ли у них недавно ремонта, думаю я, приближаясь к стойке портье. Сегодня я обкатываю “Ю-Гоу”, мои новенькие ходунки. У них имеется ручной тормоз, корзинка для сумочки и сиденье на случай, если мне понадобится отдохнуть, и все это “красное, как леденец” (это Кевин так выразился). Дошло до того, что мне понадобилась более надежная опора, лишь бы удержаться на ногах. Падать мне больше ни в коем случае нельзя.

– Какие у вас номера? Что получше? – спрашиваю я портье. Не в моем характере. Обычно я спрашиваю: “Что у вас подешевле?”

Портье, мексиканец с залысинами и клочком бороды размером с почтовую марку, отрывается от книги и скорбно глядит на меня. Судя по табличке с именем, его зовут Джейми.

– Есть стандартный номер на двоих, для некурящих, и люкс, тоже для некурящих, – отвечает он с акцентом, придающим его словам приятную, на мой слух, округлость.

– Мы займем люкс. – Надоело мне экономить.

– Сто двадцать пять за ночь плюс налог, – говорит он.

Я чуть не роняю ходунки.

– Господи, я же не приобретаю мотель в собственность. Я хочу провести здесь всего одну ночь.

Джейми пожимает плечами.

– Извините. – Я протягиваю ему карточку. Сегодня и в ближайшие дни эта карточка у меня поработает, так я решила. Но нужно еще привыкнуть к мотовству. В жизни столько не платила за номер в гостинице.

Он сует карточку в аппарат, и повисает долгое неловкое молчание.

– Извините, – повторяю я. – Как правильно произносится ваше имя?

Мгновение он меряет меня взглядом, затем говорит:

– Хай-ме.

– О, как еврейское имя?

– На самом деле нет, мэм.

– Что ж, я рада, что не назвала вас Джейми.

В его глазах мелькает усмешка:

– И я рад.

Мы оставляем трейлер на месте для инвалидов. Хайме приносит наши сумки для ночевки – специальные, на случай, если остановимся в гостинице, – и провожает нас наверх в номер. Я вполне удовлетворена. Номер выглядит новехоньким, господствуют оттенки бежевого и золотого. Есть и спальня, и гостиная, и я заставляю себя не думать о том, сколько тут лишнего места. Не казнить себя за мотовство. К черту, говорю я себе, хватит нервничать, поживи чуть-чуть.

– Здесь мини-бар. – Хайме прохаживается по гостиной, показывая нам все опции. – Также имеется DVD-проигрыватель и стерео. Там кухонная зона, термопот и корзиночка со снеками. Все цены указаны в этой таблице.

– Хорошая комната, – говорит Джон. – Мы можем себе это позволить?

– Успокойся, Джон, – оборачиваюсь я к нему, – конечно, можем.

Улыбаюсь Хайме и роюсь в сумочке в поисках чаевых.

Он поднимает руку, словно говоря: не стоит.

– Приятного отдыха. – И с тем выходит.

Я качу свои ходунки к стерео, включаю его, ищу станцию, от которой не заболит голова. Шумовой фон мне по-прежнему требуется, чтобы мысли не выходили из-под контроля. Нахожу один из тех симпатичных каналов, где играет саксофон, его и оставляю. Потом подруливаю к мини-бару.

– Выпьем по коктейлю, Джон. Будем лучше спать.

– Годится.

В мини-баре обнаруживаются крошечные бутылочки “Краун рояль”, но сладкого вермута нет, придется импровизировать. Разлив напитки по стаканам, достаю из сумочки пакетик подсластителя, сыплю поровну Джону и себе, размешиваю пальцем. Какая-то добрая душа позаботилась наполнить махонький лоток для льда, так что мы в полном ажуре. На ценник бара я и смотреть не стала. Глядишь, быть мотовкой окажется намного проще, чем я думала.

Мы с Джоном усаживаемся за маленький столик в гостиной и потягиваем коктейль. Он оглядывает помещение и присвистывает:

– Вау, где это мы?

– Это наш с тобой номер люкс. Роскошный, а?

– Ну, я скажу, – он приподнимает стакан, как бы желая со мной чокнуться, – вот это жизнь!

– То, что от нее осталось, – уточняю я и касаюсь своим стаканом его стакана.

Два “Манхэттена” спустя Джон храпит, как бензопила, на кровати в соседней комнате, не раздевшись. Надеюсь, у него не случится очередная авария. Я сижу тут, подумываю включить телевизор, но никак не соберусь с силами. Голова плывет – возможно, сахар упал, но, скорее всего, виной алкоголь и таблетки. Наконец я поняла, что значит “не чувствовать больше боли”. Это славно. Мы, наркоманы, именно в таком состоянии и функционируем.

Второе утро подряд я просыпаюсь рядом с мужем. Вместо того чтобы уснуть в удобном кресле, как обычно и делала, в последний момент я перетащилась в спальню, чтобы лечь рядом с Джоном. Его мочевой пузырь вел себя смирно, насколько я могу видеть, ощущать или обонять, и когда я открыла глаза после нескольких беспокойных часов того, что условно именуется сном, но больше походит на переключение между тысячью кабельных каналов, причем всюду показывают фрагменты моей собственной жизни, то была вознаграждена.

– Доброе утро, Элла, – говорит мне Джон; глаза у него ясные, блестящие.

– Привет, Джон.

– Хорошо спала? – Он берет с тумбочки очки, надевает.

– Не очень. А ты как?

– Как бревно. Замечательно себя чувствую.

– Я рада.

Он оглядывается, глаза расширяются в изумлении.

– Ого, как тут все здорово. Ты прибрала?

Я изумлена не меньше. Впервые Джону представляется домом не запустелый кемпинг и не тесный номер мотеля. Наконец-то дом – четырехзвездочная гостиница. Дождалась.

– Да, я капитально все убрала, – отвечаю я, гладя его по щеке. – Джон, а ты помнишь, как мы ездили в Нью-Йорк на озеро Джордж?

– С детишками?

– Не в тот раз. Синди уже была замужем, а Кевин достаточно большой, чтобы остаться дома один. Мы поехали только вдвоем.

Джон ухмыляется:

– Одну штуку про озеро Джордж я помню. У нас был номер с большой ванной, мы налили горячей воды и взлезли туда вдвоем.

Я улыбаюсь в ответ:

– Да, мы оба тогда были намного худее.

Джон заглядывает мне в глаза. Мой прежний Джон смотрит мне в глаза, слегка наклонив голову, а потом целует меня. Целует крепко – давно уже так не целовал. Мы целуемся, как мужчина и женщина, а не как двое стариков, привыкших именовать друг друга “мамочка” и “папочка”. Но от его несвежего дыхания мой желудок трепещет, восстает, весь выпитый накануне алкоголь в сочетании со всеми этими таблетками приходит в движение и гонит кусочки гамбургера из кишок обратно мне в глотку. И вот оно вырывается – резкий выплеск желудочной кислоты. Немного, но ожгло как огнем. Я успеваю оторваться от Джона как раз вовремя, чтобы меня стошнило на пол рядом с кроватью.

– Элла! Что случилось?!

Я пока не оборачиваюсь к нему – опасаюсь, как бы мой гейзер не начал извергаться во второй раз, и пыхчу из всех сил, стараясь заглушить не слишком музыкальные звуки, чтобы не встревожить Джона. Плоховато стараюсь.

– Элла! – Он вскакивает и направляется в сторону ванной. – Я тебе принесу воды.

Вдыхаю и поворачиваюсь проследить, куда он идет. Он сразу же, не затрудняясь, отыскал ванную. Видимо, если ты принимаешь какое-то место за свой дом, то знаешь, где в нем ванная комната. Возвращается со стаканом воды.

– Выпей. Посмотрим, не станет ли лучше.

– Холодная?

– Комнатной температуры. Ничего. Пей.

Я пью теплую воду, думая, меня опять вывернет, но вода удерживается в желудке. И тошнота проходит.

– Лучше тебе?

Я киваю. Приятно, когда он так заботится и тревожится обо мне. Давно уже он не ухаживал за мной, только я за ним.

– Отчего тебе поплохело, как ты думаешь?

– Вчерашний обед, – отвечаю я. – Наверное, оказался слишком тяжел для моего желудка.

Он не помнит, что было вчера, не помнит, что мы ели, вообще ничего не помнит. Он ложится рядом со мной, и несколько минут мы просто вместе молчим.

Потом я встаю – все еще немного шатко, – наливаю в кувшин для льда теплую воду, вытаскиваю из своей сумки для ночевки маленький баллончик “Лизола”, собираю оставшиеся полотенца и, как могу, прибираю за собой.

Я бы с удовольствием провела весь день в этой прекрасной гостинице, но знаю, что нужно двигаться. Звоню портье, прошу помочь с вещами. Выезжать полагается до 11.00, но я пускаю в ход обаяние старой леди (“О, простите, пожалуйста. Мы совсем забыли. В нашем возрасте такое часто случается”), и удается увильнуть от оплаты вторых суток. На языке у меня вертится совет – горничным надо бы применить моющее средство покрепче для ковра около кровати, – но, пожалуй, правильнее нам будет уехать, пока не возникло проблем.

Мы возвращаемся на шестьдесят шестое в “Историческом железнодорожном округе” Флагстаффа. Вскоре шоссе вновь превращается в дублера автострады. Прошлой ночью мне так не терпелось попасть в Диснейленд, что я готова была до конца мчать по скоростной трассе, но сегодня передумала: с нами все не так уж плохо. По крайней мере, пока. Чувствую себя лучше, поспав, пусть хоть несколько часов. Но, боюсь, Большой каньон мы осматривать не станем.

Итак, мы поворачиваем не направо, к каньону, а налево, чтобы ненадолго заскочить в город Уильямс – просто ради старой памяти. Нынче он малость оскудел, но я с радостью отмечаю, что “Стейкхаус Родс” по-прежнему на своем месте. Однажды по пути в каньон мы заглядывали туда. Здоровенная коричневая с белым статуя быка так и стоит на дорожке перед входом – фирменный знак ресторана. У них даже меню в форме коровы. Мысленно я добавляю быка в список гигантов, попавшихся нам на Матери всех дорог.

Примерно через двадцать миль мы оказываемся в маленьком городке Эш-Форк, и я замечаю – ну конечно – ресторанчик под вывеской “Столовая шоссе 66”. И салон красоты “Десото” со старой лилово-белой машиной на крыше. Что она там делает, знать не знаю. Чаще всего нам попадались длинные, выжженные солнцем участки, заполненные обработанным камнем. Один пыльный акр за другим – фактурный плитняк, изжелта-коричневый, выбеленный, серебристый, грубо вырубленный или уже заглаженный. Лежит на земле, на подпорках, даже составлен вертикальными неровными рядами, словно дюжина городов, сгрудившихся на линии горизонта. В каком-то из путеводителей сказано, что Эш-Форк зовется “всемирной столицей плитняка” (сомнительное достоинство). Один участок сплошь заставлен огромными, просто нечеловеческих размеров стелами. В особенности два гигантских белых камня собирают на себе солнечный свет, почти его поглощая, – почти, но не совсем. Слишком ярко, даже в моих темных очках. Приходится отвернуться.

Джон притих, тоже хорошо. Я достаю мобильный телефон и набираю номер Кевина. Он как раз в это время возвращается с работы.

– Алло?

– Кевин. Это мама.

– Мам! Слава богу. Ты как?

Такой взволнованный голос. Укол совести – зачем же я заставляю мальчика страдать? – но выбора у меня нет.

– У нас все хорошо, милый, – преувеличенно бодро чирикаю я. – Все просто замечательно.

Старая жирная лгунья. Вот кто я.

Голос Кевина, обычно густой баритон, поднимается почти до визга:

– Мама, доктор Томашевски считает, что тебе нужно немедленно вернуться домой.

– Неужели? Ну так скажи доктору Тому, чтоб не лез в чужие дела, черт бы его побрал.

– Мама, пожалуйста! – отчаянно умоляет Кевин. – Так больше нельзя!

– Кевин, мне надоело поступать в соответствии с чьим-то мнением о том, как я должна поступать.

Кевин глубоко вздыхает:

– Доктор Том говорит, если ты не вернешься, долго не протянешь

– Черт побери, Кевин, хватит! – Я уже ору в телефон. Не для того я позвонила, чтобы меня расстраивали. Делаю глубокий вдох, пытаюсь успокоиться. – Милый, поездка нам на пользу, честное слово. Мы прекрасно проводим время.

– Нет, вы должны вернуться домой. Ты меня поняла?

Не ожидала услышать от Кевина приказ. Обычно он себя так не ведет, тем более со мной.

– Нет, Кевин. И мне не нравится твой тон.

– Мне все равно. Мы обратились в полицию штата.

Допек меня сыночек.

– Кевин Чарльз Робина, с какой стати ты вздумал это сделать?

– Мы не знали, как нам быть, мама. Вот и все.

Даже не видя его, я прекрасно знаю, какое у него сейчас выражение лица – злое, надутое, как всегда, когда он идет против меня.

– Что ж, полиция вам ничем не поможет, – жизнерадостно говорю я. – Мы не нарушили никаких законов. У твоего отца есть водительские права.

Кевин молчит. Видимо, в полиции ему сказали то же самое. Старость – не преступление. Во всяком случае, пока еще нет.

– Мама, мы отследили вашу кредитку. Я примерно знаю, где вы сейчас. Я выезжаю за вами.

– Не смей, Кевин! Ты меня понял? – Я стараюсь вложить в эти слова весь своей материнский авторитет. – Хватит за нас волноваться. Мы оба в полном порядке.

– Я тебе не верю.

Голос его осекается. Мальчику трудно быть сильным. Джон вечно твердил ему: не плачь, хватит вести себя как младенец. Но Кевин ничего не может с собой поделать. И я всегда говорила Джону: перестань на него кричать, это не в его власти, такой уж он чувствительный уродился.

– Милый, веришь ты мне или нет – это так.

– Ты бы вернулась, мама, тебя, может быть, подлечат.

Голос дрожит, в нем звенят слезы. Как же мне знаком этот голос.

– Дорогой, – говорю я, внезапно устав, – ты какую-то чушь несешь.

Линия потрескивает, я боюсь потерять связь, но она тут же восстанавливается

– С кем это ты? – оборачивается ко мне Джон.

– Я говорю с Кевином. Нашим сыном.

– Привет, Кевин! – внезапно очень приветливо рявкает Джон. Я подношу к его уху трубку. – Ты как, мой большой мальчик? – спрашивает он, слушает минутку и улыбается: – Ну да, мы в порядке. Поговори с мамой.

– Нам пора, Кевин, – говорю я, забирая трубку. – Передай сестре, что мы звонили.

Долгая пауза. Я слышу, как сын сморкается.

– Ты ей скажешь? – настаиваю я.

Снова пауза.

– Да, мама.

Еще какие-то слова, но я не могу разобрать. Голос все дальше, дальше…

– Мы любим вас обоих, – говорю я. – Помни об этом.

– Мам? Я тебя не слышу.

– Кевин! Кевин, ты здесь? – Отодвигаю телефон от уха, ищу кнопку громкости. Потом смотрю на экран, там написано:

СИГНАЛ ОТСУТСТВУЕТ

Только этого и не хватало.

Вспоминается происшествие несколько лет назад. Кевин был у нас, менял треснувшее стекло в парадной двери и случайно порезался. Он вошел в кухню, с пальца капала кровь. Как только я это увидела, сразу вскочила и принесла пластырь. Наложила на рану мазь с антибиотиком, обмотала палец пластырем, достаточно туго, но не слишком. А потом сжала палец и, само собой так вышло, поцеловала. “Чтоб поскорее зажило”, – сказала я при этом. Подняла глаза и увидела перед собой мужчину сорока четырех лет от роду. Прошло несколько десятилетий с тех пор, как я целовала его ссадины, и все же это было так знакомо, так естественно. Подобные воспоминания вышибают из меня дух. Только решу, что готова принять то, что происходит сейчас, как что-то такое случается, и все рушится, и я остаюсь на руинах.

Некоторое время после телефонного разговора мы с Джоном молчим. Я изо всех сил стараюсь думать о чем-то другом.

– Джон, в Селигмане есть заведение, где вроде бы вкусно готовят курицу. Как ты насчет этого?

– Не-а.

Я вздыхаю.

– Там и гамбургеры есть.

– Вот это дело.

Господи, из-за чего я бьюсь? Я и сама столько гамбургеров потребила в этой поездке, что того гляди замычу.

Селигман поначалу кажется очередным упадочным городишкой, пока мы не добираемся до сувенирного магазина и ресторана супругов Дельгадилло. В путеводителе написано, что это место “особенное”, вот только я не ожидала, что настолько.

– Что за сумасшедший дом? – изумляется Джон.

– Наверное, это должно быть весело, – говорю я.

Но он прав. Вид совершенно безумный. Все размалевано красным и оранжевым, синим и желтым, забито разномастной мебелью, тут же старые газовые колонки, вывески, даже уличный туалет. Возле двери припаркован потрепанный грошовый автомобильчик, украшенный клаксонами, флагами, пластмассовыми цветами и световыми гирляндами. И повсюду объявления:

МЕРТВЫЕ КУРЫ

ЧИЗБУРГЕРЫ С СЫРОМ

ЕШЬ И ГАЗУЙ

СЧАСТЛИВОГО РОЖДЕСТВА

ИЗВИНИТЕ, ОТКРЫТО

Я хочу уж убраться оттуда, но замечаю на въезде туристический автобус – значит, не так все плохо. К тому же нам надо бы отдохнуть. Может, тут и правда весело.

Внутри безумие продолжается. После того как все туристы из автобуса дружно отхохотались, когда мы попытались войти в дверь с фальшивой ручкой (Джону это вовсе не понравилось), мы попадаем в помещение, где стены и потолок обклеены визитками, записками, открытками и иностранными банкнотами. Не слишком опрятно, на мой вкус, но, может быть, так кажется из-за излишества разномастных бумаг.

За стойкой загорелый мужчина пятидесяти с лишним лет, сплошь брови, зубы и набриолиненные волосы, улыбается так, словно до того ждал этой встречи с нами, что аж извелся.

– ГЛЯНЬ! – орет он и швыряет на прилавок сладкий батончик.

Мы с Джоном оба глядим, как велено. Оказывается, ГЛЯНЬ – это название, написано на батончике.

Я стараюсь удержать вежливую улыбку. В очереди за нами смеются.

– Что за место такое, черт побери? – Тон Джона уж никак не назовешь любезным.

Это нисколько не смущает парня за стойкой, его хохот – смесь крика и лая.

– Блюдо дня – цыпленок! – И размахивает у нас перед носом большой резиновой курицей.

– Нечего этой мерзостью передо мной трясти! – говорит ему Джон, и на лице продавца наконец-то проступает замешательство. – Это не “Макдоналдс”! – шипит Джон. Я вижу, как ползут сначала по его лбу, потом вниз по щекам красные пятна. Верхняя губа дергается.

– Успокойся, Джон!

Неудобно смотреть в глаза тем, кто стоит за нами, – родители с маленькой девочкой.

Но Джон уже завелся.

– Куда ты меня затащила, нахрен! – ревет он и хлопает ладонью по стойке. Батончик подскакивает.

Продавец уже не улыбается. Он возмущен и напуган.

– Сэр, вам придется покинуть помещение.

– В задницу ее себе засунь! – бушует Джон.

Я хватаю его за руку, тащу к двери.

– Простите, – говорю я человеку за стойкой. – Он нездоров.

Но лицо продавца не выражает сочувствия, только обиду и гнев. Как бы не заплакал. Всех мы сегодня заставляем плакать. Джон и Элла. Сеющие повсюду радость и свет. Да, это мы.

Джон пронзает взглядом мужчину за стойкой, затем устремляет этот луч смерти на меня. Как можно быстрее качу свои ходунки к двери. Прохожу мимо девочки – лет семи, короткие песочные волосы, большие глаза цвета пепла, берет, украшенный мультяшной кошачьей головой. Покусывая губу, она жалобно смотрит на меня, не понимает, что тут происходит.

– Извини, что ругались при тебе, милая, – говорю я, пытаясь ей улыбнуться.

Она забегает вперед и открывает перед нами дверь. На миг я касаюсь ее нежной руки и продолжаю идти. Снаружи, в патио, туристы продолжают хохотать, не ведая о только что разразившемся внутри скандале.

– Поехали в другое место, – шепчу я Джону.

– Да уж, черт побери! – рычит он.

В трейлере он продолжает злобно бормотать. Я молчу. Сейчас он меня пугает.

Зарываюсь с головой в один из путеводителей. Читаю об отрезке 66-го впереди, от Мак-Коннико до Топока, он приведет нас в Калифорнию. По всем данным, это наиболее аутентичная часть старого 66-го – длинные промежутки глухой пустыни, города-призраки, стаи голодных одичавших ослов, разбрызганный гравий на обочине, крутые извилистые дороги через каньоны.

Я велю Джону ехать по федеральной трассе.

10

Калифорния

Последний штат на нашем пути. После множества торопливых и напряженных миль вид реки Колорадо и знак “Добро пожаловать в Калифорнию” подбодрили меня, несмотря на адскую усталость. Оба мы, я думаю, выдохлись. Перемена временных поясов и ночная гонка добили нас. И раскаленная жара не очень-то во благо, тем более что кондиционер совсем перестал работать, а из-за проникающего в кабину выхлопа окна приходится все время держать полуоткрытыми. Зато я не мучаюсь от дискомфорта. Маленькие голубые таблетки свое дело делают. Элла-наркоманка вышла на тропу войны.

– Сегодня мы остановимся в отеле, – говорю я Джону, стараясь, чтобы эта фраза прозвучала непререкаемо, хотя все еще побаиваюсь его после эпизода в Селигмане.

– Отличная мысль, – прелюбезно отвечает он.

Мы въезжаем в мрачное предместье Нидлса. Я уговариваю себя не быть переборчивой, но прекрасно понимаю, что ночь в каком-нибудь клоповнике не доставит мне удовольствия.

– Джон, вот там гостиница. Написано, что места есть. Притормози.

Джон безмолвно выполняет мою команду. Я открываю дверь трейлера, мощная волна горячего пустынного воздуха бьет в лицо, чуть не сшибая с ног, честное слово.

Джон вытаскивает ходунки. Подкатывает их ко мне. Я кладу сумочку в багажную корзинку, и мы заходим в вестибюль отеля. Уже на пороге я улавливаю неприятный запах – то ли несвежая еда, то ли здесь обычно такая вонь, но мне это не нравится.

– Желаете номер? – спрашивает молодая женщина за стойкой.

– Нет, спасибо! – Я разворачиваюсь, и Джон открывает передо мной дверь на улицу.

Мы обходим еще три отеля. Я рассуждаю так: если в отеле даже холл не могут держать в чистоте, в каком же виде окажутся комнаты? Пока мы добрались до “Бест Вестерн”, уже почти семь часов, и я с ног валюсь. С вещами помочь некому, я вешаю сумку на ходунки, из-за этого их труднее толкать. К счастью, инвалидная парковка прямо у входа, в двух шагах.

В номере обнаруживается меню с доставкой из соседнего ресторана. Я заказываю нам сэндвичи с ростбифом и молочные коктейли, затем принимаю лекарства, включая голубую таблетку, и плюхаюсь на кровать. К тому моменту, как приносят заказ, я уже чувствую себя намного лучше. За ужином Джон включает телевизор. Вскоре я засыпаю.

Мне снится старое наше бунгало в Детройте. Приятно снова попасть туда. Все как было. Я узнаю обстановку гостиной – “Датский модерн” из “Хадсона”, – наш старый диван, обои с ромашками, которые Джон поклеил в кухне. Вот и подвал, Джон обшил его деревянными панелями, а я поставила мебель в раннеамериканском стиле от “Арленс”. Я не уверена, вижу ли я эти вещи во сне, я просто знаю, что они тут.

Во сне я сижу в комнате Синди – ее старой комнате, где она жила до того, как вышла замуж и съехала. Мы ничего не стали там менять, только поставили телевизор и пару старых кресел. Поздний вечер, Джон уже спит наверху. Мы с Кевином, ему лет тринадцать, смотрим шоу Джонни Карсона. Мы с ним оба совушки, так что смотрели ночное шоу каждый вечер. Я тогда скучала по Синди и старалась больше времени проводить с сыном, хотя, вероятно, ребенку не очень-то полезно засиживаться допоздна. Мы оба любили комиков – Бадди Хэккета, Боба Ньюхарта, Шеки Грина, Алана Кинга.

Во сне мы смотрим, как Джонни входит в роль Карнака Великолепного, одевается как индийский фокусник, прикладывает ко лбу конверт с вопросами и, не читая, отвечает на них. Хохочем, когда Джонни говорит Эду, что у того в спальнике лежит больной як.

Прекрасный, мирный сон. Я всего лишь смотрю телевизор вместе с сыном в комнате, забитой старой мебелью. Мы едим сырные крекеры и смеемся. И слышим странный ответ Карнака на один из вопросов.

– Микки-Маус, Дональд Дак и аятолла Хомейни, – говорит Джонни, прикладывая ко лбу конверт.

Эд смотрит на Джонни и повторяет:

– Микки-Маус, Дональд Дак и аятолла Хомейни?

Карнак меряет его гневным взглядом, разрывает конверт и зачитывает вопрос:

– “Кого ты встретишь в Диснейленде в аду?”

Когда звонит телефон, я не могу сообразить, который час. Даже не сразу вспоминаю, где уснула. Гляжу на часы, но без очков ничего не разобрать. Телефон звонит и звонит, в точности как дома, ведь дети знают, что мы небыстро добираемся до аппарата. Наконец я поднимаю трубку:

– Алло?

– Миссис Робина? Это Эрик, ночной портье. Э-э… ваш муж тут, внизу, и он, э-э… несколько дезориентирован.

– Он в порядке?

– Да, с ним все хорошо, только он расстроен. Сначала он вышел и какое-то время стоял возле вашего трейлера, потом вернулся в холл, потом снова вышел, потом снова вернулся и спросил меня, где ключи. Тогда я проверил, в какой он комнате.

Я выдыхаю, тру левый глаз, словно засыпанный песком. Ладно, хоть ничего страшного не случилось.

– Теперь он все меня спрашивает, где кофе. Я ему говорю, что кофе подают не раньше шести тридцати, но он настаивает, что кофе где-то есть. И он начинает сердиться.

– Простите меня, пожалуйста, – говорю я. – Я сейчас спущусь, постараюсь побыстрее.

Слава богу, с вечера я не забыла отобрать у него ключи.

– Где ты была? – спрашивает Джон в лифте по пути в номер.

Все еще не оправившись после внезапного пробуждения, я нависаю, скрючившись, над ходунками.

– Наверху, Джон. Я спала.

– Пора в путь.

Я выхожу из лифта, веду Джона в номер.

– Слишком рано. Давай еще немного поспим?

– Я хочу ехать.

– Джон, сейчас полпятого утра. Слишком рано. Нам потом плохо станет.

Устраиваю Джона перед телевизором с пакетиком картофельных чипсов из мини-бара. Старая серия “Чирс”, он совершенно счастлив. Я ложусь рядом с ним на кровать, под головой целая груда подушек, собрала все подушки в номере. Разумеется, уснуть я больше не могу. Скоро понадобится очередная таблетка. Не выпить ли сейчас? Нет, чуть позже.

Идут титры серии под музыку. Довольный Джон вытирает жирные пальцы о рубашку.

– Отлично! – говорит он. – Теперь в путь!

– Джон, еще слишком рано. Пять утра.

– Мы же собирались выехать пораньше?

– Нет, мы собирались поспать. Мы заплатили за номер в гостинице уйму денег, и я бы предпочла им воспользоваться.

Две минуты – и снова:

– Отлично! Теперь в путь!

– Черт с тобой, поехали, – сдаюсь я.

Перед выездом хорошенько обтираюсь в ванной, пустив в ход все губки и полотенца, мою все места, до которых неделю мечтала добраться. Боже, надеюсь, я не была в эту неделю одной из тех старух, от которых так и несет застарелой вонью. Моя тетя Кора была такой. Иных людей слеза прошибала, когда она входила. Я всегда себе говорила, что со мной ничего подобного не станется.

В номере мы оставляем полный разгром. Никогда в жизни я не бросала комнату в таком виде. Я всегда и постель застилала перед отъездом, но не в этот раз. Сегодня не хватило сил. К тому же, учитывая, сколько с нас содрали за номер, могут и сами его убрать.

Заправившись, мы и в самом деле пускаемся в путь. Стартовать пораньше оказалось удачной идеей, поскольку мы движемся на запад от Нидлса прямо сквозь Мохаве по аутентичному отрезку 66-го, а путь через пустыню разумно начинать спозаранку.

Солнце только всходит, мы совершенно одни на дороге. Я сижу на штурманском кресле с пластиковой чашкой тепловатого кофе, налитого на бензозаправке, и слежу, как с неба исчезают ночные цвета – лиловый испаряется, вытесняемый сочным розовым, уголь сменяется бледно-голубым. Меркнут звезды, проступают колючие алоэ и кусты в обнимку, и серебристые горы Сакраменто встают на горизонте – словно у меня на глазах проявляют снимки Анселя Адамса.

Может быть, из-за того, что мы приближаемся к концу путешествия, я становлюсь сентиментальной, но мне кажется, так было суждено, чтобы я увидела эту красоту именно сегодня. И случилось это благодаря Джону и его безумию. Я дотрагиваюсь до его руки:

– Спасибо тебе.

Джон с тревожным недоумением косится на меня.

Но вскоре Мохаве теряет привлекательность. Солнце беспощадно карабкается все выше, ландшафт меняется. Одиночество бьет сначала в глаза, потом входит в мои внутренности. Нагие скалы, ничем не заполненный пейзаж навозного цвета. Повсюду эти жесткие, лишенные красок кусты, огромные безжизненные тучи их колышутся на запекшейся земле. Все время попадается одна разновидность кактуса с длинными тощими отростками, которые лезут из почвы и, будто изуродованные артритом пальцы, пытаются за что-то уцепиться. Припомнилось, как в “Гроздьях гнева” Том Джоуд назвал пустыню костями нашей страны. И это верно, только эти кости очень похожи на мои нынешние – впиваются и причиняют дискомфорт.

Около Чемблесса я закидываю в рот две голубые таблетки, запиваю их холодным и горьким кофе. В кармане обнаруживается еще половинка таблетки – глотаю и ее. Главное – добраться до Санта-Моники, цели нашего пути. Менее двухсот пятидесяти миль осталось, будем надеяться, Джон продержится еще пять часов.

Постепенно картина меняется. Небо обрастает щетиной, только эта щетина так и не заслоняет солнце, и оно, поднявшись высоко, лупит уже безо всякого милосердия. Я закрываю глаза, перебарывая дурноту. Когда решаюсь глянуть снова на небо, там проступает светящийся женский силуэт. Сначала я ее не узнала, но потом соображаю: это же Богоматерь Гваделупская. Правда, не совсем на нее похожа. Вокруг золотое сияние, как у Богоматери, и такая же ярко-зеленая шаль со звездами, но под шалью бежевый тренировочный костюм, тоже вроде бы знакомый. И растолстела основательно. Словом, Богоматерь очень похожа на меня, когда я была моложе. Она кротко улыбается мне, машет рукой, а потом прикладывает палец к губам, словно призывая хранить тайну.

Голова все еще кружится. Я допиваю кофе из стаканчика, что так и держала в руке последний час, – авось кофеин удержит меня в сознании. От руки пахнет дымом и чем-то кислым. На стаканчике вдруг замечаю следы собственных ногтей – так крепко я его сжимала. Потом снова гляжу на небо, но там нет ничего, лишь яростный блеск. Роняю стаканчик на пол фургона.

К Ладлоу мне становится полегче. Пожалуй, самое лучшее – забыть, что недавно произошло. Меня клонит в сон, поэтому я до конца опускаю окно. Грохот ветра усиливается, поток теплого воздуха врывается в кабину, и в первое мгновение это даже успокаивает, однако через несколько секунд кажется, будто меня вертят в сушилке для белья, в волосы набиваются ниточки и ошметки забытых и простиранных в карманах салфеток. Я снова поднимаю стекло, оставляя щелку дюйма в полтора.

– Что с дорогой? – спрашивает меня Джон. Жар, идущий от асфальта, обманывает глаз, и Джон все время нажимает на тормоз. Мимо проносятся машины, пассажиры безмолвно орут на нас сквозь запечатанные окна.

– Джон, ничего нет, – говорю.

Две минуты спустя он повторяет тот же вопрос. И снова, и снова.

В Барстоу мы останавливаемся заправиться, потом идем в “Макдоналдс”, чтобы Джон позавтракал. Я глоточками отпиваю из маленькой банки колу в надежде угомонить тошноту и вернуть ясность голове. Джон приканчивает два гамбургера, рыгает и заводит мотор, словно следуя встроенной программе. Мы пытаемся вернуться на шестьдесят шестое, но это не совсем оно, старая дорога погребена под автострадой 15. Грустно все это – неужели нельзя было просто не трогать старое шоссе? – но прогресс, упорный сукин сын, в таких вопросах непреклонен.

Меняются и деревья. Приземистые, узловатые, будто ввинченные в землю, темные позвонки торчат на концах волосистых корявых ветвей, пронзающих воздух, словно гигантские ершики. Напоминают мне картинки клеток-мутантов, что показывали по телевизору. В книге сказано, что это дерево Джошуа, и казалось бы, я должна его узнать, ведь я тут проезжала раньше, – но не узнаю.

Шестьдесят шестое вновь выныривает на поверхность, но тут я решаю срезать путь. Мы остаемся на автостраде 15, которая вела через перевал Кахон в объезд Сан-Бернардино (про этот город я слышала, мол, ничего выдающегося).

К сожалению, путь под гору через перевал оказывается очень крутым и при этом широким и заполненным транспортом. Шесть полос, и все слишком быстро несутся вниз. Может быть, Сан-Бердо был бы в итоге лучше. Вскоре сила тяготения берет верх, и трейлер, набирая скорость, несется по почти отвесному склону.

– Джон, – предостерегаю я, следя, как стрелка спидометра подбирается к семидесяти милям в час, – мы, наверное, слишком быстро едем.

Джон меня будто не слышит.

Семьдесят пять, потом восемьдесят. Ни разу за всю дорогу мы не разгонялись до восьмидесяти миль в час. Трейлер начинает вибрировать.

– Джон! Ну пожалуйста, помедленнее, Джон.

И что же делает Джон? Он выворачивает на левую полосу. Мы обгоняем автомобили один за другим, они проплывают назад мимо окна с моей стороны, словно незавершенный выдох. От вибрации что-то стронулось в голове. Я сжимаю зубы, боясь сколоть протезы. Теперь мне по-настоящему страшно. Впереди я вижу знак:

АВАРИЙНЫЙ СЪЕЗД

– Джон! Черт побери!

Джон молчит. Восемьдесят пять миль. Потом кое-что случилось.

Страх исчезает. Спокойствие нисходит на меня. Желудок тоже унимается. Шею отпускает, отступает дискомфорт. Свист воздуха за окном превращается в визг. Девяносто миль в час. Ходовая тарахтит автоматными очередями.

Я закрываю глаза.

А потом слышу громкий стук. Чувствую, что скорость немного снижается. Открываю глаза и вижу руку Джона на рычаге – он переключает на пониженную передачу. Еще более громкий стук, и трейлер едет еще медленнее. Вибрация почти умеренная, мотор воет, словно пленный дух, рвущийся на волю. Сзади со скрежетом перемещаются какие-то предметы, а на спидометре стрелка скользит к шестидесяти. Джон смотрит прямо перед собой на дорогу, что-то бурчит. Включает поворотник и перестраивается вправо.

Кто-то гудит нам.

Я поворачиваю голову и смотрю на деревья.

Внезапно мы возвращаемся на старую дорогу. Я так счастлива избавиться от хайвея, ехать через пустыню. Дивлюсь, каким симпатичным оказалось Ранчо Кукамонга. (Как там у Джека Берри? “Анахайм, Азуса и Кук-а-монга!”) Здесь шоссе 66 именуется бульваром Футхилл, и с ним происходит волшебная метаморфоза: сплошная длинная роскошная зеленая полоса дорогих торговых центров, ресторанов и офисов. Должна сказать, приятно для разнообразия увидеть процветающие места. А на въезде в город Клермонт висит знак:

ГРАНИЦА ОКРУГА ЛОС-АНДЖЕЛЕС

При виде этого знака я чувствую облегчение, изумление, восторг – и легкую грусть. До океана миль пятьдесят, и теперь я уверена, что нам требуется план. Судя по всему, что я читала о Лос-Анджелесе, тут нас ждет сплошной поток транспорта, и больше ничего. Едва ли вторая половина дня – подходящее время, чтобы туда соваться. Решаю поискать место для ночевки и указываю Джону на заправочную станцию:

– Залей бензин, Джон. А мне нужно привести себя в порядок.

Предоставив Джону обихаживать трейлер, прихватываю ключи и качу ходунки внутрь магазина при заправке. Туалет – обычный неописуемый словами кошмар. Оттуда, кое-как справившись, двигаюсь к стойке. Средних лет тетенька с темными завитыми волосами читает “ЮЭС Уикли”. На ней синяя джинсовая рубашка с логотипом “Шелл”.

– Как нынче дела? – спрашиваю я.

– Между ясно и немного облачно, – улыбается она.

Я стараюсь не таращиться на дыры в ее рту, где полагается находиться зубам.

– Не знаете ли хорошие кемпинги поблизости?

Она задумчиво морщит физиономию. И тут я обнаруживаю отсутствие также и бровей, лишь две тонкие изогнутые линии проведены карандашом там, где бывают брови. Интересно, она специально красит их в синий под стать своей форме?

– Проедете несколько миль дальше по Футхилл, увидите вывеску парковки для домов на колесах. Там сверните – и совсем близко. Уютное местечко.

– Большое вам спасибо.

– Не за что, дорогая. Хорошего вам дня.

Она снова улыбается, шире прежнего, не стесняясь обнаружить свои потери.

Так и есть: “Мобильный парк бульвара Футхилл” – приятное, чистое и небольшое местечко, окруженное деревьями и расположенное не слишком близко к торговым центрам. На двери офиса управляющего висит доска с вырезанной надписью:

БОЖЕ БЛАГОСЛОВИ НАШ ВРЕМЕННЫЙ ДОМ

Как только мы подъезжаем, кто-то подходит к окну трейлера с планшетом и регистрирует нас на ночь, быстро и просто. Пока мы продвигаемся сквозь кемпинг к отведенному нам месту, у меня складывается впечатление, что многие живут тут уже давно. Некоторые трейлеры раскрашены кокетливо, в бирюзовый цвет или в цвет старой розы. У кого-то возле дома палисадничек или же флагшток. А один житель ухитрился соорудить действующий фонтан. Маленький городок. Словом, я чувствую себя как будто дома. Настолько близко к дому, насколько это возможно для нас.

– Тут хорошо, – говорит Джон.

Обустраиваемся мы недолго. Джон натягивает тент, вытаскивает кресла, а потом скрывается в трейлере и затворяет за собой дверь. Сумочку я припрятала, так что ничего особенно ужасного он там не натворит. Не стану беспокоиться.

Надо сказать, что я уже составила план. Здесь мы остановимся на какое-то время. Разумеется, завтра съездим в Санта-Монику, просто чтобы добраться до самого конца шоссе. Для меня это важно. Встанем рано, чтобы опередить поток транспорта, и одолеем последние пятьдесят миль. Я хочу еще разок увидеть океан. И, богом клянусь, мы, как решили, доедем до Диснейленда.

Я задремываю под боком у трейлера на более прочном из двух шезлонгов, но тут Джон открывает дверь и спускается ко мне. Слышу знакомый звук, тихое “пфф” пены с пузырьками.

– Ого, мистер! – оборачиваюсь я к нему. – Где это вы нашли пиво?

Он останавливается, смотрит, сощурясь, на банку в своей руке:

– В холодильнике.

– А мне принесешь?

– Я с тобой поделюсь.

– Договорились.

На шее у Джона треугольник пены. Я хватаю мужа за руку, притягиваю к себе, стряхиваю пальцами пену.

– Откуда это у тебя? Ты брился?

Он ощупывает щеку.

– Ну да.

Наклоняется ближе ко мне, целует, частично в щеку, частично в губы, как удалось дотянуться. Я чую гель для бритья “Эдж” и лосьон “Олд спайс”.

– В кои-то веки хорошо пахнешь, старина. – Вы посмотрите, он еще и переоделся. Вот как. – Что на тебя нашло? Прихорошился вдруг.

– Ничего особенного, – отвечает он, словно маразм его был притворством, славной шуточкой, это он меня четыре года так разыгрывал.

– Что ж, молодец.

Не знаю, откуда вдруг все это, но иногда что-то в нем перемкнет и Джон начинает делать именно то, что ему бы и следовало.

Джон усаживается в кресло рядом со мной. Протягивает мне банку “Милуокиз Бест”, и я делаю глоток. Такое холодное – слезы выступают на глазах. Должно быть, пряталось в глубине холодильника. Я гляжу на Джона: впервые за много дней чисто выбрит, без этой бородки йеху, на нем приличная клетчатая рубашка и канареечные штаны двойной вязки если не только что из стирки, то, по крайней мере, он не носил их четыре дня кряду. Он вновь похож на моего мужа.

Что же тут происходит? Джон умылся, я чувствую себя физически лучше, чем во все эти две недели. Не знаю, оттого ли это, что мы приближаемся к цели нашего пути, или еще почему, но я вдруг чувствую себя здоровой. Знаю, это иллюзия. Но могу же я пока что насладиться ею.

В холодильнике мало что осталось, и я решаю отправиться за едой. Пока еще не знаю, в супермаркет или в ресторан, но я чувствую себя настолько хорошо, что могу как следует поесть и собираюсь воспользоваться моментом. Мы снова убираем все в трейлер и отправляемся. Только кресла и кое-какие мелочи оставляем на своем участке.

Поблизости ничего заманчивого. Джон просится в “Макдоналдс”, но я пресекаю эти намеки и прошу его остановиться возле супермаркета, пока мы не слишком далеко отъехали. Паркуемся на месте для инвалидов, и нам везет: кто-то оставил там тележку для покупок. Я хватаюсь за нее, и мы идем.

Супермаркет “Ральфс” огромный, яркий, сбивает с толку. Пришлось побродить, чтобы отыскать отдел напитков. Джон набирает пепси, я укладываю в тележку большую бутылку красного “Карло росси даго” и полудюжину “Хамм” – Джон вполне может захотеть еще пива. После того как мы берем сырные и цельнозерновые крекеры, я чувствую, как надвигается усталость, и направляю нас обоих к мясному прилавку, где выбираю парочку отличных стейков, а к ним итальянский хлеб и запеченный картофель из кулинарии. По пути к кассе пополняем бакалейные запасы – и на выход, пока я не хлопнулась.

– Умучилась, – заявляю я, когда всё, включая нас, погружено в трейлер. – Скорей бы домой.

Это, конечно, чуточку нелепо, ведь мы и сидим в кабине своего дома.

Но черт бы меня побрал – стоит нам вернуться в кемпинг, как мне сразу легче. И аппетит все еще при мне. Так что мы жарим стейки на сковороде, подогреваем картофель и хлеб, разливаем вино по бокалам. Замечательный получился обед. В кои-то веки я съела почти все. Насытилась и была довольна.

Потом мы надумали посмотреть слайды. На этот раз организуем все проще и надежнее. Я прошу Джона поставить проектор (который, на удивление, продолжает работать) на столик у двери, закрепляю простыню на боку трейлера, и мы смотрим их вблизи. Слайды получаются размером примерно полметра на полметра – словно кадры в телевизоре, с той только разницей, что показывают твою собственную жизнь.

Поскольку на этот раз мы не заглядывали в Большой каньон, то решили посмотреть прошлую нашу поездку туда, много лет назад. На первом же кадре я стою на краю обрыва. Закат, “волшебное время”, как называл его Джон. Весь каньон полыхает насыщенным алым светом. Джон снимал меня издали, а так как я в оранжевом, то мой силуэт почти не виден, только я знаю, что стою вон там, в углу кадра, подо мной наливаются румянцем зазубренные слои камня, мой силуэт ничтожен на фоне разверстой пасти Земли.

Отлично помню, как я была одета на том кадре. Очень миленький костюмчик – брюки и блуза с цветочным узором, оба цвета жженой сиены. Даже Джон отметил – после того как сделал снимок, – насколько мой наряд соответствовал декорациям. “Я слилась с природой”, – помнится, сказала я, и Джон засмеялся. А дети не уловили шутку.

Целая серия снимков – закаты в каньоне. С каждым разом я все быстрее нажимала кнопку, торопя сумрак. Краски становились глубже и темнее, розовато-золотой разгорался до кроваво-красного: каньон наливался кровью. После пяти-шести слайдов я решила, что солнце заходит чертовски медленно, и принялась щелкать переключателем, пока не добралась до дневного снимка. Здесь каньон выглядел совершенно иначе.

Когда над обрывистым его краем нависало яркое утреннее солнце, проступали все прочие цвета, радужные переливы камня, игра теней и оттенков теней, возникала иллюзия бездонной бездны, хотя она вовсе не бездна, это всего лишь последствия той работы, что проделывала на протяжении эпох и эр река Колорадо, прорезая себе путь в камне. Я вижу лишь отблеск реки на этом кадре и думаю: если река способна так глубоко вгрызться в Землю за тысячи тысяч лет, не может ли она со временем попросту разрубить мир надвое? Что ее остановит?

Я думаю обо всех неудержимых водах Земли. За всю мою жизнь каньон углубился примерно на одну шестьдесят четвертую долю дюйма. Наверное, и того меньше, но вымышленная цифра кажется мне утешительной. Удивительно, как ощущение собственной полной и безусловной незначительности успокаивает меня в последнее время.

– Чудесный снимок, Джон.

Зевнув, Джон отвечает:

– Я пойду спать.

А мне еще не хочется ложиться. Славная ночь, я счастлива побыть здесь, с Джоном. Протягиваю ему свой стакан, прошу подлить.

– Еще по одному, Джон.

Мы просматриваем еще полподноса слайдов – наше путешествие на Северо-Запад, к Тихому океану. Вот мы в Британской Колумбии, в миленьком маленьком городе Виктории, возле Ванкувера. Я полюбила тот город – такой тихий, сам по себе, невинный. Он был вовсе не похож на те места, где я росла, – на улицу Тиллмана в Детройте, – но похож на то, каким выглядел тогда мир. Не столь опасным, обремененным, печальным.

Заключительный слайд – и очень удачный: мы с Джоном стоим перед замком в Виктории, сфотографировали нас друзья, Дороти и Эл.

– Это последний, – говорю я, и, прежде чем успеваю добавить хоть слово, Джон встает и снимает проектор со стола.

– Джон! – кричу я. – Бога ради, подожди, я его выключу.

Он не слышит. Наш двойной снимок мечется зигзагом, словно луч от фонаря, проецируется то на соседний трейлер, то на тот, что через дорогу, потом на деревья и, наконец, в небеса, а там растворяется светлым туманом.

– Поставь проектор, Джон! – велю я.

Он смотрит на меня смущенно и возвращает проектор на стол.

Будильник звенит в 4.30. Я с трудом поднимаюсь на ноги и добираюсь до туалета. По дороге ставлю воду для кофе для нас с Джоном— впрочем, я уже вполне проснулась. В последнее время я чаще всего просыпаюсь толчком, сердце громко стучит в груди. И все же я делаю глубокий вдох и почти улыбаюсь. Сегодня я радуюсь туману в голове и песку в глазах, потому что это похоже на раннее пробуждение в трейлере в добрые давние времена.

Выйдя из туалета, открываю дверь трейлера и выглядываю наружу. Там все еще ночь, но тьма приобрела оттенок сепии, что подсказывает – вскоре пробьется и первый луч.

Джон заливисто кашляет и открывает глаза. Он спал, как был, в одежде.

– Вставай, Джон! – зову я. – Пора в дорогу.

Он снова кашляет.

– Почему вдруг?

– Потому что мы не хотим попасть в пробку под Лос-Анджелесом, вот почему.

Он что-то буркает, и я беспокоюсь, не станет ли он препираться, но он без спора поднимается. Мой муж всю жизнь старался избегать очередей и пробок. Это ему понятно.

Чайник закипел. Я завариваю кофе и вручаю Джону кружку.

В 5.15 Джон уже за рулем и я рядом с ним. Покидая трейлерный парк “Бульвар Футхилл”, я обещаю себе, что если хоть немного повезет, мы вернемся сюда к вечеру. И хорошо бы на это же самое место.

Сан-Димас, Глендора, Азуса, Ирвиндейл, Монровия – маленькие ухоженные города, один за другим. Бульвар Футхилл меняет имена, проходя сквозь них, и я вынуждена все время заглядывать в путеводитель, чтобы проверить, туда ли мы едем. Из достопримечательного – отель в Монровии; согласно моему путеводителю, в его дизайне элементы арт-деко сочетаются с традициями ацтеков и майя. Честно говоря, ничего подобного я раньше не видела. И не уверена, что хотела бы увидеть еще раз.

Перед самой Пасаденой дорога меняет имя на “бульвар Колорадо”, и черт меня побери, если поток транспорта не густеет с того самого момента, как мы попадаем в город, хотя еще очень рано. При таком освещении Пасадена выглядит очень мило, но я слишком озабочена тем, что нам предстоит, и не готова наслаждаться видами. Я стараюсь успокоиться, смотреть по сторонам, на пальмы, магазины и красивые старые дома. Джон в полном порядке. Он в основном молчит, но ведет наш трейлер по-чемпионски.

Путеводитель подсказывает нам ехать по Арройо, затем по шоссе Пасадена, и вот мы на Фигероа-стрит. Дальше на запад по бульвару Сансет.

Мы уже в Лос-Анджелесе, в самом городе.

Вопреки тому, что я раньше говорила насчет опасностей, подстерегающих стариков в больших городах, должна признать, бульвар Сансет приводит меня в восторг. Столько о нем слышала всю жизнь – и как же круто наконец-то увидеть! Машин становится все больше, некоторые отрезки бульвара забиты, но все же эта улица мне нравится. Наверное, чем дальше мы продвигаемся, тем отважнее становимся. Отважнее или глупее. Так или иначе, вот они мы.

Солнце тем временем поднялось высоко и светит ярко. Отличный будет денек, я уверена. Вот там, перед дисконтным магазином, стоит симпатичная молодая женщина в очень короткой юбке и топе на бретельке. Она пристально смотрит на наш трейлер.

– Джон! – окликаю я. – Это проститутка?

Потом попадается еще одна. Постарше, усталая, стоит прислонясь к витрине заброшенного ресторана. Мне жаль этих женщин – что они сделали с собой, на что идут, просто чтобы выжить. Женщина смотрит на нас, когда мы проезжаем мимо. Я приподнимаю руку. Женщина отворачивается.

Нам следовало свернуть на бульвар Санта-Моника, но Сансет так увлекателен, не хочется с ним расставаться. Судя по карте, через несколько миль Сансет снова пересечется с Санта-Моникой, вот я и решаю пока оставаться на нем.

Вывески на всех языках – испанском, армянском, японском. Мы проезжаем мимо крошечных торговых центров, забитых иноземными ресторанами, мимо химчистки “Голливуд”, пиццерии “Голливуд”, магазина по продаже париков “Голливуд”. Мимо телестудий, радиостанций, кинотеатров, музыкальных магазинов и ресторанчиков повыше классом. Поток транспорта густеет. Но я не обращаю внимания, ведь тут столько всего интересного.

На углу Сансет и Вайн вижу вывеску, от которой у меня перехватывает дыхание.

– Смотри, Джон! Аптека Шваба, где “открыли” Лану Тёрнер.

Джон оборачивается ко мне:

– У-у, у нее фигура зашибенная!

– Она работала за стойкой, там ее заметил какой-то хрен из Голливуда и захотел ее снимать.

– В трусы ей небось залезть хотел, – комментирует Джон.

Я смеюсь:

– Да, ты, наверное, прав.

Оглядываюсь в поисках аптеки, но так и не нахожу. Должно быть, только вывеска и осталась. Мы проезжаем старый кинотеатр “Синерама” со сводом, потом то место, которое называется “Перекрестком Мира”.

Все ближе.

Западный Голливуд – очень показушный. Повсюду на улицах огромные билборды, по большей части с женщинами, одетыми примерно так же, как те, кого я поутру видела на улице. Роскошные отели, дорогие с виду рестораны, гигантские статуи киногероев – лягушки Кермита и лося Буллвинкля. Попадаются на глаза ночные клубы с названиями “Фабрика смеха” и “Мастерская тела”, но ничего общего с теми фабриками и мастерскими (у нас так вообще называли кузовной цех), что в Детройте. Складывается ощущение, что Голливуд старается убедить всех, будто здесь и в самом деле работают ради куска хлеба. Стаи лимузинов возят своих пассажиров на эту так называемую работу.

К тому времени, как мы возвращаемся на бульвар Санта-Моника, автомобили уже двигаются бампер к бамперу, а внутри у меня нарастает дискомфорт. Разжевываю голубую таблетку и запиваю ее остатками кофе.

Джон, недовольный, откидывается на спинку кресла, громко дышит носом. Я замечаю, что он все ближе подползает к остановившемуся перед нами кабриолету.

– Полегче, – говорю я. – Совсем немного осталось.

За окном семейного типа ресторанчик с зелеными навесами, называется “У Дэна Таны”.

– Симпатичное, кажется, местечко, – говорю я Джону. – Вроде “Билла Кнаппса”.

Он громко выдыхает, ничего не отвечает, смотрит вперед на пробку. Я гляжу на билборд: сверхчеловеческих размеров изображение двух полуобнаженных мужчин, которые обнимаются и дурачатся на волнах. Подпись:

КРУИЗЫ ДЛЯ ГЕЕВ ОТ $899!

Мы точно в Голливуде.

После долгого скучного отрезка сплошь из торговых центров, витрин, застроек мы наконец добираемся до Санта-Моники. Городок выглядит мило, но мы не затем приехали, чтобы видами любоваться. У нас одна цель – добраться до конца пути. Нумерация домов идет на убыль, чувствуется чистый соленый запах океана. Даже в смеси с выхлопными газами он проясняет мой ум, и дискомфорт вытесняется радостным возбуждением. Впереди над дорогой знак:

ОУШЕН-АВЕНЮ

Прямо перед нами – пальмы, парк, и сквозь них я различаю мерцающий светоносный Тихий океан. Над океаном разливается белизна и синева неба. Все в точности так великолепно, как мне мечталось.

– Джон! Смотри. Вот он, – говорю я, указывая вперед.

– Что там?

– Океан, дурашка.

– Черт меня подери. Мы это сделали.

Я удивлена и обрадована: Джон хотя бы отчасти понимает, в чем смысл нашего предприятия. Я-то думала, он знает одно – свою должность водителя. Подаюсь к нему и кладу руку мужу на локоть.

– Да, мы сумели. Мы сделали это.

– Вот же черт, – качает он головой и почесывает затылок.

– Ты довез нас, Джон. Ты замечательно справился, дорогой.

Такой сияющей улыбки я не видела на его лице уже многие годы. Невольно призадумываюсь, не слишком ли жестко я обходилась последнее время с моим стариком. Похоже, нечасто ему доводилось слышать от меня, что он замечательно справился.

– Тут налево, Джон.

Прибрежный парк становится шире, и на глаза попадается множество бродяг, которые болтаются тут, ничем особо не заняты. Несмотря на идеальный загар, они кажутся неуместными на берегу океана – чистого, бескрайнего.

Еще несколько кварталов – и мы на пирсе Санта-Моники. Знак выглядит точно так же, как во всех моих путеводителях, словно и не меняется с годами, – старомодная дуга с надписью, будто из старого фильма Фреда Астера:

САНТА-МОНИКА

ЯХТЕННАЯ ГАВАНЬ

СПОРТ РЫБАЛКА ПРОКАТ ЛОДОК

кафе

– Теперь направо, Джон. И не торопись.

Мы проезжаем под этим знаком, и я чувствую, как встрепенулось сердце. Я не была уверена, что мы доберемся, – и вот добрались. Я горжусь нами. Впереди – желто-фиолетовое колесо обозрения, то, которое задействовали в фильме “Афера”, как я слышала. Да, это будет правильная финальная точка сегодняшнего путешествия.

– Пошли, Джон. Прокатимся.

Мы находим место для парковки, Джон вытаскивает для меня ходунки. Идти недалеко. Солнце, морской бриз и люди вокруг – от всего этого моя походка делается чуть более устойчивой, немного выпрямляется спина и разум становится чуть острее. Или же это действие наркотика.

К счастью, очередь невелика. Сторож при колесе, растрепанный, словно после трехдневной попойки, обещает присмотреть за ходунками. Особого выбора у меня нет, так что приходится поверить ему на слово.

– Не беспокойтесь, – заверяет он, – на металлолом не сдадим.

И хохочет, демонстрируя ослепительно-белые зубы, слишком великолепные для настоящих. От него несет потом и дешевой выпивкой, воротничок нейлоновой нежно-голубой рубашки замурзан. Парень выдает нам с Джоном специальные рукавицы, чтобы держаться наверху, и мы забираемся на маленькую двухместную скамью. Может быть, он рассчитывает на чаевые? – прикидываю я.

– Хорошенько повеселитесь, – напутствует нас парень, вновь расцветая голливудской улыбкой. – Обжиматься запрещено.

Опускает перекладину, запирающую кабинку.

Колесо медленно вращается, поднимая нас и при этом постукивая, тат-тат-тат, что слегка беспокоит меня, а Джона, очевидно, вовсе не смущает. Присмотревшись, я вижу, что он уснул.

– Джон! – ласково окликаю я.

Он встряхивается, озирается вокруг, потом снова закрывает глаза и утыкается подбородком в грудь. Я не стала его будить. Слежу, как вздымаются и опадают на ветру листья пальм. Вода колеблется едва-едва – как раз достаточно, чтобы отражение солнца дробилось, искажалось и порождало чернильные гребешки на поверхности. А мы все движемся вверх. Такая высота, и со всех сторон только воздух, – еще недавно я пришла бы в ужас, но не сегодня. Сегодня я сорвиголова. Я Ивел Книвел[14]. Я тот парень, Гроза, из “Наскара”. Смотрю вниз и определяю, где там на стоянке наш трейлер.

Парк аттракционов затихает где-то внизу, только ветер свистит и поскрипывает механизм, удерживающий нас в небе. Волосы у меня стянуты в узелок на затылке, но пряди выбились и болтаются у лица. Чем выше мы забираемся, тем сильнее бьет в грудь ветер, мешает глубоко вдохнуть. Но как раз в тот момент, когда голова слегка поплыла, ветер стихает.

Я вижу вывеску пирса Санта-Моники с обратной стороны. Соображаю, что на самом деле Тихий океан не был официальным завершением шоссе 66, его концом считалось какое-то другое место в Санта-Монике, на бульваре Олимпик. Но позднее пирс Санта-Моники признали неофициальным финишем, потому что для путешественников это логично – завершить странствие у берега Тихого океана. Должна сказать, я совершенно с этим согласна.

Глубоко вдыхаю чистый океанский воздух в тот момент, когда наша кабинка добирается до верхней точки орбиты. И примерно в этот же момент Джон просыпается.

Он глядит вокруг, раскрывает рот и начинает вопить.

Позднее, уже снова в трейлере, на хайвее, на обратном пути в кемпинг, я пыхчу и с трудом сдерживаюсь – дискомфорт вернулся с удвоенной силой. По правде говоря, по шкале от одного до десяти это примерно четырнадцать баллов.

– Мы на автостраде 10, Джон?

– Точно.

Я не доверяю ему. Отчаянно разыскиваю глазами знаки федерального шоссе, хотя и нет оснований сомневаться, что мы на верном пути, – в конце концов, я же сама и выбирала маршрут. Но меня вымотал тот маленький инцидент на колесе обозрения, не говоря уж о выворачивающем наизнанку дискомфорте.

Как раз перед тем, как мы снова тормозим в очередной пробке, я замечаю знак “Автострада 10 Восток”. Можно бы вздохнуть с облегчением, вот только вздохнуть не получается.

Наконец как-то втягиваю в себя воздух. Громко. Джон оборачивается и смотрит на меня, а ему бы лучше не отрывать глаз от дороги.

– Что случилось? – спрашивает он. – У тебя живот болит?

– Да, приму парочку таблеток от желудка. – Я открываю сумочку и выуживаю две маленькие голубые таблеточки. Мне следовало принять их раньше, но я хотела сохранить хотя бы отчасти ясность ума на тот момент, когда мы доберемся наконец до цели пути. Пытаюсь запить их глотком выдохшейся пепси (под сиденьем обнаружилась бутылка), но таблетки застревают в горле. И чуть не вырывается обратно все, что имелось внутри. Я поспешно делаю второй глоток и кое-как проталкиваю таблетки.

– Это не от желудка, – замечает Джон.

– Это лучше. За дорогой смотри.

Прекрасно! Теперь он вдруг сделался наблюдательным.

Лишь проснувшись, я понимаю, что спала. Теперь я чувствую себя лучше. Слегка приподнимаю голову, чтобы посмотреть на Джона, – он уставился на дорогу, тоже внутри собственного транса. Поток транспорта проредился, мы идем на скорости около двадцати пяти миль в час. Надолго ли я вырубилась, как далеко мы успели отъехать?

– Где мы? – спрашиваю я, все еще сонная.

Джон не отвечает. На обочине замечаю знак и осознаю, что мы вовсе не на автостраде 10. Мы на автостраде 5 и приближаемся к повороту на город Буэна-Парк.

– Как мы попали на эту дорогу?

– Ты сказала ехать по ней.

– Я ничего не говорила, Джон. Я спала. Не надо мне лгать.

– Вот дерьмо! – Это он пробке впереди или мне?

– Черт, Джон.

Я давлюсь очередным глотком пепси и смотрю на карту. Нахожу автостраду 5 и понимаю, что Джон, может быть, не так уж непоправимо заплутал. Мы приближаемся к повороту на Анахайм. И хотя я всем сердцем стремлюсь обратно в тот славный кемпинг, однако понимаю, что Анахайм, вероятно, более удачная для нас ночевка. Ведь направлялись-то мы в ту сторону.

– Поворачивай на ближайшем съезде, Джон, – велю я, улыбаясь при мысли о том, что сейчас скажу ему. – Мы едем в Диснейленд.

Разумеется, мы едем в Диснейленд не сегодня. Я твердо намерена отыскать нам место на ночь. И это оказывается на удивление легко. Диснейленд расположен недалеко от автострады, повсюду рекламные вывески мотелей, кемпингов и всего прочего. Я выбираю кемпинг, и мы сворачиваем с шоссе – всего и делов.

Кемпинг “Лучшая цель пути” всего в трех милях от Диснейленда, но в стороне от забитых транспортом дорог. В Лос-Анджелесе достаточно скверно, а уж тут тем более все едут в одно место – и мы в том числе.

Когда мы регистрируемся (тут на обочине не обслуживают, и я чуть не села на свою накачанную наркотиками задницу, выбираясь из трейлера), женщина за стойкой сообщает, что от них ходит шаттл до Диснейленда. То, что надо.

Находим свое место, я слежу, чтобы Джон припарковался задом к заду соседского трейлера, после чего усаживаюсь за раскладной стол и принимаюсь давать Джону указания, пока он обустраивает наш лагерь. Место оказалось не такое приятное, как тот славный трейлерный парк в Клермонте, но и не слишком неудачное. Одна проблема: куда ни глянь, всюду носятся дети, словно дикие индейцы (то есть, по нынешним правилам, словно дикие коренные американцы). К этому нужно еще приспособиться.

Озираюсь по сторонам, потом смотрю вверх и обнаруживаю, что наше место прямо в тени гигантской двухлопастной водонапорной башни со здоровенным круглым основанием, сплошь покрытым горошком. Уродство непередаваемое. Но более внимательный взгляд раскрыл секрет: очертания башни подозрительно совпадают с силуэтом небезызвестной мультипликационной мыши.

Когда Джон заканчивает, я достаю ходунки и обхожу вокруг трейлера, проверяя, все ли в порядке.

– Молодцом, Джон, – хвалю я мужа.

– Я хочу пива, – отвечает он.

15.20. Что ж, не слишком рано.

– Ладно, ты его заслужил.

Джон тупо стоит передо мной.

– Сходи за пивом, – говорю я. – Ты же не калека.

– Где оно у тебя?

– В холодильнике. Где же еще.

Джон залезает в трейлер.

– И мне прихвати! – кричу я вслед. На миг задумываюсь: я произношу эти слова, “ты же не калека”, всю свою жизнь. А раньше мама говорила то же самое мне. Но теперь мы дожили до того, что и в самом деле стали калеками.

Но все равно я не пойду вместо Джона за пивом.

Темнеет, кемпинг затихает. Пока было светло, вокруг болталось множество детей, переевших сладкого и перевозбужденных после великого дня в Диснейленде. (Так было с Кевином, когда мы возили его сюда. Пришлось выдать ему дозу “пепто-бисмола”, прежде чем он смог уснуть, бедняжка.) Теперь все эти малыши в постели, желудки у них вздуваются, насылая на спящих кошмары, в которых над детенышами склоняются гигантские грызуны.

Мы едим сэндвичи – я заставляю себя есть, чтобы сохранить силы на завтра, – и устанавливаем проектор рядом с трейлером. Сегодняшнее шоу – Диснейленд-1966. Не последняя наша поездка сюда, но лучшая. Детки были оба еще достаточно юны, чтобы верить: Диснейленд – самое замечательное место на свете. А мы с Джоном были еще достаточно молоды, чтобы забираться на аттракционы и наслаждаться, воспринимая все как бы глазами наших детей.

На первом снимке – забитая людьми Главная улица, на заднем плане виден замок, а на переднем – я вместе с Кевином и Синди, обоих держу за руки, и мы улыбаемся во весь рот. Мы все премило одеты, отмечаю я теперь.

Вход в “Страну Будущего” – у ворот флагштоки и маленькая тележка с мороженым. По одну сторону – павильон с гигантским изображением атома, но мой взгляд притягивает огромная красно-белая ракета чуть впереди. Тогда она и впрямь выглядела футуристически, а теперь даже в мои почтенные годы кажется нелепой и старомодной. Неужели она до сих пор стоит там? Да и вся “Страна Будущего” – уцелела ли?

На следующем снимке Гуфи стоит на коленях позади Кевина и Синди, обнимая их обоих. Дети в диком восторге, но я замечаю, что преувеличенно большая ладонь Гуфи нависла над затылком Кевина так, словно он собирается стукнуть моего мальчишку.

– Это собака? – спрашивает Джон.

– Да, это Гуфи. Персонаж мультика.

– Это не Гуфи, – возражает он.

– Гуфи как Гуфи, – вздыхаю я.

Несколько слайдов спустя дети катаются на маленьких летающих тарелках. Это все еще “Страна Будущего”, на заднем плане виднеется футуристический дом – здоровенный гриб с окнами.

А вот Кевин и я в “Пограничье”, оба в енотовых шапках. Он очарователен, я не так хороша: такое ощущение, будто напялила один из наименее удачных моих париков.

Дальше Джон вместе с Синди. От наших поездок осталось не так уж много фотографий с Джоном, наверняка этот снимок сделала я. Синди просто прелесть, а у Джона почему-то недостает головы. Надо думать, он подложил этот слайд к более удачным смеха ради. И надо же, до сих пор работает: Джон рядом со мной хохочет как придурок.

Последний слайд – Главная улица ночью, замок на заднем плане подсвечен серебристо-голубым. В небе взрываются петарды, разноцветные лучи перекрещиваются, расчеркивают тьму, разбрасывают длинные пестрые щупальца света вниз, к зданиям, – они гораздо длиннее, чем мне доводилось видеть вживую.

– Я поставил максимальную выдержку, – поясняет Джон.

– Вот как? – откликаюсь я. Никак не привыкну к тому, что вдруг возникает из пучин его памяти.

Этот снимок я удерживаю на экране. Изучаю голубой замок и этот фейерверк и понимаю наконец, что именно таким я хранила в голове образ Диснейленда все эти годы. Точно как в заставке телешоу “Волшебный мир Диснея”. Может быть, потому-то я и рвалась сюда напоследок. Согласна, это нелепо, но что-то во мне все еще хочет верить, будто тот мир, который настанет после, мог бы выглядеть вот так.

Как я уже говорила, я давно перестала заморачиваться насчет религии и небес, ангелов, арф в облаках и прочей ерунды. Но детская, глупая часть моей души все еще хочет во что-то подобное верить. В сверкающий мир чистой энергии и света, где и краски ярче, чем на земле, – синее, зеленее, краснее и краше. Или же мы сами станем красками, цветным светом, проливающимся с небес на замок. Быть может, это будет где-то, где мы уже побывали, там, где мы находились прежде, чем родились, и тогда смерть – всего лишь возвращение. Но будь это правдой, мы бы как-нибудь да помнили это. Наверное, именно ради этого я затеяла все наше путешествие – в поисках того, что я помню, что запало глубоко в некую расщелину души. Почем знать? Может быть, Диснейленд и есть рай. Слышали ли вы что-то более безумное и отчаянное? Наркотики во мне говорят, вот что.

Ночью я сплю ужасно, вообще-то и не сплю, хотя кошмары снятся. Рассуждаю насчет переевших сладостей деток, а в итоге мне же и мерещатся грызуны. Сотни мышей окружают меня, обгладывают помаленьку, растаскивают по кусочку, оставляя лишь те места, где обнажаются слои мешковины и набивки.

Я вновь и вновь просыпаюсь от этого сумеречного сна. Еще одно выражение, перенятое у врачей. Они вечно твердят, что для очередной процедуры придется погрузить меня в “сумеречный сон”, такое ласковое и успокоительное выражение, что никто и спорить не станет. Но я убедилась, что у меня этот славный сон на закате, этот поверхностный наркоз всегда заполняют ужасы и кошмары.

К несчастью, мыши оказываются лишь заставкой сегодняшнего фильма ужасов, а основное действие происходит в доме престарелых, с обстановкой которого я слишком хорошо знакома, немало нам с Джоном довелось их повидать. Это входит в обязанности старого человека. Посещаешь их из любви, или чувства долга, привязанности к родным и друзьям, или просто потому, что больше и делать особенно нечего. Развлечение не из лучших, но готовит тебя к тому, что и тебе предстоит.

Мне снится тот дом престарелых, где провел последние месяцы своей жизни наш друг Джим. Годом раньше умерла его жена Доун, и дети отправили его туда. Джим и Доун были нашими лучшими друзьями, так что мы не могли уклониться. Дважды в месяц пробирались по смердящим коридорам, чтобы повидать его, – но Джим даже не узнавал нас. Нас, Джона и Эллу, друзей-попутчиков, с кем он двадцать два года вместе путешествовал. Нас он вовсе не ждал. Доун – вот кого он хотел видеть. Работники дома престарелых говорили нам: целыми днями он только и делает, что разъезжает вокруг в своей коляске и зовет жену. “Доун! – повторяет он. – Доун! Где ты?”

Мне снится последний наш визит к Джиму. Для Джона было пыткой видеть своего друга таким. Но тот раз выдался хуже всех предыдущих. Джим уже разучился говорить, не мог даже позвать Доун. Сидел в кресле, опустив подбородок на грудь, слюни текли. Время от времени губы его шевелились, словно он говорил на каком-то немом, только ему внятном языке. Если мы пытались заговорить с ним, просто смотрел на нас, реагировал на звук наших голосов – бездонным, незрячим взглядом.

Когда мы вышли, уже в машине, Джон обернулся ко мне и повторил то, что я слышала от него всякий раз после поездки к Джиму:

– Я застрелюсь прежде, чем стану таким.

Но в тот последний раз он кое-что добавил к этим словам. Он взял меня за руку и попросил:

– Элла, обещай мне, обещай, что ты никогда не поместишь меня в такое заведение.

Я посмотрела на мужа и дала ему слово.

В самом начале седьмого я окончательно утрачиваю надежду на сон и открываю глаза. Сокрушительно яркое калифорнийское утро. Слабость такая, что и головы не поднять.

Джон храпит. За ночь он стащил на себя весь плед и укрылся с головой. Я проверяю, не обмочился ли он. Не обмочился, но член у него чуть напрягся.

Я пытаюсь вылезти из постели – не получается. Подумываю, не перекатиться ли на край, но опасаюсь рухнуть прямо на пол. Припоминаю, что одна голубая таблеточка осталась в кармане кофты. Сую руку в складки одежды, перебираю скомканные салфетки, наконец на самом дне нашариваю таблетку. Собираю побольше слюны – не очень-то много – и глотаю таблетку. Либо она поможет мне уснуть, либо даст силы подняться. Одно из двух.

При повторном пробуждении, в 8.30, дискомфорт не слишком напоминает о себе. Джон лежит рядом, глаза открыты. Смотрят в потолок трейлера. Насколько ясно его сознание? Этого я пока не понимаю.

– Джон? Ты проснулся?

Поначалу он не отвечает, и на один страшный миг мне кажется – он умер, я осталась одна.

– Джон!

Он поворачивается и смотрит на меня как ни в чем не бывало.

– Что?

– Просто хотела знать, проснулся ли ты.

– Я проснулся.

– Хорошо. Не хочу оставаться одна.

Он кладет руку мне на затылок, поглаживает голову и шею. Чудесное прикосновение – такое же, как прежде, и вместе с тем немножко другое. Наверное, это оттого, что волосы у меня поредели. В молодости он все время так делал, пока я не начала носить парики, и тогда он почти перестал гладить меня по голове, разве что дома, наедине.

– Ты не одна, солнышко, – говорит он.

– Я не хочу расставаться с тобой, Джон.

– Мы не расстанемся.

Он оглядывается по сторонам. Я жду, что он спросит, дома ли мы, но он не спрашивает. Он говорит:

– Славный старый трейлер.

– Да, хорошо послужил, – подхватываю я. Потом мы долго ничего не говорим, но Джон смотрит на меня так нежно, что все плохое забывается.

Под этим взглядом я чувствую: все, чему предстоит случиться, будет правильно и хорошо.

Я улыбаюсь Джону:

– Волосы у тебя дыбом, как у клоуна.

Он улыбается в ответ, но я вижу, что глаза у него уже затуманиваются, их заволакивает серая дымка. Начинаю говорить торопливо и слишком громко, спеша разом выложить все.

– Готов повеселиться в Диснейленде? Мы едем туда сегодня. Вот уж славно будет, Джон!

Он немного напуган моей громогласностью, но я же пыталась удержать его рядом.

– В Диснейленд? – переспрашивает он.

– Да, Джон. Там мы завершим наш отпуск. Отличная поездка вышла, ты согласен?

Он не знает, как ответить. Просто кивает, принимая то, чего на самом деле не может понять.

– Отличная поездка, – повторяет он.

Я кладу руки ему на лицо, пальцы скользят к его рту. Щеки у Джона жесткие от щетины, а мне все равно. Провожу большим пальцем по припухлости нижней губы.

– Все было очень хорошо, – говорю я.

– Я рад, что мы едем.

Он путается. Он думает, наш отпуск еще только начинается. Надо бы поправить его, но я не стала.

– И я рада, – вот что я говорю ему. – Я тоже рада.

– Вы уверены, что в состоянии посетить парк сегодня, мэм? – спрашивает молодой человек за рулем шаттла.

Ответить бы ему: “Нет, черт побери, я вовсе не в состоянии, но все равно попрусь туда”, но я ограничиваюсь любезным: “О, я уверена, у нас все получится”.

– У них есть коляски с мотором, чтобы ездить по парку, так вам будет легче.

– В самом деле? – резко переспрашиваю я. – Что ж, я не любительница инвалидных колясок. Не думаю, чтобы мне она понадобилась.

Он глядит в зеркало заднего вида на меня и мои ходунки – и умолкает.

Как только мы прибываем на место, я понимаю, что водитель был прав: такое ощущение, будто аттракционы находятся гораздо дальше друг от друга, чем в прошлый раз, двадцать лет назад. Знаете, как бывает: приезжаешь в места своего детства уже взрослым, и все кажется намного меньше? Так вот, когда возвращаешься в старости, получается наоборот: все кажется непропорционально огромным.

И все же я твердо решилась. От парковки до кассы нам приходится ехать на трамвайчике. Я никак не могу в него забраться, пока участливый молодой человек не помогает и мне, и Джону.

Пока доползли до очереди за билетами, я уже вымоталась. Мы берем билеты “Один день – один парк”, они стоят целое состояние. Полагаю, теперь-то это не имеет значения. Сумма присоединяется ко всем прочим на кредитке.

– У вас есть коляски с мотором? – спрашиваю я, осознав, что ни один из нас не сможет самостоятельно обойти парк, тем более что я нынче отчего-то совсем ослабла.

– Возможно, они все уже арендованы, – отвечает неумолимо бодрая девица в кассе. – Надо поговорить с персоналом. Аренда колясок справа, как пройдете турникет.

– Аренда? Я так поняла, они выдаются напрокат даром.

– Тридцать долларов за электрические. Залог двадцать долларов.

– Гос-споди Иисусе. – Я оглядываюсь на Джона, он пожимает плечами. Раньше в Диснейленде так деньгу не вышибали.

Остановившись перевести дух, смотрю вверх и вижу, как скользит над головой монорельс.

– Глянь, глянь! Вот так штукенция! – кричит Джон, тыча пальцем в небо, восторгаясь изящным, в оранжевую полоску, воздушным поездом. Метаморфоза полностью завершилась: он снова мальчишка.

Хвост поезда исчезает вдали. По-прежнему он кажется мне видением из будущего, только теперь у меня нет сил воображать себе это будущее.

Мы проходим турникет, я устремляюсь туда, где выдают коляски, Джон следует по пятам. Он уже выглядит сбитым с толку от всей этой непривычной суеты.

– Вы за ЭСП? – спрашивает меня опрятный молодой человек. Не ожидаешь слышать южный акцент из уст того, кто внешне похож на китайца.

– Что это? – не понимаю я.

– Электронное средство передвижения. ЭСП. Так мы их называем. – Он указывает на два оставшихся у него скутера.

– Значит, берем. – Я достаю кредитку.

Пятая по счету улыбочка “какая вы прелестная старая развалина” с того момента, как мы попали в Диснейленд. Они тут специалисты с улыбкой залезать к тебе в карман.

– Пошли, Джон, – говорю я. – Прокатимся по парку.

При слове “прокатимся” Джон просиял.

– Сюда можно заехать на трейлере?

– Нет, мы поедем на этом. – Я указываю на маленькие голубые скутеры.

Молодой человек объясняет, как ими управлять. Поначалу я опасаюсь, но после короткого проезда под присмотром инструктора понимаю, что вполне смогу справиться. Джон, как всегда, рад любой игрушке, на которой можно разъезжать. Минуты не проходит – а он уже носится как заводной.

– Держись поближе ко мне, Джон, – говорю я, убирая кошелек в передний багажник. – Ты меня слышишь?

Ничего он не слышит, уже сорвался с места.

ЗДЕСЬ ВЫ РАССТАЕТЕСЬ С СЕГОДНЯШНИМ ДНЕМ И ВХОДИТЕ В МИР

ВЧЕРА ЗАВТРА ИЛИ ВЫМЫСЛА

Так гласит вывеска на мосту, под которым мы въехали в парк аттракционов. Внутри многолюдно и сумрачно, хорошо, что мы едем на скутерах, они устойчивы, и нас не будут толкать со всех сторон, это, для разнообразия, очень приятно.

По другую сторону от моста я с изумлением убеждаюсь, что Диснейленд особо не изменился, хотя народу тут гораздо больше, чем мне помнится, и еще до полудня, в 11.45. Противно думать, во что это место превратится часов через пять, но к тому времени нас тут уже не будет.

Повсюду семьи, катят коляски по две и по три в ряд. Целое стадо чуть ли не из трехсот малышат в одинаковых ярко-синих футболках. Дети носятся вокруг и орут, словно их режут. Мы пробираемся по Главной улице США, и я немного теряюсь. Мимо проезжает старинный трамвай-конка, за ним – первый “форд”, он грубо гудит нам: оу-ооо-га! Позади слышится лязг паровоза, духовой оркестр играет марш Сузы. Слева от меня что-то вопят. Справа возникает группа из шести-семи ребят, они визжат и хохочут. Я проверяю, цел ли еще в багажнике мой кошелек. Вдруг Джон исчезает. Налево смотрю, направо – нигде его нет. Подступает – пока легкая – паника.

Что происходит в следующую минуту, я не совсем понимаю, но внезапно обнаруживаю, что вот-вот врежусь в гигантского Винни Пуха, который вдруг откуда-то взялся на моем пути. И тогда я окончательно впадаю в панику и забываю, как эта штука останавливается.

– Берегись! – ору я в пушистую оранжевую спину. В самый распоследний момент Винни Пух оборачивается. Я заглядываю в распахнутый рот медведя и вижу испуганные глаза человека внутри костюма. Слышу его “ой!”, перед тем как он пытается отпрыгнуть.

Я наконец ослабляю хватку на акселераторе, и скутер тут же замирает. Только и надо было, чтобы затормозить, – отпустить рукоять. Я кричу Винни Пуху извинения. Он машет мне лапой (а внутри небось показывает средний палец).

Джон подруливает ко мне, хохоча.

– Ты чуть мишку не переехала, – квохчет он в промежутке между выхлопами смеха.

– Еще немного, и меня бы инфаркт хватил, – отвечаю я и тоже хихикаю. То еще зрелище, наверное.

Главная улица США выглядит как старая городская площадь. Мы немного покатались по ней, осмотрели мэрию, кинотеатр, цепочку грошовых магазинов. Проезжаем мимо небольшого кафе, часть столиков внутри, часть снаружи, кто-то играет на старом пианино рэгтайм. Заглядываем внутрь. К нам подходит официантка, и мы ей говорим, что хотим только послушать музыку. Она отвечает, что мы должны хоть что-то заказать, и мы берем колу. Пианист играет “Я не знаю отчего” и “Калифорния, жди меня”. Вот бы привезти сюда детей и всех внуков, мечтаю я, но если учесть, что и нам-то не позволяли отправиться в эту поездку, что полагаю, никакой надежды собраться тут вместе не было и нет.

Мы добрались до “Волшебной комнаты Тики”, когда это случилось. Только что я была в очереди и слышала, как птицы поют “В комнате Тики-Тики-Тики-Тики-Тики”, а в следующее мгновение лежу на земле в окружении диснейлендовских фельдшеров и целой толпы зевак. Как это произошло, я понятия не имею.

– Кто вы? – спрашиваю я молодого человека, сующего мне под нос отвратительный вонючий ингалятор.

– Как вы себе чувствуете? – вопросом на вопрос отвечает он.

– Немного кружится голова, ничего страшного.

Я умалчиваю о боли – до крика – в боку, видимо, зашибла при падении, а также о том, что все мое тело – мешок картошки, свалившийся с грузовика и прокатившийся кварталов так примерно семь.

– Мы отвезем вас в больницу, мэм, – заявляет мне этот тип, сплошные мускулы, уверенность в себе, прилизанные светлые волосы. Должно быть, тяжеловес. Голова у него напрямую соединена с плечами. Я ищу взглядом шею, но она нигде не выглядывает из комбинезона парамедика. Парень смахивает на Джека Лалэйна[15].

Гляжу на второго – чернокожего, постарше и слегка раздобревшего. Тот молчит. Я снова обращаюсь к Джеку Лалэйну.

– Ни в какую больницу вы меня не повезете, мать вашу! – ору я.

Вокруг все дружно выдыхают. Все эти славные граждане Диснейленда, утолявшие нездоровое любопытство, самым наглым образом толпясь вокруг и глазея, как старая корова вырубилась и шлепнулась на свой старый зад, шокированы моей грубостью. Перед глазами у меня маячит гигантский Микки-Маус. Ворочает головой, озирая детей поблизости, потом подносит руки к огромным мышиным ушам.

– Мы обязаны, мэм. По правилам Диснейленда.

Я вырываю у него руку. Пытаюсь сесть. Но санитар меня удерживает. Я особо не барахтаюсь, потому что у меня все тело – сплошной дискомфорт.

– Плевать на правила, я никуда не еду, – объявляю я. – Со мной все в порядке. Голова немного кружится, вот и все. Не привыкла управлять этими вашими механизмами.

Джона нигде не видать.

– Где мой муж?

Выражение лица Джека Лалэйна яснее ясного: “С ней только проблемы наживешь”. Угадал. В больницу я не поеду. С больницами покончено.

– Он там, около машины “скорой помощи”, – говорит наконец санитар. – Кажется, он дезориентирован. У него Альцгеймер?

– Легкая деменция. – Самая нахальная ложь, на какую я решилась за эту поездку. Сказать, что у Джона легкая деменция, все равно что сказать, что у меня небольшой рак.

Я уже начинаю злиться и злюсь еще пуще, завидев носилки.

– Я не лягу на эту чертову штуку, не лягу, нахрен, – воплю я. И откуда силы берутся так орать. У всех вокруг на лицах тревога, но особенно разволновались Джек и его напарник.

Я знаю: стоит оказаться на носилках, и битва проиграна. Меня отвезут в больницу, и наше путешествие закончится не так, как должно. Сама не знаю, откуда берутся эти слова, но когда они вылетают у меня изо рта, я понимаю, что этой линии и следует держаться.

– Только попробуйте меня уложить, и я отсужу у Диснейленда миллион баксов.

О, эта гримаса ужаса на лице крепкого, мускулистого мужика – ничто с ней не сравнится.

– Непременно подам иск, бог свидетель, если уложите меня на это. – Я скрещиваю руки, стараясь при этом не скривиться от боли. Прищуриваюсь злобно: – И это будет ваша вина.

Джек машет людям с носилками – подождать.

– Мэм, с вами что-то неладно, – напряженно выговаривает он. – Мы обязаны выяснить, в чем дело.

Мощная нижняя челюсть дрожит, выдавая искреннюю озабоченность, но мне какое дело? Я свою партию разыграю до конца.

– Я прекрасно знаю, в чем дело, и нет надобности ехать в больницу, чтобы уточнять диагноз. Я отлично себя чувствую. Просто помогите мне встать, посадите на этот скутер, и мы покинем Диснейленд. Вам больше не придется с нами возиться.

Он взвешивает варианты. Вздыхает, поглядывает на своего напарника, потом снова оборачивается ко мне:

– Вы должны подписать заявление, что отказываетесь от любой медицинской помощи.

– Мне все равно. Я подпишу что угодно. Просто дайте нам убраться отсюда ко всем чертям.

– Ладно, – резко отвечает Джек Лалэйн. Он обижен. Еще бы. Я взяла верх.

После того как такси высадило нас у трейлера (впервые вижу такси в Диснейленде), я принимаю две последние голубые таблетки, даю Джону валиум, и мы оба долго, долго спим. Дискомфорт частенько меня беспокоит. Я пробуждаюсь и снова проваливаюсь в дремоту, мне снятся дети, наши совместные путешествия – и те, которые мы так и не совершили. Снится Кевин, грусть, которая никогда не уходит из его глаз, и та печаль, что ему предстоит. И Синтия – она сильная. Она возьмет основную ношу на себя, как всегда это делала. С детьми все будет хорошо, говорит мне во сне мое “я”. Они знают, что мама и папа всегда их любили и что жизнь не сводится к тому, чем она завершается.

Я просыпаюсь – дискомфорт все еще при мне, только немного более сносный. Будильник в трейлере показывает 20.07. Душно, несет омерзительно сладкой вонью. Достаточно быстро я соображаю: накрылся наш маленький холодильник.

В трейлере темно, так что я решаю включить свет. Когда мы укладывались, мне хватило соображалки прихватить с собой фонарь на батарейках. Я чуть не теряю сознание, потянувшись за ним, пришлось с минуту сидеть-пыхтеть, прежде чем попытаться снова. Утираю лоб, щелкаю выключателем, лампочка мигает, потом медленно наливается коричневым тусклым светом. Батареи разряжаются, но для моих глаз как раз нужный уровень яркости. Я откидываюсь на подушки, все еще без сил, но уже не столь растерянная. Мое тело показало себя удивительно выносливым в этой поездке, не думала я, что столько смогу выдержать. И уж конечно, такого не ожидали мои врачи.

И это того стоило. Наша поездка, несмотря на все, что с нами случилось в пути, очень, очень того стоила. Жаль, что детям пришлось поволноваться, но я потратила всю свою взрослую жизнь на то, чтобы волноваться из-за них, так что будем считать – квиты.

Рядом со мной храпит Джон, с таким звуком рвутся протертые простыни. После каждого третьего-четвертого всхрапа – длительный перерыв, когда его дыхание словно замирает. А потом он всхрапывает так громко, что будит самого себя. Приподнимается и впивается взглядом в мое лицо. Вряд ли он сразу меня узнает.

– Мы дома? – спрашивает он шершавым со сна голосом.

Я киваю.

Затем проверяю и убеждаюсь, что он слегка обмочился, но это меня не расстраивает – нет, сегодня нет. Пока у меня еще остаются силы, надо его помыть и переодеть. Первое правило хорошей мамочки. Я расстегиваю штаны Джона и пытаюсь вытащить их из-под него, но даже с его помощью они не желают слезать. А вот и причина обнаруживается – эрекция, какой я у него уже много лет не видела.

– Ты только погляди! – говорю я. – Ах ты, старый пес!

Не вполне уверена, узнаёт ли он меня, но Джон улыбается мне, и я-то знаю эту улыбку.

Я стаскиваю с него башмаки, стягиваю штаны – дыша ртом и стараясь не смотреть на его трусы, чтобы не сбить настроение. Сую все комом в ящик у изножья кровати. Бумажник Джона вынимаю и кидаю на стол. Выключаю фонарь.

Джон резко вдохнул, когда я коснулась его пениса, и я поняла, что успела забыть этот его звук. Воспоминание извлекло меня из моего ветхого, разваливающего тела. Гляжу мужу в глаза – сонные, полузакрытые, но смотрящие в глаза мне. Может ли у нас что-то получиться? – мысленно спрашиваю я.

И отвечаю себе: почему бы и нет? Почему бы и нет.

Тот легкий укол желания, что я почувствовала несколько дней тому назад, когда Джон прикоснулся ко мне, помогая залезть в трейлер, я ощущаю вновь – но сильнее. Вопреки боли, синякам по всему телу, вопреки этой изуродованной плоти, на которой записана вся моя жизнь. Сквозь дурноту, сквозь готовность к смерти.

– Элла! – произносит Джон. Я продолжаю гладить его, кожа у него уже не такая влажная, взгляд проясняется. – Элла.

Ничего другого я не хотела бы услышать в эту минуту – лишь свое имя. Мой муж смотрит на меня, приподнимается, движется ко мне, ложится на меня.

Есть и такое, чего тело никогда не забывает.

Когда боль вновь пробуждает меня, на часах 01.17. Джон так крепко спит после второй таблетки валиума, что даже не храпит. Порой ритм его дыхания кажется сбивчивым. А потом он выдыхает – длинный, поверхностный выдох, шшшш, словно убаюкивает нас обоих, ведет в место покоя. Все это мне так сладостно знакомо после многих десятилетий, когда мы занимались любовью, что я едва не отказываюсь от того, что задумала.

И все же заставляю себя подняться.

Полная луна стоит высоко, трейлер подсвечен изнутри матовым туманным сиянием, в котором проступают лишь контуры вещей. Я осторожно продвигаюсь к фанерному комоду с ящиками. Ноги вялые, но не дрожат – удивительно, после всей сегодняшней нагрузки. Из ящика я достаю себе любимую ночную рубашку, махровую, и пару чистых трусов для Джона. Рубашку натягиваю через голову, оправляю пористую, свободно болтающуюся ткань на бедрах и ниже.

Я решаю не снимать с Джона футболку, хоть она и заношена. Спереди удается протащить трусы вверх по ногам, но никак не получается подлезть под задницу. Как будто бессознательно пытаясь мне помочь, он поворачивается на бок, в мою сторону, и я подтягиваю трусы достаточно высоко – приличия соблюдены. Затем подтыкаю Джону одеяло, пусть ему будет тепло, целую солоноватый лоб и желаю моему любимому доброй ночи.

Осторожно опускаю вторую подушку сверху ему на ухо. Он не просыпается. Нахожу сумочку, вынимаю из бокового кармана ключи. Снова зажигаю фонарь, он светит совсем тускло, я едва могу ориентироваться.

Открываю боковую дверь трейлера. Парк “Лучшая цель пути” затих. Прохладный ночной воздух льнет к ногам, к влажному месту промеж ног. Я поднимаю голову. Надо мной нет звезд, лишь облака движутся быстрее, чем мне когда-либо доводилось видеть, длинные серебристые облака скользят по иссиня-черному небу, колоссальный силуэт башни Микки-Мауса заслоняет их на миг. Кисловатый запах календулы разлит в воздухе.

Я тихонько захлопываю дверь, закрываю все окна и пробираюсь к водительскому сиденью. Крепко зажмурившись, включаю газ. Двигатель ревет, запускаясь, и я пугаюсь, что это разбудит Джона, однако не разбудило. Вскоре холостые обороты переходят в приглушенное ворчание. В трейлер просачиваются сероватые щупальца выхлопных газов.

Я слезаю с водительского сиденья и аккуратно двигаюсь в обратный путь, в гостиную зону, где фонарь теперь мерцает темно-коричневым антисветом. Мне в этом сумраке уютно. Пока еще не клонит в сон, но я уже чувствую себя, словно Джон – между сновидением и реальностью, не способна больше их различать.

Пока еще есть силы, нащупываю в сумочке удостоверение личности и выкладываю его на стол. И водительские права Джона туда же. Потом встаю со скамейки, иду, ложусь рядом с мужем.

Я готова лечь в эту постель.

Вскоре наступает дремота. Как будто после бессонной ночи – тот момент, когда ты сознаешь, отчетливо сознаешь, что проваливаешься в сон. Видишь, как входишь в сонное царство, наблюдаешь, как укладываешься там, как уютно устраиваешься, принимая небытие. Щелочка света сужается – дверь спальни вот-вот закроется.

Разница лишь в том, что прежде всегда был и тот миг ясности, когда вновь пробуждаешься, когда тебя словно затягивает снова в реальность, но больше этого не будет. Мы нашли свое место между тьмой и светом, между бодрствованием и сном. Теперь я это знаю.

Здесь наш путь заканчивается, и это, скажу без затей, облегчение. Сейчас я обязана извиниться за то, что причиняю детям, за то, как это все будет выглядеть, но я объяснилась в письме, которое следует вскрыть, когда все будет кончено. Кое на что адвокаты все-таки могут пригодиться. Все продумано и согласовано, дела приведены в порядок. Черт, да мы, вероятно, даже ускользнем от оплаты счета – огромного, без сомнения – по нашей “Визе”.

Понимаю, это может показаться шокирующим, чудовищным, ужасным, но на самом деле, поверьте, это не так. Давным-давно мы с Джоном установили себе правила, на основе самых простых и повседневных вещей: ипотеки, работы, детей, ссор, болезней, обыденности, времени, страха, боли, дома, любви. Мы сумели построить совместную жизнь и охотно примем вместе то, что наступает после. Вот что я скажу: если уж любовь соединяла нас всю жизнь, почему бы ей не соединить нас как-то и потом, после смерти?

На этой высокой ноте и закончим. У нас были отличные каникулы. Я замечательно провела время. Поверьте же мне: останься мы дома, вышло бы хуже, причем намного раньше. Меня бы подвергли всем унижениям, что имеются в запасе у современной медицины, а изменить это ничего бы не изменило. И наконец отпустили бы домой умирать. И тогда Джона, вопреки его мольбам, отправили бы в дом престарелых. Угасание – на протяжении года, или двух, или даже трех, каждый следующий страшнее предыдущего.

И это был бы печальный конец. Один из нас – без другого. Так бы оно вышло, если бы я не закончила эту историю по-своему. Трудно так сразу в это поверить, но то, что происходит прямо сейчас, – знаете? – это счастливый конец, друзья мои. То, чего мы все хотим, да никогда не получаем.

Не скажу, что именно к этому сводится любовь, но сегодня, для нас двоих, любовь – в этом.

И не вам судить.

Благодарности

Огромная благодарность, уважение и любовь:

Моей жене Рите Симмонс, которая помогала мне в долгий период затишья, давала силы и знание и с которой все это по-прежнему – большая радость.

Моей сестре Сьюзан Саммерли за любовь и поддержку в трудные времена.

Всем друзьям в Детройте, кто вычитывал и помогал, ободрял и выслушивал мое нытье. Тим Тигарден, Кит Мак-Ленон, Джим Дадли, брат Эндрю Браун, Ник Марин (шут гороховый), Донна МакГайр, Бак(лан) Эрик Велтнер, Холли Соршер, Джим Поттер, Расс Тэйлор, Джефф Эдвардс, Дэйв Мичалак и Луис Ресто – спасибо!

Спасибо Линн Перил и Роз Лессинг, помогшим мне сохранить рассудок.

Дэйву Спала в T.C. – за то, что ободрял меня, а мои рацеи пропускал мимо ушей. Синди, Биллу и Лоре в C-E за умение поговорить со мной по-матерински. Де Анн Эрвину – за постоянную готовность помочь. Тони Парку – за «Иностранную интригу», только применительно к писателям. Джону Рою за отличные снимки вопреки очевидным трудностям. Рэнди Сэмюэлсу за правду без прикрас. Майклу Ллойду, Барри Бурдиаку и Марку Мюллеру – за постоянную заботу о матриархе.

Благодарю моего прекрасного талантливого агента, Салли ван Хайтсма, и вспоминаю ее отца, Кена ван Хайтсма. Мой редактор, Дженнифер Пули, укрепила дух автора бескомпромиссным энтузиазмом, неизменной преданностью книге и множеством восклицательных знаков. Мой друг и наставник Кристофер Леланд – человек, который никогда не перестает поддерживать бывших студентов.

Я посвящаю эту книгу памяти моих родителей, Роуз Мэри и Нормана Задурьян. В их жизни я по-прежнему черпаю вдохновение.

И шоссе 66, его людям и местам, реальным и вымышленным.

Дорога не имеет конца.

Примечания

1

Генри Лонгфелло. Микеланджело. Перевод И. Иваницкого.

2

“К югу от границы” – парк аттракционов в Диллоне, штат Южная Каролина. – Здесь и далее примеч. перев.

3

Рок-Сити – аттракцион в Лукаут-Маунтин, штат Джорджия.

4

“Уолова лавка” (Wall Drug) – торговый центр в городе Уолл (штат Южная Дакота), привлекающий около 2 млн туристов в год.

5

Роберт Джозеф Доул (1923) – сенатор от Канзаса, кандидат в президенты. Его правая рука была парализована в результате ранения на Второй мировой войне.

6

Уильям Пенн Роджерс (1879–1935) – американский ковбой и комик, на четверть индеец чероки.

7

“Адам-12” – комический криминальный сериал (1968–1975).

8

Барни Олдфилд (1876–1938) – американский гонщик.

9

Хрестоматийное стихотворение Генри Лонгфелло.

10

Джерико-Гэп – грунтовый участок шоссе 66, мощеный объезд которого построили только в конце 1930-х годов.

11

КОА, Kampgrounds of America – система частных парковок по всей стране.

12

На рекламе Morton Salt изображена девочка под зонтиком, демонстрирующая, что и под дождем соль этой компании сыплется свободно, без комков.

13

Вайл И. Койот – персонаж мультсериала “Луни Тюнз”.

14

Роберт Крейг “Ивел” Книвел (1938–2007) – трюкач-мотоциклист.

15

Франсуа Анри “Джек” Лалэйн (1921–2014) – диетолог, натуропат, проповедник здорового образа жизни.

Content

Майкл Задурьян
В погоне за праздником

1 Мичиган

2 Индиана

3 Иллинойс

4 Миссури

5 Канзас

6 Оклахома

7 Техас

8 Нью-Мексико

9 Аризона

10 Калифорния

Благодарности

Примечания