Крафт Дмитрий

Апрель (СИ)

Дмитрий Крафт

Апрель

Рикки не любил тоталитаризм, хотя раньше ему иногда нравилось подчиняться. Особенно, когда это сулило всякие приятности. Например, в третьем классе он, вместе с одноклассниками, активно подчинялся тренеру по выживанию: старший товарищ Эку, чёрный, как обгоревшая головёшка, каждый раз сверкал белыми зубами в ответ на неудачные попытки третьеклашек одолеть пересечённую местность. Он гонял их в гору, с горы, на канате через пропасть, а сам пожёвывал травинку и заливисто смеялся. Дни сливались в недели, отчаянная слабость сменялась бесчувственным упорством. А потом Рик вдруг обнаружил, что стал выше, научился вязать узлы и забираться на самые высокие деревья, а девочки теперь глядят на него как-то совсем иначе. Лучше. Или нет, не лучше, но с большим интересом, что ли…

Но это было раньше. Сегодня Рикки проснулся и пошёл в училище только потому, что Архивчик обещал показать ему журналы с Цоем. Завтракать не стал, приберёг талоны — Архивчик за просто так журналы не покажет. Конечно, за такое антикоммунистическое поведение можно было и в студсовет доложить, но тогда за Цоем придётся идти в информатеку (все печатные издания до 2029 года, года Всеобщей унификации информации, являются раритетными и подлежат сдаче в музеи). А там: заполнить анкеты, пройти тесты, диагностироваться по советской идеологии, ответить на кучу вопросов воспитательного характера. И, разумеется, снова начнётся старая песня о главном.

— Рикардо Сапатос, почему вы выбрали простую категорию реализации?

— Да сколько можно, потому что хочу так!

— А почему вы так хотите?

— Оооох…

Глупые три касты. «Простое — среднее — сложное». Везде, во всём, от экзаменов до определения жизненного пути — на выбор три дороги: просто, тяжко и как-то так. Маркс, видимо, вертится в гробу как ветряная станция «Богатырь» на Пике коммунизма. И эти люди, сочинившие три нелепые градации, назвали себя неокоммунистами? Кто придумал эту дифференциацию, Владислав Старин? Чен Чжоу? Может быть, Отто Хайдгер? Рикки плохо знал историю революции 21-го века, гораздо больше его привлекал Первосоюз. Особенно стадия его разложения, когда жил и работал Виктор Цой.

Рикки никто не говорил об этом, но ему приятно было думать, что он на него похож. Впервые увидев изображение рок-музыканта, он уже больше никогда не менял причёску, старался чаще надевать чёрную куртку «под кожу» и проколол левое ухо. С гитарой было сложнее. Когда в музыкальном мире полную гегемонию захватили симфонические оркестры нового века, гитарное искусство потеряло всякую ценность. Печальные грифы с ослабевшими струнами украсили стены музеев.

— Товарищ Сапатос, как вам не стыдно! Ваш дедушка — герой кубинского сопротивления! — в училище Рикки опять повезло привлечь к себе излишнее внимание наставника, загорелого и крепкого, словно зрелый орешник. — На Острове Защищённой Свободы, для кубинского народа, Франциско Сапатос то же самое, что для нас Лев Рой-младший! Я просто не представляю, чтобы они подумали, стоило им только увидеть вас. Вы ходите по Тропе?

Тропою как раз и называлась ежедневная промывка мозгов во всех возможных инстанциях, причём индивидуального характера. Рикки обыденно отвечал, что да, ходит, вяло выполнял необходимый минимум и выходил за ворота берёзовой рощи. Если бы Сапатос в этот момент бросил на училище прощальный взгляд, а там находился бы наставник, то последнего несказанно удивил бы лик его нерадивого ученика: индифферентности — ноль по модулю, в глазах блеск, а естество пышет жаждой жизни.

Скоро Рикки встречался с Архивчиком, совал ему украдкой талоны, и отправлялся на встречу с идолом. Упитанный и осмотрительный Архивчик всего раз обмолвился, что всё журнальное наследие ему перешло от отца, и снова просил никому не говорить. Но Рикки хотел одного: впитывать, всасывать в себя потрёпанные и пожелтевшие страницы. Лужники, старая Москва, железные дороги и бензиновые двигатели. Ленин, Хрущёв, Горбачёв, Че Гевара. Застой, дефицит, левайсы с бубль-гумом меняю на ящик пива для квартирника. Пластинка «AC/DC»!

— Архивчик, а если я себе сделаю графику на груди «Мы ждём перемен!», — крикнул ему из подвала Рикки, — как думаешь, сильно будут прикапываться?

— Ты что, обалдел! — Архивчик влетал в подвал испуганным комком и тряс перед ним браслет-товарищем, мигающим цветными голограммами. — Через час начнётся молодёжный симпозиум, на площади Справедливости. До тебя докопаются, даже еслиты вздумаешь не прийти на эти посиделки, а ты говоришь, «хочу перемен» на грудь! Ей-богу, мне иногда кажется… ты только не обижайся… что ты не дорос до полной сознательности, Рикки. Витаешь в облаках, и не хочешь спускаться.

— Не хочу. Ты угадал. Не хочу я сюда, мне здесь плохо. А что такого в том, что мне нравится вот этот мир, — Рикки поднял журнал над головой и затряс им, будто хотел вытрясти желаемое наружу, — а не наш сегодняшний?

— Плохо то, что ты меня во всё это впутываешь, — Архивчик покрылся красными пятнами и всё время сжимал-разжимал потные ладони, — знаешь что, отнесу-ка я всё это добро в информатеку. От ошибки вон.

— Да ты чего?! — Рикки вскочил с пола, прижимая журнал к груди. — Ты это специально, да?

— Рикки…

— Нет! Не отдам! — его душили слёзы, он стиснул челюсти. — Ты не возьмёшь.

— Что мне их теперь, тебе отдать, что ли?

— Да, отдай их мне, и дело с концом!

— Ну уж нет, мы так не договаривались! Давай-ка сюда. Отдай, говорю!

Потом Рикки шёл, почти бежал домой, причмокивая разбитой губой и иногда осторожно потрагивая шишку на лбу. Куртку теперь придётся зашивать, зато между её замком и сложенными в колодец руками помещалась целая кипа тяжёлых и вкусно пахнущих журналов.

Завтра наступило стократ быстрее обычного (Сапатос весь вечер листал добытые трофеи), и было приятнее прежнего утра. Это был день саморазвития, в переводе на простокатегориальный — выходной. Рикки с трудом подавил соблазн остаться дома и продолжить заслуженное путешествие в прошлое, однако, была ещё одна страсть, требовавшая удовлетворения.

У страсти были рыжие волосы, безумно нежная улыбка и озорные зелёные глаза, а звали её Наташей. Рикки знал, что с самого утра она пойдёт гулять с подругами в культурный центр. Сначала в лётный парк, затем в планетарий, в столовую на обед, в лекториум к профессору Чертоплохову, и наконец — на танцы! Рикки нравилось танцевать.

— Наташа! Наташа, подожди! — на улице было не очень шумно, и она его услышала.

Рыжий хвост полетел налево, уступая место счастливому личику. Он никогда не видел Наташку хмурой или плачущей — хотя, признаться, хотелось. Должно же человеку хоть иногда быть плохо! А он бы её утешил, ободрил, наговорил бы кучу ласковых слов…

— А ты… вы сейчас, это, в парк идёте? — он догнал её так резко, что даже чуть опешил.

— А что ты хотел? — она зыркнула двумя зеленющими, и Рикки окончательно упал духом.

— Просто… не знаю, как сказать, но… вот вы в парк же идёте, да? А потом наверняка гулять, по всему центру, и, и, и-и-и, — он увидел, как её подружки прыснули со смеху, и поспешил выпалить, — пошли со мной на танцы!

— Ишь ты, какой резвый! А на соревнованиях, для начала, выступить не хочешь? И людей посмотреть, и себя показать. Верно, девоньки?

— Постой, какие соревнования?

— А такие! — она шмыгнула к подругам, показав Рикки язык. — Все нормальные ребята сначала рекорды ставят, а потом уже девочек на танцы зовут!

— И вообще, парням, которые высший класс, — подружка Наташи, светленькая курносая егоза, вздёрнула ладонь в салюте пилотов межпланетных кораблей, — им и звать-то никого не надо — их самих позовут!

Хихикая, они умчались быстрее, чем Рикки успел что-нибудь придумать. Делать было нечего, он пошёл в парк Авиаторов и встал напротив конкурсной площадки. Сегодня в программе были соревнования по балансу: эквилибристика, пневмо-акробатика и конкурс «Дзэн». Он долго смотрел то на площадку, то на выход из парка, но в итоге пошёл и записался в участники. Рикки надеялся, что не всё забыл из уроков старшего товарища Эку.

— Давай, Сапатос, покажи им всем! — хохотали подружки, а Наташа улыбалась, но ничего не говорила и пристально следила за ходом соревнований.

Рикки их с треском провалил, смеялись все. Зато он поймал Наташкин взгляд, брошенный ему перед уходом, как ящик гуманитарной помощи голодающей Исландии. Рикки решил, что не всё потеряно, и, перекусив на обеденный талон, отправился на танцы.

Как только на его голову опустился серебряный обруч танц-соединителя, он полностью отключился от внешнего мира, сливаясь с потоком сладкой физической энергии. Наставники на высокой сцене показывали движения для вхождения в транс, из обруча лилась музыка и сэмплы для подсознания, помогавшие правильно раскрыть энергетику и получить максимальную пользу от танца. А потом Рикки увидел, как Наташа танцует с долговязым курсантом. Смазливый красавчик всем хотел показать, что скоро поведёт очередное судно на Марс, и потому его значок на лацкане курткисверкал, как алмаз.

Толчок, грубость, Наташкин крик, толчок, снова грубость, удар, крик, пинок, удар, и наступил следующий день. Во всяком случае, так показалось Рикки.

— А вы знаете, товарищ Сапатос, я вас давно жду, — сказал мужчина в комбинезоне учёного, представившийся как «психолог Салават», — даже, можно сказать, подзадержались вы чуток.

— Я что, в исправительном центре? — пять минут назад Рикки вылез из барокамеры, и ни голова, ни рёбра у него больше не болели.

— Вы в госпитале, товарищ Сапатос. С чего вы взяли, что находитесь в исправительном центре?

— Ну, я вчера как бы того… начудил.

— Хех, вернее не скажешь, — улыбнулся Салават, — самое точное слово, начудил. Начудили вы порядком, будь неладна контрреволюция, даже милицейский робот за вами примчал.

— И что теперь, засунете меня в ГУЛАГ?!! — Рикки специально взвинтил эмоции, надеясь, что этим сведёт счёт в свою пользу.

— Ого, какой текст, какие слова, ГУЛАГ! — он присвистнул. — Много знаем, я погляжу. А ты, деточка, знаешь, почему первые коммунисты, или как их, большевики, создали ГУЛАГ? Не знаешь, я так и думал.

— Потому что коммунизм это бесчеловечный режим, в любые времена, — процедил Рикки.

— Потому что у руководителей Первосоюза не было достаточных средств и ресурсов для организации нормальной, гуманной системы перевоспитания, — Салават цокнул языком и победно прищёлкнул пальцами, — а у нас есть. Так что, извини, покопать золото на Колыме у тебя не получится.

— Всё равно, делайте со мной что хотите, — Рикки действительно вышел из себя, — но я никогда не приму тоталитаризм! Никогда, слышите?! Никогда!

— Я понял, — ответил Салават, ничуть не смущаясь эмоций собеседника, — однако, к вашему сведению, тоталитаризм вы путаете точно так же, как сделали это только что с ГУЛАГом. Хотите, объясню?

А Рикки жутко хотелось поговорить на эту тему — где ещё представится такая возможность! — но ущемлённые амбиции не давали сказать правду. И пока он метался туда-сюда, покраснев и растерявшись, психолог продолжил:

— Вижу, что хотите, не напрягайтесь. Тоталитаризм двадцатого века — это понятие негативное. Даже в левой интеллигенции получился раскол. Кое-кто считал, что Первосоюзне выдержал test of time[1], именно потому, что был выстроен на тоталитаризме. С переосмыслением понятий во время Всеобщей Унификации эти споры ушли в прошлое. В наше время тоталитаризм — это высшая точка коллективного управления, когда отмирает последняя шелуха толпо-элитарного общества, а именно государство, — психолог сделал паузу, принял быструю асану, размял затёкшие мышцы и продолжил, — как видите, до настоящего тоталитаризма нам пока далеко. Хотя, конечно, не так далеко, как нашим предкам.

Рикки молчал. Спорить с этим высоколобым было всё равно, что тягаться с курсантами в состязаниях по балансу. Плавали, хватит.

— Мы долго вас изучали, товарищ Сапатос, и пришли к общему мнению, что ваша социализация выйдет из тупика, если мы исполним ваше желание.

— А какое у меня желание?

— Хм, ну вообще-то, это я у вас должен спрашивать, — засмеялся Салават, — но, в целом, особой загадки тут нет. Мы знаем, что вас тяготят рамки социума, вы живёте только мечтой о будущем, где видите себя в крайне индивидуализированном свете. Как оторвавшаяся частичка.

— То есть свободным, — отрезал Рикки.

— Свобода — это осознанная необходимость. А вы стремитесь не к свободе, а к атомизации, к сепарации. Поэтому мы отправим вас в Штаты.

— Скажете тоже, — усмехнулся он, — в Штаты сейчас направляют только солдат и пропагандистов. А из меня что первый, что второй, это всё равно, как космонавтом стать.

— Зря вы себя так низко цените, товарищ Сапатос. Знаете, психологи, прежде чем получить квалификацию мастера, изучают много чего, помимо профильных знаний. Театр, шпионаж, литература, биоэнергетика и эзотерические учения — только малый комплект. Так вот, я, как мастер, точно могу сказать — вы не так просты, как кажитесь самому себе.

На это Рикки не нашёлся, что ответить, поэтому психолог закончил речь так:

— Вы полетите в Штаты в составе 16-го взвода оперативного развёртывания, на три недели. Будете там подсобным рабочим.

Три недели не заладились с первого дня. Под Детройтом, в каком-то из многочисленных пригородных районов, их накрыл артобстрел. Сидели бы в броневике, всё обошлось бы, но они передвигались пешком. Солдаты, закованные в скафандр из новейших бронесплавов, под активной защитой, не могли пострадать, хоть их раскидало в разные стороны взрывом. Рикки пришлось хуже. Его броня, лёгкая накидка, спасла от осколков, но не от взрывной волны.

Когда Сапатос очнулся, рядом не было никого. Похоже, артобстрел продолжался, только несколько сместился в сторону. На звенящих ногах он прошёл две улицы, и ему уже стало легчать, когда на пути повстречалась вооружённая группа.

Четверо, трое с виду латиноамериканцы, один был даже похож на самого Рикки, только с густой чёрной бородой. Единственный белый из них был пузат, и неуклюже одет в потрёпанную белую майку и грязные штаны. На голове блестела лысина, зато куцые брови чуть ли не колыхались на ветру.

— Ой, гляньте, какой прелестный совочек! — пузатый говорил по-английски, но простая категория начального образования заставила Рикки выучить три языка, и он всё прекрасно понимал. — Не бойся, иди сюда, дружочек, мы тебе плохого не сделаем.

Рикки колебался.

— Точно не сделаете?

— Ха-ха, конечно, дружочек! — пузатый расплылся в такой широкой улыбке, что Рикки насчитал как минимум пять стальных зубов. — Дон Кабьятти кому-нибудь когда-нибудь делал плохо, а? Скажите, парни, вы со мной уже давно… сделал кому-то дон Кабьятти плохо?

Стоящие полукругом подельники как-то странно улыбались и мерно кивали головами.

— Видишь, дружочек, никому дон Кабьятти не делал плохо, — сказал он, почёсывая пузо, — так что подойди, отдай свою куколку, чтоб глупостей не наделать, и пойдём кушать свинину.

Вся компания заржала сильнее и закивала активнее. Рикки плохо соображал, что делает, но заставил себя идти. С первым шагом их улыбки стали хищнее, а со вторым у троих головы вдруг превратились в крошево. В живых остался латинос с чёрной бородой, но далеко он убежать не смог — его через двадцать метров свалил меткий выстрел.

— Стой на месте, паренёк, не то займёшь очередь в другой мир за этими, — он услышал голос позади себя.

Голос принадлежал странному человеку. Впрочем, странным он казался лишь в своём собственном окружении. Человек восемь, а может, и все десять, в камуфляжной униформе, допотопных бронежилетах, тяжёлых неудобных ботинках и с жуткими рожами в саже, окружили его во мгновение ока. А странный обладатель голоса закурил сигарету, засунул руки в карманы длинного пальто с высоко поднятым воротником и, сверкая глазами из-под шляпы с длинными полями, вплотную подошёл к Рикки.

— Курить вредно, — выдал он, чувствуя, как липкая паутина в животе свернула ему все кишки.

— Ха, я знаю, чёрт побери! — он явно был командиром этой банды, которой, кстати, забавное начало диалога тоже пришлось по нраву. — Чёткий парень. Из Союза, что ли?

— Я? Да, из СССР, — после этих слов все бандиты впечатали в него взгляды. Все, кроме одного. Он подал какие-то сигналы командиру, и тот сказал:

— Двигаемся на четыре ноля — двадцать два, живо, — и, схватив Рикки за локоть, проговорил ему в лицо, — хочешь жить, иди за нами. И без разговоров.

Вскоре они очутились в развалинах ничем не примечательного дома снаружи, который был базой внутри. Рикки поразился, в каких трущобах этим людям приходится жить. Здесь не было ни намёка на гигиену, а смешные доисторические кровати на пружинах казались кишащими кровососущими насекомыми. Всего одно место Сапатосу понравилось. Это был угол, где стояла гитара в чехле. От командира не укрылся шок их внезапного гостя, и он завёл с ним разговор, узнав для начала имя.

— Мы — повстанцы, Рикки, а не бандиты. Меня зовут Саймон, — представился командир, — если уж совсем официально, то мы зовёмся Коммунистической Армией Свободы. Но я, честно говоря, не люблю весь этот пафос. Да и мои ребята — тоже.

— Вы — коммунисты? — спросил Сапатос.

— Хм, да пожалуй, что да, коль так называемся, — он вдруг заподозрил неладное и спросил то же самое у Рикки.

— А если коммунист, то что делаешь в Штатах? Только не пытайся врать мне, парниша. Я же ясно вижу, что ты не солдат, не лазутчик и даже не пилот. Как ты тут оказался, выкладывай!

И Рикки выложил всё, как на духу. Про Цоя, про драку, про жили-были и свою ссылку. Коммунистическая Армия Свободы в составе девятерых бойцов замерла, будто варварское племя, слушающее у костра рассказ шамана о загробном мире.

— И что, если ты выбрал простую категорию жизни, ты ничего не получаешь, так оно выходит? — спросил у Рикки один из повстанцев, замотавший голову серой банданой с портретом Чена Чжоу и фамилией Чаплин.

— Почему, получаешь, — ответил он, — только меньше остальных. Образование, медицина, жильё, транспорт, посещение всяких там культурных объектов — это всё бесплатно для всех.

Повстанцы разом присвистнули.

— Но если ты хочешь что-то отличающееся, — поспешно добавил Рикки, — например, двухэтажный дом, а не нумер в кондоминиуме, то ты должен работать на средней или высшей категории. Что? Да, правильно расслышал, я учился четыре часа в сутки, а работать буду три. Если вернусь, конечно…

— Пока рынок не обвалился, я пахал у Смита и Ко по двенадцать часов кряду, и это минимум, — сказал боец с пятидесятилетними меридианами морщин, — я не знаю, на что они там в Союзе колдуют, но работать по три часа и жить в изобилии — это надо уметь!

— Большая часть работает дольше, — заупрямился Рикки, — и о каком изобилии вы говорите?

— О таком, парниша, — заговорил страшного вида головорез, с «весёлым роджером» на разгрузке и длинным шрамом от виска до шеи, — ты жизни не видел, пороху не нюхал, и счастья своего тоже не понимаешь. Командир, а давай я вместо него в Союз полечу? А этого вам оставим.

— Бэнкс, если я так сделаю, то революция загнётся, — команда прыснула, а Саймон продолжил:

— А что, всё справедливо. Категорию выбираешь добровольно? В сознательном возрасте, так? И что, правда это: кто работает больше, тот и зарабатывает больше? Твою мать, Рик! И ты ещё жалуешься? Да это самая справедливая система из всех возможных! Ты вот знаешь, чем оканчивались все попытки «уравниловки»? Должен знать, ты же историк! Вон нам сколько всего про двадцатый век рассказал…

— Да он зелёный, как лимон. Может, он и не понимал вовсе, чего хочет от жизни, — отвлёкшись от консервной банки с потёртым изображением коровы, сказал Чаплин, — да он, того гляди, и сейчас не понимает.

— А герла у тебя была? — нахально спросил Бэнкс, усевшись на ящике с патронами, как куропатка. — Ну так, чтобы прям по реалу?

— Чего? Я ни слова не понял, — все вокруг захохотали, и Рикки сильно смутился.

— Бэнкс спрашивает тебя, — сказал Саймон, — любил ли ты на Родине девушку? Была у тебя любимая, ради которой хоть звезду с неба?

— Да… была. Была любимая, и что с того?

— Ну ты с ней, хоть это… факался?

Когда до Рикки дошёл смысл сказанного, он вскочил и стал гневно орать. Но с каждым словом Бэнкс только сильнее смеялся. Рикки почуял приближающиеся слёзы, и выбежал наружу. На самом деле, из всех смеялся один Бэнкс, но Рикки этого заметить никак не мог.

Улица встретила его резким порывом северного ветра, весьма холодного в это время года. Всё небо, вплоть до горизонта, затянула серая печаль. Никогда ещё Сапатосу так сильно не хотелось домой.

— Не принимай близко к сердцу, — подошедший Саймон похлопал его по плечу, снова закурил и выпустил густую струю дыма, — Бэнкс — болван, каких много в этих краях, но он спасал мою задницу чаще, чем ты помышлял сбежать из Союза. Он добрый малый, просто вести себя по-другому не умеет. Папаша-фермер не научил. Знал бы ты его папашу…

— Да ладно, — отмахнулся Рикки, — я уже успокоился. Просто не выдержал.

— Ты слишком хлипкий. В этом твоя проблема.

Такого он не ожидал услышать. Ему снова показалось, что над ним все смеются, специально провоцируют и подначивают. Играют в забавную игру, и только.

— Теперь ты решил меня доводить!

— Неа, — Саймон сплюнул, — нафиг надо. Мне просто есть, с чем сравнивать. Я ведь много общался с вашими, причём не только военными. Военные это ого-го, какие-то сверхчеловеки. Пара советских солдат выследила бы и выпилила всю нашу бандейку между завтраком и ланчем, даже без своих технических наворотов. Но я говорил также с инженерами, агентами влияния, всевозможными наставниками. Они все крепкие, все стальные, а сердца у них добрые. Тут неподалёку живёт местный мудрец, сам себе называет Сизый Старик, так вот он говорит, что все советские люди «просвещённые». Хрен знает, чтобы это значило, но раз говорит, значит, не зря. А тебя как будто в другом месте воспитывали. Ты не обижайся только. Виноват ведь не ты, а система ваша. Дала сбой, получается…

— Нет, Саймон, это я. Это я виноват.

Саймон хотел ещё что-то сказать, но застыл молча. Рик продолжал:

— А что? Надоело мне дурить себе башку. А я дурил! Дурил и винил в бедах общество. Наше общество, представляешь! У вас тут вся страна в руинах, едите консервы, живёте, как в каменном веке… Скажи мне, Саймон! — он вдруг схватил командира за ворот пальто. — Мне психолог Салават, перед отъездом, сказал, что во мне большой потенциал, только скрытый. А ты мне что скажешь? Есть во мне это?

Саймон аккуратно отодвинул его руки в сторону, запахнулся поглубже в пальто и молвил:

— Ты, Рик, хороший парень. И способный. Но одного понять не можешь, хоть и рождён, и воспитан в тоталитарном обществе. Один ты, будь в тебе хоть сплюсованный потенциал Старина, Чжоу и Льва Роя, один ты ничего не стоишь. Коллектив — вот это сила! Можешь мне поверить, я с ребятами тут пятый год воюю, уж знаю, о чём говорю. Они называют меня «монстр», уважают, почти боготворят… но до сих пор плохо представляют, что моя сила не здесь, — командир стукнул себя в грудь, а потом тыкнул в сторону дома, и Рик только сейчас увидел, что правая рука у него изуродована, — а там. Почему неокоммунисты взяли власть в Евразии, почему победили в войне с Чёрным Генералом? Потому что действовали все, как один, в мире лоскутного одеяла пост-модерна. Старин, Чжоу, Хайдгер сшили куски омертвевших стран в огромный монолит, как древний доктор Франкенштейн, и не перегрызлись после. Вот это я понимаю, коллектив, сила!

— Как мне победить себя, вот в чём вопрос, — сокрушённо вздохнул Сапатос, — для советского гражданина, во мне слишком много недостатков.

Командир замолчал. Где-то далеко гремели пушки.

— Твои недостатки — это твоя сила. Ты станешь сильным, когда поймёшь это.

Больше Саймон ничего не говорил, жестом указав Рику возвращаться в логово. Он ещё не знал, что это его последний разговор с командиром.

Внутри каждый занимался своим делом. Чаплин чистил оружие, старикан пил чай, Бэнкс расчехлил гитару и коряво дёргал струны, играя скорее на нервах, чем музыку.

— Бэнкс, дай сюда гитару, всё равно не умеешь, — сказал он, — а я вам сейчас покажу, кто таков был Виктор Цой. Вам должно понравиться.

На следующее утро, едва начало светать, Сапатоса разбудил Чаплин. В помещении ещё было темно, и Рик толком никого не разглядел. Чаплин мало говорил и был крайне сосредоточен. Позже Рик понял, почему: он вывел его к советской базе.

— Пойдёшь вот так, никуда не сворачивая, и выйдешь к своим, — Чаплин задержался возле его взгляда, — что, командир тебе вчера помог найти себя?

Рик кивнул, и первый раз увидел, как Чаплин улыбается.

— Береги это, храни в себе, — сказал он, — это самое ценное, что может быть в жизни. Ну, ступай. Передавай привет Советскому Союзу от американских коммунистов!

P.S.

Вскоре после того, как Рикардо Сапатос, в составе музыкального объединения «20-ый век» дал серию концертов от Владивостока до Гаваны, штат Мичиган официально получил статус восстанавливаемой территории. Местные коммунисты возглавили некоторые ключевые должности, но больше было приехавших добровольцев с Аляски, Аргентины и Мексиканской ССР. Рик дождался выходных и полетел в Детройт. Он был уверен, что найдёт командира Саймона в отделении городского Совета. Однако, когда там поняли, что от них хочет красивый смуглый гражданин СССР, то как-то потеряли в лице. Старый чернокожий комиссар по имени Стэнли, скрывший седые волосы под зелёной фуражкой, повёз его на старом гудящем «Форде» куда-то за город. Спустя полчаса они приехали на кладбище. Стэнли отвёл Рикак могиле, обнесённой чёрным камнем, со свежей лавочкой под раскидистым вязом. На могильном камне было выгравировано: «Покойся с миром, Саймон Ричардс, заря свободы, двигатель революции, учитель и наставник всех нас. Ты умер настоящим коммунистом».

Рик попросил комиссара подождать его, прошёл за ограду, сел на лавочку и запел старую песню Цоя про давно исчезнувший месяц апрель.

Примечания

Content

Крафт Дмитрий Апрель (СИ)

Дмитрий Крафт Апрель

Примечания