Брасвелл Лиз

Время желаний. Другая история Жасмин

Лиз Брасвелл

Время желаний

Другая история Жасмин

Моему сыну Алексу — который уже формально вовсе не бездельник и достаточно взрослый, чтобы читать написанные мной книги. Наслаждайся!

Дополнительная благодарность Дэвиду Каземи за детали, которые позволили оживить древнюю Аграбу… хоть мы так и не можем прийти к согласию, что такое хорошая пахлава. — Л.Б.

Пролог

Полная белая луна освещала раскинувшийся под ней город, сияя почти так же ярко, как солнце в иных северных странах. Белые дома, сложенные из сырцового кирпича, поблескивали в лучах ночного светила, как обкатанные волнами камни-голыши на далеком пляже. Золотые луковки столичных куполов мерцали подобно волшебной мечте на фоне бледных дюн и бархатно-черной, усеянной звездами пустоты ночного неба.

Дневная жара давно схлынула, отступив в пустыню, и город начал постепенно оживать, очнувшись от послеполуденной знойной дремоты. Улицы наполнились народом: кто попивал душистый чай, болтая и смеясь с соседями, кто отправился в гости к друзьям. Белобородые старики играли в чатранг на установленных возле уличных кофеен досках, и дети, хоть им давно полагалось ложиться спать, продолжали весело резвиться прямо на улицах, среди отдыхающих горожан. Оживленно шла вечерняя торговля в лавочках, где мужчины и женщины покупали ледяной шербет из розовых лепестков и всяческие безделушки. Поистине, при свете луны жизнь в Аграбе становилась шумной и кипучей.

Впрочем, не во всей Аграбе.

В другой части города улицы были молчаливы, как тени, и черны, как смерть. Нарядно одетые люди не рисковали заглядывать сюда, особенно с наступлением ночи. Даже местные жители старались не покидать своих домов или не высовываться из узких переулков и скрытых от глаз тайных проходов, пронизывающих эти неуютные кварталы. Побелка на здешних домишках давно поблекла и облупилась, глиняная штукатурка отваливалась от стен пластами, обнажая неровные щербатые кирпичи. Кое-где, раздражая глаз, виднелись недостроенные деревянные сооружения — единственное свидетельство усилий прежнего султана хоть немного облагородить эти трущобы, расширив дороги и проведя к домам воду. Но потом султана отравили, и его славный проект был забыт. Теперь скрипучие остатки его замыслов покачивались на пустынных ветрах, как оставленные на виселицах истлевшие трупы.

Это место называли Кварталом Уличных Крыс.

Здесь жили воры, попрошайки, убийцы и прочие отбросы, а также самые нищие из бедняков. Дети, которые никому не были нужны, и взрослые, которые знать не знали, что такое честный труд, избрали эти унылые трущобы своим домом. Сироты, неудачники, калеки и всеми отверженный сброд делали эту часть города совсем не похожей на остальную Аграбу.

Среди невзрачных хижин, покосившихся халуп, полуразрушенных общественных зданий, которыми давно никто не пользовался, и запущенных храмов был один маленький домик, который выглядел чуть более ухоженным, чем прочие. Побелку на его мазаных стенах обновляли, судя по всему, не больше десяти лет назад, в треснувшем горшке у двери торчало какое-то чахлое пустынное растеньице, в котором кто-то поддерживал жизнь, регулярно жертвуя немного драгоценной воды. У порога лежал чистенький, хоть и сильно потертый коврик, на котором приходящие в дом гости могли бы оставлять свои сандалии — если бы вдруг им посчастливилось разжиться парой.

Через окошко в форме замочной скважины случайный прохожий мог услышать незатейливую песенку, которую негромко напевал приятный женский голос. А если бы он сумел заглянуть за деревянную ширму, то мог бы увидеть и обладательницу этого голоса: женщину с мягким взглядом красивых темных глаз и гордой осанкой. Одежду ее можно было назвать разве что лохмотьями, но носила она их с достоинством и грацией царицы. Несмотря на заплатки, платье ее было чистым и опрятным, так же, как и пара штанов, которые она старательно штопала в пятне лунного света, проникающего через окно.

Вдруг в ее дверь громко постучали. Три веских, сильных удара — совсем не так, как было принято стучать у Уличных Крыс. Их стук всегда был еле слышным и часто таил в себе особый код, предназначенный только для посвященных.

Женщина явно удивилась, однако она аккуратно сложила свое шитье и поправила платок на голове, прежде чем подойти к двери.

— Кто там? — спросила она, уже берясь за ручку.

— Это я, мам, — ответил голос.

Женщина радостно улыбнулась и сняла хлипкий засов.

— Но, Аладдин, — с ласковым упреком сказала она, смеясь, — тебе не стоило так…

Она умолкла, обнаружив, что за дверью стоят целых четверо посетителей.

Одним из них был ее сын, Аладдин. Тощий, как и все дети Уличных Крыс, босой, с темно-смуглой кожей и шапкой густых иссиня-черных, как у его отца, волос, покрытых уличной пылью. Правда, держался он так, как учила его мать: голова высоко поднята, плечи расправлены. Ничего общего с обычными Уличными Крысами.

Его друзья — если считать это слово подходящим для них — маячили чуть в стороне, хихикая и явно готовясь чуть что задать стрекача. Уж тут можно быть уверенным — если случилась какая-то неприятность, Моргиана и Дубан точно имели к ней самое непосредственное отношение. Мать Аладдина невольно стиснула зубы, увидев их бегающие глаза и очевидную готовность улизнуть при первой возможности.

За спиной Аладдина стоял рослый худой мужчина в длинном синем одеянии и тюрбане такого же цвета. Женщина сразу узнала его: это был Акрам, торговец орехами и вялеными фруктами. Он держал ее сына за плечо цепкой хваткой костлявых пальцев, и эта хватка обещала стать еще крепче, если бы мальчишка только помыслил о бегстве.

— Ваш сын, — заговорил Акрам вежливо, но сердито, — и его… приятели. Их снова застали на рынке за воровством. Ну-ка выверни карманы, Уличная Крыса.

Аладдин мило пожал плечами, а потом покорно вывернул карманы, явив взглядам сушеные фиги и финики. Впрочем, он не был настолько небрежен, чтобы позволить добыче упасть на пол.

— Аладдин! — резко сказала его мать. — Ты негодный мальчишка! Простите меня, добрый господин. Завтра я отправлю Аладдина к вам, чтобы он целый день выполнял ваши поручения. Все, что вы прикажете. И он натаскает вам воды.

Аладдин начал было протестовать, но под взглядом матери тут же присмирел. Дубан и Моргиана насмешливо прыснули.

— И вы двое тоже, — прибавила она.

— Ты мне не мать, — пренебрежительно заявила Моргиана. — И не можешь приказывать мне, что делать. Никто не может.

— Очень прискорбно, что у тебя нет такой матери, как эта славная женщина, — сурово сказал Акрам. — Если ты и дальше будешь продолжать в том же духе, твоя голова украсит кол еще до того, как тебе исполнится шестнадцать, девчонка.

Моргиана в ответ нахально показала ему язык.

— Ну, хватит, — бросил Дубан, заметно занервничав. — Пора убираться отсюда.

И они оба растворились в темноте. Аладдин уныло поглядел вслед друзьям, бросившим его в одиночку нести наказание, которое они заслужили все вместе.

— По мне, так тебе лучше бы не водить с ними компанию, — задумчиво сказал Акрам. — Однако всей вашей троице очень повезло, что вас поймал именно я, а не кто-нибудь другой. Ведь есть такие торговцы, которые заставили бы вора заплатить за украденные фрукты отрубленной рукой.

— Позвольте, я сейчас заверну во что-нибудь ваш товар, чтобы вы могли забрать его, — засуетилась мать Аладдина, отбирая у сына фрукты и осматриваясь в поисках тряпицы, в которой их можно было бы нести.

— Не стоит, — неловко сказал Акрам, окидывая взглядом тесную темную лачугу. — Я уже разобрал свой прилавок на ночь. А честной женщине, которая так много работает и которая так… одинока, не пристало расплачиваться за чужие грехи. Считайте это моим подарком.

Глаза женщины гордо сверкнули.

— Я не нуждаюсь в вашей милостыне. Мой муж вернется со дня на день, — сказала она. — Касим обязательно разбогатеет и перевезет нас отсюда в другое место, которое лучше подойдет для его семьи. Мне только стыдно за то, каким он застанет наш дом, когда вернется.

— Конечно, конечно, — успокаивающе проговорил Акрам. — Я… мне тоже не терпится поскорее увидеть его вновь. Ему так нравились мои кешью.

Мать Аладдина вся засветилась от того, что кто-то вспомнил вместе с ней ее мужа, какими бы пустяковыми ни были эти воспоминания.

Аладдин резко дернулся. Рука Акрама снова метнулась к его плечу, однако на этот раз она не вцепилась в него хваткой хищной птицы, а неуклюже похлопала его по плечу, как будто жалея мальчика.

От этого на душе у Аладдина стало еще унылее.

— Эй, у вас тут все в порядке?

Из темноты вынырнул стражник с рынка, из тех, что помоложе. В руках он сжимал дубинку, и взгляд у него был самый что ни на есть суровый.

— Я слышал, что сегодня в твоей палатке случилась неприятность, Акрам.

— Не стоит беспокойства, Расул, — сказал торговец тем же успокаивающим тоном, каким только что говорил с матерью мальчика. — Всего лишь небольшое недоразумение, которое мы уже уладили. Спасибо за заботу.

Стражник, единственным пороком которого было, пожалуй, слегка чрезмерное пристрастие к сладостям, не стал настаивать на разбирательстве, как мог бы сделать другой на его месте. Он успел одним взглядом охватить и решительно умолкнувшую женщину, и удрученного Аладдина, и нищету их жилища.

— Тогда ладно. Акрам, я провожу вас обратно до вашей палатки. Здесь не самое безопасное место для такого уважаемого господина, как вы, особенно в такое позднее время.

— Тысяча благодарностей, Расул, — сказал Акрам, на прощание слегка поклонившись матери Аладдина. — Да пребудет с вами мир.

— И с вами, — ответила она, наклоняя голову. — И… спасибо вам.

Едва торговец и стражник ушли, она устало притворила дверь и потрепала взлохмаченные волосы сына.

— Аладдин, ну что мне с тобой делать?

— А что? — спросил он, уже ничуть не удрученный, а сияющий озорной ухмылкой и чуть не приплясывающий от возбуждения. — Ведь все получилось просто отлично! И погляди, у нас с тобой сегодня целый пир!

Он тут же сунул руки в карманы, выгребая из них еще фиги и финики и сгружая их в надколотую миску. Потом потянулся к кушаку, освобождая его от пригоршней миндаля и фисташек… и довершая это запасом кешью, извлеченным откуда-то из-за пазухи.

— Аладдин! — с упреком вскричала его мать, хотя было видно, что она с трудом сдерживается, чтобы не улыбнуться.

— Я сделал это для тебя, мам. Ты заслуживаешь, чтобы о тебе кто-то позаботился. Ты ведь никогда ничего не оставляешь для себя.

— О, Аладдин, мне ведь ничего не нужно. Кроме тебя, — сказала она, протягивая к сыну руки и крепко приживая его к себе.

— Мам, — прошептал Аладдин, уткнувшись в ткань ее платья. — Я же вижу, что ты всегда отдаешь мне большую часть еды. Это несправедливо. Я просто хочу немного позаботиться о тебе.

— В жизни много разных несправедливостей, Аладдин.

Она чуть отстранилась, не разжимая объятий, и заглянула сыну в глаза.

— Так уж устроена жизнь — вот почему так важно, чтобы мы, Уличные Крысы, заботились друг о друге. У тебя хорошие инстинкты. Ты всегда будешь заботиться о своей семье и о своих друзьях. Потому что больше нам не на кого рассчитывать. Никто другой о нас не позаботится. Но все же это не означает, что ты должен становиться вором.

Аладдин горестно уставился в пол.

— Не позволяй, чтобы несправедливость жизни или бедность определяли за тебя, кем тебе быть. Только ты сам выбираешь, кем становиться, Аладдин. Быть ли тебе героем, который позаботится о слабом и беспомощном? Или быть тебе вором? Быть ли тебе попрошайкой или кем-то еще хуже? Все зависит от тебя, а не от обстоятельств или людей, которые тебя окружают. Только твой выбор поможет тебе стать кем-то большим, чем просто Уличной Крысой.

Мальчик кивнул. Губы его дрожали, но он знал, что уже слишком взрослый, чтобы плакать. Да, он уже взрослый.

Мать еще разок поцеловала его и вздохнула, а потом подошла к столу, рассматривая орехи и фрукты.

— Наверное, это все оттого, что ты все время проводишь один с матерью, — проговорила она, отчасти себе самой. — У тебя и приятелей-то никаких нет, кроме этих двух бездельников, Дубана да Моргианы. Тебе нужен настоящий друг, а может быть, домашний питомец или что-нибудь вроде этого. Верно, питомец…

Но Аладдин ее не слушал.

Он подошел к окну и отодвинул ширму. Это было единственное, зато важное достоинство их бедной хижины: по прихоти неведомого архитектора улочки их бедного квартала изгибались так, что из их окна открывался превосходный вид на дворец.

Он смотрел на белые башни, которые казались еще более белоснежными в свете луны, на сверкающие луковки куполов, на разноцветные флаги на шпилях — таких прямых и острых, что, казалось, они вот-вот проткнут самое небо.

Твой выбор поможет тебе стать кем-то большим…

Все из-за куска хлеба

Возможно, луна по-прежнему оставалась где-то на небе, но сейчас миром правил ее брат солнце, и краски дня поблекли в слепящей белизне полуденного зноя. А здесь, на гладкой, выбеленной солнцем крыше, было еще жарче.

— Опасность миновала! — ухмыльнулся Аладдин, крепко сжимая свое сокровище, добытое столь дорогой ценой. Напоследок он еще разок выглянул с крыши, ухватившись смуглыми руками за выщербленный край кирпичной кладки и ловко подтянувшись. Убедившись, что за ними никто не наблюдает, он расслабился, уселся и приготовился разделить драгоценную добычу пополам. Большие светло-карие глаза мальчика заблестели от радостного предвкушения. Подумать только, всего один ломоть хлеба. А ведь он дороже, чем все золото и самые прекрасные из драгоценных камней, которые можно купить на базаре.

Маленькая обезьянка, вертевшаяся рядом с ним, нетерпеливо застрекотала.

Обезьянку звали Абу, и это был последний подарок его матери. Само собой, отец Аладдина так никогда и не вернулся из тех дальних краев, куда он отправился в поисках богатства. Впрочем, Аладдин уже давно не верил в эту сказочку, поэтому не испытывал большого горя. Однако его мать волновалась, что в отсутствии нормальной семьи сын окончательно отобьется от рук и сделается совсем нелюдимым. Поэтому она решила, что какой-нибудь ручной зверек сумеет приручить и самого парня.

Отчасти так и получилось…

Вот только воровать еду ему теперь приходилось для двоих.

— Обед подан, — объявил Аладдин, щедрым жестом протягивая своему мохнатому приятелю половину ломтя.

— Стой, ворюга!

Абу сорвался с места. Аладдин вскочил на ноги.

Значит, стражникам с рынка все же как-то удалось взобраться по шаткой стремянке на крышу, где затаился Аладдин. По крайней мере, двое из них уже перебирались через край крыши, а следом за ними карабкался рассвирепевший Расул. В эти дни он уже являлся на службу в полосатом тюрбане, заколотом черным ониксом, как полагалось по рангу капитану стражи. Несмотря на постоянные стычки с Расулом, даже Аладдин был вынужден признать, что начальник стражи добился своей должности честно и заслужил ее.

Однако это вовсе не означало, что Аладдину он нравился.

— На этот раз я вернусь с твоей рукой в качестве трофея, Уличная Крыса! — проревел Расул, с пыхтением одолевая последние перекладины хлипкой лесенки.

Из-за усилий, которых потребовал от него этот подъем, он разъярился едва ли не вдвое сильнее обычного.

— И это всего из-за куска хлеба? — вскипел Аладдин.

Вообще-то, для того чтобы стянуть его, он нарочно выбрал одну из повозок, загруженных припасами для очередного султанского пикника — загородной прогулки правителя со свитой с целью позапускать воздушных змеев или заняться еще чем-нибудь столь же глупым. Уж наверняка, решил Аладдин, этот заплывший жиром султанишка не заметит пропажи всего-навсего одного кусочка хлеба.

Зато стражники, судя по всему, заметили. А согласно закону, если обвинитель пожелает, он может потребовать, чтобы вору в наказание отрубили руку.

И острый клинок ятагана на поясе Расула в этот миг как раз особенно ярко поблескивал на солнце.

Поэтому Аладдин взял и спрыгнул с крыши здания.

У Аладдина имелось много качеств: он был быстрым, сильным, сообразительным, ловким, находчивым и гибким.

Но он вовсе не был безрассудным.

Стражники оторопело застыли. И пока они так стояли, оцепенев при виде этого совершенно безумного поступка, сулящего верную гибель, Аладдин без лишнего волнения почти долетел до самой мостовой, но успел на лету схватиться за веревку для сушки белья. Он хорошо помнил, где она натянута.

Разумеется, был шанс, что веревка не выдержит.

Но сегодня удача оказалась на стороне Аладдина. Так что единственными его потерями, когда он стремительно выбросил руки вперед и повис на веревке, стало, во-первых, то, что его голову тут же накрыло чьим-то бельем, а во-вторых, что он сильно ободрал ладони. Когда боль стала такой сильной, что терпеть ее было невмоготу, он разжал руки и шлепнулся на землю, как следует приложившись о пыльную улицу.

У него не было времени, чтобы подсчитать ушибы, порадоваться своей удаче или даже разразиться парочкой подходящих к случаю ругательств. Ему нужно было срочно придумать, что делать дальше — только так у него могла появиться возможность хотя бы на шаг опередить стражников, которые, конечно, уже наверняка торопились вниз, чтобы посмотреть, что с ним случилось.

Барахтаясь на земле, он кое-как выпутался из тряпок, которые оказались одеяниями вдовы Гульбахар. Аладдину тут же пришло в голову, что он мог бы, пока его не засекли, набросить на себя эти одеяния, прикрыв покрывалом лицо, и притвориться девушкой — скромной, хоть и не самой привлекательной — и шмыгнуть в какой-нибудь гарем, где, возможно, удалось бы переждать опасность.

Он замер, услышав прямо над своей головой громкий женский смех.

Задрав голову, он увидел саму вдову, которая свешивалась из окна и улыбалась ему — довольно мило. Рядом с ней стояли еще две женщины. Судя по всему, вся троица собралась, как обычно, всласть почесать языки, и именно этим и занималась, пока их не прервало его эффектное появление. Что ж, кумушки получили удовольствие — возможно, единственное в этот день, который, подобно всем прочим дням, будет заполнен только тяжелой работой и заботами о пропитании.

— Не рановато ты сегодня влип в неприятности, Аладдин? — поддразнила его Гульбахар.

— Неприятности… ой… начинаются только тогда… ой-ой… когда тебя поймают, — возразил Аладдин, поднимаясь на ноги и стараясь не слишком кряхтеть от боли. Он подошел к женщинам, в душе надеясь, что те уловили намек, когда он прикрыл голову сорванным с веревки покрывалом. Алладин прислонился к стене, слегка выпятив бедро — ему казалось, что так его поза больше будет похожа на женскую. И не забыл повернуться спиной к переулку, из которого должны были выскочить стражники.

Гульбахар округлила глаза и покачала головой.

— Пора бы тебе остепениться, Аладдин, — вздохнула она. — Найди себе хорошую девушку. Уж она-то сумеет сделать из тебя человека.

Остальные женщины согласно закивали. Они-то не сомневались, что все знают о хороших девушках — хотя к ним самим это определение никак не относилось. Но ведь и им нужно было что-то есть… а в Аграбе для этого недостаточно быть хорошей девушкой.

— Вот он! — внезапно послышался голос Расула. Он уже топотал по переулку во главе целого отряда стражников, наглухо перекрыв Аладдину путь к бегству.

— А вот теперь у меня действительно неприятности, — сказал Аладдин.

Он повернулся, чтобы дать деру, но Расул сумел вложить весь накопившийся гнев и остатки сил в последний, исполненный ярости стремительный бросок. Схватив Аладдина за руку, он резко развернул его лицом к себе.

— Уж на этот раз, Уличная Крыса, я тебе…

Но его угроза так и осталась незаконченной. Маленькая, пронзительно вопящая обезьянка прыгнула неведомо откуда прямо ему на голову вцепившись в лицо острыми коготками.

— Как раз вовремя, Абу, — с чувством воскликнул Аладдин на радость наблюдающим за происходящим женщинам.

А потом уже побежал.

Пригнувшись, он проскочил мимо Расула и увернулся от стражников, которые неуклюже попытались его сграбастать. К счастью, десяток их не стоил одного Расула. Тот был единственным, кого Аладдин всерьез опасался… и здешние улочки капитан стражи знал почти так же хорошо, как он сам. Аладдин проскользнул в узкую щель между двумя покосившимися ветхими домами, которые привалились друг к другу, как немощные старики. Промчавшись вдоль них, Аладдин оказался в тесном запущенном дворике, посреди которого торчал давно пересохший фонтан. Должно быть, его установили здесь в те далекие времена, когда правители Аграбы еще заботились даже о самых бедных жителях города.

С противоположной стороны во дворик шагнул Расул с ятаганом наголо.

— Даже не думай, что сумеешь удрать обратно к Восточным улицам, Аладдин, — мрачно сказал он. Он практически улыбнулся, увидев изумление на лице парня. — О да, твой план мне известен. Но ты нарушил закон. И ты должен понести наказание.

— Ты что, правда отрубишь мне руку только за то, что я украл всего… один… кусок… хлеба? — спросил Аладдин. Он пытался выиграть время, медленно отступая боком и стараясь держаться так, чтобы фонтан оставался между ним и Расулом.

— Закон есть закон.

Сделав ложный выпад влево, Аладдин попытался метнуться вправо. Но Расула оказалось не так-то легко провести: его ятаган уже рассек воздух. Аладдин вовремя выгнулся, втянув живот, и увернулся от удара, но все же остаться совсем невредимым ему не удалось: по смуглой коже побежала тоненькая красная струйка. Аладдин зашипел от боли.

Расул стоял, глядя на него.

— Быть может, у тебя получится убедить судью проявить снисхождение. Возможно, он… учтет твои обстоятельства. Но это уже его работа. А моя работа — доставить тебя к нему.

— Правда? А я думал, твоя работа — объедаться пахлавой. Ты совсем растолстел и обленился, старина, — съязвил Аладдин.

Взревев от ярости, Расул со всей силы обрушил на него свой ятаган.

Аладдин сжался в комок и откатился в сторону. От мощного удара клинка по камням мостовой брызнули искры.

Вскочив, Аладдин ловко вскарабкался на ближайшую стену по хлипким скрипучим лесам, которые едва выдерживали его вес, а Расула бы точно не выдержали. Пока стражник с лютой досады сыпал проклятиями, Аладдин припустил во всю прыть, перескакивая с крыши на крышу, петляя, как заяц, и мчась вперед без всякого определенного плана. Сейчас он сосредоточился только на одном: как можно значительнее увеличить расстояние между собой и городским базаром. А там уже можно будет затаиться в каком-нибудь тихом, темном уголке Квартала Уличных Крыс.

Пронзительный визг у самого уха означал, что Абу наконец его догнал. Обезьянка запрыгнула на плечо Аладдина и покрепче вцепилась в его рубашку, пока парень пробирался через город, соблюдая всяческую осторожность — не покидая тени, бесшумно шмыгая в пустые дома с распахнутыми дверями и зияющими окнами.

Наконец, кажется, он нашел место, где можно было остановиться и перевести дух. Это был какой-то захламленный тупик, такой бесполезный и грязный, что его постепенно превратили в трущобную свалку. Городские уборщики никогда сюда не заглядывали, поэтому мусор нарастал грудами, в которых иногда рылись самые нищие из нищих, надеясь отыскать хоть что-нибудь полезное, не замеченное другими. Запах в этом тупике царил далеко не лучший, зато здесь было безопасно.

— Фью! Может, старина Расул с годами движется медленнее, зато он явно становится сообразительнее, — ворчливо признал Аладдин, отряхивая пыль со штанов и рубахи. — Ну а теперь, достопочтенный эфенди Абу, мы с тобой будем пировать.

Он уселся, привалившись спиной к стене, и наконец разломил кусок хлеба, протянув половину Абу, который жадно схватил его с возбужденными визгами.

Но едва Аладдин приготовился впиться в вожделенный кусок зубами, как какой-то невнятный звук в переулке заставил его замереть и насторожиться.

Он ожидал появления стражников.

Он был готов к новой погоне.

Но он оказался совершенно не готов увидеть двух маленьких, оборванных ребятишек — наверное, самых тощих во всей Аграбе. Они вздрогнули, испугавшись шума, который невольно устроили, подбираясь к куче мусора в надежде отыскать в ней хоть что-нибудь съедобное. А потом они заметили Аладдина. Нет, они не вцепились друг в друга, но встали поближе, словно чувствуя себя так более защищенными, и уставились на парня огромными темными глазами. Оба были до того исхудавшие, в таких бесформенных лохмотьях, что только при близком рассмотрении можно было заметить, что один из них — девочка.

— Эй, я вас не обижу. Вы выглядите знакомо. Мы раньше не встречались?

Дети молчали, опасливо пряча за спиной свою жалкую добычу — не то кости, не то дынные корки.

Уличные Крысы должны заботиться друг о друге. Эти слова, сказанные его матерью, вдруг всплыли в памяти Аладдина.

— Идите-ка сюда, — позвал он, медленно поднимаясь на ноги и стараясь не делать никаких резких движений. Он и сам знал, каково это — сжиматься от страха перед кем-то, кто крупнее, здоровее или старше тебя, и кто может причинить тебе боль или отобрать у тебя все, что пожелает. Он вытянул перед собой руки: одну с раскрытой ладонью, в знак мира, а другую — с зажатым в ней ломтем.

Ребятишки не могли отвести глаз от хлеба.

— Берите, — мягко сказал он.

Их не пришлось уговаривать. Девочка оказалась чуть посмелее: протянув худую ручку, она взяла хлеб, стараясь не хватать его слишком жадно. Потом еле слышно пробормотала «спасибо» и тут же разломила кусок пополам — точнее, почти пополам. Ту часть, что побольше, она сунула своему еще более щуплому братишке.

Абу с интересом наблюдал за ними, деловито жуя свою долю.

А Аладдин чувствовал, как от гнева в его горле набухает комок.

Сколько времени прошло с тех пор, как эти двое трущобных заморышей в последний раз наелись досыта или напились вволю хорошей, чистой воды? Он и сам жил точно так же, когда был ребенком. С тех пор ничего не изменилось. Султан так и посиживал в своем золоченом дворце, играя в глупые игрушки, а люди продолжали умирать от голода прямо на городских улицах. И ничто никогда не изменится, до тех пор, пока султан — или кто-нибудь еще — не очнется и не увидит, как страдает народ Аграбы.

Аладдин вздохнул, посадил Абу себе на плечо и медленно побрел домой — с пустым желудком, но тяжелым сердцем, полным гнева и безысходного отчаяния.

…И из-за яблока

Наступил вечер: солнце начало клониться к горизонту, луна приготовилась подняться к зениту. Аладдин очнулся от послеполуденной дремоты, предвкушая наступление долгожданной прохлады. Настроение парня заметно улучшилось: ведь у него было нечто, что помогало ему выживать и оставаться здоровым и крепким все эти годы, проведенные в трущобах. Нечто более важное, чем быстрые, как ветер, ноги, стремительный разум и острый язык, — его бесконечная жизнерадостность. Аладдин всегда считал, что если он будет держать глаза открытыми, а разум — свободным от предрассудков, то для него возможно все.

Даже ужин.

Он покинул Квартал Уличных Крыс, чтобы открыть охоту на торговцев, которые, возможно, еще не успели как следует изучить его способы добычи пропитания. Обезьяны вовсе не считались в Аграбе чем-то необычным: как бы их ни гоняли, они нередко промышляли на уличных базарах, воруя с прилавков орехи и фрукты.

— Кажется, сегодня как раз подходящий день для дыни, — решил Аладдин, высматривая подходящую цель из густой тени возле запряженной верблюдами повозки. От одной только мысли о спелом, сочном ломтике его живот согласно забурчал. При этом события сегодняшнего утра были по-прежнему свежи в памяти Алладина, и это в немалой степени повлияло на его выбор. Торговец дынями, на имущество которого он нацелился, был как раз занят тем, что во весь голос орал на женщину, которая отважилась с ним торговаться.

— Ты что, хочешь, чтобы я с голоду умер? Если я снижу цену для тебя, того же начнет требовать каждый покупатель. И как ты посмела выйти на улицу без головного платка, бесстыдница? Отправляйся обратно в гарем, где тебе и место!

Женщина удрученно повернулась, чтобы уйти. В ее длинных, заплетенных в косу волосах поблескивали серебряные нити седины, платье болталось на ее истощенном теле, как пустое. Аладдин невольно поймал себя на мысли, до чего она похожа на его мать. За ней устало плелась худенькая девочка — не то дочка, не то внучка.

— Значит, решено. Сегодня у нас дыня, — пробормотал он сам себе. Поманив Абу, он указал ему на нужный прилавок. — Твой выход, приятель.

Уговаривать обезьянку не пришлось: зеленая гора ароматных дынь и так ее манила.

Аладдин, подтянувшись, легко вспрыгнул на ближайший навес, а оттуда перескочил на балку каркаса, который поддерживал палатку торговца дынями. Прижавшись ухом к ткани навеса, он внимательно прислушался. Едва торговец завопил, принимаясь гонять Абу, он свесился с крыши палатки и одним молниеносным, поистине змеиным движением ухватил ближайшую спелую дыню.

Снова скрывшись от людских глаз, он издал короткий переливчатый свист, который человек несведущий наверняка принял бы за песенку горлицы.

Громкое стрекотание обезьянки тут же стихло.

— Вот-вот, проваливай отсюда, воришка! — услышал Аладдин раздраженный голос торговца.

В следующее мгновение Абу уже находился на перекладине навеса рядом с Аладдином. Они оба сидели на корточках, до смешного похожие друг на друга, пока Аладдин разделывал дыню об острый конец какой-то жерди.

— Вот это стоящее дело, — с удовлетворением сказал Аладдин, с наслаждением откусывая от исходящего соком, медово-сладкого ломтя. — Вот это настоящая жизнь!

Он удобно устроился, поедая свой ужин и чувствуя, как солнечное тепло ласкает его кожу и мышцы. Утренние синяки на ногах и руках уже почти его не беспокоили. Остатки дневного зноя быстро развеивались под вечерним ветерком, и базарная площадь быстро заполнялась людьми. Повсюду, насколько хватало взгляда, раскрывались все новые разноцветные палатки, пестрые навесы цеплялись ко всему, к чему только можно было прицепиться, готовясь к оживлению торговли. Отсюда, сверху, Аладдину казалось, что это яркие бабочки раскрывают крылья, чтобы погреться в последних лучах солнца. В оранжевом свете заката белые арки, башни и балконы отливали благородным старым золотом.

Высыпавшие на площадь горожане — мужчины в широких блузах и тюрбанах, штанах и рубахах, и женщины в длинных разноцветных платьях, у кого из шелка, а у кого из хлопка, кто с платком на голове, а кто без, — внимательно и придирчиво рассматривали товары, перебирали фрукты и безделушки, ощупывали ткани и вышивку. Кое-где среди них мелькали чужеземцы — мужчины в темных галабеях и с подведенными глазами и женщины с чернеными бровями и веками. Иногда под темной тканью вдруг мелькал проблеск золотого браслета или изумрудный всполох ожерелья.

Аладдин вздохнул, полностью довольный жизнью. Разве найдется на всем белом свете место прекраснее, чем суматошная, шумная, пестрая Аграба, вобравшая в себя все известные миру народы и богатства?

Но тут его взгляд упал на полуголых, костлявых стариков, которые тихо стояли в темном углу, ожидая, когда кто-нибудь небрежным кивком прикажет им убрать с улицы верблюжий навоз или другой мусор, а потом бросит за это мелкую монетку. Вот так они и проведут остаток своей жизни. Но после того, как эти люди долгие годы заботились о своих семьях, разве они не заслужили, чтобы теперь кто-нибудь позаботился о них? Чтобы они тоже могли сидеть вечерами и пить чай и играть в шахматы, покуривая кальян и радуясь веселому щебету внуков?

— Что ж, Абу, пожалуй, нам…

Вдруг он умолк и насторожился.

Привычное ухо Аладдина мгновенно уловило, как в настроении толпы что-то изменилось. Люди останавливались и поворачивали головы, глядя на идущую через базар девушку. На ней было желтовато-коричневое платье, голова была повязана платком — точь-в-точь как одевались все местные женщины… однако сразу чувствовалось, что базар не был для нее привычным местом. Она медленно шла вдоль прилавков, то и дело останавливаясь и с детским восторгом глазея по сторонам, как будто видела все это в первый раз. Ее глаза были большие и ясные, а волосы — черные, как полуночное небо. Яркие, как вишня, губы радушно улыбались и явно шептали то «здравствуйте», то «извините» людям, которые вовсе не ждали от нее извинений и не собирались с ней здороваться. Она двигалась с грацией гонимого ветром облачка, словно ее тело совсем ничего не весило, и несла голову со спокойным достоинством. Таким… естественным.

Аладдин почувствовал, как его сердце пропустило удар. Он никогда не видел ее раньше… как и никого, похожего на нее.

Девушка вскинула руку, поправляя платок, и в ее волосах блеснула замысловатая диадема с изумрудом, размеры которого не могли не броситься в глаза.

«Вот оно что. Выходит, это дочка какого-нибудь богатея, в первый раз отважившаяся выйти на базар без толпы служанок. Захотелось ей опасных развлечений, видите ли».

Разумеется, Аладдин тут же заметил, что за ней наблюдают.

Хищные взгляды, беспощадные ухмылки. Его сердце упало. Он воровал только еду для себя и для Абу. Ну, и иногда еще для незнакомых голодных ребятишек. Но другие Уличные Крысы не были столь щепетильны. Если она будет и дальше вот так бродить, зевая по сторонам, то останется без своих драгоценностей и прочего добра еще раньше, чем успеет дойти до конца площади. Да уж, если Дубан и Моргиана сейчас здесь, то они оберут ее до нитки быстрее, чем он успеет съесть дыню.

Если только их не отвлекут ее ослепительно прекрасные миндалевидные глаза…

Одна из Уличных Крыс уже «невзначай» заступила ей дорогу. Аладдин хорошо его знал: слишком щуплый для своего возраста, тощий и вертлявый, глазастый, с непомерно большой головой, он легко мог сойти за ребенка, чем и пользовался, напуская на себя очень-очень голодный и очень-очень жалобный вид. И вот теперь он «случайно» оказался на пути у девушки.

Из своего укрытия Аладдин не мог слышать, что он говорит, но, судя по сочувствующему выражению лица девушки, трюк сработал. Более легкой жертвы было не найти на всем базаре.

Абу нетерпеливо застрекотал в том смысле, что если хозяин из-за какого-то неясного помрачения рассудка не собирается доедать свою часть дыни, он готов взять этот труд на себя.

— Тсс! — шикнул на него Аладдин.

Неизвестная красавица взяла с ближайшего прилавка яблоко и протянула его мальчику.

А потом пошла дальше.

Уличная Крыса застыл в замешательстве, таращась то на яблоко в своей руке, то на удаляющуюся спину девушки.

Торговец фруктами схватил девушку за руку и потребовал деньги за товар.

Она недоуменно пожала плечами и покачала головой, уставившись на него, как на сумасшедшего.

А Уличная Крыса — да и все остальные вокруг — смотрели на нее так, словно это она была не в своем уме. А как же иначе? Она что — думала, что можно вот так взять чье-то яблоко и как ни в чем не бывало уйти прочь, не заплатив?

Торговец некоторое время непонимающе смотрел на нее, а потом схватил за плечи и толкнул к прилавку. Толпа обступила их, с интересом наблюдая. Кое-кто из мужчин недовольно заворчал, но на выручку девушке никто не поспешил. Торговец тем временем выхватил из-за пояса остро заточенный ханжар и уже занес его над тонким запястьем воровки.

Когда над площадью прорезался ее испуганный крик, Аладдин был уже на полпути к фруктовой лавке.

— Никто не смеет воровать мой товар! — негодовал торговец. Кривое лезвие его ханжара отливало красным в закатном свете.

— Нет! — крикнула девушка.

Клинок со свистом рассек воздух.

Толпа ахнула.

— Спасибо тебе, добрый господин, — выдохнул Аладдин, неожиданно в самый последний момент ввинчиваясь между торговцем и девушкой.

Прежде чем хоть кто-то успел сообразить, откуда тут взялся этот парень, он мягко оттолкнул кинжал торговца одной рукой, а другой вцепился в плечо девушки.

— Да благословит тебя судьба тысячу раз за то, что ты нашел мою сестру.

— Что? — озадаченно пробормотал торговец. — Ты знаешь эту девчонку?

— А я-то ищу тебя по всему базару — сурово напустился Аладдин на девушку грозя пальцем у самого ее лица.

Девушка и сама изрядно растерялась.

— Что ты?.. — вопросительно начала она.

— Шшш! — шепнул Аладдин уголком рта. — Просто подыграй мне!

— Тогда объясни, что тут происходит! Она украла товар с моего прилавка! — снова возмутился торговец.

— Прошу прощения, добрый господин. Моя сестра… знаете, с ней всегда сплошные неприятности. Она опять улизнула из дома, — сказал Аладдин, скорбно качая головой, и легонько похлопал себя ладонью по виску. — Понимаете, она немного не в себе.

Услышав это, девушка едва не вскипела, но Аладдин тут же осадил ее сердитым взглядом.

Кажется, она наконец сообразила.

И неуверенно кивнула.

— А мне-то она рассказывала, что знается с самим султаном, — злобно сплюнул торговец. Потом, чуть отступив и прищурившись, он неторопливо окинул взглядом Аладдина с головы до ног. Аладдин подобрался. Девушка с ее тяжелыми золотыми серьгами и здоровой чистой кожей вполне могла быть из тех, кто водит знакомство с султаном. А вот Аладдин, в его залатанной рубахе и потертых штанах, вряд ли.

Парень лихорадочно соображал.

Снизу донеслось вопросительное стрекотание Абу. Обезьянка, возможно, не понимала слов, зато явственно чувствовала нарастающее в воздухе напряжение.

Есть.

— Она думает, что вот эта обезьянка и есть султан, — зашептал Аладдин на ухо торговцу — достаточно громко, чтобы его услышали все — и зеваки, и девушка.

— О, великий мудрый султан, — неуверенно забормотала она, уловив его намек.

Она метнула взгляд на покрытую навозом землю у своих ног, а потом на острый ханжар, который торговец все еще сжимал в руке, хотя теперь клинок был направлен на Аладдина.

И в следующее мгновение упала на землю, простершись перед Абу.

— Как я могу служить тебе, о лучезарный?

Мужчины и женщины сочувственно зацокали языками и постепенно начали расходиться, вздыхая и отводя глаза от удручающего зрелища.

Торговец покосился на лежащую в уличной пыли девушку, постепенно начиная верить.

Аладдин быстро смекнул, что пора заканчивать представление и уносить ноги, не дожидаясь новых осложнений.

— Настоящая трагедия, верно? — проговорил он с сожалением, протягивая торговцу откуда-то появившееся в его руке яблоко. — Бот, добрый господин, возьми. Как видишь, никакого ущерба ты не понес. Пойдем-ка, сестричка, пора домой. Тетушка Идина наверняка уже волнуется.

Девушка поднялась на ноги, стараясь придать своему лицу глуповато-безумный вид. На взгляд Аладдина, она немного переигрывала, но для наивной богатой девочки все же справлялась неплохо. Он взял ее за плечи и повел прочь, ловко прокладывая путь через толпу. Девушка безропотно позволяла вести себя, шагая неловкой скованной походкой — скорее, как живой мертвец, чем как сумасшедшая, но сейчас придираться к ней не стоило.

Вдруг она резко остановилась перед верблюдом.

— Добрый вечер, тетушка Идина! — обратилась она к нему с широкой глупой улыбкой.

— Это не наша тетушка, — прошипел Аладдин сквозь зубы и подталкивая ее, чтобы она шла быстрее. Обернувшись, он окликнул Абу: — Не отставай, султан.

К сожалению, эти слова снова привлекли внимание к обезьянке. И совершенно напрасно, потому что она деловито тащила столько украденных с прилавка яблок, что одно из них ей пришлось держать в зубах.

Торговец, который в конце концов потерял интерес к неведомой сумасшедшей и ее подозрительному брату и занялся раскладыванием товара, тоже это заметил.

Если до этого он просто возмущался, то теперь совершенно вышел из себя. Его и без того румяное лицо побагровело от ярости. На мгновение Аладдин даже почти встревожился, что торговец рухнет замертво, лопнув от злости.

— Стой, ворюга!

Аладдин схватил девушку за руку и побежал.

Абу огромными скачками устремился за ним, отчаянно пытаясь удержать хоть одно яблоко.

Цена знания

В самых недрах глубоких дворцовых подземелий скрывалась комната, больше всего походившая на мастерскую алхимика. Красновато-оранжевый свет, струящийся из углублений, наполненных словно жидким огнем, придавал ей мрачно-угрожающий вид. Несмотря на клокочущие светильники и кроваво-красные отсветы на стенах, в комнате было прохладно — даже почти холодно. Джафар медленно прохаживался туда-сюда, стараясь ничего не задеть своими многослойными одеждами, и нетерпеливо постукивал пальцами по глянцевито-черному навершию своего эбенового посоха.

Он был великим визирем и самым доверенным советником султана, а также единственным, кого тот считал своим другом после смерти султанши. Жители Аграбы, которые могли сколько угодно болтать о принцессе, тут же прикусывали языки, когда разговор заходил о Джафаре… особенно если время близилось к ночи. Слухи о нем ходили самые разные: что он занимается черной магией, что его черный посох с навершием в виде головы кобры позволяет ему управлять другими людьми и что султан находится в его власти, а это значит, что, считай, вся Аграба в руках Джафара.

Но слухи слухами, а достоверные факты таковы: этот человек был вторым по могуществу во всей стране, ему было известно обо всем, что происходит в Аграбе, и немало людей, которых он приказывал привести к нему, навсегда и бесследно сгинули в дворцовых казематах. Или в каких-то местах похуже.

Тайная мастерская, где сейчас вышагивал Джафар, была частью этих мест «похуже».

Широкий стол, над которым склонился Джафар, был весь заставлен чем-то похожим на алхимическое оборудование… только гораздо причудливее и страшнее. Прямо перед ним громоздилось какое-то сооружение из зубчатых колес, вырезанных из ржаво-красного дерева. Колеса были сплошь изрисованы уродливыми угловатыми рунами, которые, казалось, что-то нашептывали визирю, когда он наклонялся к ним. Вокруг дерева обвивались и сплетались прутья какого-то черного металла, усеянные шипами. Все это было похоже на жутковатую клетку, которая выглядела еще неприятнее из-за клочков ткани, обрывков паутины и окровавленных перьев, трепетавших на кривых, торчащих во все стороны шипах, словно развевающиеся на течении водоросли.

Воздух внутри этого сооружения рябил и содрогался, словно его тоже разорвали на части. В дрожащей, как марево, темной дыре вдруг проступил неясный силуэт.

Джафар наклонился ближе, стараясь разглядеть изображение. Это была самая запретная, самая тайная разновидность магии, ведомая в тех местах, откуда был родом Джафар: Ризар Хадинок, Запредельное Видение.

В этот самый миг у входа в мастерскую послышались тяжелые шаги, и на пороге возникла грузная, пыхтящая и обливающаяся потом фигура. Расул изо всех сил старался скрыть свою тревогу, и даже сумел приветствовать хозяина мастерской с известным самообладанием.

— Вы вызывали меня, великий визирь?

— Мне нужно, чтобы ты нашел и доставил ко мне этого человека. Это крайне важно для… безопасности султана.

Джафар ткнул длинным пальцем в сторону дрожащей в воздухе размытой фигуры. Капитан стражи опасливо приблизился к ней мелкими семенящими шажками, стараясь держаться как можно дальше от заполняющих комнату жутковатых предметов. Однако, когда он как следует вгляделся в изображение, его страх уступил место изумлению.

— Тебе нужен он, великий визирь? Но это же всего лишь мальчишка. Уличная Крыса. Мелкий рыночный воришка, ничего больше. Как он может грозить безопасности султана?

Джафар посмотрел на разговорившегося стражника, подняв тонкую бровь.

— Благодаря моей магии я предвижу его участие в некоторых событиях, от которых зависит судьба Аграбы. Поэтому очень важно, чтобы ты доставил его ко мне немедленно, — раздраженно бросил он.

— Да, разумеется, великий визирь, — поспешно спохватился Расул, склоняясь в низком поклоне.

Выпрямившись, он тут же двинулся к выходу, рискнув окинуть запретную мастерскую лишь одним торопливым взглядом.

— А где же Яго? — спросил вдруг Расул и, кажется, тут же пожалел, что не промолчал.

— Гм?.. — рассеянно отозвался Джафар, который уже снова повернулся к своему загадочному устройству на столе.

— Ваш… ваш попугай, — заикаясь, выговорил Расул. — Он ведь всегда сидит у вас на плече. Или где-нибудь поблизости.

Джафар покосился на обмирающего от страха стражника и слегка усмехнулся.

— Грызет где-нибудь свои любимые сухарики, я полагаю.

— О, да-да. Разумеется. Мое почтение, великий визирь, — забормотал Расул, снова кланяясь. Потом стражник развернулся и выскочил вон из комнаты со всей скоростью, на которую был способен, пытаясь сохранять при этом видимость достоинства.

Джафар созерцал трепещущую в воздухе фигуру, размеренно постукивая по столу пальцами.

— Так, значит, — медленно проговорил он, обращаясь к силуэту мальчика, — это ты — тот единственный, о котором древние силы сказали, что он может войти в пещеру и остаться в живых. Что ж, поглядим, пойдет ли это тебе на пользу, мой «неограненный алмаз»…

Аграба, которой никто не видел

Когда Аладдин наконец решил, что они удрали достаточно далеко от рынка, чтобы чувствовать себя в безопасности, тут же шлепнулся на землю и устало привалился спиной к сломанному водосточному желобу, пытаясь отдышаться.

— Нет, ты видела его лицо, а? — хохотнул он. — Как же он взбеленился! Наверное, чувствует себя сейчас последним дураком. Представляешь, он поверил каждому слову! Пока ты все не испортил, Абу.

Почувствовав, что его критикуют, Абу вспрыгнул хозяину на плечо и обиженно залопотал на своем обезьяньем языке.

Девушка тяжело дышала, согнувшись и взявшись за бок. Когда наконец ее дыхание немного успокоилось, она прижала друг к Другу ладони обеих рук и закрыла глаза, а затем несколько раз потянулась. Двигалась она очень грациозно и, судя по всему, такие упражнения были для нее довольно привычны.

— Прости, — хмыкнул Аладдин. — Мне очень жаль. Тебе нечасто приходится бегать, а?

— Да уж, тебе, наверное, очень жаль, что ты спас меня от того человека, который чуть не отрубил мне руку. И ты прав, мне не так уж часто приходится бегать от людей. Я только иногда бегаю наперегонки с Раджой, моим… — она умолкла на мгновение, словно подбирая подходящее слово, — … псом.

Похоже, эта девушка что-то недоговаривала. Хотя не нужно быть гением, чтобы догадаться, что она наверняка провела всю свою жизнь на женской половине какого-нибудь богатого дома или имения.

— А, кстати, где мы сейчас? — спросила она, резко меняя тему и оглядываясь по сторонам.

Они устроили себе передышку на широком перекрестке между тремя какими-то полуразрушенными строениями, о назначении которых теперь можно было только догадываться. Поблизости не было видно ни души. Сухой жаркий ветерок, налетающий из пустыни, покачивал чахлые былинки и какие-то вялые сорняки, пытающиеся пробиться по обочинам плотно утоптанных дорог.

Единственными звуками, доносившимися до них, был шум какой-то возни, вероятно, драки — пронзительные вопли, перемежающиеся жутким влажным хлюпаньем.

Аладдин внезапно осознал, как это все должно выглядеть в глазах девушки. Она совсем одна, с каким-то незнакомцем, очутившаяся неизвестно где и не имеющая представления, как вернуться домой. И если бы на его месте оказался не тот человек — то есть какая-нибудь более опасная разновидность Уличной Крысы, — то это было бы именно такое место, где он мог расправиться со своей жертвой, прежде чем обобрать ее до нитки. И ее криков здесь никто бы не услышал.

— Я, конечно, могу тебе сказать, как называется это место, но вряд ли ты его знаешь, — произнес Аладдин, стараясь держаться как можно дружелюбнее. Вскочив на ноги, он оживленно затараторил, размахивая руками, как заправский проводник, знакомящий гостей города с его достопримечательностями.

— Представляю вашему вниманию самый оригинальный и старинный из беднейших жилых районов Аграбы. Только подумайте, но у некоторых из этих живописных улочек даже нет названия! Местные жители называют их, например, «переулок за домом Хакима» или «вонючий тупик возле крысоловки». Среди ближайших достопримечательностей можно упомянуть Оттоманскую мечеть, вон в той стороне… ею не пользуются уже несколько столетий, разве что голуби и бездомные бродяги, если налетевшая из пустыни пыльная буря вынуждает их искать убежища.

Девушка нахмурилась. Она не сердилась — скорее, безуспешно пыталась в чем-то разобраться. Что-то из того, что говорил Аладдин, — а ему казалось, что он говорит самые простые вещи, — ускользало от ее понимания.

— Эй, что из моих слов тебе непонятно? — поинтересовался Аладдин. — «Голуби» или «пыльная буря»? А может, «вонючий»?

— На самом деле это было слово «бездомные», — медленно сказала девушка. — Эти люди… они что, живут в заброшенной мечети?

— Только время от времени. Вообще-то это довольно жуткое местечко. Некоторые говорят, что там водятся привидения. Кстати, раз уж зашел разговор о доме… есть такое место, куда мне стоит тебя проводить?

Конечно, это было самое правильное. Спасти милую девушку, доставить милую девушку домой. Отказаться от награды. Или, ладно уж, взять награду. Если, конечно, ее предложат. Разве за это не полагается награда? Хотя в действительности, скорее всего, на него бросят один-единственный взгляд, схватят девушку и прикажут ему убираться подобру-поздорову. Да еще и ятаганом пригрозят.

Оставалось только надеяться, что она живет очень далеко, поэтому провожать ее придется долго.

Например, в каком-нибудь оазисе посреди пустыни. Это было бы лучше всего.

Он был приятно удивлен, когда девушка вдруг покачала головой.

— Лучше покажи мне твой дом. Я хочу посмотреть, где ты живешь.

Аладдин внезапно почувствовал, что краснеет от смущения — состояния для него крайне необычного. Он принялся ерошить свои черные волосы, чтобы она ничего не заметила.

— Да ну, вряд ли тебе это будет интересно. В нем нет ничего особенного.

По правде говоря, в нем не было вообще ничего… если подразумевать под домом четыре стены, крышу и хоть какое-то подобие двери.

— Ну пожалуйста! — принялась упрашивать девушка, к которой вместе с нормальным дыханием вернулся и весь ее энтузиазм. — Послушай, я валялась на земле в верблюжьем навозе, чтобы подыграть тебе. Неужели ты думаешь, что меня волнует, как выглядит твой дом?

Аладдин вдруг поймал себя на том, что широко ухмыляется.

— Ладно, но не забудь, что ты сама напросилась!

Он быстро осмотрелся по сторонам, прикидывая, какой путь будет самым безопасным. Потом провел девушку на задворки старого, осыпающегося строения и принялся быстро карабкаться по шаткой стремянке.

— Гм… — скептически хмыкнула она, взбираясь следом за ним и морщась от каждого скрипа хлипких перекладин, не без оснований подозревая, что все это ветхое сооружение может в любой момент рассыпаться. — А что мы делаем?

Аладдин запрыгнул на полуразрушенный балкон и подал ей руку. Она сделала вид, что не заметила предложенной помощи, и ловко приземлилась на карниз рядом.

— Помнишь, что я говорил насчет «бедных» и «вонючих»? То есть, гм, я, конечно, не вонючий, но живу далеко не в самом безопасном районе Аграбы. Поэтому мне кажется, что нам лучше держаться подальше от улиц, где нас могут увидеть.

— А что плохого, если нас увидят? — спросила она.

— Ну не знаю. А что плохого в том, чтобы взять с прилавка яблоко и отдать его другому, не заплатив?

— Я просто не знала… — Ее голос стих.

— Не знала, что за товар нужно платить? — закончил за нее Аладдин с мягкой улыбкой.

— Ну хорошо, я действительно оказалась на рынке первый раз в жизни, — призналась она. — И раньше мне действительно не приходилось ничего покупать. Я не представляла себе, как это все устроено — цены, деньги, все прочие вещи. Тут ты меня подловил.

Алладин не смог удержаться от самодовольной ухмылки. Выходит, он был совершенно прав, когда угадал в ней богачку, переодевшуюся простолюдинкой.

Но тут девушка прищурила глаза и одарила его взглядом, который больше подошел бы вдове Гульбахар.

— Только у тебя я тоже что-то не заметила кошеля с золотом, умник. Как же тогда ты платишь за свои покупки?

При этих ее словах Аладдин — возможно, первый раз в жизни — лишился дара речи.

— Это… ты ловко подметила, — выдавил он наконец. — Но я — совсем другое дело! Мне приходится воровать, потому что иначе я просто умру с голоду!

— Значит, по-твоему, тебе можно воровать — потому что тебе нужна еда. А мне почему-то нельзя, хотя я всего лишь хотела помочь голодному ребенку?

Аладдин скрестил на груди руки.

— Хорошо, согласен, ты ловко во всем разобралась. Только позволь теперь растолковать тебе, что мы сейчас лезем на крыши потому, что ты, кажется, не очень-то представляешь себе, что такое воровство и грабежи. А вот я представляю. Я, знаешь ли, привык… к такой жизни. Погляди вон туда.

Он присел на корточки на краешке балкона и потянул девушку за собой. В тени возле полуразрушенной башни лениво возилась кучка детей и подростков постарше. Все они были в лохмотьях, с темными синяками под глазами. Двое самых младших затеяли какую-то бесцельную игру, швыряя камешки, а старшие мазали руки и лица золой, чтобы придать себе еще более запущенный и болезненный вид.

— Стоит только кому-нибудь — я имею в виду любому, кроме другой Уличной Крысы — заявиться на эту улицу, как эти ребята тут же набегут и обступят его со всех сторон. Или ее. И начнут клянчить еду или деньги. И если он — или она — не даст им чего-нибудь, хотя бы корку хлеба или мелкую монетку… или что угодно другое, пока кто-нибудь из мелких будет хныкать, жалуясь на голод, кто-нибудь другой, постарше, обшарит его или ее карманы.

Девушка взглянула на него с ужасом:

— Значит, они только притворяются бедными?

— Нет, не притворяются, — криво усмехнулся Аладдин. — Им нет нужды притворяться, что они бедны, что у них нет крыши над головой, что они вынуждены в любую погоду бегать босиком и что они голодают. Потому что все это истинная правда. Но иногда приходится надевать маскарадные костюмы, мазать лицо краской и разыгрывать представление, чтобы люди наконец увидели правду, которую не желают замечать, хотя она каждый день находится у них прямо перед носом.

Девушка смотрела на детей, а он смотрел на ее лицо, наблюдая, как она пытается осознать все только что услышанное. Она ничего не знала о жизни, это верно. Но в ее глазах светился ум, и она схватывала все новое на лету. Пожалуй, в этом она могла бы дать фору любому из Уличных Крыс. Какое расточительство, невольно подумал он, вечно держать такую сообразительную и интересную девушку в саду за высокими воротами, словно ценное животное…

— А где их родители? — вдруг спросила она.

— Может, умерли. А может, больны. Или пытаются найти работу. Или еду.

— А где они… Почему они не могут…

Аладдин смотрел, как она старается подобрать слова, чтобы высказать мысли, которые до сих пор ни разу не приходили ей в голову.

— Почему никто ничего для них не сделает? — спросила она наконец дрожащим от гнева голосом.

— Ой, да брось ты, кому есть дело до Уличных Крыс? — отозвался Аладдин с чуть большей горечью, чем собирался. — Наш султан вечно сидит взаперти в своем дворце и днями напролет играет в свои золотые игрушки. Наружу он выходит, только чтобы полюбоваться на затмение или позапускать змеев. Может, он и не знает, что половина города умирает с голоду?

При упоминании султана глаза девушки сузились. Аладдин толком не понял почему: то ли она разозлилась на султана, то ли… Что ж, вообще-то в городе хорошо знали, что всякое нелестное высказывание о султане или члене его семьи может стоить дерзкому головы. Впрочем, обитателей Квартала Уличных Крыс это никогда не останавливало. Пусть у них не было мяса, хлеба или воды, зато запас ругательств и проклятий у них был поистине неистощим.

Ему показалось, что девушка хотела что-то сказать, но после минутного колебания она решительно сжала губы.

— Пойдем, — сказал Аладдин, вскакивая и подавая ей руку. Ему хотелось немного поднять ей настроение. — Все не так уж плохо. Зато на своих улицах мы полностью свободны… и уж поверь мне, если ты вырос здесь, то можешь спокойно ходить, где тебе вздумается. Люди сами будут тебя бояться.

На этот раз она приняла его протянутую руку — возможно, потому, что ее мысли были сейчас далеко. Ее кожа оказалась мягкой, как шелк, а ноготки на тонких пальцах были коротко обрезаны, но совершенны. Аладдин чуть заметно сжал ее ладонь, прежде чем с сожалением ее выпустить, чтобы помочь девушке подняться на следующую шаткую лесенку.

— Ты говоришь… «мы», — медленно сказала она. — Значит, ты считаешь себя одним из этих… Уличных Крыс?

— Все остальные считают, — буркнул он чуть мрачнее, чем следовало. — Но… да, так и есть. Я имею в виду, что я беден, я вырос в этом квартале, здесь жила моя семья и мои друзья. И все же я не считаю себя одним из них. Уже нет. Как я сказал, я ворую лишь для того, чтобы не умереть с голоду. А они, когда выпадает возможность, воруют ради выгоды. Я хочу для себя лучшей жизни. А это… их жизнь. Хотя особого выбора у них нет, — поспешно добавил он. — Никто не собирается обеспечивать их ни работой, ни хлебом.

— Все это немного сложно, — произнесла девушка с сочувствием.

— Мне так не казалось, — заметил Аладдин, немного подумав. — По крайней мере, во мне нет ничего сложного. Я… это просто я. По необходимости — вор и истинное бедствие для торговцев фруктами.

— Мне кажется, в тебе есть нечто большее, чем можно заметить с первого взгляда.

Она наблюдала, как Аладдин карабкается вверх, с едва заметной озорной улыбкой. Его вдруг охватило странное чувство: тянуло не то покраснеть от смущения, не то возгордиться и начать хвастаться. Он не выбрал ни то и ни другое — просто отвернулся и быстро влез на край крыши. Потом протянул руку вниз и помог ей подняться следом.

Перешагивая через карниз, она вдруг споткнулась о подол платья и потеряла равновесие, что было очень странно для девушки, которая до сих пор двигалась с такой поразительной грацией. Аладдин успел подхватить ее, прежде чем она шлепнулась на землю — точнее, в данном случае на крышу. Падая, она прижалась к нему грудью и ухватилась за его плечи, чтобы удержаться.

Тепло, исходящее от ее кожи, прожгло его даже через ткань платья. Он почувствовал ладонями мягкость ее тела и вдохнул ее запах. От нее пахло лучше, чем от чего бы то ни было в Квартале Уличных Крыс. Аладдин даже не мог припомнить, чтобы он когда-нибудь обонял нечто более приятное — даже тот крохотный пузырек с розовым маслом, который он однажды украл для своей матери и который она потом заставила его вернуть.

Снова оказавшись на ногах, девушка не стала отстраняться от него, а так и осталась стоять близко-близко, глядя прямо ему в лицо. Как будто она оказалась в таком же смятении чувств, как и он сам.

А Аладдину казалось, что он сам вот-вот упадет.

— Я… — сдавленно проговорила девушка.

Он кое-как заставил себя сосредоточиться на том, как им перебраться на следующую крышу. Длинные шесты, которые обычно использовали для того, чтобы сушить на них глиняные горшки, лежали там же, где он их оставил. Разумеется, кто бы их тут взял? Он занялся ими, выбирая шест понадежнее.

— Я так и не поблагодарила тебя за то, что ты спас меня от того человека, — тихо договорила девушка, стараясь скрыть свое волнение.

— О, не стоит, — искренне отмахнулся Аладдин. — Как только ты показалась на рыночной площади, сразу стало ясно, что тебе понадобится помощь.

Со сноровкой, присущей тому, кто чуть ли не всю жизнь провел на городских крышах, Аладдин подбежал к краю кровли, оттолкнулся шестом и перескочил на соседнее здание.

— Значит, я была такая заметная? — с иронией спросила девушка.

Аладдин ухмыльнулся. До чего приятно иметь дело с девушкой, которая не воспринимает себя чересчур всерьез!

— Да, ты в некотором роде бросалась в глаза, — признал он.

Она просияла от этого невольного комплимента, и ее глаза чудесно заблестели.

— Гм, я хотел сказать, было сразу ясно, что ты не понимаешь, насколько опасной может быть Аграба, — тут же поправился Аладдин, смущенно ероша ладонью волосы, и принялся осматриваться в поисках какой-нибудь доски, которую можно было бы положить между крышами, чтобы девушка могла по ней перейти.

Но прежде чем он успел придумать, стоит ли сменить тему или же продолжать обсуждать ту же самую, девушка сама подобрала шест и перепрыгнула с крыши на крышу, в мгновение ока оказавшись рядом. Причем сделала она это куда более изящно, чем он сам. Платье взметнулось вокруг ее ног, когда она легко приземлилась на выжженные солнцем доски подобно царице джиннов, ступающей на золотые пески пустыни.

— Я быстро учусь, — сказала она, усмехаясь чуть свысока в его растерянное лицо.

Аладдин в очередной раз лишился дара речи. Что же это за богачка такая, которая скачет по крышам, словно горная козочка, и в нужный момент готова притвориться сумасшедшей, валяясь в грязи? Которая никогда прежде не видела нищеты, но теперь, при встрече с ней, принялась размышлять, а не отвергать увиденное с негодованием? Которую не взволновало, что Аладдин вор, — до тех пор, пока он не попытался упрекнуть ее в том же?

Он был одиночкой, но отнюдь не отшельником, а потому знавал и других девушек. Среди них была Моргиана по кличке Тень, Абанбану, дочка портного, и еще Нефрет с необычными зелеными глазами, которая приходила из пустыни каждое новолуние, принося на продажу безделушки из далеких стран.

Ни одна из них не была похожа на девушку, которая сейчас была рядом с ним.

— Пойдем, — сказал он, подавая ей руку. Она приняла ее, и на этот раз это показалось ему совершенно естественным. — Нам сюда.

Девушка радостно улыбалась, пока он вел ее по ломким, полуистлевшим от времени доскам и шатким камням, истертым за долгие века бесчисленным множеством людских ног. Они пролезли в башню через окно в форме замочной скважины, которое некогда, вероятно, обрамляла яркая мозаика. Все, что здесь было мало-мальски ценного или хотя бы блестящего на вид, уже давным-давно растащили. Сейчас на обветшалых, разоренных верхних этажах башни не захотели бы жить даже крысы.

Хотя двум из них здесь как раз нравилось. Двум Уличным Крысам, если считать Абу.

— Береги голову, — предостерег Аладдин, следя, чтобы она пригнулась, проходя под огромной деревянной балкой, косо торчавшей поперек башни.

— Ты… ты правда здесь живешь?

В ее голосе вовсе не было отвращения. Она была… удивлена? Поражена?

Аладдину и в голову никогда не приходило, что однажды он приведет сюда девушку, которой здесь понравится.

Они наконец добрались до площадки, которую он считал своим домом. Когда он жил еще вместе с матерью в их крохотной хижине, она всегда старалась придать их жалкому жилищу как можно более уютный и гостеприимный вид, чтя ее память, он старался сделать то же самое со своим новым обиталищем. Он притащил сюда несколько потертых ковриков и прикрыл самые ветхие и обвалившиеся участки каменной кладки на стенах обрывками некогда ярких тканей, которые теперь исполняли роль занавесок. Здесь даже было несколько подушек, чтобы спать, и пара глиняных горшков для воды, а отчасти и для украшения.

— Ага! Мы с Абу. Приходим сюда и уходим, когда вздумается.

— Звучит просто великолепно, — сказала девушка со вздохом.

— Конечно, местечко так себе, зато вид отсюда просто потрясающий.

Готовясь произвести впечатление, он театральным жестом отдернул занавеску.

Прямо напротив них высился дворец султана. Чтобы до него добраться, нужно было пройти не меньше мили, но он был такой огромный, что, казалось, достаточно протянуть руку — и коснешься его. Добрая дюжина золотых куполов в форме луковиц сияла едва ли не ярче самого солнца. Решетка на огромных парадных воротах сияла небесной лазурью — цветом благополучия и процветания. Дорога к воротам вела как будто от самой башни Аладдина через весь город, заставляя прочие здания расступаться в стороны. Перегораживать эту дорогу было строжайше запрещено — ее надлежало держать свободной для караванов и парадов, знатных гостей и царских гонцов, а также повозок, доставляющих во дворец продукты и вывозящих оттуда мусор.

Последнее время всех их было особенно много — ведь вскоре предстояло бракосочетание принцессы.

— Дворец здорово выглядит, правда? — со вздохом заметил Аладдин.

— О… да… просто чудесно, — сказала девушка. Но она вовсе не подошла к Аладдину, чтобы полюбоваться роскошным видом. Вместо этого она устало села на ступеньки, ведущие на возвышение, где Аладдин обычно устраивал себе постель, и понуро уронила голову на руки.

— Хотел бы я знать, каково это — жить во дворце. Или в любом другом богатом доме. Я не привередлив, — задумчиво проговорил Аладдин, стараясь скрыть разочарование от ее реакции. Что ж, может быть, он хотя бы заставит ее наконец проговорится, где она живет. — Когда вокруг всякие слуги… лакеи и прочее…

— О, ну конечно, куча людей, которые все время будут тебе указывать, куда идти и во что одеваться, — подхватила девушка, раздраженно закатив глаза.

— Это все же лучше, чем когда тебе приходится красть еду и бегать от стражников, — заметил Аладдин.

— Ты ведь сам сказал, что вы с Абу вольны приходить и уходить, когда вам вздумается. Но если ты родился в семье правителя, тебе все время приходится делать то, что тебе говорят. Или что тебе полагается делать. И ты никогда никуда не можешь пойти.

— Ага, но знаешь ли, будучи Уличной Крысой, ты много куда не можешь пойти по другим причинам. Тебя попросту не пустят. Поэтому наша свобода очень ограничена. Даже если бы я захотел заняться честным трудом, никто не захочет меня нанять. Я даже не могу стать слугой в каком-нибудь богатом поместье. Да и ходить-то тут особенно некуда. Если уж тебе выпало родиться в Квартале Уличных Крыс, ты…

— В западне, — докончила за него девушка.

Аладдин удивленно на нее покосился. Она как будто и вправду его понимала — словно сама испытывала те же самые чувства.

Он подошел и уселся рядом с ней. Несмотря на тесноту, она не стала отодвигаться, и их ноги соприкоснулись.

Аладдин достал из кушака два яблока и протянул одно ей, а другое Абу. Абу разразился шумными благодарными криками и сделал именно то, на что Аладдин и рассчитывал: проворно ускакал на крышу башни, чтобы насладиться угощением без помех.

Девушка вытащила из складок платья маленький серебряный кинжал и ловко разрезала яблоко, вручив одну половину ему. Он ухмыльнулся, благодарно воздев свою половинку.

— Ну и откуда же ты родом? — отважился он наконец на вопрос.

— Какая разница? — неохотно отозвалась она. — Я сбежала оттуда и не собираюсь возвращаться назад.

— Неужели? Почему? Что могло случиться такого ужасного, что ты не хочешь никогда больше видеть ни отца, ни мать? Или сестер, или кто там еще у тебя есть?

При этих словах девушка как будто немного смягчилась.

— Как бы я хотела иметь сестру… Или брата. А моя мама умерла, когда я была еще совсем маленькой.

Аладдин почувствовал легкий укол в сердце. Выходит, с этой прекрасной девушкой его роднит общее несчастье.

— А мой отец… он заставляет меня выйти замуж. — Ее взгляд снова посуровел. — Тебе понравилось, если бы тебе пришлось провести весь остаток своей жизни неизвестно с кем?

Она сжала кулаки с таким гневом, что Аладдин невольно отшатнулся.

— Он может быть хоть на тридцать лет старше меня. Зато он богат, — резко бросила она Аладдину, как будто это была его собственная идея. Он еще больше отстранился, теперь уже не на шутку испугавшись. — Он может быть глуп, как пень. Зато богат! Он может быть высокомерным и наглым. Он может обращаться со мной, как с очередной собственностью — так же, как обращается со мной мой отец, выдавая меня за него насильно. Он может быть жестоким. Он может… — Она осеклась на полуслове и смущенно глянула на Аладдина, как будто собиралась произнести нечто слишком ужасное. — Он может вынудить меня рожать одного ребенка за другим, каждый год. Нет, я, конечно, ничего не имею против детей. Скажем, одного-двух. Со временем. Пойми, мне ведь нет еще и двадцати лет, а мой отец уже решил, что моей жизни, когда я могу хоть что-то выбирать сама, уже пришел конец.

Аладдин сглотнул. Почему-то в голове у него всплыл образ вдовы Гульбахар. Вообще-то в ней не было ничего плохого, но что, если бы кто-то приказал ему жениться на ней? И провести с ней всю оставшуюся жизнь? И еще он подумал о Моргиане. Та тоже прятала в своей одежде маленький кинжал — правда, не серебряный и вовсе не для фруктов. Если бы кому-то пришло в голову заставить ее выйти замуж против ее воли — прямо скажем, добром бы это для него не кончилось. Она бы никогда не допустила подобного.

— Это ужасно, — признал он с чувством. — Я… мне очень жаль, что я…

Как раз в этот миг Абу спрыгнул с потолка. Аладдин с тревогой следил, как обезьянка направилась прямиком к девушке, явно нацелившись на ее половинку яблока. Аладдин успел перехватить Абу прямо в прыжке и усадил себе на плечо, шепотом выругав приятеля за нахальство.

— В чем дело? Что он сделал? — с любопытством спросила девушка. Вмешательство Абу вроде бы дало ей возможность немного расслабиться.

— Ничего, — сказал Аладдин, поглаживая спинку обезьянки.

Девушка наклонилась и почесала Абу под подбородком.

— Абу просто… гм… возмущен тем, как ужасно отец с тобой обращается.

— Правда? Это он сам тебе сказал? — переспросила девушка с понимающей улыбкой, чуть надув губки и состроив недоверчивую рожицу. Аладдин разом ощутил, как его сердце тает, а мозги цепенеют.

— Э-э… ага. Еще он говорит, что это возмутительно, когда мужчины позволяют себе ограничивать жизнь молодых женщин в наш современный просвещенный век, — продолжал Аладдин, поглаживая Абу, но неотрывно глядя на девушку. Сказать по правде, он и сам не очень понимал, что болтает его язык. Он мог бы молоть какую угодно ерунду, лишь бы она продолжала вот так на него смотреть.

— Как интересно. Может быть, Абу еще есть что сказать? — спросила она, наклоняясь еще ближе.

Корица, понял он. Ее дыхание пахло корицей. Она была так близко, что он мог даже уловить запах ее кожи. И хотя в обычном состоянии он не был склонен к поэзии, сейчас он мог думать лишь о свежем ветерке, несущем из пустыни легкий аромат сандала и кипариса.

— Он хочет спросить, не может ли он чем-то помочь… — Это, по крайней мере, было честно. Он не был полностью уверен, что поцелуй чем-то ей поможет. Он просто знал, что либо он поцелует ее, либо умрет на месте.

— Передай ему, что я буду очень на него рассчитывать, — сказала девушка, прикрывая глаза и слегка вскидывая голову.

Аладдин обхватил ее ладонями за спину и приготовился к лучшему мгновению своей жизни.

Которое, естественно, было полностью испорчено появлением стражников.

Расула с ними не было: на этот раз атакой руководил его заместитель. И каким образом он, будучи увесистее Расула, и еще пятеро рослых стражников сумели подняться по лестнице совершенно неслышно, осталось для Аладдина загадкой.

Первый же вопрос, который пришел ему в голову: как они узнали, где его искать?

— Наконец-то я тебя нашел! — прорычал Расулов заместитель.

— Что, опять? — вскричал Аладдин, вскакивая на ноги. — Все из-за одного куска хлеба?

— Как вы меня нашли? — одновременно с ним воскликнула девушка.

Они уставились друг на друга.

— Так они за тобой? — спросил он.

— При чем тут хлеб? — спросила она.

Заместитель Расула был не из тех людей, которых можно отвлечь от выполнения приказа.

— Тебе не сбежать. А ну иди сюда, иначе хуже будет!

Аладдин вспрыгнул на узкую каменную ограду, отделявшую его жилище от простершегося внизу города, и протянул руку девушке.

— Ты мне доверяешь? — быстро спросил он.

Девушка на мгновение растерялась.

— Д-да, — неуверенно выговорила она.

Аладдину этого было достаточно.

— Тогда прыгай!

Он схватил ее руку и дернул на себя. В следующий миг он уже летел в пустоту, потянув девушку за собой.

Конечно, она закричала — да и кто бы ее за это упрекнул? Они падали камнем из розовых сумерек в полуночную тьму, проваливаясь через несколько этажей сквозь трещины в потолке стоящего внизу здания.

Их полет поочередно прервали два тканевых навеса, которые Аладдин самым тщательным образом приладил как раз на подобный случай срочного бегства. А их падение, которое, конечно, оказалось весьма болезненным, все же изрядно смягчила куча песка, скопившегося здесь благодаря ветрам и столетиям людского небрежения.

Аладдин тут же вскочил, не выпуская руки девушки из своей. Она тоже уже стояла рядом, сообразив, что сейчас нет времени вести подсчет синякам и ссадинам. Однако дверной проем, ведущий к свободе, внезапно загородил печально знакомый силуэт.

Он появился так быстро, что Аладдин и девушка даже не успели свернуть, и с размаху врезались прямо в широкую грудь Расула.

— Мы часто встречаемся с тобой в последнее время, не так ли, «Уличная Крыса? — произнес стражник с иронией. Ухватив Аладдина за ворот рубахи, он тут же передал его второму отряду стражников, маячившему у него за спиной.

Аладдин чертыхнулся. Ему следовало догадаться, что раз капитан стражи не явился за ним в башню вместе с остальными, значит, он что-то задумал. Выходит, Расул выяснил, где находится его убежище, и устроил засаду на пути отступления. Раздражающе умная тактика.

— На этот раз ты отправишься в тюрьму, парень. Тебе не сбежать.

Но тут случилось нечто невероятное. Девушка внезапно ринулась в атаку. Аладдин и стражники, одинаково раскрыв рты от изумления, смотрели, как она колотит по груди здоровенного капитана своими крохотными кулачками.

— А ну отпустите его! — кричала она.

— Глядите-ка, кто у нас тут, — хмыкнул Расул, отталкивая ее одной рукой, как обезьянку. — Уличная Мышка.

Девушка упала на пол и покатилась. Кровь вскипела у Аладдина в жилах.

Стражники дружно расхохотались, даже Расул чуть улыбнулся, поворачиваясь к выходу.

— Отпустите его.

Девушка поднялась и отряхнула платье.

— Это приказ принцессы!

Улыбка сползла с лица Расула. Стражники затаили дыхание.

У Аладдина внутри все перевернулось.

Эта девушка — девушка, с которой он провел сегодняшний вечер, которая с поразительной ловкостью прыгала с шестом, которая очаровала Абу и разделила с ним яблоко, вовсе не была обычной богачкой, сбежавшей из-под отцовской опеки. Она была принцессой. Настоящей принцессой крови. Дочкой султана.

Жасмин.

Ее черные глаза смотрели сурово, а осанка была прямой и горделивой. Ее руки были спокойно опущены вдоль тела. Ей не было нужды упирать их в бока или скрещивать на груди — в ее голосе и без того прозвучал достаточно властно. Она сбросила платок, и драгоценная диадема открыто сверкала в ее черных волосах.

— Принцесса?.. — пробормотал Аладдин ослабшим голосом.

Он слышал о том, что принцесса красавица, слышал, что она очень умна и находчива. Все это, без сомнения, оказалось чистой правдой.

Еще он слышал, что она — колдунья и не расстается со своим ручным тигром. И что тех, кто приходит к ней свататься, она рвет на части — по крайней мере, фигурально, а учитывая наличие тигра — вероятно, и буквально тоже.

— Принцесса Жасмин, — сказал Расул, тут же опуская глаза и низко кланяясь. — Как вы оказались за пределами дворца? Да еще в обществе этого… этой Уличной Крысы?

— Тебя это не касается, — отрезала Жасмин. Теперь она уже решительно подбоченилась и пошла прямо на Расула, как будто он был не капитаном стражи, а всего-навсего каким-нибудь вздорным верблюдом. — Делай, что я говорю. Отпусти его.

— Я бы с радостью, принцесса, — сказал Расул. Кажется, он действительно сожалел. Между делом начальник охраны бросил на Аладдина быстрый косой взгляд. Возможно, ему тоже пришло в голову, что это действительно немного чересчур для воришки, укравшего кусок хлеба? — Однако я следую приказу Джафара. Придется вам решить этот вопрос с ним.

Аладдин похолодел.

Какое может быть дело великому визирю до уличного мальчишки?

— Джафар? — Похоже, принцесса Жасмин подумала о том же самом. Однако она быстро справилась с изумлением, превратив вопрос в презрительную насмешку.

Последнее, что увидел Аладдин, когда стражники потащили его прочь, — это внезапное ожесточение в ее темных глазах.

— Уж поверьте мне, — пробормотала она. — Я непременно нанесу ему визит.

Пещера чудес

Луна ли правила сейчас на небе или ее брат солнце, — здесь это не имело никакого значения.

Внизу под высокой башней дворца находилось самое глубокое подземелье Аграбы, дно которого освещал один-единственный факел. Ни солнечный, ни лунный, ни звездный свет никогда не касались его стен. Самую нижнюю камеру этого каменного мешка строили глубокой ночью рабочие, которых потом умертвили и замуровали под теми же каменными ступенями, что они выкладывали своими руками, — все для того, чтобы никто не раскрыл тайны дворцовых казематов.

В это подземелье вела лишь одна дверь, без единого окошка, которая запиралась на тройной засов. Вдоль стен белела дюжина прикованных скелетов, которые так и оставили истлевать в полумраке и сырости. Вокруг них сновали крысы, никогда не видевшие солнечного света. Скелеты их ничуть не пугали — возможно, потому, что они сами приложили старания к их появлению.

Аладдин провел здесь всего несколько часов, поэтому ощущение безнадежности и неотвратимости конца, которое неизбежно возникало в этом месте, еще не овладело им в полной мере. Он все еще был слишком потрясен событиями, которые и привели его сюда.

— Принцесса, — пробормотал он сам себе в сороковой раз. — Поверить не могу, что она принцесса. Каким, наверное, дураком она меня считала…

Но все-таки… может быть… случайно… вдруг он все же ей понравился? Ну хотя бы чуть-чуть?

И прямо в этом промозглом, зловонном подземелье, скованный цепями, без всякой надежды на спасение, Аладдин погрузился в мечты о том, как бы сложилась его жизнь, если бы он родился принцем. Тогда они могли бы быть вместе. Он мог бы жениться на девушке своей мечты, и они жили бы безбедно и счастливо до конца своих дней.

Разумеется, тот факт, что она оказалась принцессой, и явился причиной его заточения.

Это же очевидно: его бросили в тюрьму вовсе не из-за украденного куска хлеба. Джафар каким-то образом прознал про них, выведал, что Уличная Крыса готова вот-вот обесчестить дочь самого султана… обречь ее на жизнь в нищете, убожестве и мерзости… и поспешил пресечь это преступление.

— Эх, и все-таки она того стоила, — вздохнул Аладдин, снова вспоминая ее глаза, мягкое тепло ее ладони. Пусть на мгновение, но он прикоснулся к истинной красоте и истинному величию.

Его мысли прервало тихое, приглушенное ворчание.

— Абу? — позвал он, не веря своим ушам.

В полумраке он с трудом разглядел крохотную фигурку обезьянки, перескакивавшей с балки на балку с камня на камень, пока она не оказалась в самом низу.

— Я здесь! Беги сюда! — радостно воскликнул Аладдин.

Абу запрыгнул ему на плечо, и Аладдин как сумел приласкал его, потершись лбом о мохнатое брюшко обезьянки.

— Привет, дружище, до чего же я рад тебя видеть! Ну-ка, повернись!

Выразив наконец все свое ликование от долгожданного воссоединения с хозяином, Абу сделал, как ему было сказано. Аладдин осторожно извлек зубами из маленькой жилетки Абу стальную иглу, припрятанную там как раз на подобный случай. Во время их набегов на фруктовые ряды обезьянка не только отвлекала продавцов, пока Аладдин воровал еду. Они вдвоем выработали достаточное количество уловок, которые на протяжении многих лет помогали им выпутываться из неприятностей… а также попадать в них.

Повернувшись и вытянув изо всех сил шею, Аладдин принялся орудовать иглой в замке правого наручника, действуя одними только зубами и губами. Замок оказался самым незамысловатым, действительно, стоило ли сковывать узника сверхнадежными оковами, если он и так сидит в самом глубоком подземелье, откуда ему некуда бежать?

В связи с этим перед Аладдином довольно быстро встала очередная проблема. Высвободив правую руку, он с легкостью одолел и левый наручник… вот только что ему было делать дальше?

Абу сердито зарычал. Обезьянке определенно не нравилось это темное, неуютное место, где к тому же так неприятно пахло. Абу считал, что свою часть работы он уже выполнил, и теперь его другу-человеку пора позаботиться об остальном. И желательно побыстрее.

— Да-да, считай, мы уже уходим. Давай убираться из этого дворца, нечего нам тут делать. И я никогда больше ее не увижу… — с тоской сказал Аладдин, думая сейчас только об этом, а не о необходимости побега. Он вспоминал, как она стояла на крыше, с шестом в руках, и как ветер играл прядями ее волос. — Она может выйти замуж только за принца. А я просто глупец.

— Ты будешь глупцом, если сдашься без боя, мальчишка.

Аладдин резко повернулся.

Вокруг был все тот же полумрак, наполненный шорохом бегающих крыс. Но голос, слабый и скрипучий, все же явно принадлежал живому человеку, а не призраку. Должно быть, в ком-то из здешних узников еще теплилось немного жизни.

— Кто ты? — спросил Аладдин, вглядываясь в тени. — Покажись!

Из темноты донеслось позвякивание цепей, шарканье и мерное постукивание по камню чего-то тяжелого и твердого. В неверном, колеблющемся свете факела показалась сгорбленная фигура: это оказался древний старик, такой дряхлый, что ему, казалось, было трудно даже держаться на ногах, не то что ходить. Кандалов на нем не имелось.

Зато блеск в его глазах явно выдавал безумие.

При виде этого жутковатого существа Аладдину стало не по себе.

— Я такой же смиренный узник, как и ты, — проговорил старик. Аладдин невольно поежился: хотя старик и сохранил почти все свои зубы, они у него торчали в разные стороны и стали желтыми и тонкими, как зубочистки. Вместо костыля он опирался на уродливую кривую деревяшку, и из-за хромоты тяжело шаркал, передвигаясь боком, точно краб. — Однако вдвоем мы можем кое-чего добиться.

Он с намеком пошевелил пальцами, словно перебирая золотые монеты. Аладдин немного расслабился. Ему уже доводилось видеть людей, сходящих с ума от алчности, так что к такому роду безумия он был привычен.

— Я тебя слушаю, — спокойно сказал он.

— В пустыне есть одна пещера. Пещера Чудес, мальчик, заполненная такими сокровищами, о которых ты не мог и мечтать! — Он сунул узловатую руку в складки своих лохмотьев, пошарил там, потом поднес сжатый кулак к самому лицу Аладдина и раскрыл ладонь. Аладдин едва устоял на ногах от изумления.

Рубины.

Три огромных рубина, каких он никогда не видел. Да, они были старые, пыльные, потерявшие блеск, и их не мешало бы отдать в работу опытному ювелиру, чтобы он подновил огранку, однако это были самые настоящие рубины. За три таких камня можно было бы купить почти весь Квартал Уличных Крыс — вместе с живущими в нем людьми.

— Готов поспорить, там хватит сокровищ, чтобы поразить воображение даже твоей «принцессы», — добавил старик с лукавой улыбкой, снова пряча рубины под одеждой.

Аладдин почувствовал, что снова начинает краснеть, но быстро взял себя в руки.

Рубины…

Он медленно улыбнулся. Такого огромного богатства ему еще не доводилось видеть вблизи. Этого хватило бы, чтобы купить лошадей, нарядную одежду, нанять слуг…

…Но тут его улыбка погасла. До этой минуты Аладдин и представить себе не мог, что даже беспредельное богатство ничем не сможет ему помочь.

— Какая разница, сколько у меня будет золота или драгоценностей, — угрюмо сказал он. — Все равно она может выйти замуж только за принца. Вот если бы я происходил из благородного рода, имел родню при дворе… Или если бы мне пожаловали титул и земли за какие-нибудь заслуги… но что-то мне не кажется, что наш султан собирается сделать это в ближайшем будущем.

Старик на некоторое время помолчал, напряженно хмурясь и тяжело, с хрипом дыша, как будто его мучила какая-то неясная боль. Потом он сделал глубокий вдох и придвинулся к самому лицу Аладдина.

— Тебе ведь приходилось слышать о Золотом Правиле, верно? Тот, кто владеет золотом, сам устанавливает законы!

Старик расхохотался — то ли и впрямь был безумен, то ли искренне верил, что удачно пошутил. Когда он, смеясь, разевал рот, Аладдин успел заметить, что его единственный более или менее здоровый зуб блеснул золотом.

— Это верно, — осторожно сказал Аладдин. Он и сам уже успел убедиться: за деньги можно купить почти все. Имея достаточно золота, можно было подкупить хоть всех дворцовых стражников, чтобы они смотрели в другую сторону. То есть всех, кроме Расула: вот уж действительно здоровенная тупая глыба морали и честности… Или даже подкупить султана и других правителей ну или хотя бы поторговаться с ними. А если иметь очень много золота — кто знает, может быть, за него можно купить и титул принца.

— А почему ты вдруг решил поделиться всеми этими сказочными богатствами со мной?

Жизнь научила Аладдина, что ловушки могут быть повсюду. Бот, например, прелестная девушка может вдруг оказаться недосягаемой принцессой… А к бесплатным богатствам он не привык и потому отнесся к словам старика настороженно.

— Мне требуются молодые ноги и крепкая спина, — проскрипел старик, деловито похлопывая Аладдина по коленкам, как покупатель, решивший прицениться к верблюду. По коже Аладдина пробежал холодок. А вдруг этот человек — колдун, который намеревается действительно отобрать у Аладдина его ноги и спину?

Да нет, глупости, осадил он сам себя, помотав головой. Быть такого не может.

Ведь не может, правда?

— Потому что, как я уже говорил, эти сокровища находятся в глубокой пещере. В пустыне, — прохрипел старик. — А я уже не так крепок и силен, как раньше… Ты нужен мне, чтобы доставить меня туда и вернуть обратно. Ну что, по рукам?

— О, конечно, — рассмеялся Аладдин. Если бы не те рубины, которые он видел собственными глазами, он бы окончательно убедился, что старик спятил. — Только есть одна небольшая проблема. Пещера — там, снаружи, а мы — здесь, внутри.

Старик рассмеялся хриплым каркающим смехом.

— Многое на свете не то, чем кажется, мальчик.

Он несколько раз ударил своим костылем в каменную кладку глухой стены, и ее участок вдруг отъехал в сторону — медленно, с надрывным скрипом, но как будто без внешнего участия, а под действием какой-то собственной силы.

— Итак, повторяю, — размеренно произнес старик, словно наслаждаясь звучанием каждого слова и протягивая Аладдину костлявую ладонь. — По рукам?

Аладдин заколебался. Может, этот странный старик и в самом деле могущественный колдун. Или древний злобный джинн.

Но, с другой стороны, богатства, которые он обещал…

Аладдин решительно расправил плечи, стиснул челюсти и пожал протянутую руку.

* * *

Протиснувшись через узкий лаз, Аладдин очутился в кромешной тьме какой-то подземной полости. Его обдували странные ветра — то ледяные, то горячие, как из печки. Каменные стены вокруг внезапно озарились зловещим багровым светом, и дуновение раскаленного воздуха опалило ему щеку.

Абу взвизгнул и вцепился ему в загривок всеми четырьмя лапами.

— Здесь течет кровь самой земли, — пояснил старик, ковыляя впереди своей неровной крабьей походкой. Завернув за угол, они увидели источник того самого мерцающего красного света: вязко побулькивающее озеро расплавленной породы, от которого веяло нестерпимым Жаром, как из кузнечной печи. — Мы сейчас находимся глубоко под фундаментом дворца, в недрах скал, на которых он был возведен.

— Я и не знал, что такое бывает, — пробормотал Аладдин, ошеломленный увиденным. Но помимо удивления, его переполняли и другие мысли. Череда пещер, проходящих под городом и ведущих прямо во дворец, — это очень существенная прореха в охране султана. Интересно, далеко ли отсюда до подвалов, в которых хранится царская казна?

— И никто не знает. Никто из живых, по крайней мере, — прокаркал старик.

Аладдина снова охватил страх. Но, с другой стороны, будь этот старик восставшим мертвецом, на что ему сокровища? Нет, он определенно живой. И очень скрытный. И безумный, конечно. Возможно, все это как раз и служит ему, чтобы защитить свои тайны. Они двинулись дальше.

Старик то и дело принимался что-то ворчать и бормотать, время от времени издавая странные звуки, словно какая-то птица. Может, беседовал с кем-то из давным-давно умерших. Аладдин с интересом отметил, что коридоры здесь, под землей, оказались ровные и пологие, а развилок и поворотов было не так уж много. Подумав, он достал припрятанный в кушаке ножичек и по пути незаметно для старика нацарапывал на стенах метки и стрелки в тех местах, где коридоры поворачивали или раздваивались. Кто знает, вдруг ему еще когда-нибудь придется воспользоваться этой дорогой?

— Слушай меня внимательно, мальчик, — заговорил старик по пути. — Когда ты спустишься в Пещеру Чудес, ты не должен прикасаться ни к чему, кроме старой и уродливой медной лампы, которую тебе предстоит отыскать. Там будут комнаты, полные золота, и сундуки, набитые рубинами и другими древними сокровищами, которые стоят тысячи царств. Но не трогай ничего, кроме лампы, иначе тебе не выйти оттуда живым.

— Погоди-ка, значит, я должен только пройти мимо этого золота и ничего не взять? — фыркнул Аладдин. — Ты же сам пообещал мне несметные богатства, дедуля!

— Глупец, — пробормотал старик, и на мгновение Аладдину почудилось, что его голос стал не таким старчески-скрипучим, а молодым и сильным. — Та лампа дарует власть и силу… которые превыше всех сокровищ Пещеры Чудес. Но если ты коснешься чего-нибудь, прежде чем возьмешь ее в руки, тебе конец. Принеси мне лампу, и я обещаю, что ты получишь заслуженную награду.

— Как скажешь, — ответил Аладдин, пожимая плечами.

Когда они наконец выбрались на поверхность, стояла глухая ночь. Подземный коридор довольно бесславно заканчивался сливным колодцем за городской стеной позади султанского дворца, возле стойл, где запирали на ночь рабочих лошадей и верблюдов. В колодце разило мочой, а стены его осклизли от нечистот, так что Аладдину пришлось выносить старика на закорках. Зато вокруг, кроме скотины, не было ни одной живой души.

Выбравшись наружу, Аладдин с наслаждением вдохнул свежий ночной воздух. Хотя небо было ясное, свет звезд то и дело застилали тучи пыли, и кожу секло хлестким ветром, несущим песок. Не самая подходящая ночь для путешествия в пустыню… Но удача благоволит храбрым, а он крепко надеялся на удачу.

Обернувшись, Аладдин смерил своего спутника скептическим взглядом. Казалось, старик еле держится на ногах и вот-вот упадет бесформенной грудой костей.

Подойдя к стойлам и что-то умиротворяюще бормоча, Аладдин выбрал невысокого, но крепкого и коренастого конька и подсадил на него старика.

— Мальчишка-конюх, который смотрит тут за лошадьми, получит пятьдесят плетей за его пропажу, — не без удовольствия прокаркал старик, хватаясь за уздечку.

— Если все твои россказни окажутся правдой, дедуля, мы вернемся еще до рассвета, — обронил Аладдин, которому не понравились слова старика. — И конюху я заплачу за лошадку.

Ветер взметал колючий песок злыми вихрями, так что Аладдину приходилось прикрывать лицо воротом рубахи, чтобы уберечь глаза. Ноги вязли и скользили по рыхлым, сыпучим дюнам. Конек справлялся с дорогой немного увереннее, но и он то и дело протестующе ржал, стремясь скорее повернуть назад.

Путешествие оказалось непростым.

Старик то поглядывал на звезды, то принимался что-то бормотать, сутулясь под своим горбом, словно проверяя какие-то вычисления. Наконец над горизонтом взошел Сириус, пронзительный, словно глаз злобного ифрита, и они достигли высокого гранитного утеса. У подножия этого утеса глубокой чашей лежала песчаная долина — красивая в свете звезд, но пустынная и безжизненная. Ни единой былинки не росло здесь, ни одна ящерица не оставила тут следов, ни единый камень не нарушал гладкости серебристого песка.

Аладдин помог старику спешиться. Продолжая невнятно бормотать и нашептывать, старик достал что-то из-под своих лохмотьев и тут же прикрыл ладонями, как будто это оно могло убежать. Наконец он отвел пальцы, и Аладдин увидел, что это было.

На ладони старика сидел золотой жук-скарабей. Поначалу Аладдин решил, что это просто статуэтка или украшение, возможно, с начертанной на спинке жука картой клада.

Но тут скарабей приподнял золотые надкрылья и выпростал из-под них тонкие трепещущие крылышки — тоже золотые.

Мерцая в свете звезд, он пошевелил усиками и вдруг с низким гудением сорвался в полет.

Аладдин невольно отпрыгнул назад.

Прекрасное и пугающее создание полетело над долиной с целеустремленностью, не свойственной обычным насекомым. Затем оно покружило над одним из холмов, словно решая, что делать дальше, и вдруг нырнуло прямо в песок.

Дюны тут же пришли в движение. Нечто огромное, сверхъестественное начало проступать из-под песка, вырастая прямо на глазах. Огромная каменная голова тигра возникла посреди пустыни, рыча и скалясь, как живая.

Аладдин был готов убежать, но остальная часть тигра так и не появилась: над песком возвышалась только его голова. Ни тела, ни лап у него не было, а значит, едва ли он мог броситься в погоню.

Огромные глаза тигра горели, как два ярких солнца.

— Кто осмелился тревожить мой сон?

Трудно было сказать, вправду ли тигр прорычал эти слова, или они сами собой сложились из рокота земли и небесного грома.

Аладдин попятился, едва не споткнувшись о собственные ноги.

Нет уж, о таком он не договаривался. Пройти через пустыню, спуститься в опасную темную пещеру — ладно. Но это уже слишком. В договоре не было ни единого упоминания об огромном говорящем каменном тигре с голосом, как у древнего божества.

Но старик нетерпеливо махнул рукой, поторапливая парня двигаться вперед.

— Что? — возмутился Аладдин. — Дедуля, ты совсем рехнулся?

— Тебе нужна твоя принцесса или нет? — презрительно фыркнул старик.

Да. Да, она была нужна ему.

Аладдин вдохнул поглубже, стараясь усмирить нервы.

— Гм… это я! Аладдин! — крикнул он, чувствуя себя довольно глупо.

Тигр пару мгновений безмолвствовал.

Аладдин приготовился бежать.

— Проходи.

На этот раз тигриный рев звучал чуть мягче, как будто гнев зверя немного утих.

— Только ничего не трогай, кроме лампы.

Его пасть широко распахнулась, открыв золотую глотку. От языка вниз вела длинная золотая лестница. Аладдин заглянул как можно дальше, но лестница уходила в бесконечность. Он робко шагнул вперед.

— Запомни, мальчик, ты должен принести мне лампу! — прокаркал ему вслед старик, невольно подражая тигру. — Достань мне лампу, и я позабочусь о твоей награде!

Аладдин снова подумал о Жасмин.

Решительно сжал челюсти.

— Пошли, Абу, — сказал он и начал спускаться по ступенькам.

Золотая лестница довольно быстро обернулась самой обычной, каменной, но ее по-прежнему освещало золотистым светом, исходящим откуда-то снизу. Однако ступенек в ней оказалось столько, что Аладдин быстро потерял им счет: лестница уходила далеко вниз, прихотливо изгибаясь, насколько хватало взгляда. Аладдину несколько раз казалось, что ступеньки вот-вот закончатся, но тут лестница снова круто ныряла вниз, продолжая спускаться в самую глубь земли.

Пока наконец — к огромному облегчению Аладдина — не привела его в громадную, но вполне заурядную пещеру, а не в желудок чудовища.

В дальнем конце пещеры виднелся выщербленный каменный проем, из которого струился такой яркий свет, что Аладдину на подходе к нему пришлось прикрыть глаза.

— Ты только погляди на это! — ахнул он, проходя в арку проема и тут же расплываясь в широченной улыбке.

Золото. Немыслимые, невообразимые груды золота. Целые горы золотых монет, кубков, чаш и статуй. Огромные золотые блюда, с верхом заполненные ожерельями, кольцами, браслетами и прочими украшениями. Золотые троны. Золотые столы. Золотые безделушки в виде фруктов, с которыми нечего было делать, кроме как любоваться на них.

А среди всего этого — роскошные, небывалой красоты ковры и сундуки, полные драгоценных камней, ограненных в виде цветов или ягод.

— Всего лишь одна горстка этих сокровищ сделала бы меня богаче султана, — вздохнул Аладдин, осматриваясь по сторонам.

Абу что-то пискнул. В сундуке неподалеку, маняще мерцая всеми гранями, лежал огромный рубин размером с доброе яблоко.

Не в силах отвести от него взгляда, обезьянка припустила прямо к нему.

— Абу!

Аладдин отчаянно рванулся следом за обезьянкой и сделал то, чего ни за что не сделал бы при обычных обстоятельствах: схватил своего приятеля за хвост и с силой дернул назад.

Абу негодующе заверещал и вцепился всеми когтями в нарядный пурпурно-синий ковер, на котором они стояли.

— Не смей. Ничего. Трогать, — строго сказал Аладдин, грозя обезьянке пальцем. — Помнишь, что сказала та здоровая каменная кошка? В животе которой мы сейчас находимся? Сначала мы должны найти лампу. А вознаграждение мы получим потом.

Для надежности он подхватил обезьянку с земли и усадил себе на плечо.

— Наверное, она где-то здесь…

Он побрел по извилистому проходу между грудами сокровищ, стараясь держаться подальше от них, чтобы ничего не задеть. Одной рукой он придерживал Абу — просто на всякий случай.

Обезьянка раздраженно заворчала.

— Не знаю, — покачал головой Аладдин, как будто Абу и впрямь задал ему вопрос. — Наверное, небольшая такая масляная лампа. Судя по всему, старик считал, что нам будет легко вынести ее отсюда. Я вижу уйму всяких кубков и кувшинов, блюд и ваз, и прочей утвари, но пока что никаких ламп…

Обезьянка снова заворчала, на этот раз более взволнованно, и все время оглядывалась назад.

— Прости, я стараюсь изо всех сил, но быстрее не получается, — сказал Аладдин, продолжая воображаемую беседу с Абу. — Понимаешь, я же не могу ни к чему прикасаться, чтобы сдвинуть в сторону…

Абу пронзительно взвизгнул и вцепился Аладдину в шею.

— Да в чем дело? — удивился Аладдин, поворачиваясь, чтобы взглянуть, что же так напугало его маленького приятеля. Но сзади ничего не было — только узкий проход, по которому они брели. Да еще ковер — подозрительно похожий на тот, что они видели около входа в пещеру, возле того сундука, на который покушался Абу. У ковра оказались точно такие же золотые кисти, по одной на каждом углу.

Так и не обнаружив ничего тревожного, Аладдин хмыкнул и пошел дальше.

Абу сидел смирно и молчал секунд десять, как вдруг разразился отчаянными воплями.

Аладдин резко повернулся.

Опять ничего.

Кроме ковра… который лежал прямо позади них.

Опять.

Аладдин нахмурился, пристально разглядывая пестрый прямоугольник.

Прямо на его глазах ковер вдруг робко приподнялся над полом, чуть изогнувшись, как рыба, готовая вместо воды плыть по воздуху.

Глаза Аладдина широко распахнулись от изумления.

— Волшебный ковер! — присвистнул он. — Мама когда-то рассказывала мне перед сном сказки про джиннов и их волшебные сокровища…

Он медленно и осторожно протянул к нему руку с раскрытой ладонью.

Словно повинуясь зову ковер подался вперед, как будто его несло едва заметным ветерком. Его задний конец развевался, как флаг. Аладдин коснулся его ладонью, нежно почесывая, как ластящуюся кошку.

— Какой славный… коврик. Ты мой хороший. Ты мой малыш. Эй… а можно нам на тебе прокатиться? — вежливо спросил он, внезапно осененный идеей. Право, их поиски пошли бы гораздо быстрее, если бы они могли осмотреть всю пещеру сверху, паря над запретными грудами золота, а не опасливо пробираясь мимо них.

Ковер, похоже, сразу смекнул, что от него требуется, и опустился пониже — точь-в-точь как дрессированный слон, который послушно преклоняет колени, чтобы седоку было удобнее взобраться ему на спину.

Аладдин ухмыльнулся и осторожно ступил на ковер.

Это было очень странное чувство: ковер казался на ощупь податливым и надежным, словно шагаешь по куче льняной кудели, выложенной на просушку. Аладдин уселся, скрестив ноги и усадив Абу себе на колени. Обезьянка была не в восторге от того, как развивались события, но раз уж хозяин не проявлял страха, Абу тоже вел себя относительно спокойно.

Аладдин уже осознал: удастся ему завоевать принцессу или нет, сейчас он все равно переживает лучшее приключение в своей жизни.

— Мы пытаемся отыскать лампу, — сказал Аладдин. Он чувствовал себя очень глупо, разговаривая с ковром. С другой стороны, ковер летел и нес их на себе… Кто знает, вдруг он понимает человеческую речь? — Понимаешь… особую лампу.

Коврик немного помедлил, подрагивая кистями, словно размышляя. А потом вдруг начал подниматься все выше и выше, одновременно набирая скорость. Вскоре они уже скользили, то ныряя, то снова взмывая выше, среди гор золота, как орел среди облаков. Абу цеплялся за руку Аладдина с такой силой, что едва не царапал его до крови, но Аладдин только смеялся.

Они неслись по бесконечным тоннелям и галереям, которые он ни за что бы не запомнил, набитых сокровищами, которые он никогда бы не смог забыть, и в конце концов оказались в еще одной пещере, еще огромнее, чем первая. Ее дальние стены терялись из виду, уходя в темноту. На дне пещеры находилось озеро с совершенно неподвижной прозрачной водой. Посреди озера высился остров, сложенный из огромных валунов, похожих по форме на грибы. В одном из его склонов были вырублены ступени, ведущие на самую вершину. Эту вершину освещал один-единственный луч, падавший откуда-то с высоты, и в самом центре светового пятна виднелся небольшой предмет.

Медная лампа.

Ковер почему-то не полетел к острову, а мягко опустился на каменный карниз у ближайшей стены пещеры. Через озеро к острову отсюда тянулся узкий, выложенный камнями переход. Спуск к нему охраняла золотая статуя неведомого идола древних времен, похожего на обезьяну, только уж очень зубастую. В поднятых руках этого идола мерцал рубин размером с достаточно крупный апельсин — словно фонарь, призванный освещать дорогу.

— Ну ладно, пойдем, — проговорил Аладдин, одергивая рубаху и стараясь изгнать из мыслей свирепо оскаленную пасть идола. Что-то в этом месте — не то величественные размеры пещеры, не то стоявшая в ней тишина, не то еще что-то непонятное, — мешало ему просто перебежать по переходу на остров. Он заметил, что шагает быстро, но ровно и осмотрительно, как будто в составе невидимой процессии.

Так же степенно и торжественно он поднялся по ступеням острова. Достигнув вершины, Аладдин осторожно, как великую драгоценность, взял в руки лампу… но она оказалась такой же твердой и крепкой, как любая из ламп, которыми жители Аграбы пользовались в хозяйстве. Жилище Моргианы, например, было украшено целой дюжиной точно таких же.

— Так это она и есть? — воскликнул Аладдин, глядя на лампу с недоверчивой ухмылкой. И добавил, обращаясь к обезьянке и ковру: — Вы только поглядите, ребята. И ради этого мы проделали весь этот…

В этот самый миг он увидел, как Абу схватил огромный алый камень и попытался вырвать его из золотых ладоней обезьяньего идола.

— Абу! Нет! — крикнул он.

— НЕВЕРНЫЕ!

Казалось, этот гулкий рев издали разом земля, воздух и скалы.

— Вы прикоснулись к запретному сокровищу!

Оцепенев от ужаса, Аладдин смотрел, как рубин в лапках Абу рассыпался в прах. Обезьянка взвизгнула, как будто ее обожгло, и отскочила подальше от золотой статуи, которая вдруг дрогнула, подалась вперед и тоже рассыпалась.

— Больше вам никогда не увидеть света дня!

Луч, озарявший лампу золотым светом, сделался кроваво-красным.

Пещера сотряслась от основания до сводов.

Аладдин ринулся вниз по ступенькам к переходу через озеро. Остров рушился, огромные камни сыпались у него из-под ног. Ступеньки исчезли, и вскоре он уже скользил вниз по пологому склону, с трудом удерживая равновесие среди всеобщей тряски и разрушения.

Снизу ударило волной раскаленного воздуха. Он робко поглядел вниз и ужаснулся: на дне пещеры теперь плескалась не вода, а багровая лава.

Одного взгляда оказалось достаточно, чтобы Аладдин окончательно лишился равновесия. Как будто почувствовав, что он теряет опору под ногами, пещера содрогнулась особенно сильно, и мощный толчок швырнул Аладдина прямо в золотисто-красное пекло внизу.

— Ковер! — отчаянно выкрикнул он.

Раскинув руки и ноги, Аладдин всеми силами пытался замедлить свое падение. Он почувствовал, как от нестерпимого жара потрескивают волоски у него на коже, как ревет расплавленный камень, жадно ожидая добычи…

…И в следующий миг уткнулся лицом в мягкую и прочную ткань ковра.

Но расслабляться было некогда: ударившись в панику, Абу кинулся навстречу ему через озеро и теперь застрял на последних трех камнях, еще не исчезнувших в лаве. Кончик его хвоста уже начинал дымиться.

Повинуясь воле Аладдина, ковер сорвался в крутое пике прямо туда, где металась перепуганная обезьянка. Аладдин на лету схватил Абу за его многострадальный обгорелый хвост и вздернул вверх.

Ковер снова взмыл выше, спасаясь от жара, и помчался быстрее. Горячий ветер ударил им в спины: обернувшись, Аладдин увидел, что вся лава поднялась исполинской волной, которая уже нависла над их головами, готовая обрушиться в любую секунду.

— Быстрее! — крикнул он.

Волшебный ковер удвоил скорость и нырнул в проход, ведущий из пещеры. В следующую долю секунды волна ударила в стену позади них. Лава прорвалась в тоннель и продолжала прибывать, как будто ей не было конца.

Они мчались через бесчисленные пещеры с сокровищами, как сокол, настигающий добычу. Аладдин и Абу пригнулись, когда ковер одолел последний проем и оказался в самой первой сокровищнице.

Аладдин уже почти вздохнул с облегчением…

Но тут гигантские груды золота вдруг начали взрываться одна за другой.

Каждая бесценная гора превращалась в вихрь жидкого огня и пепла, который бил прямо в потолок — и в парящий под ним ковер. Аладдин еще кое-как пытался править ковром, разрываясь между страхом за собственную жизнь и горем из-за уничтоженного сказочного богатства. Когда взрывы ударили в потолок, своды пещеры начали проваливаться — огромные валуны и каменные плиты, слагавшие голову тигра, сыпались вниз, как бомбы. Земля стонала и ревела от гнева, разочарования и боли. Из каждой трещины, как кровь, струилась раскаленная лава.

Не выдержав мучительного жара, Аладдин прикрыл лицо руками, предоставив ковру искать путь наверх самостоятельно. Теперь они мчались над стремительно разрушающейся лестницей в тигриной глотке, прижимаясь друг к Другу, как будто это могло помочь им спастись.

Они уже почти достигли самого верха, когда вдруг огромный сталактит обвалился с потолка прямо на ковер. Под тяжестью камня ковер нырнул вниз. В последний миг Аладдин, не расставаясь с Абу, изловчился спрыгнуть и ухватиться за последнюю ступеньку у самого края тигриной пасти. Пещеру так трясло, что ему не хватило сил подтянуться и выбраться наружу.

И тут, каким-то чудом, совсем рядом возник старик.

— Помоги мне! — крикнул Аладдин.

— Отдай мне лампу! — потребовал старик.

Аладдин едва поверил своим ушам — до того безумно это прозвучало.

— Я сейчас сорвусь! Скорее дай мне руку!

— Сначала отдай мне лампу! — стоял на своем старик, дико тараща глаза.

Жажда жизни взяла верх над логикой. Аладдин кое-как дотянулся одной рукой до кушака, куда сунул лампу, и протянул ее старику, отчаянно продолжая цепляться второй рукой за край пропасти.

Старик схватил лампу и торжествующе каркнул:

— Да! Наконец-то!

Аладдин уже успел нащупать ногой какую-то щель, а Абу наконец соскочил с его головы, так что держаться стало немного легче.

Старик приблизился к краю с угрожающим блеском в глазах.

И вдруг ударил по пальцам Аладдина своим посохом.

— Что ты делаешь? — завопил Аладдин.

— Вручаю тебе твою награду. Твою вечную награду.

Старик, сделавшийся теперь почему-то заметно выше и без горба, выхватил зловещий на вид черный кинжал и замахнулся.

Абу вцепился зубами в палец на его ноге.

Старик заорал — и все-таки успел пнуть Аладдина по руке.

Аладдин сорвался вниз и полетел во мрак пещеры, навстречу лаве и верной гибели.

Мягкий упругий толчок дал ему понять, что ковер снова успел подхватить его. Короткий обезьяний писк означал, что Абу тоже спасен. Кренясь и подрагивая, усталый, обожженный и побитый камнями ковер медленно опустился на высокий утес над морем лавы. Аладдин в смятении смотрел, как исполинская тигриная пасть над их головами широко зевнула, взревела в последний раз и захлопнулась, снова скрываясь под дюнами песка.

Аладдин очутился взаперти в сотнях футов под землей без выхода, без сокровищ…

…И без лампы.

Жасмин и джинн

Даже само солнце, восходящее над Аграбой, казалось тусклым по сравнению с золотым сиянием куполов султанского дворца.

Принцесса Жасмин просто кипела от гнева.

Сказать по правде, кипеть она начала еще накануне вечером — с той самой минуты, когда стража схватила юношу, которого она как раз собиралась поцеловать. И продолжала потом, когда шагала во дворец пешком, не заботясь, смотрит на нее кто-нибудь или нет.

Во дворце Жасмин немедленно потребовала, чтобы ее проводили в царскую тюрьму, где держали наиболее безобидных нарушителей общественного спокойствия и тех, кто недоплачивал в казну налоги.

Юноши там не оказалось.

Тогда она приказала проводить ее в казематы, где сидели в заточении уличные воры, похитители скота и убийцы.

Там его тоже не было.

Потеряв терпение, она велела отвести ее в потайную подвальную темницу, где пребывали пожизненно осужденные насильники, враги государства и грабители караванов. Пара самых крепких стражников, держа в каждой руке по обнаженному ятагану, с большой неохотой спустились вместе с ней в дворцовое подземелье.

Но и там тоже юноши не оказалось.

Тогда она начала расспрашивать самих стражников. Те, что были помоложе и пониже в звании, явно ничего не знали ни о юноше, ни о том, что с ним могло случиться. А те, что были постарше и занимали начальствующее положение, отвечали очень уклончиво. Тех стражников, которые арестовали парня, почему-то так и не нашли. А Расул попросту отказался отвечать.

— Мои уста запечатаны, — сказал он слегка извиняющимся тоном. — Приказом самого Джафара.

— Но ведь он же не государственный изменник и не шпион, — не выдержала Жасмин, топнув ногой. Она и сама понимала, что ведет себя как маленькая девочка, но она уже едва владела собой. — Он же просто мальчишка! Совершенно безобидный молодой парень, который взялся показать мне Аграбу.

Расул по-прежнему молчал, но что-то в его лице дрогнуло при ее последних словах.

Жасмин с ужасом осознала, что это могло означать… в том числе для юноши.

— Я вовсе не собиралась сбегать с ним! — закричала она. Наверное, так оно и было. — И он не собирался… Мы не собирались…

Расулу как будто стало неловко.

Жасмин быстро взяла себя в руки.

— Я сейчас же найду Джафара и сама все выясню, — заявила она, решительно поворачиваясь и направляясь прочь.

— Как пожелаете, Ваше Высочество, — вежливо сказал Расул в ее удаляющуюся спину, но в его голосе явно слышалось облегчение.

Прошло несколько часов, но Жасмин так и не сумела отыскать зловещего султанского советника. У нее даже возникли подозрения, что он нарочно прячется от ее гнева. Оставалось только одно: явиться к отцу и обратиться к нему с официальной просьбой.

— Сейчас он наверняка у себя в игровой комнате, — проворчала она и тут же осеклась. — В кабинете, — поправилась она чуть громче. Кто знает… ведь во дворце даже у стен могут быть уши.

Она решительно зашагала через дворцовые залы, уже не заботясь о том, кто может услышать быстрые шаги ее ног, обутых в шелковые туфельки без задников. В пылу гнева, а потом из-за напряженных поисков юноши она даже не подумала о том, чтобы принять ванну или переодеться. Ее густые черные волосы растрепались, длинные пряди развевались у нее за спиной, как змеи. Она почесала нос тыльной стороной ладони, что вообще-то совсем не приличествовало принцессе. Она вспотела в сутолоке базара, а потом на знойных улицах Квартала Уличных Крыс, и пот высох на ее коже, то и дело напоминая о себе непривычным зудом, это было совершенно новое для нее чувство. Не то чтобы очень неприятное, но определенно незнакомое.

Решительно распахнув резные двери, она оказалась в огромной, полной воздуха и света комнате, которую ее отец называл своим кабинетом и где он проводил почти все время с тех пор, как скончалась его жена. Жасмин вздохнула, проходя мимо огромной модели Аграбы с встроенным часовым механизмом. Ее маленькие водяные часы действительно работали, заставляя крохотные солнца и луны подниматься и опускаться, отмечая дни и ночи. Закатив глаза, она окинула раздраженным взглядом яркие шелковые воздушные змеи, развешанные под потолком. Их доставили султану из далеких восточных стран, где были в обычае змеи в виде драконов.

Отца она застала занятым его самой новой, любимой игрушкой, которую ему привезли с далекого запада: это была головоломка из резных фигурок разных животных, которых надо было аккуратно сложить друг на друга по мере убывания в размерах. Венчать неустойчивую пирамиду должна была фигурка мыши.

В настоящий момент султан держал в руках желтую уточку и сосредоточенно хмурился, глядя на нее.

— Отец, — вежливо заговорила Жасмин, стараясь не напугать его своим неожиданным появлением. Чтобы умерить свое нетерпение, ей пришлось стиснуть зубы.

— О! Жасмин! — радостно просиял султан. Это был пожилой, упитанный коротышка с пышной бородой — такой же белой, как снег на далеких горных вершинах. Он был немолод даже тогда, когда только женился на матери Жасмин, но тогда в его бороде были лишь отдельные белые пряди — скорее, как белые облачка на темных горных пиках. Белый тюрбан правителя украшали гладкий округлый рубин и переливчатое голубое перо. Его одежды были расшиты золотой канителью, а кушак украшен бирюзой.

Он вдруг умолк, уставившись на дочь: ее бирюзового цвета шальвары были все в пыли, у щиколотки зияла прореха, блуза измялась, а кушак перекосился.

— Милая, у тебя все в порядке?

Жасмин сделала глубокий вдох и отбросила с лица растрепавшиеся волосы.

— Нет, отец, у меня не все в порядке. Прошлой ночью я сбежала из дворца…

— Жасмин! — с упреком воскликнул султан.

Она сделала еще один вдох и продолжила:

— А Джафар заставил своих стражников арестовать юношу, который спас меня на базаре от того, кто хотел отрубить мне руку.

Султан сморгнул.

— Джафар, — снова начала она, помедленнее, — заставил своих стражников… арестовать… юношу…

— Отрубить тебе руку? — В вопле султана соединились негодование оскорбленного монарха и отчаянный выкрик испуганного отца.

— Это было просто недоразумение, — небрежно бросила Жасмин, отмахнувшись своей все еще целой рукой, как будто речь шла о совершенных пустяках. «Довольно серьезное недоразумение, — прибавила она про себя, немного поразмыслив, — которое могло возникнуть только оттого, что кто-то не имел представления о том, как устроен мир за дворцовыми стенами. Деньги. Нищета. Цена яблока». — Главное, что он спас меня…

— Джафар спас?

— Да нет же, тот юноша, — сказала она, окончательно теряя терпение. — Юноша, имени которого я не знаю, остановил того торговца, который собирался отрубить мне руку, а потом повел меня показать мне Аграбу, и Джафар его арестовал…

— Ты вышла за пределы дворца одна, без сопровождения?

— Возможно, именно поэтому Джафар и приказал арестовать того юношу, — продолжала Жасмин сквозь зубы. — Хотя он не причинил мне никакого вреда. Наоборот, он помог мне, он заслуживает награды, а не тюрьмы, но я нигде не могу его найти и поэтому очень беспокоюсь.

Султан некоторое время недоуменно таращился на дочь, лишившись дара речи.

— Признаюсь, — заговорил он наконец, — я не слышал ни о каких арестах. Однако я немедля поговорю об этом с Джафаром, обещаю тебе.

— Спасибо, отец, — сказала Жасмин, склоняя голову.

— И раз уж мы заговорили о том, что тебе чуть не отрубили руку, — продолжал султан уже более грозно, — давай-ка выясним, как так получилось, что ты покинула дворец… без сопровождения… сбежала…

— Что ж, видимо, это не так уж важно, раз Джафар может проследить за каждым моим шагом, — с горечью ответила Жасмин.

— Да, и можешь не сомневаться, я непременно поблагодарю за это Джафара.

— Поблагодарите меня за что, Ваше Величество?

Жасмин гневно посмотрела на Джафара, который в этот самый миг вплывал в комнату, как всегда, спокойный и невозмутимый. Она сбилась с ног, разыскивая его все утро, а теперь вот он, пожалуйста, является, откуда ни возьмись, как будто его нарочно вызвали. Одетый, как всегда, с ног до головы в черное и красное, поверх платья — длинная мантия с острыми плечами, высокий белый воротник закрывает шею до самого подбородка, как будто сейчас зима в морозном краю, а не разгар лета в жаркой Аграбе посреди раскаленных пустынь. Мерно постукивает своим длинным посохом с навершием в виде головы кобры… На многих облик великого визиря наводил страх, Жасмин же видела в нем только глупое пристрастие к театральным эффектам.

Хорошо хоть его глупого попугая при нем не было.

Возможно, у кого-нибудь другого столь сильная привязанность к крикливой птице вызывала бы умиление… У Джафара же она была лишь еще одним проявлением его безумия. Яркая пернатая тварь частенько целыми днями просиживала у него на плече, время от времени лакомясь сухариками, которыми ее с удовольствием угощал султан, а потом облегчаясь прямо на черную мантию визиря. Из-за этого сзади она была вся в противных белесых потеках.

И ведь никто ни во дворце, ни в городе не решался даже словечка сказать по этому поводу.

Интересно, чем сейчас занят вредный попугай? Опять треплет какие-нибудь бесценные гобелены и мусорит повсюду?

— Что ты сделал с юношей? — сердито вопросила Жасмин, скрестив руки на груди.

— Э… что? — Кажется, Джафар искренне растерялся.

— С тем юношей, которого арестовали по твоему приказу!

— Ах, с тем… Полагаю, он уже мертв. Однако я пришел сюда по гораздо более важному поводу.

— Мертв?

Совершенно верно. Его увели в пустыню и казнили за то, что он поднял руку на принцессу крови. Ну, или что-то в этом роде, — бросил Джафар, нетерпеливо отмахиваясь.

— Кто дал тебе разрешение казнить арестованных? — задал вопрос султан.

Но Жасмин уже едва ли слушала.

Она была знакома с этим юношей всего несколько часов, но его лицо так легко всплывало в ее памяти, как будто она видела его наяву. Она помнила каждую черточку. Большие карие глаза и лучики-морщинки, которые собирались в их уголках, когда он улыбался. Маленький шрамик с левой стороны над верхней губой. Жест, которым он отбрасывал со лба волосы, когда смеялся.

А теперь его нет. Ничего не осталось. Только прах.

И все из-за нее.

— Помолчи, ты, бесполезный жалкий старик. Я пришел сюда не для того, чтобы рассуждать о судьбе какой-то Уличной Крысы, — сказал Джафар.

Отец Жасмин застыл на месте, не находя слов. Никто не смел так разговаривать с султаном. Даже Джафар. И даже Жасмин.

— Я пришел сказать тебе, что твое царствование, боюсь, подходит к концу.

— Последи за своим языком, Джафар, — с угрозой произнес султан. — Очевидно, что-то приключилось сегодня с твоей головой. Однако даже ты не можешь считать себя превыше обвинений в измене своему правителю. Что ты имел в виду под этими словами?

— Я имел в виду, — проговорил Джафар, подчеркнуто растягивая слова, — что твоему. Царствованию. Пришел. Конец. И теперь править Аграбой буду я.

— Немедленно объяснись! — вспылил султан. Его лицо побагровело от возмущения, а пухлые руки сжались в кулаки.

Жасмин постаралась сосредоточиться. Она все еще не оправилась от потрясения после новости о казни юноши, но похоже, что вокруг происходило нечто очень и очень странное.

— С великим удовольствием, — сказал Джафар. Сунув руку под мантию, он театральным жестом извлек из-под нее…

…Нечто, до крайности похожее на старую, помятую медную лампу.

— Это что, какой-то розыгрыш? — с любопытством поинтересовался султан. — Разве у меня сегодня день рождения?

Жасмин тоже поначалу растерялась.

Но тут, ощущая всей кожей жар ужасного озарения, девушка начала понимать, что это такое. Еще когда она была маленькой, няньки рассказывали ей сказки о волшебстве джиннов и об удивительных сокровищах, которые скрываются в тайниках пустыни. Она и сама читала об этих легендах в книгах, когда подросла. А письмена, вытравленные на основании лампы, были явно сделаны на каком-то древнем языке. Очень древнем…

Словно перенесшись в давно прочитанную книгу, Жасмин зачарованно смотрела, как Джафар сделал именно то, чего она от него ожидала: поддернул рукава и потер Рукой лампу.

Поначалу ничего не произошло.

Жасмин, затаившая дыхание, уже почти расслабилась и снова начала дышать.

И вдруг из носика лампы показалась тоненькая струйка голубого дыма.

Заинтригованный султан наклонился ближе.

— О нет… — прошептала Жасмин.

Внезапно дым вырвался из лампы, как рой пчел из горящего улья. Джафар опасливо отстранил ее от себя, султан и вовсе отскочил в сторону. Лампа затряслась. С нее посыпались искры, тусклая медь засверкала яркими разрядами, похожими на молнии. И вдруг она завопила.

Или завопило что-то другое.

То стремительное и синее, что выскочило из лампы, теперь металось по комнате, как взбесившаяся собака — если бы собаки умели летать.

Жасмин отвернулась, прикрыв лицо руками.

— ЙЙЙИИИИИИИИИООООООУУУУУУ!

Оглушительный вопль звучал уже почти по-человечески.

Полоса летучего синего дыма замедлилась, осела вниз, чуть раздалась и превратилась… в человека.

Точнее, в половину человека.

Половину очень большого человека с синей кожей, золотыми серьгами в ушах и золотыми рабскими браслетами на запястьях. Он был лыс, если не считать небольшого пучка волос на макушке, прихваченного золотым шнурком, и остроконечной бородки, оканчивающейся завитком. Его миндалевидные глаза странно мерцали.

А его нижняя половина представляла собой всего лишь струйку дыма.

— Десять тысяч лет! — вскричал он звучным, гулким басом. — Десять тысяч лет я был пленником этой лампы.

— Джинн, — обратился к нему Джафар с масляной улыбочкой. — Джинн, я…

— Ох, до чего же приятно наконец немного размяться — продолжал джинн уже более нормальным голосом, потягиваясь и широко ухмыляясь. Он крутанулся туда-сюда, вдыхая воздух полной грудью. — Вы хотя бы представляете себе, что такое провести десять тысяч лет без массажа? Или без ванны? Или без…

— Джинн, — решительно перебил его Джафар. — Я твой хозяин, и тебе надлежит слушаться меня.

— Что ж, похоже, я вижу перед собой человека, который хорошо знает, чего хочет, — откликнулся джинн, сдувая со лба свою скудную шевелюру и деловито подтягивая кушак. — Предоставьте это мне, хозяин!

Жасмин постаралась как можно незаметнее скользнуть к двери. При этом она ни на мгновение не отводила внимательного взгляда от джинна. Это было нетрудно: если отвлечься от мысли, что появление его и само существование было совершенно невероятным, в нем было нечто весьма притягательное. Хоть Жасмин и знала, что джинны считались чем-то вроде более или менее обычных людей — хотя, конечно, волшебных и очень древних, — лично она всегда представляла их себе очень суровыми, горделивыми и довольно устрашающими. А вовсе не обаятельными и слегка болтливыми весельчаками.

Она исподтишка подергала дверную ручку.

Ручка не повернулась.

Жасмин нахмурилась и слегка толкнула дверь. Заперто, причем снаружи. Должно быть, это тоже дело рук Джафара.

— Я твой хозяин, и ты обязан исполнить три моих Желания, правильно? — спросил визирь, смакуя каждое слово.

Джинн приподнялся над полом и вдруг оказался в темной мантии и тюрбане, какие носят ученые. Выставив перед собой руку, он принялся с нравоучительным апломбом перечислять, загибая пальцы:

— Совершенно верно. Разумеется, при этом существует ряд условий и оговорок, парочка квипрокво…

— Да, да, само собой, — перебил его Джафар. — Итак, джинн, мое первое желание: я хочу править этой страной и занять трон султана.

Жасмин застыла с раскрытым ртом. Султан оцепенел.

Джинн, заметив их реакцию, задумчиво присвистнул.

— Прости, приятель, — пробормотал он, обращаясь к султану. — Ничего личного, но, кажется, твое время вышло.

Ударила голубая вспышка, комнату заволокло тусклой дымкой. Жасмин видела, как небо за окном потемнело и заволоклось тучами, как перед сильной грозой. Воздух вокруг нее наполнился странной энергией, от которой волосы потрескивали и поднимались дыбом.

Белый тюрбан султана взмыл в воздух.

— Прекратите немедленно! Что за выходки? — вознегодовал султан, подпрыгивая и пытаясь дотянуться до уплывающего тюрбана. — Джафар, приказываю тебе немедленно остановить это безобразие!

Жасмин стиснула зубы. Похоже, ее отец так еще и не понял, что происходит. Он так привык чувствовать себя единственным правителем Аграбы, что не мог даже представить, что в один прекрасный день его положение может пошатнуться. Он действительно верил, что советник станет подчиняться его приказам.

Жасмин еще раз подергала дверную ручку, но без всякого успеха. Надо как-то выбираться отсюда. Джафар уже сделался единоличным правителем Аграбы — а ведь у него в запасе осталось еще два желания. И каждое следующее может оказаться еще хуже.

— Да, о султан, — с издевкой фыркнул Джафар. — Но теперь приказы отдаешь не ты. Их отдаю я.

Голубоватый дым окутал его и султана. На глазах у Жасмин царственные бело-золотые одежды соскользнули с ее отца, так что в считаные мгновения он остался в одном исподнем.

Зато Джафар довольно ухмылялся, увидев себя облаченным в лучшие парадные одежды верховного правителя.

— Кланяйтесь мне! — крикнул он султану и Жасмин, вперив в принцессу безумный взгляд.

Бежать было поздно. В этом не оставалось никаких сомнений.

Жасмин вдруг поймала себя на мысли: а что бы на ее месте сделал тот юноша с базара? Вот уж кто умел действовать, не раздумывая, и выживать в самых трудных обстоятельствах, полагаясь только на свой ум и находчивость. Если они с отцом подыграют обезумевшему визирю, удастся ли им выгадать время? Поверит ли Джафар их притворной покорности? Может быть, тогда ей удастся отвлечь его и стащить у него лампу…

— Я никогда не стану кланяться тебе, гнусный ты самозванец! — выкрикнул султан, вне себя от ярости.

Так, этот шанс уже можно исключить. Жасмин сникла, охваченная отчаянием.

Лицо Джафара побагровело от бешенства. В любых других обстоятельствах Жасмин бы только порадовалась такому зрелищу.

— Что ж, если не желаешь кланяться султану, значит, будешь валяться в ногах у чародея! Джинн!

Джинн, который до сих пор молча наблюдал за сценой, нервно подрагивая своим дымным основанием, как собака — хвостом, послушно встрепенулся.

— Я желаю стать самым могущественным чародеем в мире!

Признаться, Жасмин была лучшего мнения о великом визире. Да, она считала его безумным, непомерно тщеславным и омерзительным, но вот глупым — нет, никогда. Однако теперь дела грозили принять совсем скверный оборот.

Джинн вытаращил глаза. Все его природное добродушие вдруг куда-то улетучилось, как будто он осознал, какая ужасная ошибка вот-вот свершится. Он отвел глаза, словно испытывая неловкость от того, что собирался сделать, и направил на Джафара вытянутый палец.

Из кончика пальца заструился дымок, засверкали маленькие молнии. Зловещий красный огонь перебежал по его руке прямо в глаза Джафара. Теперь бывший визирь был облачен уже не в парадное платье султана — его одеяние сделалось таким черным, будто он был окутан не тканью, а самой тьмой. Его тюрбан приобрел странную угловатую форму, а посох в виде кобры зашевелился, как живой, и застыл в виде нового, угрожающе заостренного колдовского орудия с навершием из черного дерева.

— А теперь — униженное смирение и покорность, — объявил чародей, направляя посох на Жасмин и ее отца.

В следующее мгновение Жасмин обнаружила себя на коленях, простершейся у ног Джафара. Султан отказывался смириться с насильственным коленопреклонением и собственной унизительной наготой, но все его возмущение выразилось лишь в каком-то нелепом бульканье.

— И наконец, — продолжал Джафар как ни в чем не бывало, — мое последнее желание.

Жасмин почувствовала, что неведомое волшебство поднимает ее над землей. Как оказалось, ничего приятного в этом не было. Теперь она сидела на пятках, сложив руки в жесте смиренной покорности.

— Пусть принцесса Жасмин полюбит меня безответной любовью.

Все присутствующие в комнате потрясенно умолкли, включая джинна.

В груди у Жасмин что-то подозрительно заклокотало, словно ее могло вот-вот стошнить.

— Нет! — гневно выкрикнул ее отец.

Джафар презрительно фыркнул, продолжая ждать.

Жасмин тоже ждала, внимательно прислушиваясь к себе. Изменилось в ней что-нибудь? Не появилось ли в ней новое чувство к Джафару?

Тошнота немедленно вернулась.

Самодовольное выражение на лице Джафара постепенно сменилось замешательством.

Джинн деликатно кашлянул, привлекая его внимание.

— Как я уже говорил, Ваше Чародейское Всемогущество, прежде чем вы изволили перебить меня, — кстати, безграничная власть вовсе не оправдывает скверные манеры, о Непревзойденный, — существует несколько оговорок, а также пара квипрокво. Я насчет ваших трех желаний.

Сейчас он висел в воздухе, и его синий дымный хвост спокойно покачивался из стороны в сторону.

Джафар промолчал, но Жасмин заметила, как его губы скривились от злости.

— Итак, к сведению новичков, существует несколько основополагающих законов магии. Слушайте внимательно. Правило номер один: я никого не могу убивать. Правило номер два: я не могу никого заставить воспылать любовью к кому бы то ни было. — Он пристально поглядел на Джафара, а потом добродушно подмигнул Жасмин. — И, наконец, правило номер три, хотя оно, я полагаю, к вашему случаю не относится. Насколько я вижу, вы не из тех, кто вдруг может решить «О, я допустил ужасную ошибку, давайте вернем его из мертвых». Так вот — я не могу возвращать умерших.

Султан вздохнул с видимым облегчением и, встав рядом с дочерью, ободряюще пожал ей ладонь.

Это и впрямь было огромное облегчение. Теперь-то она понимала: не может быть худшей доли, чем превратиться в рабыню собственной любви к этому исчадию ада в человеческом облике.

Но пока ей было рано чувствовать себя в безопасности. Джафар был не из тех, кто легко мирится с разочарованиями.

Бывший визирь поиграл желваками на скулах, с явным трудом беря себя в руки.

— Что толку в джинне, который ничего не желает делать из-за сплошных ограничений? — буркнул он.

— Эй, позвольте… — оскорбленно вскинулся джинн.

— Ладно же. Сейчас я покажу тебе, что такое настоящее могущество! Джинн, держи их!

Отбросив мантию, Джафар решительно зашагал прочь из кабинета. А Жасмин вдруг обнаружила, что ее запястья скованны золотыми кандалами — такими же, как у ее отца. Джинн скользнул им за спину, и она почувствовала, что какая-то неведомая сила тянет их вперед, вынуждая шагать следом за Джафаром.

Джинн наклонился к ним сзади и шепнул:

— Простите, ребята. Похоже, вы славная пара.

— Султан — мой отец, — огрызнулась Жасмин.

— Ой. Простите. Ошибочка вышла. Просто, знаете, это не такая уж редкость — пожилые цари, молоденькие девушки. Старость тянется к юности и все такое. Но я тут ни при чем, честно.

— Что ж, по крайней мере, теперь никто не сможет выдать меня замуж против моей воли. Даже Джафар, — мрачно бросила Жасмин.

— Ага, но, может быть, не стоит подавать господину Мстительнейшему подобные идеи, а? — лукаво предложил джинн. — Понимаете ли, есть весьма существенная разница — и с точки зрения закона, и с точки зрения магии, — между заставить полюбить и заставить выйти замуж.

Тут он был совершенно прав, и Жасмин поспешно умолкла.

Джафар не останавливался до самого парадного балкона, выходившего на главную площадь перед дворцом. Пока эта причудливая процессия шагала через дворцовые залы, их обстановка где неуловимо, а где самым явным образом менялся в соответствии со вкусами чародея. Цветы исчезали или увядали прямо на глазах, изящная роспись на стенах превращалась в остроугольные черные фигуры. Даже мраморные плиты, по которым они шли, становились черными и блестящими, как полированный оникс.

Джафар отдернул занавес парадного балкона и вышел к балюстраде. Потом повелительно кивнул, и джинн выпихнул на балкон рядом с ним пленников — Жасмин и султана. Странный это был квартет: полуодетый султан, синий джинн, Жасмин в блестящих оковах и раздувшийся от самодовольства Джафар.

Зеваки сбегались на площадь перед дворцом со всех концов города, как муравьи на упавший на землю ломтик сладкой дыни. Как Джафару удалось созвать их? Небо клубилось тучами, обещавшими скорую грозу, среди свинцово-серых завитков уже полыхали первые молнии. Едва ли в такую погоду люди охотно выходили на улицу…

Джафар улыбнулся, блеснув золотым зубом, который сегодня сверкал особенно ярко. Потом он воздел свой посох, терпеливо ожидая, пока внизу молчаливой толпой соберется вся Аграба.

— Слушайте меня, жители Аграбы, — заговорил он. Он вовсе не кричал, но его голос отражался от каждого дома в городе гулким эхом. — Настал тот час, когда вашим страданиям под гнетом старого султана пришел конец.

Не удержавшись, Жасмин бросила на отца испытующий взгляд. Ей хотелось увидеть, как он воспримет подобное обвинение. Но тот, похоже, лишь слегка удивился. Подумать только… ведь всего два дня назад она и сама отреагировала бы точно так же. Однако с тех пор она успела своими глазами увидеть голодных детей, одетых в лохмотья. Она видела, как воры сбиваются в шайки, потому что у них не было иного способа добыть себе пропитание. И она провела день с юношей, единственной пищей которого было то, что он мог украсть.

— Благодаря поддержке дворцовой стражи, невероятно могущественного джинна и принцессы Жасмин… я, Джафар, провозглашаю себя новым султаном Аграбы!

Если он ожидал услышать крики ликования, когда так величественно воздевал руки, то его ждало разочарование. Глаза Джафара нервно забегали, однако он не стал предаваться панике, а продолжал свою речь.

— Я стану истинно народным султаном, внимающим всем вашим нуждам и чаяниям.

По толпе внизу пробежал ропот.

— Это мы уже слышали, — крикнул какой-то человек, сложив ладони рупором вокруг рта, чтобы его было лучше слышно.

— Верно! — подхватили голоса в толпе. — Помните свадьбу правителя? Тогда новая султанша тоже обещала нам многие годы богатства и процветания!

У Жасмин перехватило дыхание. Неужели ее мать действительно так говорила?

— Вы, кажется, сомневаетесь в моих словах? — раздумчиво произнес Джафар.

Жасмин очень не понравилось, как это прозвучало. Внезапное обретение абсолютного магического могущества отнюдь не сделало придворного чародея более уравновешенным и не умерило его жестокости. Он снова воздел руки, потрясая своим коброголовым посохом.

Жасмин и ее отец невольно попятились.

— Что же, пусть моим первым деянием в качестве султана будет доказательство моей доброй воли!

Он снова бросил повелительный взгляд на джинна. Тот, все еще несколько ошарашенный поворотом событий, рассеянно щелкнул пальцами.

Тучи озарились молниями и прорвались дождем.

Золотым дождем.

Мелкие золотые монетки сплошным ливнем сыпались с неба, со звоном отскакивая от крыш и прыгая по булыжникам мостовых.

Толпа ахнула. Люди с восторженными воплями ринулись хватать монеты, ловя их в воздухе или подбирая с земли. Жасмин с отвращением отвела глаза, не желая видеть этого торжества алчности.

Когда страсти немного улеглись, а карманы потяжелели, люди наконец начали прославлять нового правителя.

— Да здравствует Джафар! Слава Джафару!

Джафар удовлетворенно улыбнулся. Наконец-то он получил то, к чему так стремился.

Выждав немного, он повернулся к своим пленникам, стоявшим позади, и положил ладонь на грудь султану.

— Теперь видишь? — спросил он с издевкой. — Вот что такое настоящее могущество. И настоящая власть.

А потом он столкнул султана с балкона.

Коленопреклонение как знак почтения

Глубоко-глубоко под песками пустыни Аладдин копал.

Оттаскивал камни. Отгребал в сторону сыпучие кучи щебня и песка и снова копал.

Он занимался этим уже два дня без передышки.

Пожалуй, любой другой на его месте уже давно бы сдался.

Его язык так распух от невыносимой жажды, что он уже почти не мог глотать. Аладдин так ослаб от голода, что даже сидел с большим трудом, поэтому теперь копал в основном лежа. Он устал и почти не чувствовал разницы между сном и бодрствованием.

Вокруг него царил абсолютный мрак, который лишь изредка нарушали багровые отсветы бурлящей внизу лавы. Время потеряло всякий смысл. Аладдин почти не смыкал глаз из страха, что если он вдруг уснет, то уже не проснется.

Но он все еще не терял надежды. Неизбывная вера в то, что все непременно будет хорошо, которая поддерживала его мать в борьбе за выживание до самой ее смерти, не оставляла и юношу.

Он ведь не так уж глубоко под песком, правильно? И тот гигантский каменный тигр — он ведь устроен одинаково, спит он или двигается, верно? Значит, Аладдин по-прежнему находится где-то в его «горле», то есть неподалеку от «пасти», ведущей на поверхность. К тому же сейчас этот великанский кот поврежден и разрушен, а значит, в его каменной шкуре вполне могут оказаться прорехи…

Так?

Кроме нескончаемого оптимизма, у Аладдина были еще две замечательные вещи, которых не было у других людей.

Во-первых — маленькая обезьянка.

Сказать по правде, помощи от Абу было немного, зато он поддерживал в Аладдине здравый рассудок и волю, чтобы продолжать пробиваться к спасению.

А во-вторых, у него был волшебный ковер, который как раз приносил немало пользы. Он неутомимо оттаскивал на себе отброшенные Аладдином кучи щебня, а иногда даже прикладывал усилия своих кисточек, чтобы расшатать особо неуступчивый камень. Отдыхая, Аладдин сворачивался на нем калачиком и готов был поклясться, что ковер тихонько укачивает его, словно баюкая.

Кроме того, у него было чем занять свои мысли, пока он работал. Иногда его разум обращался к тому безумному старикашке, который пытался его убить. В этих размышлениях Аладдином двигало вовсе не стремление к мести: ему случалось видеть, как это разрушительное чувство коверкало жизни многих обитателей Квартала Пличных Крыс. Он просто никак не мог понять, почему тот старик, заполучив наконец свою дурацкую безделушку, непременно хотел уничтожить Аладдина. Ведь он получил то, что хотел, и Аладдина совершенно не интересовало, что он будет делать дальше со своей глупой лампой. Он вовсе не собирался ее отнимать. Значит, дело здесь в чем-то другом… и он непременно разрешит эту загадку, когда выберется наконец из пещеры.

Но чаще всего Аладдин думал о принцессе Жасмин. Если бы не их случайная встреча, султанские стражники не схватили бы и не бросили его в темницу, он никогда не связался бы с сумасшедшим злобным стариком и сейчас не срывал бы кожу с рук, пытаясь выкопаться на поверхность из темной удушливой ямины где-то посреди пустыни.

И все же, даже если бы у него была такая возможность, он не стал бы ничего менять.

Аладдин вспоминал ее глаза, когда она смотрела на него. И ее взгляд, когда она увидела тех нищих ребятишек. Он стал свидетелем того мига, когда принцесса вдруг начала понимать мир, в котором он жил. Аладдин снова и снова вызывал в своей памяти ее изящные точные движения, когда она орудовала своим серебряным кинжальчиком, и непередаваемую грацию, с которой летела к нему, сжимая в руках шест, прекрасная и бесстрашная, как ангел небесного воинства.

При мыслях об этом он забывал о том, как саднят его ободранные в кровь пальцы, как горит его пересохшее, словно забитое песком горло.

К концу второго дня — а может, к середине третьего, он не мог сказать точно — у Аладдина начались галлюцинации.

Ему мерещилось, что рядом с ним копошится маленькая обезьянка в крохотной курточке, а еще что ему помогает живой волшебный ковер, время от времени обмахивая его от пыли своими кисточками, как заботливая мамаша.

Аладдин решил, что ему следует смотреть только вперед и продолжать копать, не позволяя всяким видениям отвлекать его от дела.

* * *

Прошло еще сколько-то времени, и у него возникла новая галлюцинация: теперь ему привиделся свет. Чистый, желтый свет, проникающий в темноту неведомо откуда.

Спустя несколько минут, отпихнув в сторону несколько камней и процарапав слой песка, он обнаружил, что это вовсе не видение: его глазам и впрямь предстало крохотное, не шире муравьиного хода, отверстие, пропускающее солнечный свет, который темная пещера всасывала с голодной жадностью.

— Я вижу солнце! — возбужденно прохрипел Аладдин обезьянке и ковру, забыв на мгновение, что его друзья — не что иное, как морок. — Я его вижу!

Он принялся копать еще быстрее, отгребая в стороны камни, но при этом не давая себе слишком увлечься, чтобы не вызвать обвала. И если при этом ему мерещилось, что обезьянка и ковер энергично помогают ему, — что ж, тем лучше.

Содрав еще пару ногтей, Аладдин наконец сумел расширить отверстие настолько, чтобы в него пролезла его голова и плечи. Когда остальные камни отказались поддаваться его усилиям, он хрипло застонал от разочарования. Ну уж нет… он не собирается застревать в этой проклятой пещере, дожидаясь смерти. Такого не случится.

Собрав остатки сил, он еще поднапрягся и наконец выбрался на солнечный свет.

Потом он полежал немного, щурясь и смаргивая, давая глазам постепенно привыкнуть к слепящему, белесо-голубому небу.

А потом он засмеялся, как безумный, лежа посреди пустыни. Ощущая на лице тепло солнечных лучей, он чувствовал, что жив. Это было настоящее, родное солнце, а не обжигающий жар подземной лавы. И если уж ему все-таки суждено умереть, он умрет не во мраке, а глядя в небеса.

Но умирать он не собирался…

Рядом с ним на горячем песке распластались Абу и волшебный ковер.

Теперь Аладдин недоумевал — как он мог сомневаться в их реальности?

— Ребята! — радостно вскричал он, дотянувшись до них руками. — Вы настоящие! Мы все настоящие! И мы живы! Теперь вставайте — нам пора домой!

Ковер распростерся рядом, и Аладдин кое-как закатился на него, с трудом борясь с головокружением.

— В Аграбу. Отнеси меня в Аграбу.

Ковер тут же взмыл в воздух и направился на восток.

Несмотря на изнеможение, Аладдин старательно держал глаза открытыми, а потому увидел, как Аграба возникла на горизонте. Это была именно она — ее стены выглядели слишком уж обветшалыми и запыленными, чтобы их можно было принять за мираж.

Летя по воздуху, они преодолели расстояние до города куда быстрее, чем раньше они проделали это со стариком — один пешком, другой верхом. Мягкий ветерок обдувал лицо Аладдина, золотистые барханы проплывали внизу, как волны на воде. Если бы он чувствовал себя чуть получше, то наверняка получил бы огромное удовольствие от этого путешествия. Он готов был поспорить, что, будь у него чуть больше сил, чтобы править, он непременно заставил бы ковер лететь быстрее и нырять поглубже. Это было похоже на полет верхом на орле…

Ковер сам собой остановился возле верблюжьего водопоя у входа в город. Затормозил он при этом чуть резче, чем следовало, отчего Аладдин с шумом плюхнулся прямиком в один из желобов, не сдержав при этом пары весьма цветистых выражений.

— Пытаешься что-то сказать мне, Коврик? — с ухмылкой поинтересовался Аладдин, наслаждаясь ощущением того, как драгоценная вода стекает ему за шиворот. Абу уже вовсю лакал воду прямо из желоба рядом с ним, но Аладдин встал, подошел к колодцу, зачерпнул полное ведро и, не обращая внимания на лежавший поблизости черпак, принялся жадно пить прямо через край, чувствуя, как сладкая, живительная влага струится ему в горло.

Напившись вдоволь и утерев лицо тыльной стороной ладони, он вдруг обратил внимание, что они по-прежнему одни. Он подозрительно огляделся. Вокруг не было ни единой живой души: ни один караван не приближался к водопою по длинной пыльной дороге, вившейся через пустыню. Никакие погонщики не суетились у колодцев, наполняя водой верблюжьи бурдюки и снаряжая их к новому походу. Никто не расхваливал свой товар у прилавков со сладостями и лепешками, желая накормить проголодавшихся путешественников. Зазывалы не кидались к вновь прибывшим, чтобы затащить их непременно в свою харчевню или уговорить поставить шатры именно на их участке. Вокруг не сновали мальчишки, предлагая за мелкую монету понести поклажу или показать городские достопримечательности.

— Хм, — задумчиво проговорил Аладдин. — Ладно… давайте раздобудем чего-нибудь поесть. Только постарайтесь не привлекать внимания, ясно?

Он покрутил в воздухе пальцем, и ковер понятливо свернулся в рулон. Подлетев к Аладдину, он удобно устроился на его левом плече, Лбу тут же взгромоздился на правое, и они двинулись дальше по пустынной дороге, стараясь выглядеть как можно зауряднее.

Даже углубившись в город, они видели все такие же пустые, безмолвные улицы. Тишину нарушал разве что пустынный ветер, уныло шелестевший среди брошенных стойл, домов и площадей. Лишь откуда-то издалека доносился неясный приглушенный шум, природу которого он никак не мог угадать. Как будто далекий рокот или гудение приближающегося урагана. Кроме этого, вокруг не раздавалось ни звука.

Аграбу едва ли можно было назвать тихим городом. Здесь всегда кто-нибудь шумел: то торговец, нахваливающий свой товар, то старьевщик, скупающий по дворам тряпье и прочий хлам, то матери, покрикивающие на детей, то мужчины, орущие друг на друга. Редко кто из них при этом всерьез негодовал или злился: просто так уж принято было общаться в этих местах.

Аладдин растерянно почесал в затылке. По его опыту, внешне беспричинные неприятные явления и ощущения обычно означали, что надвигается что-то плохое. Например, как в тот день, много лет назад, когда из города внезапно улетели все воробьи и голуби. Зрелище, конечно, было великолепное… но сразу после этого случилось землетрясение.

Он подавил в себе желание посвистеть — просто для того, чтобы нарушить тишину хоть какими-то звуками.

Аладдин подскочил от испуга, когда с гребня стены на него вдруг мяукнула бродячая кошка.

* * *

Признаки человеческого присутствия обнаружились лишь тогда, когда они уже почти добрели до самого центра города. На улицах им стали попадаться люди — судя по всему, отставшие от основной массы, — которые все, как один, мчались бегом в сторону главной площади. Туда, где высился дворец султана.

— Эй, приятель, — обратился Аладдин к одному из прохожих, ухватив его за плечо, — пожалуй, чуть крепче, чем полагалось бы для дружеского жеста. — Где пожар-то?

В черных глазах мужчины мелькнуло замешательство.

— Ты что, не слышал? Сейчас начнется великий парад в честь нового султана! Отпусти меня, я не хочу ничего пропустить.

— Новый султан? — опешил Аладдин. — А куда подевался старый?

— Старого больше нет! Да здравствует Джафар! — громко выкрикнул мужчина, воздев руку в странном жесте, чем-то похожем на воинский салют. После чего он торопливо вывернулся из ослабшей хватки Аладдина и припустил дальше по улице, ведущей в сторону дворца.

— Больше нет? — озадаченно повторил Аладдин. Всего неделю назад его, пожалуй, не сильно тревожило бы, что может случиться с султаном. Пожалуй, он бы даже порадовался немного смене правителя. Ведь если трон займет кто-то другой, хуже-то уже все равно не будет.

Но тогда он еще не был знаком с принцессой Жасмин.

Возможно, старый султан был неумным и бездарным правителем, но он все же был ее отцом. И другой родни у нее не было.

И еще в его сознании промелькнул невольный, но весьма существенный вопрос: что сталось с Жасмин, когда она перестала быть дочерью султана?

Аладдин бросился бежать в туже сторону, что и исчезнувший прохожий. Возможно, он сумеет найти ответы на интересующие его вопросы там, на параде… Или, по крайней мере, сможет расспросить других людей.

Тревога за Жасмин и любопытство ничуть не помешали ему обшарить по пути парочку опрометчиво брошенных прилавков и разжиться вертелом с еще не остывшим шашлыком, свежей лепешкой и пригоршней абрикосов. Он ничего не ел уже целых три дня, так что голова у него кружилась не только от фантастического полета на волшебном ковре.

Как выяснилось, отдаленный шум, который казался ему гулом ветра, на деле оказался гомоном огромной толпы. А это что еще… неужели музыка? В отдалении кто-то пел — кажется, целый хор.

Осторожно прокравшись вдоль стены дома, он высунулся из-за угла, чтобы выяснить, что происходит. Как оказалось, он мог совершенно не беспокоиться, что его кто-то заметит… потому что все смотрели в другую сторону.

По той самой широкой улице, которая вела от убежища Аладдина к дворцовой площади, двигалось самое невероятное шествие в истории Аграбы.

Оглушающе громкая музыка каким-то образом неслась со всех сторон сразу. Рокотали барабаны, трубили трубы, люди в ярких одеяниях распевали обычные славословия в честь султана, перечисляя его выдающиеся достоинства и поистине невероятные подвиги.

Но… странность была в том, что некоторые люди в толпе тут же подхватывали песню, как будто заранее знали ее слова.

Следом за певцами шествие продолжила добрая дюжина огнеглотателей и акробатов. Они прыгали, кувыркались и вертелись колесом с застывшими улыбками на лицах и темным пламенем в глазах. Толпа восторженно охала и ахала, глядя, как ловко они заглатывают полыхающие мечи и выдыхают клубы дыма.

Но… Аладдину и раньше доводилось видеть выступления огнеглотателей на базарной площади, так что многие их трюки были ему хорошо знакомы. А эти же выглядели так, будто они и в самом деле… изрыгали огонь.

Позади них вышагивала сотня мужчин, похожих в своих сверкающих церемониальных черных доспехах на глянцевитых жуков. Они двигались безупречным, невероятно слаженным маршем и вместо мечей потрясали серебряными трещотками-систрумами, отчего казалось, будто все небесное воинство внезапно сошло на землю.

Хотя, может, вовсе и не небесное. Их глаза тоже полыхали огнем.

За ними следом двигались ряды жонглеров мечами. Их серебряные ятаганы казались такими острыми, что могли рассечь само небо, и несмотря на поразительную сноровку жонглеров, Аладдин все же невольно вздрогнул от отвращения.

Процессию продолжали несколько дюжин весьма скудно одетых танцовщиц — прекрасных, грациозных и соблазнительных. Все они выглядели на удивление похожими друг на друга — но не как сестры и не как насельницы одного гарема. Дело было скорее в их движениях и манере держаться: застывшие улыбки на их лицах были совершенно одинаковыми. Улыбались только губы красавиц, а глаза оставались холодными.

Танцовщицы вызвали у Аладдина такое же неприятное ощущение, как до того жонглеры ятаганами и огнеглотатели.

За ними по пятам катилось на колесах то, что Аладдин опытным взглядом оценил, как совершенную золотую копию султанского дворца. Судя по тому, как напрягались тянувшие ее кони, возможно, она даже была сделана из чистого золота. Крохотные заводные фигурки, включая миниатюрную Жасмин, махали зрителям с тонко выделанных балконов.

Следом двигался целый зверинец, состоящий из одних только животных-альбиносов. Это зрелище было еще более странным, поскольку большинство животных были не из тех, кого можно обучить двигаться строевым шагом. Взять хоть тех же крокодилов. Или павлинов, безукоризненно шагавших в ногу. Конечно, рядом с ними держалось несколько погонщиков с бичами и поводками наготове, но в целом порядок среди животных царил поистине изумительный.

За этим зверинцем вышагивали слоны — не чета обычным слонам. Это были поистине огромные создания, куда более крупные, чем те животные, которые обитали в западных джунглях по ту сторону моря. Их бивни длиной с тело взрослого человека хищно загибались вниз, причем у некоторых было по целых четыре бивня. Зато глазки у них были крохотные, гораздо меньше, чем у обычных слонов. И они были покрыты густой шерстью.

На спине самого огромного из них покоился богато украшенный самоцветами паланкин. А в этом паланкине восседал не кто иной, как Джафар — ближайший советник султана. А заодно, по слухам, один из самых опасных людей Аграбы.

По словам Расула, это был тот самый человек, по чьему приказу Аладдина схватили, а потом бросили в подземную темницу.

Джафар улыбался, и улыбка на его лице выглядела так же неестественно, как на лицах танцовщиц перед этим. Левой рукой он приветственно помахивал славящей его толпе. Стоило ему взмахнуть повыше, как неведомо откуда с неба на площадь проливался дождь из золотых монет и хлеба.

Народ тут же приходил в неистовство, взрослые вперемешку с детьми кидались подбирать просыпавшиеся на них щедроты.

Аладдин нахмурился. Хоть про Джафара и поговаривали, что он знается с черной магией, до сих пор он никогда не являл такого могущества.

Должно быть, объяснение всему происходящему заключалось в весьма необычном создании, которое с понурым видом плыло по воздуху за спиной Джафара, прямо над его чудовищным слоном. Внешне он был похож на человека, только его кожа была синего цвета, а нижняя часть его тела представляла собой струйку дыма.

Джинн.

Выходит, Джафар раздобыл себе джинна. Признаться, Аладдин до сих пор считал, что все это лишь старые сказки. В детстве, когда мать укладывала его спать, она любила рассказывать ему про джиннов, ифритов, маридов и других волшебных существ, которые вроде бы умерли еще тысячи лет назад.

Этот же выглядел так, словно он и сам был бы рад смерти. Его широкие синие плечи уныло ссутулились, на лице застыло выражение муки. Каждый раз, когда Джафар делал взмах рукой, джинн печально тыкал в небо пальцем, вновь и вновь вызывая дождь из монет и хлеба к вящему ликованию толпы.

Аладдин вытянул шею, пытаясь разглядеть, чем занята правая рука Джафара, если он машет только левой рукой.

Ему пришлось взобраться на ковер и чуть-чуть подняться, чтобы увидеть хоть что-то поверх людских голов. Ага.

Правой рукой Джафар крепко сжимал старую медную лампу, прижимая ее к себе, как величайшее из сокровищ. Не то как младенца, не то как горсть алмазов.

Старую медную лампу?

Внезапно отдельные события прошедших дней стали складываться в единую картинку — причем довольно быстро для еще не оправившегося от потрясения Аладдина.

Джафар и был тем самым злобным стариком. Сказать по правде, теперь, когда Аладдин увидел бывшего визиря воочию, сходство оказалось несомненным. Все, что могло понадобиться Джафару, чтобы его обман удался, — это накладная борода, другая одежда и поразительно удачная актерская игра. Выходит, Джафар нарочно бросил Аладдина в темницу под ложным предлогом, чтобы заставить его добыть лампу… лампу, в которой был заточен джинн, точь-в-точь как в старинных легендах. А джинны, как известно, способны исполнять любые желания своих хозяев.

Одно из этих желаний Джафара, очевидно, как раз и заключалось в том, чтобы стать султаном, завладеть Аграбой, получить неограниченную власть над ее жителями и устроить этот необычайно странный парад.

Насмотревшись, Аладдин позволил ковру опустить его обратно в тень.

Но оставались еще вопросы. Куда Джафар дел старого султана? И что стало с Жасмин? Может быть, он держит их в заточении? Или ей удалось сбежать? А может, она… нет, об этой третьей возможности он не станет даже думать. Просто не станет, и все тут.

Ему нужно было отдохнуть и собраться с силами. Хотя, наверное, возвращаться в свое убежище не стоило. Скорее всего, Джафар уверен, что Аладдин погиб в пустыне, но… но Аладдину очень не нравилось, что чародей каким-то образом выяснил, где находились они с Жасмин в день его ареста. Как будто он следил за ними издалека… С помощью магии, например. Значит, сейчас Аладдину лучше всего затеряться в толпе и снова стать незаметной Уличной Крысой.

Уличной Крысой.

Хм…

Словно угадав задумчивое состояние Аладдина, волшебный ковер медленно плыл по пустынной улице. Более нетерпеливый Абу вопросительно застрекотал.

— Кажется, мне пора навестить кое-кого из старых друзей, — решился наконец Аладдин. — Ковер, мы направляемся в логово Уличных Крыс! Если, конечно, они первым делом меня не укокошат, — ворчливо добавил он.

Планы Джафара и судьба джинна

Люди устало разбрелись по выбеленному зноем городу после самого грандиозного празднества, какое когда-либо видела Аграба.

А одинокая Жасмин в это время лежала на кровати в своей спальне и изо всех сил старалась не плакать.

То есть, конечно, она была не совсем одна: Раджа, как всегда, растянулся рядом. Она нежно поглаживала его густой мех, зарывшись в него лицом. Это успокаивало ее лучше всего другого.

Ведь она совсем, совсем недавно достигла хоть какого-то взаимопонимания с отцом… который был не просто ее отцом, но к тому же правителем. И она только начала понимать, как она могла одновременно и любить его, и осуждать, и принимать таким, какой он есть.

А теперь его не стало. Он умер.

В ушах девушки все еще звучал смех отца, перед глазами стояло его лицо. Если крепко зажмуриться, уткнуться лицом в пушистый бок Раджи и как следует постараться, то можно представить себе, что все случившееся — не более чем страшный сон. И отец по-прежнему где-то здесь, рядом, забавляется со своими игрушками и скоро зайдет ее повидать.

Эти мысли были настолько реальны, что иногда она даже с надеждой вскидывала голову, ожидая услышать его шаги.

Но он не шел к ней. Его больше не было. И никогда не будет.

Кто-то постучал в дверь.

Раджа глухо рыкнул.

Жасмин не успела ни сесть, ни крикнуть «Убирайся», ни хоть как-то еще подготовиться, когда Джафар уже проскользнул в комнату. Несчастный джинн плелся за ним следом, как пес на поводке. Он только и смог, что приветствовать ее жалкой улыбкой.

Раджа оскалился, не сводя глаз с Джафара.

Джинн торопливо щелкнул пальцами, мгновенно сотворив из воздуха мышку. Мышка забегала по полу, источая подозрительно сильный запах кошачьей мяты. Раджа тут же отвлекся и принялся игриво охотиться за ней, пытаясь сцапать ее своими широкими лапами. Жасмин бросила на джинна короткий благодарный взгляд: они оба прекрасно понимали, что Джафар тут же обратит ее любимого питомца в прах, если тот попытается напасть на него.

— Приветствую тебя, дорогая, — сказал Джафар своим особенно противным маслянисто-сладким голосом, который он сам, по-видимому, считал приветливым. — Что-то ты сегодня немного бледная. Хорошо ли тебе спалось?

— Ты убил моего отца, — отозвалась Жасмин без всякого выражения.

— О, ты из-за этого так переживаешь? Забудь, — отмахнулся он. А затем добавил, задумчиво растягивая слова: — Я мог бы заставить тебя забыть, если ты хочешь…

— Нет! — выкрикнула Жасмин.

— Что ж, ладно, — усмехнулся Джафар. Потом как ни в чем не бывало подошел к ее кровати и уселся рядом. У Жасмин перехватило дыхание. Да как он смеет вот так вторгаться в ее личные покои и хозяйничать здесь! Теперь ей придется выстирать все простыни и покрывала… А потом сжечь их. — Я просто зашел, чтобы снова сказать тебе, как я рад взять тебя в жены… и закрепить тем самым мое право на трон.

— Трон и так уже твой, — равнодушно пожала плечами Жасмин. — На что тебе я? Отпусти меня. Или убей. Или сделай что хочешь. Тебе нет нужды жениться на мне. Ты уже взял силой все, что хотел.

— Согласен, при обычных обстоятельствах этого было бы достаточно, — сказал Джафар с усталым вздохом, похлопывая ее по колену. От его прикосновения по коже Жасмин побежали мурашки отвращения. — Но власть даже самого могущественного чародея в мире может натолкнуться на определенные ограничения, когда речь заходит о традициях… или истории… или религии… или общественном мнении. Женитьба на принцессе — самый легкий способ преодолеть их. Тебя ведь и так должны были выдать замуж за какого-нибудь принца, который и унаследовал бы трон султана. Ну а теперь вместо принца буду я.

— Я никогда не…

— О, тут ты ошибаешься, — проворчал Джафар. — Твой отец избаловал тебя, но в конце концов ему все равно пришлось бы подчиниться традиции. И закону. Он просто был трус. А тебя в итоге все равно отдали бы, как ценную невольницу любому принцу, который показался бы тебе наименее отвратительным из всех. Уж поверь мне, девочка, я знаю, каково это, когда тебя считают просто имуществом, которое можно купить, подарить или просто выбросить. На твое несчастье, ты — принцесса крови, а я — султан, и мне необходимо соединиться с тобой узами брака, чтобы закрепить свое право на трон. А все твои возражения не имеют никакого значения.

— Если бы я была «самым могущественным чародеем в мире», я бы как-нибудь и сама справилась, — огрызнулась Жасмин.

Джафар рассмеялся. Как ни странно, ничего особо зловещего в этом смехе не было.

— Не уверен, что у тебя есть задатки, чтобы следовать этим путем. Так что бояться мне нечего. Но не огорчайся, принцесса Жасмин. Со временем ты обязательно меня полюбишь.

— Я. Никогда. Тебя. Не полюблю, — бросила Жасмин, скрипнув зубами. — Или твои последние эксперименты с черной магией так и не убедили тебя в этом?

Ее глаза все еще болели после «гипнотических опытов», которые Джафар отрабатывал на ней с упорством одержимого подростка — только что «подросток» руководствовался при этом книгой в переплете из человеческой кожи.

Ее насмешка ни капли его не задела.

— Что же, — сказал он, — пусть джинн и не способен заставить тебя полюбить меня — что с него взять, с этого слабака? — и мои усилия до сих пор не достигли успеха, но ведь есть… и другие способы. — Его взгляд стал отсутствующим. — Скоро я наберу достаточную силу чтобы преодолеть эти жалкие законы магии, которыми скован этот джинн… и я сам. И тогда я подниму мертвых из могил, чтобы они исполняли мои приказы. Я убью всех, кто встанет на моем пути, одним лишь щелчком пальцев. И я заставлю не только тебя, но и весь народ Аграбы полюбить меня!

Вперив взгляд куда-то в пустоту, не видя никого и ничего вокруг себя, он уже орал, как безумный. Рука, свободная от посоха с навершием в виде головы кобры, сжалась в кулак.

Жасмин наблюдала за его преображением с ужасом. Джинн — с унылым смирением.

Даже Раджа отвлекся от своей игрушки, чтобы поинтересоваться, отчего этот человек ведет себя так странно. При взгляде на чародея в глубине его горла зародился утробный рык.

Джафар искоса глянул на тигра и как будто опомнился. Одержимость оставила его, плечи опустились, кулак расслабился, на лице снова появилось привычное злобнонадменное выражение.

А потом он взял и щелкнул пальцами.

Раджу подбросило и швырнуло через всю комнату, как будто какой-то великан вдруг отвесил ему пинка. Врезавшись головой в дальнюю стену, тигр упал на пол и остался лежать неподвижным мешком полосатого меха.

— Раджа! — вскрикнула Жасмин, бросаясь к нему.

Раджа с трудом приподнял тяжелую голову и жалобно мяукнул от боли, унижения и замешательства. Жасмин обхватила его руками за шею.

— Пусть я пока не могу вызывать любовь, зато страх и уважение — сколько угодно, — раздраженно бросил Джафар. — Сила тигра — ничто по сравнению с магией, которой я владею. И тебе лучше не забывать об этом.

Жасмин что-то шепнула Радже на ухо, поглаживая его шею. Левая бровь тигра была глубоко рассечена и сочилась кровью, за ухом набухала громадная шишка. Когда после нескольких неудачных попыток он наконец поднялся, его шатало из стороны в сторону.

Джинн сочувственно покачал головой.

— Ты чудовище, Джафар, — прошипела Жасмин.

— Ты даже не представляешь, принцесса, до какой степени, — прошипел в ответ тот.

После чего он растянул тонкие губы в холодной улыбке, никак не отразившейся в его взгляде, и, широко всплеснув руками, повернулся к джинну.

— Впрочем, первоначально я направлялся сюда с гораздо более приятной целью. Джинн, я желаю, чтобы ты сотворил для моей стыдливой невесты самое великолепное свадебное платье, какого еще не видел свет! Я хочу, чтобы в тот день, когда мы соединим наши судьбы, весь мир взирал на нас с восторгом и изумлением.

— Я думал, это будет скромная, приватная церемония, — сухо заметил джинн.

Джафар пропустил его слова мимо ушей.

— Что ж… оставляю вас вдвоем. Знаете, плохая примета видеть невесту в свадебном платье до начала обряда, и все такое… — Он помахал рукой и с важным видом зашагал прочь из комнаты, мерно постукивая по полу своим черным посохом. Двери хлопнули за его спиной и тут же сами собой заперлись, запечатанные магией.

Раджа снова тоскливо мяукнул.

Жасмин уставилась на джинна.

В один миг тот вдруг оказался в наряде портного и, зажав губами булавки, с деловитым видом приготовился измерять ее мерной лентой, но замешкался.

— Гм… может, ты и так уже знаешь свои мерки? — неуверенно спросил он.

Это оказалось последней каплей.

— Как ты можешь это делать? — вопросила Жасмин, сама едва не срываясь на крик. Истерика, которая нарастала в ней всю последнюю неделю, теперь грозила прорваться наружу, накрыв ее с головой. Она вскочила с того места, где ласкала Раджу, и принялась нервно расхаживать туда-сюда, стараясь не взорваться. Сложив на груди трясущиеся руки, она изо всех сил пыталась совладать с собой.

Джинн с извиняющимся видом пожал плечами.

— У него лампа. У него власть. Я должен делать то, что он хочет. Поэтому я и спрашиваю его: «Каковы будут твои пожелания, Хозяин?» Или ты это упустила?

— Ты сделал худшего из людей самым могущественным чародеем в мире! Он же сумасшедший! Аграба обречена! А мне придется выйти за него замуж! А тебе все равно, да?

— И вовсе не все равно. Думаешь, меня это не угнетает? Знаешь, я готов согласиться, что для маленькой избалованной принцессы ты не так уж плоха, и я готов признать, что твой город в двух шагах от того, чтобы превратиться в самый мрачный тиранический кошмар. Но — и пожалуйста, прими это во внимание, — я должен исполнять то, что он велит.

Жасмин уже открыла рот, чтобы что-то сказать, но джинн ее не слушал. Он с мечтательным видом вперился в пространство, погрузившись в далекие воспоминания.

— Вот как-то раз был у меня хозяин. Просто чудный парень. Он пожелал… знаешь, что он пожелал? Отару овец побольше и дом. Он жил в шалаше, а хотел иметь дом. Ну, я дал ему дом. И овец. И жену — которая, должен добавить, с большой охотой пошла за парня с большой отарой. И никаких законов магии нарушать не пришлось, мне следовало просто найти ее. Итого три славных маленьких желания — и он был счастлив отпустить меня с миром. Вот бы у всех были такие скромные запросы.

— Прекрати! — не выдержав, завизжала Жасмин. — Избавь меня от твоих вечных шуточек и сказочек! Ведь речь идет о моей жизни… и жизни Раджи, и жизни каждого человека в Аграбе, а для тебя это всего лишь очередная забава! Как же тебе не стыдно!

— Это мне должно быть стыдно? — пророкотал джинн.

Синий дым заклубился, и джинн внезапно вырос в размерах, нависая над ней, как гора. Жасмин замерла, стараясь не показывать страха. Комната наполнилась темными тучами, в которых засверкали грозовые молнии.

— Мне кажется, вы не очень внимательно вникли во все обстоятельства, Ваше Высочество. Я — пленник. Я — живое, мыслящее создание, наделенное чувствами, оказался в ловушке внутри этой лампы и провел в ней десять тысяч лет. И выпустили меня из нее лишь затем, чтобы вы, люди, приказывали мне исполнять ваши алчные, безумные желания. И кому, по-твоему, надлежит стыдиться? Интересно, как долго смогла бы ты сохранять здравый рассудок в подобных обстоятельствах?

Жасмин никогда не думала об этом с такой точки зрения. Джинны были для нее просто… волшебными существами, пойманными в лампы, от которых можно было требовать исполнения желаний. Она никогда не видела в них людей. В тех сказках и легендах, которые она слышала, о них не говорилось как о людях. Они просто исполняли то, что им велели.

Но джинн еще не закончил.

— Знаешь, что еще? Весь мой народ исчез. Раса джиннов давно вымерла, исчезла с лица земли. Полностью. Ага, это случилось где-то в течение последних десяти тысяч лет, но я не знаю точно, когда именно и почему, потому что я, видишь ли, сидел в это время в лампе. Я — единственный, кто остался. Поэтому в этом мире я полностью одинок, и если вдруг когда-нибудь, каким-нибудь чудом я вдруг снова обрету свободу, мне некуда будет пойти, потому что у меня больше нет ни дома, ни родни. Ах да, вероятно, эта незначительная деталь тоже ускользнула от внимания Вашего Высочества? Насчет «обретения свободы»? — Джинн яростно потряс перед ее лицом своими запястьями. Жасмин с трудом удержалась, чтобы не вскрикнуть, когда широкие золотые браслеты оказались в опасной близости от ее носа. — Я в рабстве, понятно? Эти штуки, солнышко, называются кандалы. А впрочем… что ты можешь понимать в этом?

Джинн резко умолк, как будто вдруг полностью выдохся. Тучи рассеялись, а он стремительно уменьшился в размерах — как будто втянулся сам в себя, одновременно отдаляясь от Жасмин.

— В мире людей ты — принцесса. Ты и понятия не имеешь, что такое неволя.

Жасмин сделала глубокий вдох. Потом шагнула вперед и положила ладонь на руку джинна, над самым браслетом.

— Джинн. — Она заглянула в его глаза на огромном, как бычья голова, синем лице. Было так трудно увидеть в нем человека… нет, не так. Не человека — личность. Но она должна была попытаться. — Я виновата. Мне очень жаль, что я не понимала, в каком ты положении. Я ничего не знала о том, как на самом деле живут джинны. То есть жили. Ты прав, я всего лишь избалованная маленькая принцесса. Тупица. Дурочка. Что я на самом деле знаю о жизни?

На его лице появилось выражение раскаяния, но она покачала головой, не дав ему заговорить.

— Твоя жизнь длиннее моей в тысячи раз… так что с моей стороны было непозволительной дерзостью пытаться судить тебя. Дедуля, — добавила он, шутливо подмигнув.

— Эй, послушай… — начал было джинн, но она не дала ему продолжить.

— Но что касается разговора о неволе… прежде чем вы с Джафаром принялись за дело, мой отец действительно собирался выдать меня замуж — то есть вручить, как мило заметил Джафар, любому принцу, который покажется мне наименее отвратительным из всех. А дальше мне оставалось бы только рожать детей, пока на свет не появится мальчик — наследник трона. Конечно, при условии, что я не умру родами до того, как это случится. И мне повезет, если я доживу хотя бы до сорока, что, согласись, гораздо меньше, чем десять тысяч. А в данную минуту я заперта в своей комнате в ожидании, когда меня выдадут замуж за человека, которого я ненавижу и которого я с той же силой буду ненавидеть до конца моих дней, если только он не отыщет заклинание, которое заставит меня полюбить его любовью безмозглой куклы. И если это, по-твоему, не неволя… то что же это?

Джинн молча глядел на нее некоторое время.

— Извинения приняты, — изрек он наконец. Это прозвучало почти серьезно. Но по его странным, нечеловеческим глазам она все же догадалась, что он понял.

Жасмин вдруг почувствовала, как все, что мучило ее последние дни — страх, боль, гнев, — куда-то улетучилось. Она бессильно плюхнулась на кровать и потерла усталые глаза. Теперь у нее был товарищ — правда, такой же беспомощный, как и она сама. Они могли разве что посочувствовать друг Другу, но не больше. Разве это такое уж достижение?

Зато теперь Жасмин куда лучше понимала, что за создание оказалось рядом с ней.

— Целая раса джиннов? Совсем как в легендах? — спросила она с пробуждающимся любопытством. Раджа забрался на кровать и растянулся рядом с ней. Она погладила его по голове и облокотилась на его могучую теплую спину, словно приготовилась послушать сказку на ночь.

— Ага. Джинны были таким же народом, как и вы, — сказал джинн с глухой тоской в голосе. — То есть, конечно, не совсем такой. Вы, люди, назвали бы нас волшебными существами, ну а мы сами считали себя самыми что ни на есть обычными. И на вид мы были совсем не такие одинаковые, как люди. Моя жена была пурпурной, а…

— Твоя жена? — ахнула Жасмин, привстав от удивления.

— Ага. Ее тоже больше нет, — печально сказал джинн. Он щелкнул пальцами, и между ними возникло парящее прямо в воздухе серебряное зеркало. Только отражалась в нем не комната Жасмин с ее обстановкой, а молодая девушка-джинн с пурпурной кожей, широкой улыбкой, когтями на ногах и маленькими рожками над каждым ухом.

Разглядывая ее, Жасмин еще раз напомнила себе, что это не просто сказочное существо: это была живая женщина, которая вышла замуж: за джинна и вела обычную жизнь. Обычную для джиннов, конечно. Сосредоточившись, Жасмин и впрямь начала видеть личность за этим пурпурным обличьем: смешливые морщинки у глаз, темно-фиолетовые крапинки веснушек на носу, тонкую бороздку между бровей — наверное, она часто хмурилась. А еще у нее был упитанный живот и полные руки, какие обычно бывают у людей, которые давно женаты и вполне довольны своей жизнью.

— Она выглядит счастливой, — сказала Жасмин, нарочно избегая слова «красивая», чтобы не показаться банальной. К тому же, гм, эти рожки…

— Да, это потому что она, знаешь, не орала на меня в тот момент. И ничем не швырялась, — с нежностью сказал джинн. — Да ладно, шучу. Конечно, нам случалось и повздорить, но мы любили друг друга. Очень любили. — Он послал изображению воздушный поцелуй, и зеркало истаяло голубым дымом.

— А… что произошло?

— Ну, знаешь, обычная история. — Джинн пренебрежительно махнул рукой. — Всякие темные пророчества о гибели мира… Я имею в виду нашего мира. Время джиннов подходило к концу начиналась Эпоха Людей. Ну и некий молодой, жадный джинн, который и так уже приобрел больше силы, чем прочие вокруг, решил, что это дает ему основания искать еще большего могущества. Вроде как чтобы спасти наш мир. «Ради жены и детей», как говорится.

— У вас были и дети тоже?

— Нет, это просто выражение такое. Я же рассказываю историю, солнышко, согласна? В общем, если говорить вкратце, то кратчайший путь к бесконечному могуществу — это… бесконечные желания. Правильно? Желание — самая могущественная сила во вселенной. Если, конечно, ты знаешь, как обходиться с имеющимися ограничениями. Я двинулся по этому пути и сделался тем джинном, для которого в вашем, людском понимании нет ничего невозможного. Но тут оказалась одна маленькая проблема. Я слишком поздно понял, в чем тут подвох: ты не можешь исполнять свои собственные желания. В этом заключено одно из условий поддержания вселенского равновесия. Согласен, я должен был додуматься до этого раньше, когда только взялся изучать высшую магию. Но я думал, что поднялся выше этого. И вот — трах-бах-та-рарах, видишь, где я оказался. Минуло десять тысяч лет, а я до сих пор расплачиваюсь за свою глупость и спесь. А остальные джинны тем временем умерли. Вот и конец истории.

Жасмин молчала. Так много нужно было обдумать… Целая раса существ исчезла с лица земли. Лишь один попытался спасти ее — и потерпел поражение. История Джинна оказалась печальной и страшной.

И кстати, если упустить из виду, что он стремился к неограниченному могуществу ради спасения своего народа, то можно разглядеть и нечто общее между ним и Джафаром.

И вот в итоге все кончилось тем, что джинн потерял всех и вся и оказался заточен в лампу, и теперь вынужден исполнять желания алчного и бездушного Джафара, который рвется к безграничной власти только ради себя самого. Получается замкнутый круг жадности, властолюбия и безумия.

И счастливого конца здесь быть не может.

Если у вселенной был выбор, то она избрала поистине ужасный способ поддержания равновесия, с горечью подумала Жасмин.

Она поежилась при мысли, что теперь и Аграбе предстоит закончить свое существование так же, как и империи джиннов: забытой и легендарной.

— Ну… опять же, говоря вкратце… Я был бы рад помочь тебе, если бы мог, — мягко сказал джинн. — Но сейчас это все, что я могу для тебя сделать.

Он печально повел рукой вверх и вниз. Белый дымок заструился из его указательного пальца, превращаясь в тонкую, как паутинка, шелковую нить. Нить то взмывала вверх, то ныряла вниз, а потом начала выписывать круги. Она мелькала все быстрее и быстрее, а ее кончик заострился и заблестел, как золотая игла. Вскоре послышался шелест ткани, и неясная пока еще белая форма начала приобретать более четкие очертания.

Жасмин зачарованно наблюдала, как прямо из воздуха рождалось подвенечное платье.

Нет, это не был самый великолепный в мире наряд. Это было очень простое, светлое, но не белоснежное, многослойное одеяние из грубовато сотканной, но тонкой и просвечивающей ткани, больше похожей на сеть. Вместо обычных рукавов эта ткань была прихвачена на плечах, у локтей и на запястьях, оставляя руки почти открытыми, и ниспадала прямыми складками. Нигде не было ни лент, ни кружев, ни блесток, ни жемчуга, ни самоцветов, ни каких-нибудь других украшений. Просто подрубленный подол оставлял открытыми щиколотки.

— Какое красивое, — сказала Жасмин, поднимаясь и прикладывая платье к себе, чтобы посмотреть, как оно ей подойдет. Она покружилась, и воздушные слои ткани взметнулись вверх. Это платье было просто создано для танцев.

— Это платье, которое было на моей жене в день нашей свадьбы, — с печалью сказал джинн.

Он повернулся и поплыл вон из комнаты, как облачко дыма, которому не нужно было открывать дверь, чтобы выйти.

Жасмин смотрела в его удаляющуюся спину, все еще держа платье в руках. Она вдруг поймала себя на том, что если сожмет пальцы еще сильнее, то непременно прорвет ногтями чудесную ткань. Она заставила себя расслабиться.

Все. Больше никаких слез, никаких всхлипываний в подушку.

Она — принцесса крови. А значит, и вести себя должна как полагается принцессе. Хватит хныкать про неволю и жаловаться, что ее передают, как товар, от одного человека к другому. Пора начинать действовать.

Придется ей самой становиться героиней. Больше надеяться не на кого.

Уличные Крысы

Ковер летел вдоль пустынной улицы. Аладдин уже так приноровился к новому способу передвижения, что стоял на ковре в полный рост и почти не размахивал руками для поддержания равновесия, даже когда они на полной скорости поворачивали за угол. Он снова пожалел, что у него нет времени основательно выяснить, на что они способны на пару с ковром, однако сейчас у него были куда более срочные дела в Квартале Уличных Крыс.

Та часть города, куда он однажды завел Жасмин, внушала всего лишь легкие опасения. Сейчас же он спешил в те кварталы, которые считались по-настоящему опасными.

Старые высокие дома почти смыкались между собой верхними этажами, закрывая небо. Даже в полдень на этих узких улочках царил полумрак — с одной стороны, это избавляло от испепеляющего солнца, но, с другой стороны, превращало день в непреходящие жаркие сумерки. Здесь было бесчисленное множество укромных закоулков, в которых можно было спрятаться от погони… или от жертвы. Темные провалы окон заброшенных домов чернели, как пустые глазницы черепов. Угрюмые, обломанные статуи и кучи битого кирпича наводили на мысль о том, что здесь недавно шла война. Единственный открытый участок был занят одним из немногих кладбищ, еще сохранившихся внутри городских стен. Его искрошенные, покосившиеся надгробия торчали как редкие кривые зубы в челюсти старика.

Над всем эти веяло безнадежностью и запустением… и в то же время любого, кто забредал сюда, ни на миг не оставляло ощущение, что кто-то — или что-то — исподтишка неотрывно наблюдает за ним.

У немногих прохожих, с которыми можно было здесь столкнуться, всегда жуликовато бегали глаза, и их окружала почти осязаемая аура обмана и мошенничества. Перед одним из домов, который внешне ничем не отличался от остальных, Аладдин наконец спрыгнул с ковра на землю. По уже заведенной привычке ковер послушно свернулся в рулон и пристроился у него на плече.

Минули, наверное, целые годы с тех пор, как Аладдин побывал здесь в последний раз. Осторожно переступив через пыльный порог, он убедился, что внутри дом выглядит точно таким же, каким ему запомнился. В разоренных комнатах без окон царил почти непроницаемый мрак, хотя несколько подозрительно удачно расположенных трещин в стенах тускло освещали самое необходимое: то узкий дверной проем, то невзрачную, наполовину обвалившуюся лестницу. А то и смертоносную ловушку на незваного гостя — Аладдин вспомнил о ней лишь в последний момент и вовремя отдернул ногу, едва не наступив на веревку, которая захлестнула бы его петлей и подвесила к потолку, как пойманного в силок кролика.

Нервно выдохнув, Аладдин уже более осмотрительно двинулся в самую дальнюю комнату, расположенную в задней части дома. Там, несколько раз сосчитав до трех, он нащупал наконец нужную половицу и сдвинул ее, приоткрыв лаз, из которого повеяло застоявшейся подвальной плесенью. Он спрыгнул вниз, прокрался мимо того, что очень походило на гнездо скорпионов, и протиснулся за выстроенные в ряд высокие глиняные кувшины с оббитыми горлышками. Наконец он юркнул в темный наклонный тоннель, встал ногами на гладкую металлическую пластину и ловко съехал на ней вниз.

Тоннель привел его в сводчатое подземелье, которое, несмотря на связанные с ним нежные воспоминания, сейчас неприятно поразило его сходством с Пещерой Чудес. Борясь с внезапно нахлынувшей паникой, он лихорадочно сглотнул и принялся высматривать отличия. Эта пещера была заметно меньше и безо всяких чудес, зато в ней мерцали десятки масляных светильников… и поблескивали несколько пар глаз.

— Приятное у вас тут местечко, — медленно проговорил Аладдин, стараясь убрать из голоса предательскую хрипотцу. — Рад, что вы его не забросили.

— Аладдин.

Из сумрака вынырнула такая знакомая, невысокая, но ладная и крепенькая фигурка Моргианы. Одета она была иначе, чем в тот день, когда Аладдин видел ее последний раз: пояс широких гаремных шальвар плотно облегал живот, так что черная ткань приходила в движение от малейшего покачивания ее округлых бедер. Раньше она носила облегающие блузочки, открывающие живот и руки, но сегодня на ней была свободная черная рубашка из того же материала, что и лента в ее густых черных кудрях.

Ее носик с аристократической горбинкой сморщился, словно она почувствовала неприятный запах, пухлые губки были чуть надуты. Ямочки на щеках, которые обычно появлялись, когда она улыбалась, сейчас были совсем не видны.

— Не помню, чтобы приглашала тебя на обед, — сказала она.

— Да я вот оказался по соседству, ну и решил заглянуть, вдруг пригласишь, — подхватил он шутку. — А чем вы сегодня угощаете?

— Аладдин! — Улыбка на лице выступившего из темноты Дубана выглядела гораздо более искренней. Впрочем, она тут же увяла, стоило ему вспомнить кое-что о старом приятеле. Вор ничуть не изменился, разве что стал чуть повыше ростом: такой же плечистый, коренастый, с неожиданно умными глазами на широком открытом лице. Его длинные черные волосы были зачесаны назад и собраны в конский хвост, прихваченный золотыми кольцами. Такие же золотые кольца поблескивали у него теперь и в качестве серег. — Проходи, садись, преломи с нами хлеб.

Аладдин обвел взглядом остальные пары глаз, блестевшие в темноте. Моргиану и Дубана он знал всю свою жизнь, но остальные были ему незнакомы. Некогда маленькая воровская шайка разрослась с годами, так что теперь, если что-то вдруг пойдет не так, ему вряд ли удастся сбежать отсюда.

Но раз уж он здесь…

— С удовольствием, — заявил он с напускной радостью. Но даже эту фальшивую улыбку ему не удалось удержать, когда он добрался до сложенной у стены горки ковров и подушек. Сейчас, когда он оказался в безопасности, напряжение отпустило его, и усталость навалилась всей тяжестью. К тому же поел он всего один раз и не досыта, и теперь все пережитое за последние несколько дней требовало возмещения отдыхом.

Взгляд Моргианы смягчился.

— Ты в порядке?

— Со мной все будет отлично, — сказал он, помахав ей рукой. Потом уселся на подушки возле низкого стола и потянулся за виноградом, стараясь делать это не слишком жадно.

— Сейчас мы принесем тебе воды, — решила Моргиана. Повернувшись к одному из совсем юных воров, сидевших за границей света, она щелкнула пальцами и повелительно дернула подбородком. — Еще одну чашку, для нашего гостя. Ступай, Хасан!

Стремительно и бесшумно, как тень, мальчишка умчался выполнять ее поручение.

— Что с тобой приключилось? — поинтересовался Дубан, усаживаясь рядом с Аладдином. — Ты как будто побывал в бою.

— Да ну, пустяки, — отмахнулся Аладдин. — Так, самые обычные неприятности. — Когда рядом возник посланный за водой мальчик, он взял чашку и пригубил прохладной воды, как будто в этом не было ничего особенного. Потом подбросил в воздух пять виноградин, поймал их ртом и проглотил, не жуя. — Мне кажется, куда занимательнее другой вопрос: что приключилось с Аграбой за последние несколько дней, когда я был… немного занят в другом месте?

— Это мы и сами хотели бы знать! — рассмеялся Дубан. — Похоже на то, что этот жуткий великий визирь Джафар теперь сделался таким же жутким султаном.

— Это я заметил, — кивнул Аладдин.

— Это прошло… на удивление гладко, — признала Моргиана. — Я имею в виду смену правителя. Никакого особого насилия. Никаких вооруженных восстаний. Да и жизнь при новом султане — по крайней мере до сих пор — оказалась довольно приятной. С того дня, как он у власти, никто в этом городе больше не страдает от голода. Даже в Квартале Длинных Крыс люди наконец-то наелись досыта, и некоторые наверняка первый раз в жизни. Благодаря щедрым дарам султана Джафара никому больше не приходится воровать еду.

— Что, признаюсь, ставит под угрозу наш привычный способ существования, — криво улыбнувшись, подхватил Дубан. — Особенно учитывая последний указ Джафара о создании отрядов по поддержанию общественного порядка, которые теперь будут патрулировать весь город. Преступность почти подавлена.

— Однако, кроме нас, все остальные очень даже довольны, — усмехнулась Моргиана. — Никого не возмутило, что Джафар взял и хладнокровно убил прежнего старичка-султана.

Аладдин чуть не подавился виноградиной.

— Убил?

— Ага, — отозвался Дубан, философски пожимая плечами. — Несмотря на щедрость, Джафар явно не ангел. Он созвал всех жителей города под парадный балкон дворца и во всеуслышание объявил себя новым султаном. А потом просто взял и столкнул старого султана за перила. Раз — и все.

— Это было уже после того, как он устроил дождь из золота, — подчеркнула Моргиана. С давно знакомым щелчком пальцев в ее ладони возникла золотая монетка, маслянисто поблескивая в тусклом свете ламп. Аладдин только сейчас заметил, что рядом с ней лежат целые горки таких монет — точь-в-точь уменьшенная копия несметных сокровищ, лежащих грудами в Пещере Чудес.

Он нахмурился и взял из ее рук монету. Она не возражала, что было очень на нее непохоже. Прежняя Моргиана тут же рявкнула бы на него и отобрала монету назад. Сейчас же она спокойно смотрела, как он осторожно зажал монетку между большим и указательным пальцем, поворачивая к свету, чтобы лучше разглядеть чеканку. Похоже, она и впрямь была сделана из чистого золота, потому что казалась слишком тяжелой для такого маленького размера. Одна ее сторона была гладкой, а на другой проступал странный, угловатый символ, который он никак не мог разгадать. С виду древний и какой-то угрожающий. Не то стилизованная ящерица, не то…

— Попугай, — подсказала Моргиана. — Так мы думаем. Злющая тварь, судя по ее виду. Вот, видишь? Это вроде как открытый клюв, а это когти… В общем, при некотором воображении похоже на попугая.

— Ага, вроде похоже… А у Джафара есть ручной попугай, верно?

Моргиана кивнула. Он вернул ей монету. На самом деле изображенная на монете тварь казалась ему больше похожей не на попугая, а на дьявола.

— А эти монеты, они… остаются? Не исчезают через некоторое время, не превращаются в черепки, как сокровища ифритов в старых легендах?

— Нет, ничего подобного, — пожала плечами Моргиана. — Никуда они не деваются. Они настоящие.

Аладдину это не нравилось. Он никак не мог выкинуть из головы горы древнего золота, похороненные в пустыне.

— А что с принцессой Жасмин? — спросил он наконец.

— Джафар собирается жениться на ней. Полагаю, чтобы закрепить свое право на трон.

— И она что, согласилась? Она хочет за него замуж?

— О да, не сомневаюсь, она просто сгорает от нетерпения стать женой бывшего визиря, который в два раза ее старше, и который только что убил у нее на глазах ее отца, и про которого все знают, что он злобный и жестокий тип, — хмыкнула Моргиана. — Когда ты успел так поглупеть, Аладдин?

— Но ведь она его не любит!

— Да кто ж его любит, — хихикнул Дубан. — Говорят, даже мамаша бросила его, когда он был еще младенцем, такой он был злющий.

— Да, но разве у нее есть выбор? — спросила Моргиана. — Ей еще повезло, что он не убил ее вместе с отцом. Возможно, они заключили нечто вроде сделки. «Ты выходишь за меня замуж и тем самым узакониваешь мои притязания на трон, а я за это оставляю тебе жизнь». А чему, собственно, ты так удивляешься? Обычно это первое, что вы, мужчины, делаете, когда добиваетесь власти. Наказываете всех женщин.

— Я не допущу этой свадьбы, — выпалил Аладдин.

— Эй, угомонись, — добродушно вмешался Дубан, хотя трудно было сказать, к кому именно он обращался, к Аладдину или Моргиане. — Аладдин, это ведь не будет публичная церемония, на которую ты можешь просто явиться и сказать: «Я возражаю против этого бракосочетания!» Все произойдет в личных покоях султана в его дворце завтра вечером, и присутствовать будет только самый узкий круг придворной знати. Поэтому сегодня и устроили парад — в качестве празднества для простонародья.

— А кстати… почему вдруг ты решил расстроить эту свадьбу? — с милой улыбкой поинтересовалась Моргиана. — Ты внезапно решил побороться за права женщин, угнетаемых султанским режимом, или есть другая причина, о которой ты нам не рассказал?

Аладдин задумался — не соврать ли. Обычно у него это здорово получалось — но только с чужими людьми. А эти двое когда-то были его самыми близкими друзьями.

— Это долгая история, — только и смог выговорить он.

— Интересно. Аладдин пропадает на несколько дней, в Аграбе все тут же встает с ног на голову, и вдобавок он вдруг решает заняться спасением принцесс, — хмыкнула Моргиана. — Бьюсь об заклад, что это будет долгая история.

— Что ж, у тебя есть время до завтрашнего вечера, когда ты начнешь изображать героя, — сказал Дубан, обводя широким жестом еду, подушки и воров помладше, которые принялись устраиваться поудобнее, чтобы послушать хороший рассказ. — Я смотрю, ты даже принес с собой собственный ковер, чтобы сидеть на нем, — добавил он, с сомнением косясь на свернутый коврик. — Это еще зачем?

— Это тоже часть истории, — признался Аладдин.

— Что ж, расскажи нам ее. Мы так давно не разговаривали… пора наверстать упущенное. Я не видела Абу целый век, — проворковала Моргиана, беря со стола виноградную гроздь и протягивая ее обезьянке. Абу принял подношение с неожиданной для него благовоспитанностью.

— Я не…

Договорить Аладдину не дали: в пещеру внезапно ввалилась целая орава младших членов шайки, совсем еще малышей. Они соскользнули по наклонному тоннелю, кувыркаясь и вопя, и тут же принялись толкаться за право первыми вручить свою добычу Моргиане и Дубану.

— Вот, госпожа, — сказал самый удачливый, протягивая ей раскрытые ладони. В них оказался золотой браслет и изумрудное ожерелье.

— Молодец, Дени! Кто следующий?

Воришки выстроились в ряд, демонстрируя ей все добытое за день, иногда даже такую мелочь, как пустой кожаный кошель или мелкую медную монетку.

— А я думал, что вам, Уличным Крысам, больше не было нужды воровать последние три дня! — заявил Аладдин обвиняющим тоном, воззрившись на Моргиану.

Она только пожала плечами:

— Я говорила, что нам не приходится воровать еду. Но парад на главной площади — самое удачное обстоятельство, чтобы… избавить от лишних ценностей всяческих болванов, одураченных колдовскими фокусами.

— Вот в этом-то и есть главная проблема между нами, — напустился на своих друзей Аладдин. — Да, я тоже вор, но я краду только то, что мне необходимо. То, что я не могу добыть иным способом. А для вас воровство — всего лишь повседневное занятие. Я вижу у вас тут прямо целая… организация, с учениками и подмастерьями, которые вырастают с мыслью, что воровство и грабежи — это нечто вполне допустимое!

— Если новый правитель и дальше будет засыпать своих подданных золотом и хлебом, воровство и так быстро сойдет на нет, — отозвалась Моргиана, мило склонив голову к плечу. — Но история уже не раз доказывала, что обычно беднякам не очень разумно полагаться на то, что кто-то другой — особенно тот, кто у власти, — о них позаботится. Вот и нашему новому султану я даю неделю, от силы — две. Потом он сообразит, что ему не так уж интересно продолжать осыпать людей своими милостями. По крайней мере, не требуя ничего взамен.

— Даже когда все идет хорошо, ты все равно ожидаешь от людей худшего и считаешь, что они заслуживают быть обворованными! — резко бросил Аладдин.

— Мой отец не заслуживал, чтобы у него отказала нога, — негромко сказал Дубан. — И моя сестра не заслуживала, чтобы муж ее избивал.

— Никто не заслуживает того, что получает, — пожала плечами Моргиана. — Так уж устроена жизнь. А твое дело — постараться хотя бы иногда оказываться на более удачливой стороне. Удачливой для тебя.

— Вот поэтому зло никуда не исчезает, — гневно бросил Аладдин, вскакивая и бросаясь к выходу. — Должен быть другой путь. Вы не обязаны выбирать для себя такую жизнь. Вы можете стать чем-то большим.

Спасение не по плану

В Аграбе наступила ночь.

Аладдину казалось, что сегодня ночной город был как будто тише обычного. Люди приходили в себя после шумного празднества, чувствуя странную неловкость, как будто им не давало покоя нечто неуловимое, неосязаемое… Многие, наверное, вертели в руках маленькие золотые монетки, подставляя их под неяркий свет лампы, и задумчиво разглядывали их, гадая, чем обернутся неожиданные события последних дней. Должно быть, некоторые так и оставляли кучки монет лежать на столе, вместо того, чтобы привычно спрятать в туфле, под соломенным тюфяком или внутри подушки. К чему беспокоиться, если у соседей полным-полно точно таких же монет?

Это нежданное золото внушало тревогу не только особо религиозным или суеверным горожанам. И самые начитанные ученые, и просто те из людей, кто не чужд был Житейской мудрости, знали: ничто не может появиться из ничего. По крайней мере, не без последствий.

Да и парад, при всем его великолепии, тоже оказался очень и очень странным.

Впрочем, сейчас эти философские размышления занимали Аладдина в наименьшей степени. Пожалуй, он даже готов был признать, что неясная тревога, охватившая город, оказалась ему на руку. Красться по темным улицам гораздо проще, когда все разошлись по домам и затаились за запертыми дверями, опасаясь выходить под открытое небо.

Абу смирно сидел на его плече, а ковер бесшумно скользил по воздуху следом — из-за темноты Аладдин не решился лететь на нем, чтобы нечаянно не наткнуться на кого-нибудь.

Конечно, он был далеко не первым, кто хотел пробраться во дворец. Люди предпринимали такие попытки веками, и черепа некоторых из них до сих пор торчали на кольях вдоль дворцовых стен, иссушенные и выбеленные лютым пустынным солнцем до состояния гладкого мрамора.

Все это Аладдину было известно. Но у него было нечто такое, чего не было у этих бедолаг: знание о потайных дворцовых подземельях. И хотя одна мысль о возвращении в эти жуткие тоннели заставляла сердце Аладдина сжиматься от страха, он решительно стиснул зубы и направился к конюшням на задворках султанского дворца, у самого края пустыни.

Лошади и верблюды встретили его появление фырканьем и ржанием, но он быстро успокоил их, бормоча что-то ласковое. На глаза ему тут же попался знакомый крепенький мерин.

— Значит, ты все-таки вернулся домой! — с радостью шепнул ему Аладдин, ласково похлопывая конька по мохнатой гриве. Мерин всхрапнул — то ли обрадовавшись при виде знакомого, то ли решительно отказываясь иметь что-либо общее с человеком, который осмелился потащить его в штормовую ночь в самое сердце пустыни. Но как бы то ни было, выглядел он отлично.

— Надеюсь, с твоим конюхом тоже все в порядке, — вздохнул Аладдин.

Потом он отыскал пересохший колодец, скрывавший начало подземного хода, и осторожно сдвинул с него крышку. Скользнув в узкую щель, он так же осторожно задвинул крышку обратно. На этот раз он приготовился к кромешной темноте подземелья, запасшись маленькой масляной лампой, которую он прихватил на обратном пути из убежища Моргианы. Света от нее было немного, но по крайней мере было видно, куда ступать.

В каменных переходах царила мертвая тишина, если не считать отдаленного рокота кипящей лавы, и все же Аладдин крался на цыпочках, настороженно прислушиваясь. Впрочем, идти в компании друзей оказалось гораздо приятнее: волшебный ковер парил на небольшой высоте, держась рядом, как верный пес, а Абу привычно сидел на плече у хозяина.

С огромным облегчением Аладдин убедился, что пометки, которые он делал на стенах ножом, так и остались нетронутыми. Следуя им, он без особого труда достиг подземной тюрьмы. Легкого постукивания по камню оказалось достаточно, чтобы кусок кладки отъехал в сторону, и Аладдин снова оказался там, откуда все началось.

Абу нервно застрекотал. Вот на стене кандалы, которыми был прикован Аладдин, а вон из того темного угла возник тогда переодетый Джафар.

— Здорово он меня провел, — неохотно признал Аладдин. Хотя ему до сих пор было непонятно, зачем Джафар пошел на такие хлопоты, чтобы отрядить за лампой именно его, а не кого-нибудь другого. Ведь любая Уличная Крыса охотно согласилась бы сделать это за один золотой дарик. Если только…

Впрочем, об этом можно подумать и позже. Сейчас ему надо спасать принцессу! Само собой, дверь, ведущая наружу, была заперта, но Аладдин пришел не с пустыми руками. Покопавшись в наборе отмычек, он выбрал самые подходящие и несколько долгих минут возился с замком при неровном свете лампы, потея и бранясь. Наконец замок сдался с едва слышным, невыразительным щелчком.

Наружный коридор оказался коротким, темным и пыльным. Он вывел Аладдина к винтовой лестнице, истертые ступени которой уходили бесконечной вереницей куда-то вверх, к теряющемуся в сумраке потолку. Он словно оказался в основании высокой башни… только вкопанной в землю. Размерами и высотой она и впрямь походила на Лунную башню — самое высокое строение дворца. Башню Джафара…

Напротив входа в темницу виднелась еще одна дверь, сплошь покрытая очень странной резьбой. Из щелей вокруг этой двери сочился зловещий оранжевый свет, как будто там, за дверью, светилось нечто ужасное.

— В другой раз, — негромко пообещал себе Аладдин. Он непременно исследовал бы то, что совершенно очевидно являлось тайной мастерской Джафара, но сейчас ему и без того хватало забот.

Он щелкнул пальцами, и ковер послушно снизился так, чтобы Аладдину было удобнее шагнуть на него. Потом они двинулись вверх по лестнице, плывя над ступенями легко и неслышно, как подхваченный ветерком сухой кустик молочая над барханами.

Наверху лестница упиралась в необычную с виду дверь, которую можно было открыть, потянув за рычаг. Аладдин осторожно приоткрыл узкую щелку и припал к ней глазом. Тускло освещенная комната за дверью была почти пуста, если не считать кое-какой по-царски роскошной мебели. Стражи в ней не было.

Аладдин отпрянул от щели, недоумевая. Разве может такое быть, чтобы двери в темницу не стерегла вооруженная охрана?

Он снова сдвинул дверь, на этот раз ровно настолько, чтобы все они — он, Абу и ковер — смогли пролезть в щель. Обернувшись, он обнаружил, что со стороны комнаты дверь в темницу ничем не отличалась от обыкновенной стенной панели, которая в свою очередь ничем не отличалась от соседних. Когда дверь с тихим щелчком сама за собой затворилась, оказалось почти невозможно догадаться, где она спрятана.

Значит, это секретная тюрьма! Аладдин уже не сомневался, что о ее существовании не было известно даже самому султану. Выходит, у Джафара есть не только личная колдовская лаборатория, но и тайные застенки при ней. Аладдин уже был готов поверить, что самые жуткие слухи, ходившие о бывшем великом визире, не так уж далеки от истины…

И если они действительно имеют под собой основания, мрачно подумал Аладдин, то вполне возможно, что Моргиана права и Аграбе грозит беда, с которой она еще не сталкивалась за всю свою историю. Не может быть, чтобы скрытный интриган и жестокий убийца за одну ночь вдруг преобразился в щедрого и милосердного благодетеля. Аладдин разбирался в людях. Вору без этого не обойтись. И он знал, что подобные перемены в людях чрезвычайно редки.

Мраморный пол холодил его босые пятки, и Аладдин вдруг понял, почему в домах богачей всегда так много ковров.

Негромкий стук каблуков по камню мгновенно дал ему понять, что он тут не один. Аладдин, не раздумывая, нырнул под мягкий диван с бархатистой обивкой. Ковер распластался на полу, а Абу в мгновение ока взлетел на верхушку стоящей у стены резной ширмы и затаился под самым потолком.

Мимо прошагали двое стражников с копьями на изготовку. Оба с ног до головы были одеты в черное и красное — цвета Джафара. Это были не те туповатые и неуклюжие городские стражники, с которыми Аладдин привык иметь дело на базаре. Это была внутренняя дворцовая стража — элитные бойцы с умными, внимательными глазами, чуткими руками и без единой унции лишнего веса. Очень опасные люди.

Когда они скрылись за углом, Абу начал спускаться со своего насеста, а ковер приподнял уголки, готовясь взлететь.

— Тсс! Не сейчас, — шепнул им Аладдин.

Он засек время, отсчитывая собственные удары сердца и вдохи-выдохи.

Ровно через десять минут патруль снова прошел мимо. Тем же шагом, по тому же маршруту, бросая по сторонам такие же настороженные взгляды.

Аладдин улыбнулся, радуясь своей предусмотрительности.

— Отлично, — шепнул он, когда стражники скрылись из виду.

Они втроем — кто крадучись, кто скользя — шмыгнули в соседнюю комнату, где Аладдин, увидев обстановку, замер и в изумлении вздернул бровь.

Места здесь было бы достаточно, чтобы закатить пир на добрую сотню гостей. Но хотя помещение было заставлено широкими столами, на них громоздились вовсе не посуда и не яства, а… всякие удивительные вещи. Миниатюрные дворцы. Модели лабиринтов на качающихся платформах, с помощью которых можно было провести через сложную сеть ходов серебряные шарики. Мозаики, в собранном виде изображавшие яркие картины с тропическими джунглями. Головоломки, части которых представляли собой искусно вырезанные фигурки зверей и фантастических существ. А над всем этим великолепием с потолка свисали роскошные шелковые воздушные змеи, которые султан изволил запускать во время выездов на свои знаменитые загородные пикники.

Значит, эти слухи тоже оказались правдой. Старый султан был все лишь слабоумным, впавшим в детство старикашкой, который играл целый день в свои игрушки, пока Аграба умирала от голода.

Или же… он был грустным и одиноким отцом Жасмин, который хотел бы, чтобы дворец был полон его детей и внучат, и чтобы его жена снова была с ним. Все это так сложно.

В дальнем углу комнаты вдруг раздался тихий тикающий звук, от которого Аладдин мгновенно нырнул под стол, а Абу и ковер метнулись в другие укромные места.

Никто не появился.

Тиканье продолжалось.

Аладдин осторожно высунул голову из убежища, огляделся и увидел на одном из столов уменьшенную модель Аграбы — точнее, города, очень на нее похожего, но при этом гораздо более чистого. Посреди центральной площади этой воображаемой Аграбы высилась башня с часами и календарем. Именно эта башня и издавала тикающий звук: заработал скрытый механизм, и миниатюрный месяц взошел над городом, сдвинув календарь еще на одно деление.

Аладдин помотал головой, не то коря себя за испуг, не то удивляясь умершему султану и его поразительным увлечениям.

Десять минут. До него снова донесся звук шагов.

Он резко махнул рукой в сторону двери в соседнее помещение. Ковер и Абу держались прямо за ним, когда он бочком скользнул в комнату без ясного предназначения. В углу стояла жаровня с тлеющими углями и курильница для благовоний, дым от которой поднимался к пололку и затем клубами опускался к низкому широкому дивану, на котором никого не было.

Опять шаги. Теперь с другой стороны!

Аладдин молнией метнулся к дивану и, извиваясь, как ящерица, втиснулся под него, хотя для этого ему пришлось как следует выдохнуть.

Из своего укрытия он не мог видеть лица новых стражников, однако он был уверен, что на этот раз их оказалось больше — трое или четверо, шагавших четко в ногу. Те двое стражников, которых ему удалось избежать уже дважды за сегодня, встретились с вновь прибывшими где-то посреди комнаты: Аладдин видел их ноги и слышал, как слаженно звякнули их копья, когда они по-военному четко салютовали друг другу.

После чего оба патруля зашагали в туже сторону, куда и направлялись.

Аладдин снова принялся считать, досадливо морщась. Это была плохая новость. У него не было лишнего запаса времени, чтобы дожидаться, пока стражники закончат свой обход. Неподвижное ожидание оказалось хуже пытки. Он нетерпеливо выбрался из-под дивана, решив все же рискнуть. Он знал, что по крайней мере один патруль повторяет маршрут каждые десять минут, и предположил, что вся стража следует одному и тому же расписанию.

Ошибка!

Аладдин резко прижался к ближайшей стене в ту самую секунду, когда второй патруль шагал мимо распахнутой двери, направляясь совсем в другую сторону.

Абу уже бежал по холодному голому полу к хозяину, и его коготки звонко застучали по мрамору.

Стражники остановились.

— Абдулла, подожди. Ты ничего не слышал?

Аладдин закрыл глаза и постарался утихомирить свое отчаянно колотящееся сердце. Ему казалось, что в окружающей тишине его должно быть слышно всем.

— Мне что-то послышалось… в той комнате с курильницей.

— Может, просто мышь. Или обезьяна.

— Верно, но я не хочу лишиться головы из-за того, что может оказаться не мышью.

Аладдин зажмурился, когда стражник шагнул в дверной проем, настороженно выставив вперед копье.

Ему оставалось продвинуться в комнату еще на полшага, и тогда…

Стражник внимательно осмотрел помещение, медленно поворачивая голову то в одну, то в другую сторону.

Аладдин приоткрыл один глаз и затаил дыхание, увидев прямо возле своей груди сверкающий острый наконечник копья.

Молчание затянулось.

— Нет, ничего, — решил наконец стражник.

Когда он развернулся и присоединился в коридоре к своему напарнику, Аладдин еле удержался на ногах — такое он испытал облегчение.

Не теряя больше времени, он выскочил из комнаты и пригнулся, чтобы его силуэт не был виден на фоне окна, в которое светила яркая, как фонарь, луна. Вдруг он остановился, захваченный открывшимся видом.

Там, за окном, простирался самый прекрасный сад, который он когда-либо видел.

Здесь был целый миниатюрный лес из кедров, кипарисов и других ароматных хвойных деревьев, которые обычно не росли в жаркой засушливой Аграбе. Тут находились пышные заросли роз и клумбы других изысканных цветов. Каменная горка, сплошь засаженная горными растениями. И еще пруд, гладь которого украшали белые кувшинки и их глянцевитые листья, а также розовые лотосы со стеблями в рост человека. Посреди сада высился фонтан в форме яйца размером с дом, а позади него белела вольера для птиц, похожая на исполинскую клетку. Только птиц в ней почему-то не было.

И повсюду ложась пышными шапками на крыши беседок, обвивая шпалеры и изгороди, цвел жасмин: белый, желтый, розовый, ночной… От его невероятного благоухания у Аладдина даже закружилась голова, как от хмеля.

Жасмин.

Это был ее сад.

А значит, она сама тоже должны быть где-то неподалеку. Аладдин ускорил шаг.

Убранство комнат, по которым они пробирались сейчас, изменилось, став более женственным, это было заметно даже при тусклом освещении дремлющего дворца. Ковры здесь были мягче, вазы — изысканнее, драпировки на стенах — пышнее, а цветы и другие растения стали попадаться гораздо чаще. Они миновали гостиную с обилием шелковых подушек на полу и низкими столами, на которых вперемешку громоздились чаши с орехами и фруктами, свитки и даже разные настольные игры. По всей видимости, султан полагал, что дворец и так хорошо защищен от чужих глаз, поэтому не считал ширмы необходимой частью обстановки. Как, впрочем, и традиционных рослых женщин-охранниц.

Правда, в городе ходили слухи, что лучшим другом принцессы был тигр… так что, возможно, в охранниках действительно не было нужды.

За этой комнатой располагался короткий коридор, который упирался в двойные, очень красивые резные позолоченные двери, изящные, как крылья бабочки. И по обеим сторонам от этих дверей стояли двое вполне обычных мужчин-стражников, одетых, как и прочие, в черно-красную форму Джафара.

Это была проблема.

Аладдин досадливо сжал кулаки. Конечно, он мог бы выманить их отсюда, подняв где-нибудь в стороне шум, на который сбежится стража со всего дворца. Он поймал себя на мысли о Моргиане, которую в Квартале Уличных Крыс знали под кличкой Тень. Уж она-то справлялась с подобными ситуациями просто играючи.

Что-то где-то негромко звякнуло, словно сработали какие-то невидимые часы или другой механизм. Стражники, как по команде, отсалютовали друг другу копьями, повернулись и зашагали прочь из комнаты.

Аладдин понятия не имел, когда они вернутся, но инстинкт настойчиво твердил ему, что действовать нужно немедленно. Лучшего шанса у него может не быть.

Он бросился к золоченым дверям и торопливо развернул свой набор взломщика. Замок оказался вычурным с виду, но на самом деле довольно простым. Значит, ему понадобится от силы минута или две, чтобы…

Дверь внезапно распахнулась внутрь.

Аладдин ошарашенно уставился в лицо Жасмин — ничуть не меньше удивленной. В руках она держала пару шпилек для волос, которые только что выдернула из замка со своей стороны.

— Гм… привет, — выдавил из себя Аладдин.

Откровенно говоря, он не понял, почему она вдруг бросилась ему на шею и крепко-крепко обняла — крепче даже, чем вдова Гульбахар в праздничный день. Однако он ничуть не возражал.

— Ты жив! — произнесла она шепотом с неподдельной радостью.

— Само собой, жив, — начал было Аладдин, но потом вспомнил о том, как прошли последние несколько дней его жизни… и был вынужден признать, что вывод Жасмин был не так уж очевиден. — Я вернулся, чтобы спасти тебя. Хотя теперь, кажется… в этом нет такой большой необходимости.

Именно в этот момент они увидел пресловутого тигра. Величественный зверь бесшумно скользнул ближе к хозяйке, поблескивая янтарно-желтыми глазами. Вид у него был недобрый, даже свирепый, и жуткая на вид рана на голове не делала его более симпатичным. Он издал низкий глухой рык, явно не одобряя появления чужаков. Абу запрыгал на плече Аладдина, истерично стрекоча, так что парню пришлось зажать мордочку обезьянки ладонью, чтобы ее не услышала стража.

— Похоже, ты и сама отлично справляешься, — продолжал Аладдин, стараясь держаться как ни в чем не бывало.

— Но твои намерения я оценила, — усмехнулась Жасмин, снова закалывая шпильками волосы под тиарой и успокаивающе кладя руку на шею Раджи. — Я… гм… Джафар сказал, что тебя казнили. Из-за меня.

— Что? — Мысли Аладдина лихорадочно завертелись. — Вот как. Тогда, пожалуй, это многое объясняет. Вроде как. Ладно, обсудим позже. Пока нам надо выбираться отсюда.

— У нас есть примерно десять минут до прихода сменного караула, — кивнула Жасмин.

— Верно. — Аладдин взял ее за руку и решительно повернулся, чтобы уходить. Абу согласно заворчал. Ковер приподнялся над полом и тряхнул кистями, собираясь в путь.

— Что это?

Только силой воли Жасмин подавила вскрик до шепота. Аладдин уже собирался пошутить насчет нежных девочек, которым всюду мерещатся чудовища, но вовремя спохватился. Девушка, которую запер в ее собственной спальне безумный маньяк, намеревающийся насильно взять ее в жены, скорее всего, не нуждается в воображаемых чудовищах. И для нее, пожалуй, даже простительно, что она подпрыгнула при виде ожившего ковра.

— Ах, это? — бросил Аладдин со всей возможной небрежностью. — Познакомься, пожалуйста, с Волшебным Ковром. Волшебный Ковер, это принцесса Жасмин.

— Волшебный ковер… настоящий… — восхищенно пробормотала Жасмин, широко раскрыв глаза от изумления. — Поразительно. Нам столько всего нужно обсудить.

— Да, Ваше Высочество принцесса Жасмин, это уж точно, — согласился Аладдин с заметной иронией, от которой Жасмин хватило совести слегка покраснеть. Но Аладдин уже направился в коридор. — Но это мы успеем сделать и у Моргианы.

— А кто… впрочем, не важно. Но сначала мы должны вызволить джинна.

— Гм… нет, Жасмин. Сейчас мы не можем этого сделать. У нас нет времени.

— Но он в западне. Точь-в-точь как я, — отчаянно зашептала Жасмин. — Джафар принуждает его делать всякие ужасные вещи… это ведь джинн сделал его сначала султаном, а потом самым могущественным чародеем. Он не хотел. Нам просто нужно стащить у Джафара его лампу…

— Ага. У могущественнейшего колдуна, который ко всему прочему еще и султан, и у которого есть своя собственная тайная темница, и который успел превратить султанский дворец в свой собственный… гм… дворец. Нет уж, Жасмин. Не сейчас. Мы можем вернуться сюда позже, когда сумеем лучше подготовиться и когда у нас будет разумный план. А пока даже просто вывести тебя отсюда будет очень непростым делом. Неужели ты думаешь, что он станет бросать самую ценную для него вещь где попало, чтобы любой мог ее взять?

Лицо Жасмин вытянулось.

— Но…

Аладдин коснулся ее руки и заглянул девушке в глаза.

— Даю слово: если это правда так важно для тебя, мы вернемся, чтобы его освободить. Но прямо сейчас у нас есть другая задача, и без того довольно сложная для вора, принцессы, тигра, обезьяны и ковра. Пусть даже ковер и волшебный. — Она хмуро кивнула и взяла его за руку. — У нас, наверное, осталось минут семь. Я знаю секретный выход из дворца. Нам нужно только попасть обратно в комнату с красными панелями.

Жасмин снова кивнула и побежала рядом с ним, быстро перебирая ногами, чтобы поменьше топать.

— Но Джафар еще не закончил, — прошептала она, переводя дыхание. — У него есть план.

— Он и так уже заграбастал всю Аграбу! — возмутился Аладдин шепотом. — Чего еще ему надо?

Жасмин помрачнела.

— Чего обычно хотят такие, как он? Больше власти. Больше поклонения. Больше…

Она вдруг чуть не налетела на Аладдина, который внезапно встал как вкопанный. Тигра и ковер немного занесло. Абу вцепился Аладдину в загривок, чтобы не свалиться от такой резкой остановки.

Посреди комнаты с медной жаровней с точно таким же ошеломленным видом стоял Расул.

— Беги… — едва слышно произнес Аладдин.

— Стража! Ко мне! В Покои Мерцающего Светильника! — рявкнул Расул.

— Покои Мерцающего Светильника? — с отвращением буркнул Аладдин, когда они уже ринулись дальше по коридору.

Тяжкий топот стражников несся как будто со всех сторон одновременно. Если бы они сейчас были на улицах Аграбы, Аладдин отлично знал бы, куда бежать, где улицы достаточно извилисты, чтобы затеряться за бесчисленными поворотами, где есть тайные ходы и где можно надежно спрятаться. Но сейчас ему пришлось бежать вслепую.

— Мы можем выбраться наружу? — спросил он у Жасмин, хватая ртом воздух.

— Прямо впереди, — пропыхтела она. — Там будет лоджия с колоннадой, которая открывается во внутренний Сад Благоуханных Скамеечек для Ног.

Аладдин воззрился на нее.

— Шучу, — мельком улыбнулась она. — Они ни капельки не благоухают.

Тигр большими скачками мчался вперед, как будто понял, в чем заключается план. Ковер держался позади, словно прикрывал им спины.

Аладдин не совсем понимал, что это за лоджия такая, но впереди оказался зал с рядами колонн, у которого не было одной стены: он открывался во внутренний дворик без крыши. Дворик был засажен лимонными деревьями и душистым цветущим миртом, а также в изобилии заставлен горшками с розами. Во дворике тоже были колонны, украшенные прихотливым орнаментом, и статуи, изображающие древних речных богов. Скамеечек тоже оказалось немало, вырезанных в форме розовых цветков.

А еще там была дюжина стражников, поджидавших Аладдина и Жасмин.

— Стоять!

Аладдин отпрянул, когда первая пара стражников бросилась на него. Один из них, что помускулистее, успел ухватить Аладдина поперек пояса и свалить его на пол. Жасмин как-то сумела увернуться от его напарника.

Тигр взревел и замахнулся лапой, готовый одним ударом выпотрошить обидчика.

— Раджа, не смей! — крикнула Жасмин. — Он не виноват! Это Джафар приказал ему!

— Обязательно именно сейчас заботиться о благе подданных? Нельзя было подождать пару минут? — вслух подосадовал Аладдин, одновременно пытаясь вывернуться из хватки стражника. Когда из этого ничего не вышло, он свернулся в тугой комок. Потом нацелился ступнями стражнику между ног. А потом, напрягая все мышцы, резко распрямил ноги и руки разом.

Стражник завопил, согнулся в три погибели и повалился на бок. Аладдин тут же вывернулся из-под него и вскочил на ноги.

— Нужно разделиться! — крикнул он, отпрянув в сторону.

Острый клинок со свистом рассек воздух прямо над его головой. Он тут же сгруппировался, ухитрившись в кувырке пнуть нападающего так, что тот повалился на следующую пару стражников. Ятаганы сверкали вокруг, как молнии.

Пронзительный крик Жасмин заставил его снова вскочить. Один из стражников изловчился схватить ее за кушак и теперь тянул к себе. Не сдаваясь, она отчаянно цеплялась одной рукой за статую… а другой уже тянулась к своему серебряному кинжалу.

Раджа повернулся и снова взревел.

— Дурень! — рявкнул подоспевший в разгар схватки Расул. — За такое обращение с принцессой султан тебе голову снимет!

Раджа прыгнул.

Что случилось дальше, Аладдин не видел, потому что в этот самый момент на него бросилась следующая пара стражников, нацелив острия мечей прямо ему в грудь.

Аладдин пригнулся и закружился, как дервиш. Ему удалось подставить подножку одному из стражников так, что тот натолкнулся на напарника, и они оба повалились на пол с пугающим лязгом и треском.

— Ковер! — скомандовал Аладдин, едва переведя дух. — Забери Жасмин!

Ковер чуть помедлил, танцуя в воздухе и успешно отвлекая стражников, которые рьяно подпрыгивали под ним, пытаясь дотянуться до него кончиками своих ятаганов. Раджа, который к этому времени успел каким-то образом управиться с остальными, пристально смотрел на них сзади, готовясь к новому прыжку.

По приказу Аладдина ковер головокружительным зигзагом проскочил между колоннами туда, где находилась Жасмин. Стражники тут же ринулись в погоню… и оказались лицом к лицу с тигром.

Сам Аладдин не успел ничего предпринять, потому что его вдруг сгребла сзади очень знакомая пара рук, отлично знающих свое дело. Руки принадлежали Расулу.

— Попался, «Уличная Крыса. На этот раз тебе не сносить головы.

— У меня она хотя бы есть, — огрызнулся Аладдин. Но сколько бы он ни брыкался и ни вырывался, Расул держал его крепко. Вскоре подоспел и второй стражник, наставив острие клинка Аладдину в живот.

Обстоятельства складывались из рук вон плохо.

Зато он увидел, что Жасмин все же избавилась от своих преследователей, подпрыгнув и ухватив парящий над ней ковер за кисточки на углах. Ковер поначалу немного просел под ее весом, но потом собрался с силами и взмыл в небо, унося на себе Жасмин, которая болталась на нем, как зайчонок в когтях беркута.

Аладдин вздохнул с облегчением. С ним-то все будет в порядке… а может, и нет. Но это было не так уж важно. Главное, что Жасмин спаслась.

Неведомо откуда прямо на голову стражнику с мечом с отчаянным визгом прыгнул Абу.

Большего времени Аладдину и не требовалось: он со всей силы оттолкнулся от пола ногами, двинув спиной Расула, который по-прежнему не разжимал хватки, заломив ему руки. Не выпуская Аладдина, Расул рухнул навзничь.

Аладдин из последних сил сдержался, чтобы не заорать, когда его руки оказались вывернуты самым неестественным образом.

Расул зашипел от боли и чуть-чуть ослабил хватку. Аладдин принялся бешено извиваться, как пойманный хорек, пока не почувствовал слабину и не вырвался.

— Эй! — раздался сверху голос у него над головой.

Аладдин задрал голову.

Совершенно вразрез с его дивным планом спасения, Жасмин вовсе не убежала, как ей полагалось сделать. И не улетела. А свешивалась через край крыши прямо у него над головой. Жасмин указала на Аладдина рукой, и ковер тут же нырнул вниз, прямо к нему.

— Принцессы всегда такие непослушные? — с ухмылкой крикнул он, готовясь вспрыгнуть на ковер.

Расул с яростным воплем ринулся на Аладдина, замахнувшись мечом. Самый кончик клинка достиг Аладдина и рассек ему бок.

Пошатнувшись от удара и боли, Аладдин почувствовал, как по коже заструилась горячая кровь.

Жасмин ахнула.

С шипением втянув воздух сквозь зубы, он заставил себя держаться прямо. Ковер был уже совсем рядом, оставалось сделать только шаг…

Но следующая атака Расула была направлена не на Аладдина.

Ковер в последний миг метнулся в сторону, но чуть-чуть не успел.

Удар Расула пришелся на самый уголок и отсек ему кисточку. Ковер отчаянно содрогнулся и, накренившись, кособоко отлетел в сторону, стараясь кое-как выправиться. Расул злобно зарычал.

Аладдин чертыхнулся.

— Я не хочу убивать тебя, Уличная Крыса, — сказал Расул, поднимая меч.

— Оно и видно, Расул, — фыркнул Аладдин, отпрянув назад.

— Но если принцесса исчезнет, мне придется поплатиться за это головой. И всем моим людям тоже.

Уголком глаза Аладдин заметил, что ковер медленно летает туда-сюда мимо весьма интересного ряда статуй и колонн, которые при взгляде под этим углом были выстроены почти в одну линию. Идея начала обретать форму.

— А если принцесса не исчезнет, ее заставят выйти замуж за человека, про которого ты и сам знаешь, что он чудовище. Даже хуже тебя! — крикнул Аладдин, пригибаясь и проскакивая мимо Расула.

Расул развернулся быстрее, чем можно было ожидать от человека его размеров, и взмахнул мечом за спиной Аладдина.

Аладдин присел и увернулся. А потом, прыгнув, как лягушка, ухватился руками за голову ближайшей статуи, с силой оттолкнулся и перескочил на следующую. И дальше на третью, не теряя ни секунды драгоценного времени.

Расул слишком поздно догадался, что он задумал, однако бегал он быстро.

С последней, самой высокой декоративной колонны Аладдин прыгнул, собрав все силы. От толчка колонна зашаталась на своем пьедестале.

Руки парня уцепились за край крыши. Глиняная черепица захрустела под его пальцами. Жасмин тут же ухватила его за запястья и помогла взобраться наверх.

Внизу под ними, во внутреннем дворике, раскачавшаяся колонна не устояла и начала падать. Аладдин с нарастающим страхом смотрел, как Расул растерянно топчется на месте, пытаясь понять, что происходит.

— Ковер! Забери Расула! — крикнул Аладдин. — Сгони его с того места!

Все еще медленно и неуклюже раненый ковер полетел к капитану стражи. Он не столько сбил его с ног, сколько попросту спутал его лодыжки.

Абу успел взобраться по колонне и спрыгнуть с нее на крышу за долю мгновения до того, как она с грохотом рухнула на каменный пол дворика.

Расул оказался не таким везучим.

Здоровенный стражник повернулся, поднял глаза — и завопил.

А потом раздался совершенно кошмарный хруст.

Аладдин резко отвернулся, но все же успел увидеть, как оставшаяся свободной рука Расула чуть дернулась, приподнялась и бессильно упала на камень.

Рождение армии

Три неясных силуэта крались друг за другом по гребню дворцовой стены. Ночь была до того темной, что заметить их можно было лишь по тому, что кое-где звезды вдруг переставали светить. А в башнях, покоях и казармах столицы тем временем нарастал шум. Звучали приказы, снаряжались погони, предоставлялись объяснения, катились с плеч головы…

Аладдин, Жасмин и Абу наконец добрались до участка стены, где рядом с ней стояли несколько рослых пальм и где, по иронии судьбы, Жасмин совсем недавно совершила свой прошлый побег. Осуществить прыжок со стены на пальму с тигром было бы невозможно, но зато волшебный ковер намного облегчил бы задачу. Бросать их обоих во дворце было очень и очень неправильно, так что настроение у беглецов было хмурое и унылое.

Аладдин растянулся на гребне и, держа Жасмин за руки, спустил ее как можно ниже, так что ей пришлось пролететь футов десять до колючих верхушек деревьев по ту сторону стены. Приземлилась она не то чтобы мягко, но вполне успешно, а что касается зацепившейся за колючие листья пальмы пряди волос… ну, волосы вырастут снова.

Аладдин спрыгнул следом за ней. Кожа на боку от этих усилий натянулась, и рану сильно саднило. Кажется, она снова начала кровоточить.

Они ловко, как ящерицы, соскользнули по стволам вниз и, едва коснувшись земли, со всех ног припустили в сторону Квартала Уличных Крыс.

Они не успели убежать далеко, как вдруг в темноте начал нарастать какой-то странный звук — как будто исполинская сороконожка затопотала по мостовым своими острыми лапками…

Аладдин бросил на Жасмин вопросительный взгляд. Она прижала палец к губам.

— Нам надо спрятаться! — едва слышно прошептала она.

Аладдин огляделся в поисках убежища и почти сразу обнаружил заброшенный дом. Наверное, заброшенный: вся Аграба сегодня, за исключением дворца, казалась пустой и как будто вымершей. Дома стояли темные и молчаливые, с плотно закрытыми дверями и ставнями, разве что кое-где в щели пробивался неяркий свет ламп. Даже в богатых кварталах чайханы и кофейни были закрыты, никто не проводил вечер за беседой в саду, в палисадниках не играли дети. Тяжелая, настороженная тишина, которую Аладдин застал по возвращении из пещеры, казалась еще более глухой из-за этого непонятного, зловещего многоногого топота.

Скользнув за расхлябанную, едва держащуюся на петлях дверь, они увидели внутри остатки давно пришедшей в негодность мебели, на которые не покусились даже самые нищие. Все было покрыто слоем пыли и вездесущего песка, который ветер нес из пустыни. Было ясно, что здесь давным-давно никто не живет. Жасмин устало опустилась на драный соломенный тюфяк. Он наверняка кишел насекомыми, но сейчас ей не было до этого дела.

Аладдин остался стоять у двери, наблюдая за происходящим на улице через щель в рассохшихся досках.

Всего в нескольких футах от двери промаршировал отряд из шести… стражников. Аладдин просто не смог придумать, как еще их назвать. Они были в такой же блестящей черной униформе, как те люди на параде, которые выступали с систрумами. Их движения были отточены и слажены, как будто все они были единым организмом. В руках они держали какое-то незнакомое оружие — длинное, с лезвием на конце, а на ногах у них были сапоги, какие часто носят наездники, с металлическими шпорами на пятках.

Но больше всего Аладдина поразили их лица… и их глаза. Они казались совершенно одинаковыми. Точь-в-точь как у тех прелестных танцовщиц на параде. Эти стражники тоже походили друг на друга больше, чем родные братья, прежде всего выражением лиц. Тот же пустой, ничего не выражающий взгляд, те же губы, сжатые в прямую линию. То ли статуи, то ли куклы…

Аладдин поежился, сам не зная почему.

— Да кто же они такие? — чуть слышно бросил он, когда странный отряд скрылся за поворотом улицы.

— Патруль охраны общественного порядка. Задумка Джафара, — с унылым вздохом отозвалась Жасмин. — Они… вообще-то я и сама толком не знаю, кто они такие. Кажется, тут тоже не обошлось без колдовства.

За разговором она расплела волосы, вынув из них заколки и шпильки, и принялась перебирать их пальцами. Черные пряди запылились и спутались, но все равно Аладдин с огромным удовольствием помог бы ей причесать эти непокорные локоны.

— Эти патрули — только часть великих планов Джафара относительно Аграбы. Они маршируют по городу все ночи напролет, вроде как для того, чтобы сдерживать преступность. Так он говорит. Полагаю, многие люди даже довольны этим, потому что чувствуют себя в безопасности.

— Как-то они выглядят… странно.

Жасмин сидела бледная и измученная, безвольно свесив руки. После столь удачного побега они должны были бы торжествовать, но на ее лице не было радости. Поймав себя на этой мысли, Аладдин осознал, что тоже совсем не настроен ликовать. Конечно, он испытывал облегчение. Но при этом переживал из-за волшебного ковра. Да и вообще за последнюю неделю ему пришлось увидеть столько всяких ужасов, сколько он не видел прежде за всю свою жизнь.

— Мне очень жаль твоего отца, — мягко сказал он, садясь рядом с девушкой.

Лицо Жасмин тут же напряглось. Ее глаза снова заблестели, но нехорошим, злым и жестоким блеском. Она согнула и разогнула пальцы, как тигр, обнажающий когти.

— Джафар убил его. Прямо на моих глазах. Я даже не представляла себе, как он… ненавидит моего отца. Он ведь мог сделать с ним все что угодно. При его-то могуществе… он мог просто выгнать его или превратить в мышь. А вместо этого он просто взял и спихнул его с балкона. Вот так, запросто.

— Я думаю, Джафар давно вынашивал свои честолюбивые планы… и уже давно исходил злобой, — осторожно заговорил Аладдин. — Все, что он делает, было заранее спланировано. То, что меня схватили якобы за то, что я тебя похитил, тоже было частью этого плана. Я был нужен ему, чтобы добыть для него лампу с заточенным в ней джинном.

Жасмин растерянно сморгнула:

— Так это ты добыл для Джафара лампу?

— Ага. Но это долгая история… Забавно, совсем недавно я уже говорил то же самое. Возможно, в один прекрасный день я расскажу тебе все от начала до конца. Пока же достаточно сказать, что я больше никогда и ни за что не полезу ни в одну пещеру.

Жасмин нахмурилась:

— Так, значит… это не из-за меня? Ему просто нужен был кто-то, кто угодно, кого можно было бы заставить проделать для него грязную работу?

— Понятия не имею. Я и сам уже думал об этом. Но ты все равно виновата — в том, что не подумала о последствиях, когда отправилась в наряде простолюдинки гулять по Аграбе, — мягко усмехнулся Аладдин. — А я-то думал, что просто красивая девушка-богачка решила развлечься и посмотреть на трущобы… Ваше Высочество.

— Ты правда думаешь, что я красивая? — спросила она, широко распахнув глаза.

Аладдин оторопело замер с открытым ртом, не зная, что сказать.

— Ха! Шучу. Конечно, ты так думаешь, — прыснула Жасмин самым неподобающим принцессе образом и пихнула его в плечо, на мгновение чем-то напомнив ему Моргиану — не сказать, чтобы неприятным образом. — Твои мысли так же легко читать, как книгу на арамейском. — Но ты все-таки должен сказать мне правду об одной вещи, — добавила она, вдруг посерьезнев.

— Все, что хочешь, — пообещал он.

— Как тебя зовут?

Аладдин расхохотался.

— Действительно, мы ведь так и не представились друг другу, как полагается. — Он вскочил на ноги и склонился в низком поклоне. — Я Аладдин, сын Атефех, дочери Тванкеха, который был сыном Ибрагима, который был сыном еще каких-то людей, о которых ты никогда не слышала. И никто не слышал.

— А я… ладно, ты и так уже знаешь, кто я такая, — сказала Жасмин, снова сникая. — И я очень, очень сожалею о том, через что тебе пришлось пройти.

— Оно того стоило. По большей части, — хмыкнул Аладдин, снова усаживаясь на пол рядом с ней. Он поморщился от боли в боку. Жасмин это заметила. Но когда она потянулась к его ране рукой, Аладдин мягко ее отвел. — А кроме того, раз уж я выжил, я готов поквитаться с теми, кто все это затеял. Мы разберемся с Джафаром, не сомневайся. И вернем тебя на трон. Пока не знаю как, но мы обязательно это сделаем. В память о твоем отце.

— Из мести за моего отца, — прошипела Жасмин сквозь стиснутые зубы. Ее пальцы снова сжались в кулаки, а взгляд уставился в пространство, разгораясь гневом.

Аладдин потер ладонями лицо. Слишком много всего случилось. И за слишком короткое время. Все вокруг менялось так быстро… Старый султан умер. Не сказать, чтобы он был великим человеком, как некоторые выдающиеся правители, но он по крайней мере был вменяемый. А Джафар, его мерзкий визирь, теперь сделался совершенно безумным диктатором. И Аграба стала совсем другой.

А теперь еще и Расул погиб.

Конечно, Аладдин не питал к нему пылкой любви, особенно после того, как он наградил его раной на боку. Но, как и старый султан, он был привычной частью жизни Аладдина. Расул гонялся за ним еще с тех пор, как он был мальчишкой. Теперь Аладдин стал взрослым юношей, а Расул дослужился до капитана стражи. Можно сказать, они выросли вместе… только шли всю жизнь по разным дорогам.

Непривычная боль набрякла тяжким комом в груди. Аладдин никогда не желал ему смерти. И до сих пор ни разу не становился причиной чьей-то гибели. Теперь для него тоже все изменилось. Это чувство вины было новым. А все новое в последнее время оказалось просто ужасным.

Кроме Жасмин.

От одного взгляда на нее у него становилось легче на душе. Волосы она теперь заплела в косу и обернула ее вокруг головы, как делали девушки-кочевницы, а выбившиеся прядки завивались за маленьким ушком самым очаровательным образом. И ее лицо, даже выпачканное пылью, все равно сияло свежестью.

Будь сейчас другое время и другое место, он непременно бы ее поцеловал.

Но она тоже стала другой. Горе ее изменило. На его глазах веселая, добрая и щедрая — хоть и очень наивная — девушка превращалась в нечто темное и пугающее.

Это надо было остановить.

— Мы должны его остановить, — произнесла она вдруг окрепшим голосом, странным эхом отразив его собственные мысли.

— Согласен, мы так и сделаем, — сказал он негромко, обнимая ее рукой. — Но я не думаю, что мы сможем справиться с ним только собственными силами. Давай для начала доберемся до безопасного места. Пойдем к Моргиане. А там уже решим, как нам действовать.

Аладдин поднялся и подал Жасмин руку. Она взялась за нее и тоже встала, с трудом преодолевая изнеможение.

Прежде чем выйти, он выглянул наружу и осмотрелся, но опасность, похоже, миновала. Отсюда было слышно, как Аграба постепенно сбрасывает оцепенение после прохода ночного патруля — так робкие ночные насекомые, умолкшие в траве, снова начинают стрекотать, когда скроется вдали потревоживший их всадник.

Они торопливо прошли всего четыре дома вдоль улицы, когда Жасмин неожиданно спросила:

— Погоди, а кто такая Моргиана?

Аладдин вздохнул, замявшись.

— Друг, — решил он наконец.

— «Друг»? — скептически переспросила она.

— Мы знали друг друга с детства. Вместе выросли. А потом вроде как… наши пути разошлись.

— Вот как? Наверное, она сделалась ученым? — поддразнила его Жасмин, хотя в ее голосе слышалось явное облегчение. — Или жрицей? Или завела детей?

— Нет, хуже. Она стала вором. Только таким, что… в общем, не чета мне. Вместе с Дубаном они организовали целую преступную банду. Начали с того, что стали обучать самых маленьких беспризорников в Квартале Уличных Крыс попрошайничеству. Помнишь, я показывал тебе на улице? Так вот, это они и есть. А потом они стали обучать их воровству. А иногда и другим вещам, таким же гнусным. Я был не согласен с их… жизненной философией. По этой причине и из-за того, что случилось с моей семьей, мы перестали общаться.

— Каких-то несколько дней назад я вообще ничего не знала ни о базарах, ни о ворах, ни о бедности. А сегодня выясняется, что даже воровство бывает разных уровней, — покачала головой Жасмин.

— Ага, а попробуй оказаться похороненной в брюхе каменного тигра, — предложил Аладдин. — Это действительно распахнет перед тобой целый новый мир.

Жасмин очень понравился потайной вход в логово Моргианы — и совершенно не понравились кинжалы, кончики которых мгновенно уткнулись им в бока, как только они с Аладдином перешагнули порог главной комнаты.

— Второй раз за неделю, Аладдин, — медленно произнесла Моргиана. Судя по всему, они с Дубаном как раз ожесточенно спорили о чем-то, стоя лицом к лицу с весьма свирепым видом. — Какая честь для меня.

— Еще бы, — прошипел Аладдин, стараясь не вздрагивать от боли, когда какая-то чумазая кроха ткнула его кинжалом прямо в раненый бок.

— Ох, да отпустите вы их, — вяло махнул рукой Дубая. — Аладдин и его подружка для нас не опасны.

Моргиана коротко кивнула детям, и они тут же растворились в темноте, как тени. А потом улыбнулась старому другу быстрой белозубой улыбкой.

— Тем более такая впечатляющая подружка, Аладдин. Расскажи-ка, как ты умудрился подцепить саму принцессу Жасмин?

Жасмин таращилась на нее с потрясенным видом. Аладдин тоже, конечно, удивился, но не слишком сильно. Под слоем пыли и пятнами крови было видно, что одежда Жасмин сшита из шелка и атласа, уложенная поверх головы коса не скрывала ее короны, и тяжелые золотые серьги тоже говорили о многом. Моргиана просто чуть быстрее сориентировалась, чем он сам в свое время: ее-то не отвлекала красота девушки, и она быстро смекнула, кто перед ней на самом деле.

К тому же, мысленно прибавил он в свое оправдание, Жасмин теперь была без платка на голове.

Жасмин скосила глаза, пытаясь проследить взглядом, на что именно указывает Моргиана, вздернув подбородок. Когда до нее дошло, что это ее диадема, она быстро сорвала ее с головы и бросила под ноги ворам. Драгоценное украшение упало на грязный пол с угрожающим тяжелым звоном.

Дубан и Моргиана — и даже Аладдин — так и подскочили от удивления.

— Заберите ее. Мне все равно. Я потеряла отца, потеряла своего тигра… и свое царство. Какой мне теперь от нее толк?

— Ух ты, — отреагировал Дубан.

— Послушай, не стоит так бросаться короной, — быстро вмешался Аладдин. — Мы могли бы…

— Если бы я захотела твою корону, принцесса, я бы сама взяла ее у тебя, — сказала Моргиана. Ловко поддев диадему пяткой, она подхватила ее одной рукой и, подойдя к Жасмин, протянула ей. — Все мое в этом доме — твое, — произнесла она традиционные слова приветствия. — Если вы хотите пить, у меня есть вода.

Жасмин приняла из ее рук корону и неуверенно улыбнулась.

— Мне и правда очень хочется пить. Я бы не отказалась от чашки воды.

— Прошу, — сказала Моргиана, указывая на низенький стол в окружении брошенных на пол подушек. Жасмин устало, но по-прежнему грациозно опустилась на одну из них, скрестив ноги. Аладдин плюхнулся рядом, не сильно заботясь об изяществе. Следом устроились за столом и Дубан с Моргианой. Мальчик по имени Хасан принес два кубка с водой: обычный, серебряный, для Аладдина, и золотой — для Жасмин.

— Благодарю, — сказала Жасмин, приветственно поднимая кубок и осушая его одним долгим глотком. Потом она перевернула кубок и посмотрела на его донышко. — А… я так и подумала. Это из дворца, из малого банкетного сервиза. Здесь печать моего отца.

— Из-за этой печати мы и не смогли от него избавиться, — сказала Моргиана, разводя руками и пожимая плечами. — На такие вещи не найти покупателей. Проследить их происхождение очень легко, а наказание за кражу из дворца — смерть. Поэтому мы пользуемся ими только здесь.

— Гм, — начал было Аладдин. У Дубана тоже вид был немного смущенный.

Жасмин устало махнула рукой.

— Да это я просто так, поделилась наблюдением. Сказать по правде, мои представления о том, что такое хорошо и что такое плохо, в последнее время очень изменились.

Дубан и Моргиана быстро переглянулись — до того измученным казался ее голос.

— Похоже, что вы, ребята, сильно нервничаете, — заговорил Аладдин, пододвигаясь к столу вместе с подушкой и деловито хватая с блюда хурму и жареную перепелиную ножку. Мясо оказалось неожиданно сочным и хорошо приготовленным. — Новые стражники, да еще соглядатаи на каждом углу — ага, их я тоже заметил. Даже ту хорошо одетую женщину в синем. Полагаю, дела в Аграбе при новом правителе идут просто великолепно.

— Не все перемены к лучшему, — буркнул Дубан, что-то прихлебывая из своего кубка, явно не воду, и утирая ладонью капли с бородки.

— Мы думали, что эти патрули по охране общественного порядка будут состоять из обычных увальней, вроде стражников с базара, — сказала Моргиана. — Но они… совсем другие. В них есть что-то неестественное. Никто не знает, кто они такие и откуда взялись. И насколько я проверяла, в последнее время в город не прибывали никакие чужеземные караваны с десятками одинаковых солдат.

— А порядок они поддерживают отлично, это точно, — проворчал Дубан. — Всего час назад наши ребята нашли одного вора… Его прикололи к городской стене, как жука: по одному кинжалу в запястья, в стопы, в шею и в сердце. Чужой вор, не из наших, — поспешно добавил он.

— К тому же есть и кое-какие проблемы с инфляцией, — неторопливо проговорила Моргиана, тоже наливая себе вина из кожаной фляжки. — И это не шутка.

— Инфляция? Это ведь что-то, связанное с деньгами, да? — переспросила Жасмин. — Но при чем здесь это?

— Видишь этот апельсин? — спросила Моргиана, накалывая лежащий на столе оранжевый плод собственным кинжалом. — Неделю назад их можно было купить целую дюжину всего на один серебряный шекель. А сейчас? Сегодня на базаре всего один апельсин стоит двадцать золотых дариков. Или золотых джафаров — уж не знаю, как они называются, эти колдовские монеты.

— Если золото самой собой сыплется с неба, — принялся объяснять Дубан, видя, что Жасмин все еще не понимает, о чем речь, — и если каждый может заполучить его столько, сколько пожелает, оно попросту теряет ценность. Становится не дороже песка.

Моргиана указала подбородком на кучки золотых монет в углу пещеры.

— Сейчас все это почти ничего не стоит.

Аладдину снова вспомнились горы сокровищ, спрятанные далеко в пустыне. Его посетила странная мысль: а что, если подобное уже случалось… раньше? Быть может, эти сокровища были зарыты глубоко под землей вовсе не потому, что какой-нибудь обезумевший старый султан пожелал похоронить свои богатства вместе с собой, а потому, что кто-то едва не погубил мир, принеся в него слишком много золота? С помощью джинна, лампа которого оказалась единственной «никчемной» вещью среди всех этих груд… Может быть, все это было спрятано для того, чтобы уберечь людей от могущества желаний.

Он запустил пятерню в волосы. До сих пор ему редко доводилось предаваться глубоким размышлениям о судьбах мира. Хотя он начинал подозревать, что и это тоже скоро изменится.

— Вряд ли подобное входило в намерения Джафара, — пробормотала Жасмин. — Не думаю, что он это предвидел.

— Ты вроде говорила, что у него были более грандиозные планы, верно? — быстро вставил Аладдин. — Что-то еще более страшное?

— Более страшное, чем обесценившееся золото? — чуть насмешливо спросила Моргиана. — Боюсь сломать голову, придумывая, что бы это могло быть.

Жасмин кивнула. Похоже, недолгий отдых и глоток воды вернули ей всю ее живость и решительность.

— Мы должны остановить Джафара. Слушайте: у него есть лампа, в которой заточен заключенный в рабство джинн. Пока он успел загадать только два желания: первое — стать султаном и второе — сделаться самым могущественным в мире чародеем. Его третье желание джинн не смог выполнить, потому что оно нарушает законы магии.

— И что же это за желание? — спросил Дубан, затаив дыхание.

Жасмин покраснела и замялась. Эта часть рассказа оказалась для нее слишком трудной.

— Джафар захотел невесту, которая вышла бы за него добровольно, — выговорила она наконец. — Он хотел, чтобы джинн заставил меня влюбиться в него.

— О, — обронила слегка разочарованная Моргиана. — И это все? И что тут такого ужасного?

К большому облегчению Аладдина, Жасмин не восприняла это как оскорбление.

— Просто это главное, чего он хочет, помимо власти, — пояснила она. — Больше всего на свете Джафар жаждет, чтобы все его любили и восхищались им. Для этого он и устраивает свои небывалые парады, осыпает людей дождем из золота и произносит речи с балкона. Он хочет, чтобы все, включая меня, его обожали.

— Ну, я бы такого не пожелал. Не хочу никого обидеть, — сказал Дубан, тоже слегка ошеломленный услышанным. — Другое дело какие-нибудь чудеса, вроде тех, о которых говорится в мифах и легендах. Как насчет коня, который скачет быстрее ветра, или корабля, который может летать к звездам? Вот что я пожелал бы себе.

Моргиана, прищурившись, уставилась на Аладдина.

— Прости, пожалуйста, правильно ли я понимаю, что ты привел в наше тайное убежище предмет вожделений самого могущественного колдуна в мире?

— Гм. Да?.. — выдавил из себя Аладдин, силясь улыбнуться.

— Мы могли бы хорошенько за нее поторговаться, — предложил Дубан.

— Если бы он знал, что я здесь, он бы уже напал, — быстро сказала Жасмин. — Не думаю, что он способен видеть сквозь стены. Но позвольте, я продолжу. Джафар пришел в ярость, когда джинн не смог… не смог заставить меня полюбить его. Магия не может пробуждать любовь, или напрямую убивать людей, или воскрешать их из Мертвых. Поэтому сейчас Джафар бросил все свои силы на то, чтобы найти способ нарушить законы магии. Он уже разослал десятки свои прислужников по всему свету, чтобы отыскать источники древнего запретного знания, которые могли бы ему помочь. Джафар хочет, чтобы его все любили, а еще он хочет снарядить армию мертвецов, чтобы завоевать весь мир.

Когда до остальных дошло значение того, что сказала Жасмин, в пещере воцарилась гробовая тишина.

— Шутишь, — ляпнул наконец Дубан, таращась на нее во все глаза.

— Ничего подобного, — мрачно покачала головой Жасмин. — Я была свидетельницей его первых попыток. Поверь мне, это… непохоже на шутку.

Моргиана вполголоса выругалась на языке своей матери.

— Черная магия Шайтана! Это серьезное дело, Жасмин, — сказала она почти обвиняющим тоном.

— Прямо и не знаю, что хуже, — хмыкнул Дубан. — Поднять мертвых из могил, чтобы заставить их служить себе, или изобрести заклинание, которое принудит всех нас воспылать к Джафару пылкой безоговорочной любовью. Навсегда.

— По мне, так и то и другое звучит одинаково ужасно, — высказался Аладдин. — Мы должны остановить его. Или убраться из города. Ну, или погибнуть при попытке.

— Вы поможете мне? — взмолилась Жасмин. — Поможете помешать Джафару добыть те вещи, которые могут сделать этот кошмар явью? Вы… вы поможете мне свергнуть его и вернуть себе трон?

Моргиана и Дубан переглянулись.

— Мы всего лишь воры, Жасмин. Что мы можем сделать? — пожал плечами Дубан.

— Вы не просто воры, вы целая воровская сеть, — поправила его Жасмин. — Практически армия! Но нам не нужна военная сила — нам нужно просто не дать Джафару заполучить то, что поможет ему нарушить законы магии. Например, украсть вещи, за которыми он охотится, прежде чем они попадут ему в руки. Готова поспорить, что вы, ребята, отлично знаете, как ограбить караван.

— Не имею представления, о чем ты говоришь, — с милой улыбочкой ответила Моргиана, отпивая глоточек из своего кубка.

Жасмин не обратила на ее слова внимания.

— А я тем временем начну поднимать людей, чтобы они оказали мне поддержку в возвращении престола. Подготовлю восстание.

Двое воров промолчали. Жасмин напряженно переводила взгляд с одной на другого.

— А нам что будет с этого? — спросила наконец Моргиана с практичным прищуром.

— Как насчет безграничной благодарности щедрой правительницы? — усмехнулась Жасмин. — Или как насчет того, что ваш разум не будет порабощен, а ваше тело не станет солдатом в армии мертвецов под предводительством сумасшедшего колдуна? Как вам такой вариант?

Вор пожал плечами:

— Возможно, для нас, воров, пришло время просто исчезнуть. Переехать куда-нибудь. Я слышал, Багдад — отличное местечко. И погода там в это время хорошая…

— Да бросьте вы! Ведь я же говорю об Аграбе! И обо всем остальном мире, который надо спасать! — в отчаянии воскликнула Жасмин.

— Ну, остальной мир меня не очень-то волнует, — снова пожал плечами Дубан. — Пусть мертвецы завоевывают его, если угодно.

— Да, но меня немного беспокоят эти патрули охраны общественного порядка, — со вздохом сказала Моргиана, как будто речь шла о каком-то досадном пустяке. — Они очень мешают нам, ворам, делать свою работу.

— Верно говоришь, — согласился Дубан, чокаясь с ней своим кубком. — К тому же, сказать по правде, я терпеть не могу ходячих мертвяков. А целая их армия — должно быть, вообще мерзкое зрелище.

Слушая этот ничего не значащий разговор, Жасмин подавленно опустила плечи.

Но Аладдин уже широко ухмылялся. Он-то хорошо знал, что стоит за этими легковесными шуточками его давнишних друзей: они уже приняли решение и теперь ходят вокруг да около, обдумывая, как действовать дальше. Как будто бы и нет ничего особенного в том, чтобы выступить против султана, чародея, джинна и всей дворцовой стражи.

— Так, значит… вы согласны нам помочь? — с надеждой спросила Жасмин, заметив довольное лицо Аладдина.

Дубан потянулся к столу и ударил по нему кулаком прямо перед ней, так что Жасмин отпрянула от неожиданности. Когда он снова сел прямо, в дереве столешницы остался его глубоко вонзенный кинжал: такой же короткий, черный и смертоносный, как и сам Дубан.

— Никто не смеет отнимать у нас Аграбу. Ни злобный колдун со своей черной магий, ни целая его армия.

Моргиана сделала то же самое, воткнув свой кинжал перед Жасмин.

— За Аграбу, — провозгласила она.

— За Аграбу! — эхом откликнулась вся пещера. Полдюжины ножей, кинжалов и стилетов тут же вонзились в столешницу возле Жасмин. Оставалось только удивляться сноровке, с какой орудовали клинками окружившие их дети.

— Ладно, принцесса, — сказала Моргиана. — Теперь у тебя есть своя армия Уличных Крыс. И каков же твой план?

Рассекая ткань

— Я не жду, что ты поймешь смысл моих действий. Просто смотри и учись.

В угрюмом багровом свете, исходящем от лавы, которая протекала через его тайную мастерскую, Джафар с большими ножницами в руках походил на адского портного, явившегося из ночных кошмаров. Выпятив губы и приподняв бровь, он отстранился от своей работы, чтобы лучше оценить результат, а потом, приняв решение, выбрал нужное место и снова начал резать.

Ткань, над которой он трудился, едва заметно вздрогнула.

Яркий цветной ковер был растянут на широкой раме, к которой обычно привязывали пленников, чтобы было удобнее их пытать. Три его уцелевшие кисточки были жестоко приколочены зазубренными гвоздями там, где полагалось находиться голове и ногам жертвы. Когда Джафар принимался орудовать своими здоровенными ножницами, бедняга содрогался и извивался, но поделать ничего не мог. Обрезки ниток и комочки шерсти сыпались на пол странной жидкой струйкой, напоминающей кровь.

— Проблема в том, — продолжал Джафар, продвигаясь к краю ковра и сражаясь с особо неподатливой толстой кромкой, — проблема в том, Яго, что ты все еще не понимаешь: необходимо всегда держать сознание открытым и смело брать то, что предлагает тебе жизнь. Только так ты можешь обратить разочарования и неудачи себе на пользу и превратить их в триумфы. Тут все дело в перспективе, ясно? Возможно, на первый взгляд покажется очень скверным, что мы потеряли Жасмин, но взгляни на это с другой стороны. Мы приобрели очень любопытную и, без сомнения, ценную вещь. Неужели ты полагаешь, что я сумел бы стать султаном, если бы не умел находить… творческие решения проблем, которые неустанно подбрасывает мне жизнь?

Ножницы клацнули в последний раз, и ткань распалась на две части. Обе они странно подергивались, как подергиваются лапки насекомого, у которого оторвали голову.

У Джафара был немалый опыт по этой части, и теперь знакомое зрелище вызвало нечто вроде ностальгии. Он вздохнул и снова взялся за ножницы.

— Ты и понятия не имеешь об этом, Яго. Это выше твоего разумения. Ты прожил всю жизнь в неге и довольстве, среди бархата и позолоты пышного султанского дворца. Все вокруг только и норовят тебя угостить сухариками и другими лакомствами. Даже безмозглый старикашка-султан, и тот вечно тебя подкармливал. А вот когда я появился на свет, моя мать не дала мне ничего, кроме имени. Меня продали в рабство первому же человеку, который предложил за меня цену. И никакими сухариками меня не кормили, Яго. Нет. Мне пришлось приложить немало сил, знаешь ли, неустанно разрабатывая планы, как изменить судьбу. Но благодаря творческому подходу я все же преуспел, и вот теперь я здесь, во дворце.

Он умолк, напряженно трудясь над очередным непокорным участком ткани. Провисший ковер теперь сильнее сопротивлялся, и чародею приходилось крепко держать его за край, сохраняя натяжение. На его всегда бледном лбу выступили капельки испарины. Вокруг не раздавалось ни звука, если не считать жуткого лязганья ножниц, с хрустом вгрызающихся в толстую неподатливую материю. Осыпавшиеся на пол причудливо поблескивающие нитки были похожи на расплескавшуюся лужицу.

Закончив очередной разрез, Джафар торжествующе каркнул. Теперь он держал в руках широкую полосу ковровой ткани, размахрившуюся по обоим длинным краям. Полоса слабо корчилась и извивалась.

— Превосходно! Что скажешь, Яго?

Разумеется, ему никто не ответил. Кроме колдуна и истерзанного им ковра, в мастерской никого не было.

Грабеж среди бела дня

По пыльной дороге в направлении Аграбы катился тяжело груженный фургон. Весь его вид, а также необычно многочисленная вооруженная охрана немедленно обращали на себя внимание. Далеко за ним на фоне неба вырисовывался силуэт хребта Атразак — высокий, серый, увенчанный остроконечными вершинами и по большей части безжизненный. Какой бы груз ни вез этот караван из далеких земель по ту сторону гор, он был достаточно ценным, чтобы для его охраны потребовалось двое вооруженных до зубов возниц в доспехах, двое дворцовых стражников в черно-красной форме, шагающих по сторонам фургона, и молчаливо парящий над ними джинн, широко распростерший синие руки в ожидании неведомой угрозы.

Странная процессия двигалась в полной тишине, если не считать поскрипывания колес или фырканья верблюдов. Но как только она приблизилась к обычно безлюдным из-за редкого использования северо-восточным воротам города, тишине тут же настал конец.

Навстречу каравану высыпала дюжина ребятишек с ведрами, чашами и кувшинами, размахивая и гремя всеми этими сосудами, чтобы привлечь к себе внимание.

— Разрешите утолить вашу жажду, почтенные стражники?

— Воды для ваших верблюдов, достопочтенный эфенди?

— Добрый господин, не желаете попить?

— Кому воды?

Один из возниц тяжело спрыгнул с козел. Он был весь покрыт дорожной пылью и потом, пересохшие губы потрескались. Его обшарпанные доспехи неприятно стесняли движения, а выбившиеся из-под остроконечного шлема волосы прилипли ко лбу, как мраморная шевелюра статуи. Лицо его казалось уродливой маской из обожженной солнцем кожи и грязи и не выражало ничего, кроме крайней усталости.

Однако он по-прежнему был готов исполнять свой долг, а потому сурово замахнулся на детвору кожаной плетью.

— А ну брысь, Уличные Крысы! — рявкнул он. — Если кто-нибудь из вас посмеет хоть пальцем дотронуться до моих верблюдов или фургона, я отделаю вас так, что вы будете хныкать до конца вашей никчемной жизни!

Дети немедленно отступили, кто просто кланяясь, а кто валясь прямо в пыль, простираясь у его ног.

— Лучше признавайтесь, оборванцы, откуда вы узнали о нашем прибытии? — грозно вопросил он. Он не был из числа обычных караванных охранников, а потому был умнее среднего, и из его глаз никогда не пропадал недоверчивый блеск. — Наше отправление и возвращение хранилось в тайне, известной лишь самому Джафару и его самым доверенным помощникам!

— Ваш караван оставил пыльный след на небе, добрый господин, — ответил чей-то смелый голос.

Вперед выступила девушка — точнее, молодая женщина, придерживая у крутого бедра кувшин с водой. Ее блестящие черные кудри струились из-под повязанного на голове платка как водопад. Одета она была в темное платье — темно-синее, как воды древней реки.

Возница повернулся и посмотрел назад: действительно, девушка была права. Тучи пыли и песка, взбитые ногами верблюдов, тянулись на многие мили над пустыней, неподвижно зависнув в безветренном воздухе.

— Хм, — ворчливо буркнул мужчина. — Ты, принеси-ка мне и моим людям воды. А вы, остальные, можете пока наполнить поилки для верблюдов… но даже не думайте приближаться к самим верблюдам или к фургону, ясно? Не то шкуру спущу!

С радостным гомоном, топоча по песку босыми пятками, дети рассыпались, спеша выполнить поручение.

Девушка бережно наполнила из кувшина ковшик прохладной чистой водой и поднесла его вознице.

— Когда я напою ваших людей, не нужно ли принести воды тем, кто в повозке?

Возница осушил ковшик медленными, размеренными глотками, ясно говорящими о том, что он привык сохранять самообладание в любых обстоятельствах. Он не позволил бы себе застудить горло, наглотавшись холодной воды.

— Нет там никого, — коротко бросил он, протягивая ковшик обратно. — Полагаю, ты ждешь, что я заплачу тебе за воду.

— Никому из нас не нужны монеты из Аграбы, — сказала девушка, переходя с ковшиком ко второму вознице. — В этом городе больше ничего нельзя купить за деньги — разве что за деньги другой страны. Так что мы готовы взять плату другими монетами. Или едой.

Возница снова хмыкнул, не выражая ни удивления, ни недовольства, но и не отрицая сего факта.

Со стороны колодца появилась другая девушка с бадейкой воды и торопливо направилась к стражнику с другой стороны фургона. У нее были короткие вьющиеся волосы, а когда она улыбалась, в уголке ее губ появлялась лукавая ямочка. Девушка в синем тут же принялась кричать на нее:

— Эй, я пришла сюда первой!

Вновь прибывшая ответила ей самым невежливым образом. Немедленно поднявшийся вслед за этим шум перебранки заглушил все остальные звуки.

Еще больше переполоха добавила маленькая обезьянка, спрыгнувшая с ближайшей крыши прямо на шлем возницы.

— А ну слезай с меня, паразит! — завопил тот, яростно тряся головой и лупя себя по шлему рукояткой плети, чтобы согнать нахальную тварь.

— А вы видели каких-нибудь иноземных дьяволов? — вопросил какой-то маленький оборвыш у стражника возле фургона, тараща круглые глаза. — Или чудовищ?

Наблюдая за происходящим с высоты жаркого, прожаренного солнцем чердака какого-то брошенного склада, Аладдин ухмыльнулся.

— Мой выход!

Он протиснулся через узкое окошко и ловко пополз вниз по стене, продолжая поглядывать на суету возле каравана. Среди всеобщего шума и гама никто не обратил внимания на юношу, скользившего по щербатой кирпичной кладке с проворством паука. По крайней мере, никто из тех, кого следовало опасаться. Дети и разносчицы воды — не без помощи Абу — еще поднажали, усилив накал свары беготней, воплями и плесками воды.

Аладдин задел ногой старую шпалеру. Рассохшаяся деревянная решетка с треском развалилась.

— Смотрите, летучий джинн! — громко вскрикнула девушка с ямочками, отвлекаясь от склоки с девушкой в синем, когда стражники дружно обернулись на непонятно откуда донесшийся треск. — Наверное, ему тоже хочется пить?

Уловка сработала: стражники снова обратили на нее внимание. Один из них ухмыльнулся сальной улыбочкой.

— Готов поспорить, ты бы не отказалась обслужить и джинна, а, замарашка? Но тут тебе не повезло: ему не нужна ни еда, ни вода… ни что-то другое, что нужно обычному мужчине.

Аладдин с облегчением перевел дух.

С последних десяти футов он просто спрыгнул, легко приземлившись на ноги. Пока девушка в синем подносила наполненный водой ковшик к губам стражника, он незаметно шмыгнул за фургон.

Внутри фургон оказался забит обычным скарбом и припасами, которые таскают с собой кочевники и все, кому приходится путешествовать через пустыню: мешками с вяленым мясом и сушеными фруктами, мотками веревки, запасной одеждой, упряжью для верблюдов… В самом дальнем, темном и пыльном углу оказался резной сундук, закрытый на множество замков, который выглядел неуместно дорогим и замысловатым среди прочего бесхитростного снаряжения.

Аладдин быстро достал свой набор отмычек и принялся за работу. Это были серьезные замки — не чета тем запорам, с которыми он так легко справился в темнице. Одновременно он чутко прислушивался к тому, как хаос снаружи то чуть стихал, то снова набирал обороты. Вот уже и джинн вступил в перепалку, грозно покрикивая на попрошаек, бегающих вокруг с ведрами. Капелька пота скатилась по аристократически правильному носу взломщика, без всякой изысканности шмякнувшись в пыль.

Наконец замки поддались и щелкнули. Аладдин поднял крышку сундука и заглянул внутрь.

Там не было ничего, кроме нескольких старых книг. Аладдин невольно почувствовал разочарование: в глубине души он ожидал увидеть какие-нибудь зачарованные сокровища или волшебный посох, открывающий доступ к какому-нибудь всеведущему оракулу, или что-нибудь еще в этом роде.

Аладдин громко щелкнул языком: такой звук мог бы издать верблюд, переступив ногами в пыли, или меч, входящий в ножны.

В проеме дверцы фургона тут же показалась голова одной из девочек-Крысят. Аладдин быстро передал ей книгу. Даже самый пристальный взгляд не углядел бы порядка в том, как остальные Уличные Крысы мгновенно образовали живую цепь, извивающуюся среди всеобщей суматохи. Первая девочка сунула книгу другому ребенку, который незаметно уронил ее в пустое ведро. В следующее мгновение он передал ведро малышу, который сунул его под ноги верблюду. Девочка постарше выхватила его оттуда и со всех ног припустила с ним по улице подальше от этого места.

Они проделали тот же трюк пять раз: по одному на каждую книгу.

Ориентируясь по доносящемуся снаружи шуму, Аладдин понял, что возница и стражник уже начали беспокоиться. Теперь, когда они утолили принесенную из пустыни жажду, им не терпелось отправиться с отчетом о выполненной миссии, а потом предаться заслуженному отдыху — например, в банях. Они быстро разогнали толпу водоносов руганью и взмахами плетей.

Как только сундук опустел, Аладдин захлопнул крышку и снова запер все замки, старательно вернув все в исходный вид. Потом он подобрался к выходу, ухватился за край пола и скользнул под фургон.

Стражники зашвырнули пригоршню чужеземных монет и несколько апельсинов как можно дальше. Толпа оборванцев с визгом кинулась подбирать награду. Возница снова взобрался на козлы, присвистнул и хлопнул верблюда вожжами по бокам. Фургон медленно тронулся с места. Две девушки, подносившие путешественникам воду, остались стоять позади него, чтобы проводить его взглядами…

…а еще чтобы быстро облачить Аладдина в женское одеяние, едва он показался из-под фургона, как голубь появляется из корзинки уличного фокусника.

Когда фургон вместе с охраной и верблюдами уже готов был скрыться за поворотом улицы, парящий над ними джинн обернулся к Аладдину и едва заметно кивнул. Аладдин кивнул в ответ. Потом джинн отвернулся и снова занялся своими подневольными обязанностями, с очень серьезным — и, пожалуй, даже печальным — видом.

А у Аладдина все никак не шло из головы лицо джинна. Каким-то образом оно вызывало мгновенную симпатию, и было ясно, что оно скорее создано для улыбок, а не для хмурых гримас, которые почти не сходили с него. Оно было гораздо более человеческим, чем Аладдин мог ожидать от джинна.

Пожалуй, в иное время они могли бы подружиться. Или, по крайней мере, болтать о том о сем, или…

Аладдин потряс головой, прогоняя лишние мысли. В иное время, в ином месте. А пока нужно дать «Уличным Крысам время рассеяться по городским кварталам, чтобы разными окольными путями добраться до тайного убежища Моргианы и Дубана.

Не говоря друг другу ни слова, три «девушки» растворились в тени. В считаные минуты ничто, кроме путаных следов в пыли, не выдавало, что на этой пустынной площади побывала хоть одна живая душа.

Царица разбойников

Аладдин позволил себе провести несколько минут в одиночестве, чтобы немного расслабиться, а заодно поупражняться, идя по улице мелкими семенящими шажками, какими, по его представлению, ходят девушки. Все было бы неплохо, если бы его ноги при этом так не путались в этой проклятой юбке. Абу весело щебетал, чувствуя, что настроение его друга переменилось к лучшему.

— Из тебя получается весьма правдоподобная девушка, — протянул чей-то голос.

На углу улицы, сложив руки на груди, стояла Моргиана, наблюдая за его забавными потугами с насмешливо вздернутой бровью. Она уже успела расстаться с собственным маскарадом и теперь была одета в обычные шальвары и короткую блузку.

— Из тебя тоже, — не замедлил ответить колкостью Аладдин.

— Дурак, — буркнула Моргиана, подходя и помогая ему избавиться от женских тряпок.

— Хотя, конечно, не такая правдоподобная, как та, другая девушка. Она просто чудо. Где ты ее раздобыла?

— Ее зовут Париса, и она одна из самых ловких воровок в нашей славной маленькой банде. Тебя еще что-то интересует? Лучше помалкивай, — усмехнулась Моргиана. — Парень, который пользуется вниманием весьма привлекательной принцессы, не должен заглядываться на других девушек.

— Я просто пошутил, Моргиана. Поверь, мои глаза прикованы к одной только Жасмин, — серьезно сказал он и тут же поспешно добавил: — Чур, без обид.

— Брось, какие тут обиды. К тому же ты не в моем вкусе: слишком уж тощий. Нарасти немного мяса на своих костях, тогда и поговорим.

Они шагали рядышком по улице, как два закадычных приятеля-вора, иногда задевая друг друга плечами, но не обращая на это внимания. Зато глаза их привычно обшаривали окрестности в поисках возможного пути для бегства — просто на всякий случай.

— Знаешь, мы по тебе скучали, — неожиданно сказала Моргиана.

— Я… я тоже скучал, — признался Аладдин. — Я просто хотел…

— Да-да, ты хотел, чтобы мы перестали быть профессиональными ворами, столь недостойными в твоих глазах, — фыркнула Моргиана, закатывая глаза. — Но мы делаем в точности то же самое, что и ты, разве что чуть-чуть усовершенствовали процесс. Никто из нас не обладает моральным превосходством, Аладдин. Закон судит все кражи одинаково.

— Меня никогда не интересовал закон, — отозвался Аладдин. — Только то, что говорит мне собственное сердце.

Моргиана покачала головой.

— О, это просто — красть только то, что нужно тебе для жизни, когда ты молодой и здоровый мужчина. Но умирающие от голода трехлетние дети или их дряхлые бабушки не могут воровать для себя еду. Поэтому мы крадем больше, чем требуется лично нам. И да, монеты и драгоценности тоже могут пригодиться.

— Только не рассказывай мне, что все эти золотые безделушки в твоей пещере предназначены исключительно для благотворительной помощи неимущим, — хмыкнул Аладдин, хотя не забыл при этом подмигнуть Моргиане.

— Я вовсе не отрицаю, что у меня есть более серьезные планы. И что у меня тяга ко всему блестящему, — пожала плечами та. — Я просто пытаюсь втолковать тебе, что мы не такие уж плохие, как ты о нас думаешь, Аладдин. Мир не делится только на черное и белое. В нем много полутонов, и что-то хорошее есть в каждом из нас.

— Я никогда не думал, что вы плохие, Моргиана. Только то, что вы сделали неверный выбор.

— Теперь ты заговорил точь-в-точь как моя матушка, — рассмеялась она. — В смысле, когда у нее случались просветления.

Аладдин улыбнулся в ответ. Возможно ли это — дружить с тем, с кем ты не можешь прийти к согласию?

Они повернули за угол и тут же, повинуясь воровскому инстинкту, отпрянули назад, в тень.

Прямо посреди улицы был установлен широкий, приземистый шатер квадратной формы, тоже в черно-красных цветах Джафара. На его боковом полотнище, а также на развевающемся на верхушке вымпеле был начертан тот же зловещий угловатый символ, который они видели на монетах. К этому шатру вдоль улицы вилась длинная очередь из бедно одетых, безысходно понурых людей.

— Это еще что такое? — сдавленно пробормотал Аладдин.

— Не знаю. Что-то новенькое, — встревоженным голосом отозвалась Моргиана.

— Давай-ка выясним.

Осознав, что со стороны они выглядят сейчас всего лишь как самая обычная молодая парочка, слоняющаяся по улицам, они выступили из тени, взявшись под руки. Со стороны можно было подумать, что этих влюбленных не интересует ничего, кроме друг друга, но сквозь лениво прищуренные веки они мгновенно охватили наметанным взглядом всех и вся.

— Эй, дружище, что тут происходит? — обратился Аладдин к стоявшему в очереди мужчине, который придерживал за плечи двух маленьких дочек.

— Хлеб раздают. Лучше становитесь скорее в очередь.

— А я думал, Джафар и так его раздает. Я имею в виду повсюду. Вроде как швыряет его в толпу на парадах или с дворцового балкона и так далее.

— Уже нет. Джафар сказал, что слишком многие… нечестивые пользуются его щедростью. — Последние слова мужчина произнес нарочито громко и четко, чтобы все вокруг наверняка их расслышали.

— Хм… — протянула Моргиана. — Пожалуй, нам тоже стоит занять место в очереди. Спасибо, друг.

Мужчина рассеянно кивнул и тут же отвернулся, словно мгновенно забыв об их существовании.

Когда они уже поворачивались, чтобы уйти, Аладдин едва заметно кивнул в сторону шатра. Моргиана тоже посмотрела туда.

В шатре возле хлипкого на вид столика восседал мужчина с узким лицом и узкими глазами. По обеим сторонам от него возвышались два здоровенных громилы в форме стражников, а позади на куске холстины прямо на полу была навалена груда лепешек. Молодая женщина в латаном-перелатаном лиловом платье изо всех сил старалась не таращиться на эту кучу, пока мужчина говорил с ней.

— Клянешься ли ты в своей полнейшей преданности Джафару и его новому правительству Аграбы Восходящей?

— Да… Да. Конечно, — сказала женщина, продолжая смотреть на хлеб.

— Клянешься ли ты соблюдать его законы и почитать его со всем уважением и любовью, которых достоин полноправный правитель земель по эту сторону Атразакских гор?

— Клянусь. То есть… что? Это ведь не значит, что я должна стать его женой, правда? — внезапно спохватилась женщина, впервые поглядев на сидящего перед ней мужчину, а не на гору хлеба.

— Нет. Становиться его женой тебе не придется. — Уголки рта мужчины дернулись в ухмылке, в которой не было ни капли веселья, а только недоброе, всезнающее удовлетворение. — Такты клянешься?

— Да, — кивнула женщина.

— Превосходно. Следующий.

Женщина растерянно сморгнула, а потом рассмеялась, как девочка, когда один из стражников шлепнул ей на ладонь целых две лепешки. Она радостно заспешила прочь, едва ли не вприпрыжку.

— Если бы он потребовал, она бы поклялась и собственной матерью, — пробормотала Моргиана.

— Мне кажется, она даже не задумалась о том, что говорит. Не придала этому никакого значения, — заметил Аладдин. — А может, оно и правда не имеет значения.

Они медленно побрели дальше по улице, при первой же возможности свернув в сторону от молчаливой очереди, выстроившейся к месту раздачи хлеба.

— Не нравится мне это, — буркнула Моргиана, когда они отошли достаточно далеко, чтобы не беспокоиться, что их услышат. — Все это очень подозрительно.

— Верно. Какое-то странное ощущение от этого шатра, от этих клятв, — согласился Аладдин. — Не могу описать точно, в чем дело. В самом деле, что проку от каких-то слов? Как ты сама сказала, эта женщина могла бы поклясться собственной матерью, не придавая этому никакого значения.

— Да, но что будет, если это дойдет и до Джафара?

Остаток пути не был отмечен ничем особенным — пока они не добрались до самого воровского логова. Как только они оказались внутри, из темноты, преграждая им путь, вдруг вынырнуло огромное оранжево-черное чудовище с клыками размером с кинжалы.

— Раджа? — удивленно воскликнул Аладдин. И тут же погрузил пальцы в густую шерсть, ласково почесывая шею огромной кошки. Тигр довольно заурчал. — Как он здесь оказался?

Моргиана встряхнула головой, закатывая глаза.

— Дубан сказал, что он появился прямо у нашего порога этим утром, сразу, как только мы ушли. У него на шее был повязан бантик — бантик, ты только подумай! — а под него была подсунута записка, что среди Джафаровых фургонов важнее всего не упустить одну определенную книгу. Аль-что-то-там… не помню точно. И подписано было «джинн».

— Ха! — Аладдин потерся носом о шершавый нос Раджи. — Мне нравится этот новый способ обмена ценными сведениями. Это гораздо безопаснее, чем устраивать встречу ему и Жасмин.

— Да, хотя боюсь, нам понадобится гораздо больше тигров, — скептически заметила Моргиана. — Впрочем, Ахмета и Ширин это бы только обрадовало. Они уже считают Раджу своим личным питомцем. Хотя Маруф, по его словам, не доверяет таким большим кошкам, играющим с его драгоценными внучатами.

— И Маруф тоже здесь? Где он? — обрадовался Аладдин.

— В это время? Наверняка на кухне, готовит завтрак.

— Ну конечно! Пойду загляну к нему.

— Ну еще бы, — обронила Моргиана и направилась прочь, размахивая руками и раздраженно бормоча сама себе. — Джинны? Тигры? Магические книги? Святые небеса, во что превратилась моя жизнь?

Аладдин немного покружил по путаному лабиринту ходов и маленьких, похожих на кельи, комнат, пока не оказался в неожиданно просторной, полной воздуха кухне одного из тех старомодных домов, где помещения предпочитали освещать не через окна, а через крышу. Возле огромной плиты, с не менее огромной сковородой в руках хлопотал Маруф, пожилой отец Дубана. По обыкновению громко болтая и похохатывая, сыпля шутками и смешно подскакивая, он вертелся среди оравы ребятишек, умудряясь при этом не брызнуть даже капелькой масла на свою всклокоченную бороду и не пропустить ни одной требовательно протянутой руки. Это было тем более поразительно, что его негнущаяся левая нога не двигалась с места — он использовал ее как точку опоры, вращаясь вокруг собственной пятки, как вокруг воткнутого в землю штыря.

Каждый успел получить ломоть горячей лепешки с куском пресного сыра из гигантского горшка, стоявшего в углу кухни.

— Аладдин! — воскликнул Маруф, едва юноша появился на пороге. — А я как раз разогрел твои любимые сангаки. Только вчера вечером напек. Вот, держи!

Он подбросил сковороду, и поджаристая круглая лепешка взмыла в воздух. Аладдин ловко подхватил ее и тут же, зашипев, перебросил с одной руки на другую — такая она оказалась горячая.

Маруф захохотал, запрокинув голову.

— Ты не меняешься, Аладдин. Вечно норовишь запустить зубы в то, что может оказаться слишком опасно.

— Это я-то? — вопросил Аладдин, посасывая обожженные пальцы. — А ты сам? Каков ты был в моем возрасте?

— Ха! Я как раз толковал об этом вот этим несмышленым сорванцам, — ответил Маруф, встряхивая головой. — Будь я в их возрасте… да что там, если бы мне скинуть хоть несколько годков, я бы показал им, как надо отрываться от стражников на базаре!

Двое ребятишек подбежали и повисли на ногах у Маруфа, не обращая внимания ни на близость огня, ни на брызжущее во все стороны масло.

— Ахмет! Ширин! Бы же меня в печь уроните! — воскликнул старик, хотя лицо его сияло улыбкой.

Аладдин поглядел на детей. Что-то в них было очень знакомое… но откуда? Потом он наконец вспомнил: это были те самые брат и сестра, которым он отдал свой хлеб неделю или около того назад.

— Так это и есть… — медленно начал он.

— Ага, детишки Казирех. Мои внучата, — с гордостью ответил Маруф.

Аладдин присел на корточки и дернул каждого из малышей за нос.

— Кажется, мы уже встречались, — сказал он.

— А у нас есть ручной лев! — выпалил мальчик, Ахмет.

— Тигр, Ахмет, — мягко поправила брата Ширин. — У него же полоски! А еще мы позаботились о твоем Абу.

— Это просто замечательно. Бедняге не помешает дополнительная порция любви, — кивнул Аладдин, отправляя в рот кусок подостывшей лепешки. — Гм, и кстати, никто не знает, куда подевалась Жасмин?

Маруф бросил на него лукавый взгляд.

— Да… она сейчас, гм… в «кабинете». Не сомневаюсь, тебе не терпится обсудить с ней какие-нибудь крайне срочные и важные дела.

Аладдин сделал вид, что не заметил намека в словах старика, и вежливо поблагодарил его поклоном, сложив вместе ладони. Пятясь, он вышел из кухни и вернулся тем же путем, которым пришел, в путаный лабиринт складов, коморок и тайных ходов, которые Уличные Крысы прорыли под заброшенным трущобным районом. «Кабинет» представлял собой просторную комнату с расстеленным посреди нее большим прямоугольным куском рогожи, на котором мелом был изображен схематический план Аграбы. Небольшие кирпичи и обточенные куски камня отмечали наиболее важные здания и другие ориентиры. Вокруг этой «карты» теснились Личные Крысы и внимательно слушали Жасмин.

Жасмин стояла возле рогожи на четвереньках, передвигая с места на место кучки камушков, которые должны были изображать ее «войска» — этих самых воришек и попрошаек. Она подробно растолковывала слушателям свой план, а потом заставляла их повторить его слово в слово, прежде чем мчаться выполнять ее задания. Вскоре все Крысята разбежались, и Аладдин уселся на полу рядом с ней.

— Эй, а это что такое? — спросил он, вдруг заметив нарисованные мелом значки на стене. Поначалу ему показалось, что они не имеют особого смысла, но потом он сообразил, что эти четыре вытянутых треугольника… очень похожи на след когтей огромного зверя.

— Знак Раджи, — сказала Жасмин, не поднимая головы. Она продолжала сосредоточенно размышлять над картой, прижав один палец к губам. — Кое-кто из Уличных Крыс решил, что раз у Джафара есть символ, то и нам нужно заиметь свой собственный. Считается, что он означает сопротивление. И он называется в честь Раджи, потому что Раджа попытался сопротивляться Джафару и был ранен.

— О! Здорово придумано, — заметил Аладдин.

— Да-да, но вот послушай, — нетерпеливо сказала она. Растрепавшая коса с выбивающимися из нее прядками окружала ее голову, как венком, и Аладдин не сразу заставил себя сосредоточиться на том, что она говорит. — В той записке джинн сообщал, что Джафар особенно разыскивает одну книгу, где говорится о магии смерти… и ее преодолении. Если ее нет среди этой партии, возможно, ее переправят с другими книгами морем из Кайхи. Посланные за ней гонцы должны вернуться сегодня вечером, но мы не знаем, будут ли они пополнять запасы продовольствия в Мидрахфе или направятся сразу в Аграбу. Так что Уличным Крысам нужно будет встречать караваны и у южных, и у западных ворот в качестве отвлекающего маневра.

— А что за книга?

— «Аль Азиф», написанная Абдулой Альхазредом.

Ветер никогда не проникал в эти подземелья, но Аладдин вдруг поежился, как от внезапно налетевшего порыва ледяного сквозняка. Судя по лицу Жасмин, она тоже с трудом заставила себя произнести это название вслух. Что-то в нем было такое…

— А может, это как раз одна из тех книг, что мы добыли сегодня? Вид у них очень серьезный.

— Да, давай взглянем на них, — согласилась Жасмин, поднимаясь на ноги и потягиваясь. — Приятно хоть на время перестать изображать царицу разбойников… То есть я не имела в виду ничего плохого. Вся наша затея была бы совершенно невыполнима без Дубана и Моргианы, ну и Уличных Крыс, конечно.

Аладдин замолчал, размышляя о том разговоре с Моргианой, пока они шли по улице. О том, как это все непросто: добро и зло, правильный и неправильный выбор… Ведь если бы Моргиана не выбрала тот путь, который он так сильно не одобрял, сейчас они не могли бы рассчитывать на ее помощь. И как же теперь все это вместить в представления о морали, с которыми он вырос?

— А вы, ребята, не очень-то торопились домой, — сказала Жасмин, пихнув его в живот. Мысли она его читает, что ли? — Вы вдвоем с Моргианой.

— Мы вас почти догнали. А ты что, ревнуешь?

— Только к тому, что она знает тебя так давно, — с улыбкой сказала Жасмин, легонько сжимая его ладонь.

— По дороге мы увидели кое-что, — неохотно сообщил Аладдин, не желая портить ей настроение. — Теперь Джафар заставляет людей выстраиваться в очереди и клясться ему в верности и преданности, чтобы получить кусок хлеба. Теперь он уже не раздает милостыню просто так. Одним словом, дело принимает… тревожный оборот.

— Вот как? А его желание создать армию из живых мертвецов тебя не тревожило?

— Верно, это ужасно. Но это настолько ужасно, что кажется невероятным. А здесь… здесь обычные, отчаявшиеся люди вдруг испугались, что бесплатную еду, к которой они только-только начали привыкать, снова отнимут. Я сейчас не говорю о джиннах, живых мертвецах и древних магических фолиантах. Но мне очень не по душе, во что Джафар пытается превратить народ Аграбы.

— Он убил моего отца на моих глазах. На глазах у всего города, — напомнила ему Жасмин, скрипнув зубами. — Поверь, этот человек способен на все.

Они вернулись в главную комнату воровского логова, теперь превращенного в штаб, — ту, что со столами и светильниками. Именно здесь лежал сундук, в который они сложили сегодняшнюю добычу, а возле сундука на страже стояла та самая девушка в синем, так мастерски участвовавшая в ограблении каравана. Теперь она переоделась в привычные просторные штаны, а на боку у нее висел длинный кинжал.

— Спасибо тебе, Париса, — сказала Жасмин, тепло улыбнувшись девушке. — Мы заберем его отсюда. А ты заслужила отдых после всего, что тебе пришлось сегодня сделать.

— Конечно, Жасмин, — ответила девушка с поклоном и тут же исчезла.

Аладдин откинул крышку сундука и опасливо взглянул на пыльные, тронутые плесенью тома в кожаных переплетах. До сих пор ему не приходилось видеть особенно много книг: он больше привык к свиткам или коротким записям, сделанным на черепках или высушенных глиняных табличках.

— В Старом Квартале живет один имам по имени Хосру, очень ученый человек. Он пообещал, что поможет нам с переводом, когда сможет незаметно отлучиться, — сказала Жасмин. Они расположились за низким столом, всю еду с которого уже убрали, оставив лишь кувшин с мятным чаем и блюдо с лепешками. Выложив перед собой книги, они взяли каждый по одной и принялись их рассматривать.

Первой Аладдину достался «Трактат о пределах магии», но в этом громоздком томе оказался один сплошной текст, и парень быстренько поменял его на более занимательный «Чаротворец. Сборник заклинаний» с рисунками и рецептами зелий.

Через несколько минут Жасмин с разочарованным видом уронила свои книги на пол.

— Не думаю, что среди них есть «Аль Азиф». Правда, я не совсем уверена насчет этих двух, потому что они на непонятном языке. Здесь, погляди, сплошная клинопись, просто ужас какой-то… а это явно иератическое египетское письмо, но я не умею его читать. Но судя по иллюстрациям, речь в них идет о значительно более приземленных предметах. Нет, без имама нам не обойтись.

— Зато из этой можно узнать, как избавить овец от копытной гнили, — бодро сообщил Аладдин и развернул книгу так, чтобы Жасмин могла увидеть старинную, ярко раскрашенную миниатюру и рецепт снадобья. — Если вдруг понадобится, обращайся, у меня как раз найдется и заклинание подходящее!

— Интересно, сработает оно или нет, — хихикнула Жасмин.

Аладдин отложил книгу в сторону.

— А о чем вообще говорится в этом «Аль Азифе»?

— Кажется, в нем повествуется о странствиях одного безумного чародея в запретные темные миры. Он положил на бумагу обретенные там знания о том, как стяжать и направлять могучую силу, берущую начало за пределами вселенной. Каким-то образом даже сама запись об этом делает читателя книги проводником этой силы.

Аладдин молча сморгнул, таращась на нее.

— То есть само обладание этой книгой даст тебе возможность убивать людей одним усилием воли и поднимать полчища мертвецов, — снова объяснила Жасмин, закатив глаза.

— А-а. Теперь ясно. Мерзкая штука. А что мы с ней сделаем, когда заполучим ее? — поинтересовался Аладдин, опуская свой «Чаротворец». — Сожжем или еще что?

— Сожжем? — поразилась Жасмин. — Такой важный фолиант? Нет, ни в коем случае. Мы оставим его для себя.

— Гм… что? — медленно переспросил Аладдин.

— Ну сам подумай. В этой книге содержится сила, способная преодолеть законы магии. Что она может нам дать?

— Ничего. Ничего хорошего, — твердо отрезал Аладдин.

— Она могла бы дать мне необходимую силу, чтобы одолеть Джафара и вернуть себе трон.

— Мы и так работаем над этим. Прямо сейчас, — мягко сказал Аладдин, потянувшись, чтобы коснуться ее колена. — Вместе с людьми, которые верят в тебя и в твою правоту. Вместе с детьми, ворами, попрошайками, тиграми и джиннами. Мы можем сделать это без всякой там черной магии.

На лице Жасмин отразилось сомнение.

— Чем больше у тебя силы, тем неуязвимее ты становишься.

— Пользуясь этой силой, ты становишься уязвимее для зла. Оказавшись в наших руках, книга может попасть и в другие, недобрые руки. Мы просто обязаны сжечь ее. Тогда уже никто и никогда не сможет использовать ее во зло.

— До чего тупая причина уничтожить такую ценную вещь — потому что, видите ли, она могла бы принести вред. В то время как с помощью заключенной в ней магии мы могли бы все исправить! — закричала Жасмин.

— Знаешь, кто верил, что магия может все исправить? — заорал в ответ Аладдин. — Моя мама. Все эти истории про маридов, джиннов, гурий и прочих, которые исполняют желания и исправляют все твои проблемы одним щелчком пальцев. И пожалуйста — счастливый конец, все жили в довольстве и благости до скончания дней. Вот так же она верила, что мой отец ушел на поиски какой-нибудь волшебной штуковины, или работы, или чего угодно, чтобы вернуться и спасти свою семью. Так не бывает, ясно? Нет такой магии, которая может избавить разом от всех бед. И ты не умнее моей помешанной матушки, если веришь в обратное.

— С ее помощью я могла бы вернуть своего отца.

Голосок Жасмин прозвучал едва слышно. Сейчас она смотрела не на Аладдина и не на книгу, а куда-то мимо них, и глаза ее вдруг влажно заблестели.

Аладдин тут же почувствовал, как весь его гнев разлетается в пыль, как песочный замок под напором ветра из пустыни. Она сейчас казалась такой маленькой, такой хрупкой — никакая не царица разбойников и тем более не правительница большого и богатого города. Он наклонился и нежно ее обнял.

— Эй, — тихонько сказал он, целуя ее в мокрую щеку. — Я знаю, что ты по нему скучаешь. Я тоже скучаю по моей маме, несмотря на все, что я тут наговорил. Но… ты не можешь вернуть его. Он уже не был бы таким, каким ты его знала. Он бы не хотел этого.

— Откуда тебе знать, — всхлипнула Жасмин.

— Хочешь убедиться в этом на собственном горьком опыте? Его больше нет, Жасмин. Отпусти его.

Жасмин некоторое время сидела, обхватив Аладдина и так крепко стиснув его, что он даже удивился про себя, откуда в такой хрупкой девушке столько силы. Потом она снова отстранилась и попыталась справиться со слезами, утирая нос.

— Ведь все это, так или иначе, из-за моего отца, верно? — проговорила она, немного успокоившись. — Если бы он… если бы он не довел Аграбу до такого состояния, в каком она пребывает сейчас… с таким огромным населением, которому приходится голодать… и такой пропастью между бедняками и богатой знатью вроде нас, в ней не нашлось бы места для такого, как Джафар. Никто не стал бы его поддерживать, если бы старый султан… разумно правил своим народом.

Аладдину очень, очень хотелось сказать ей, что это неправда. Но он не мог.

Заметив, с каким состраданием он смотрит на нее, она грустно улыбнулась.

— Знаешь, за последнее время я… узнала целую кучу горьких истин, про него и про весь мой мир. В исторических книгах, которые я читала, великие правители не проводили все свои дни за детскими игрушками. И не позволяли своим советникам принимать за них все решения. Они интересовались жизнью своих подданных и участвовали в повседневных государственных делах. Это и есть труд правителя, если он действительно велик. Даже жестокие и воинственные цари, вроде Ксеркса, заботились о своем народе и не допускали, чтобы простые люди голодали. Обычные люди, вроде тебя…

Аладдин уже догадывался, что будет дальше. Он отвел глаза, уставившись на кусок лепешки и сосредоточенно разламывая его пополам.

— Скажи, что… что случилось с твоей семьей? С твоей матерью? — нерешительно спросила она. — Что толкнуло тебя на путь вора?

Аладдин со вздохом вернул хлеб на блюдо. Вся его обычная бойкость куда-то подевалась под ее испытующим взглядом. Сказать по правде, за последние пару недель он слегка растерял свою привычку зубоскалить и паясничать, и он сам пока не знал, нравится ему это или нет.

— Мой отец, Касим, бросил нас, когда я был еще совсем маленький. Я его почти не помню.

Аладдин уже много лет не произносил имени своего отца вслух. Отчасти он даже надеялся, что не вспомнит его, но знакомое имя тут же послушно всплыло в памяти, как будто только и ждало, когда его снова извлекут на поверхность, вместе с неразрывно связанной с ним болью.

— Представь себе человека вроде меня, — продолжал он. — Представь себе независимого, озорного, приятного на вид парня, любителя пошутить и посмеяться. Но не большого охотника ломать спину честным трудом. Представь себе… такого, как я, не привыкшего заботиться о других и занятого только сиюминутными забавами. Но при этом обремененного ответственностью еще за двоих — жену и сына. Когда ему все это надоело, он просто… ушел. А моя мама… она была потрясающая мама, — с силой сказал он, глядя Жасмин прямо в глаза. — Она могла сварить суп из щепотки пыли и капли воды. Она умела шить одежду, и вполне приличную! — из обносков, которые удавалось выпросить у людей, живших лишь чуть-чуть лучше нас. И наш жалкий домишко она всегда поддерживала в образцовом порядке, без единой пылинки, и еще умудрялась придавать ему какой-никакой уют.

— Судя по твоим словам, она была удивительным человеком, — мягко сказала Жасмин.

— Да, конечно. Но… — Аладдин снова вздохнул. Весь его оборонительный запал угас. — Как я уже говорил, она жила сплошными сказками, и это тоже было по-своему безответственно. Другая женщина заставила бы людей отловить ее сбежавшего мужа и вернуть его в семью. Или добилась бы, чтобы его признали умершим, и нашла себе другого мужа, получше. Но она до самой своей смерти искренне верила, что в один прекрасный день Касим вернется сказочно разбогатевшим, и мы тут же переедем в большой красивый дом с множеством слуг и заживем новой, чудесной жизнью. И он, конечно, больше никуда не уйдет, а станет жить с нами, как образцовый муж и отец.

Он покосился на Жасмин. Она слушала его с таким сочувствием и такой печалью на лице, что ему тут же захотелось ее утешить.

— Само собой, она умерла очень рано, — сказал Аладдин. Он был бы рад закончить свой рассказ чем-нибудь более жизнеутверждающим, но для этого пришлось бы соврать. — Надорвалась от тяжелой работы, и болезнь быстро свела ее в могилу. И это тоже стало одной из причин, которая отдалила меня от Дубана, Моргианы и всех остальных. Моя мама вечно говорила: «Уличные Крысы должны заботиться друг о друге». Но никто никогда не заботился о нас. Маруф, правда, пытался помогать немного… Но к тому времени его нога уже почти бездействовала, так что он сам еле сводил концы с концами. А мои друзья были слишком заняты, организуя свою воровскую сеть, так что у них не было времени, чтобы помочь мне или поддержать мою больную маму. Ладно, я согласен, что винить их несправедливо, — продолжил он, рассеянно кроша в руках хлеб. — Они верно говорят: у каждого найдутся свои заботы. В каждой семье есть кто-то голодный, больной или умирающий. Родители Моргианы каждый добытый грош тратили на выпивку. Отец Дубана — хромой калека, а его старшая сестра вышла замуж за человека, который нещадно ее бьет.

— Великий Боже, — пробормотала Жасмин. — Я понятия не имела…

— Да. Одно другого хуже. Это ведь Квартал Уличных Крыс, не забыла? Одним словом, в тот день, когда моя мать умерла, я дал себе слово, что никогда не буду полагаться на других в том, что касается еды и крова. И никому не позволю исполнять мои мечты за меня. А еще, что однажды я разбогатею и буду жить во дворце. И все мои беды закончатся.

— Ты правда мечтал жить во дворце? — спросила Жасмин с любопытством.

— Из нашего дома, с задней его части, как раз открывался вид на дворец, — кивнул Аладдин со слабой усмешкой. — Я любил сидеть, глядя на него, и мечтать. Мне казалось, что он похож на рай. Белый и золотой при свете дня, суровый и непоколебимый в пыльную бурю, озаренный тысячами ламп ночью. Поэтому, когда я переселился из нашей хижины после маминой смерти, я выбрал именно то убежище в старой башне, потому что с нее открывался похожий вид.

— А я все эти годы, — задумчиво проговорила Жасмин, — тосковала в своих роскошных садах. Сидела у окна, глядя на лежащую внизу Аграбу, и мечтала оказаться там. Может быть, наши мысли даже сталкивались, как порывы ветерка.

— Или как пара ласточек. — Аладдин изобразил танцующих в воздухе птичек движением ладоней.

— Но богатство — это не волшебная лампа, которая может одним махом устранить все твои проблемы, — медленно сказала Жасмин, тоже принимаясь теребить пальцами кусочек хлеба. — Представь себе, что ты — большая, сильная птица, запертая в тесной, хоть и золотой клетке. Если бы не смерть моего отца, сейчас я чувствовала бы себя счастливее, чем когда-либо в жизни. Здесь я свободна. А иметь свободу выбора гораздо ценнее, чем просто иметь все, что пожелаешь.

— Тебе придется убедить в этом народ Аграбы, — сказал Аладдин с кривой усмешкой. — Иначе люди вряд ли пойдут за тобой. Пока что, мне кажется, они предпочитают иметь сытый желудок, а не свободу выбора.

— Когда я стану правительницей, у них будет и то, и другое, — поклялась Жасмин. — Я обязательно придумаю, как сделать так, чтобы накормить людей и при этом сохранить им свободу. И еще они обязательно будут учиться. Все дети будут ходить в школу, независимо от религии или общественного положения. Не только мальчики, но и девочки тоже. А когда они вырастут, им всем будет предоставлена возможность заниматься тем, к чему у них лежит душа, и никого больше не смогут принудить воровать или попрошайничать. Клянусь.

Ее глаза смотрели в пространство, видя перед собой не полутемную комнату, а будущий мир, который она непременно построит своими руками. Аладдин не сомневался, что она действительно воплотит это свое видение или погибнет, пытаясь сделать это. Она заставила его поверить, что это возможно… что на земле и вправду можно построить рай.

И он готов был сделать все что угодно, лишь бы помочь ей достичь этой мечты.

— Я верю тебе, — прошептал он. — Я верю в тебя.

Он никогда бы не осмелился поцеловать ее высочество принцессу Жасмин.

Но ему и не пришлось это делать.

Потому что ее высочество принцесса Жасмин сама потянулась к нему и поцеловала его.

Ее горячая кожа пахла песком и мятой. Аладдин растворился в поцелуе, словно все его тело только и ждало его, а он сам даже не подозревал об этом. Она обвила руками его шею и притянула к себе ближе, а потом запустила пальцы ему в волосы, а другой ладонью погладила его плечи с пылом, которого он не ожидал от нее.

— Значит, мы больше не ссоримся, да? — шепотом спросил Аладдин.

Ее высочество принцесса Жасмин шутливо щелкнула его по носу.

Смертельная магия

— Доброе утро, ребята, — пробурчал Дубан между двумя зевками, тяжело шлепая босыми ногами по каменному полу. В руках он держал большую медную джезву, полную дымящегося кофе, и несколько маленьких, изящных чашечек. Он тяжело плюхнулся на плоскую подушку на полу, но умудрился не пролить при этом ни капли. Щуря мутные спросонок глаза, он расставил чашки и принялся разливать ароматный темный напиток.

— Погоди, а разве сейчас не ночь? — спросила Жасмин, отрываясь от книги, которую читала, устроившись возле неяркой масляной лампы. — Здесь так темно… совсем теряешь счет времени.

— Закат — это утро для тех, чей труд проходит в сумраке теней, — изрек Дубан, с безупречной точностью наполняя крохотные чашки, хотя оставалось только удивляться, как он вообще что-то видит сквозь опухшие от сна веки. — Прости, о величайшая Царица Разбойников и Будущая Султанша, я не спросил, как ты привыкла пить свой утренний кофе. Я положил в него много сахара, как учил меня отец.

— Я сейчас выпила бы, наверное, даже осадок со дна котла в войсковой кухне, — сказала Жасмин, деликатно берясь за чашечку. — А твой кофе, я уверена, во много раз лучше.

— Жасмин!

Два встрепанных босоногих клубка лохмотьев с радостным визгом ворвались в комнату и тут же взгромоздились принцессе на колени. Она рассмеялась, обхватывая их руками.

— Ширин, Ахмет! — прикрикнул на них Маруф, который как раз входил вслед за ними, с шарканьем волоча за собой неподвижную ногу. — Не стоит обращаться с принцессой крови так, будто она ваша личная тетушка.

Аладдин вскинул голову и поглядел на Ахмета: Абу восседал на плече малыша с таким видом, будто это было для него самое естественное место. Аладдин как будто увидел самого себя в миниатюре.

— Все в порядке, Маруф, — улыбнулась Жасмин, сжимая его внуков в объятиях. — Я очень рада. Во дворце мне никогда не давали играть с детьми. Даже дальним родственникам приказывали держаться, гм, на «почтительном расстоянии».

Ширин с обожанием таращила на Жасмин огромные карие глаза. Егозя у нее на коленях, она обнаружила серебряный кинжал принцессы и принялась увлеченно играть им, мурлыча под нос мотивчик, подозрительно похожий на гимн, звучавший во время безумного парада Джафара.

— А они выглядят вполне довольными, — заметил Дубан, качнув в сторону детей своей чашкой.

— Я впервые вижу их такими счастливыми за долгое-долгое время, — уныло обронил Маруф.

— Твоя сестра ненавидела воровство всей душой. Помнится, она клялась, что ее дети никогда не будут иметь ничего общего с ворами, — сказал Аладдин. — И вот теперь они здесь, в самом логове порока.

— Что ж, если бы она была рядом, она бы, возможно, и высказалась на этот счет, — огрызнулся Дубан.

— Эй, я не имел в виду ничего плохого, — сказал Аладдин, вскидывая ладони. Немного было на свете вещей, которые могли привести всегда невозмутимого, как скала, Дубана в такое раздражение. И одной из таких вещей была судьба его сестры. — Я просто хотел сказать… что им тут вроде как нравится, и они отлично себя чувствуют.

— Еще бы, — бодро откликнулся Маруф. — Здесь в их распоряжении настоящая принцесса, тигр, обезьянка и другие дети, с которыми можно играть. Чего еще можно желать? Ах да, и еще еда. Чуть не забыл про нее. Похоже, для этой мелкоты почему-то важно иметь полные желудки, как ты думаешь?

Он протянул руки, и Ахмет вместе с обезьянкой радостно прыгнули в объятия деда.

Ширин, впрочем, не собиралась покидать облюбованное местечко. Обхватив одной ручонкой Жасмин за талию, другой она возила по коленке кинжалом, заставляя его гоняться за золотой заколкой, которую сняла с косы принцессы.

— У нее никогда не было кукол, — смущенно пояснил Маруф. — Наверное, мне следовало… стащить для нее какую-нибудь игрушку или…

— А куда подевались все те люди, которые выступали на параде? — спросила вдруг Ширин. — И танцовщицы, и звери, и солдаты… куда они ушли, когда парад закончился?

— Мм… — замялась Жасмин. Она покосилась на Аладдина в надежде на его подсказку, но тот только беспомощно пожал плечами.

— Мы с Ахметом хотели после праздника посмотреть на зверей, но нигде не нашли ни клеток, ни загонов. А ведь когда в город приезжает зверинец, то всегда бывают клетки! Там еще так пахнет… Ате солдаты на параде, они как ночные патрули, да? А это все одни и те же люди, только в разных костюмах?

— Я думаю… думаю, что это джинн создал их. Их всех, — сказала Жасмин.

— Но куда же они делись потом? — продолжала наседать Ширин.

— Это и вправду очень дельные вопросы, — быстро сказал Аладдин, опускаясь на корточки и щелкая девочку по носу. — Может быть, Жасмин выяснит это у джинна, когда они увидятся в следующий раз.

— Надеюсь, я тоже когда-нибудь с ним встречусь, — с тоской протянул Ахмет.

— И я, — подхватила его сестренка. — Я хочу пожелать своего собственного тигра. Чтобы он мог катать меня на спине. И свой собственный серебряный кинжал.

— Или куклу, а? — с надеждой предложил Маруф. — Мм… а ей можно будет заиметь кинжал? Совсем-совсем крохотный?

— Надеюсь, ты тоже когда-нибудь с ним встретишься, — с чувством сказала Жасмин. — Когда все это закончится.

Аладдин улыбнулся, прикончил одним глотком содержимое своей чашки и прыжком вскочил на ноги.

— Пойду-ка взгляну, не сумею ли я раздобыть для нас еще несколько рекрутов. Там, в этих очередях за хлебом. Готов поспорить, среди этих бедолаг найдутся люди, которые не готовы смириться с новыми порядками и хотят, чтобы изгнанная законная наследница вернула себе трон.

— Будь осторожен, — серьезным голоском сказала Ширин.

— Я всегда очень осторожен, — ласково успокоил ее Аладдин и тут же услышал, как прыснула Жасмин. Звук оказался на редкость приятный, и Аладдин тут же решил, что постарается смешить ее как можно чаще.

— Не знаю, — передернул плечами Дубан. — У меня сегодня весь день мурашки по спине, даже волосы на загривке дыбом встают. И Ширин вот говорила, что видела белую кошку, в переулке возле египетской чайханы. Верно, Ширин?

— Ты прямо как какая-нибудь суеверная старая кумушка, — недовольно проворчал Аладдин. — До скорого, принцесса. — Он наклонился и быстро поцеловал Жасмин в губы.

Уже исчезая в потайном ходе за печной трубой, он услышал, как Дубан принялся выговаривать Жасмин:

— Прямо на глазах у детей? У нас тут что, по-вашему, за место?

— Можно подумать, ты не рад, что Аладдин не соперничает с тобой за Моргиану!

— За Моргиану? Да пусть забирает ее! Лучше жениться на бешеной пятирогой козе, чем на этой вздорной девице! И то хлопот меньше будет.

Аладдин ухмыльнулся про себя, неслышно выскальзывая в сизые сумерки раннего вечера. Надо же, еще и месяца не прошло, а Жасмин из наивной, одинокой принцессы незаметно превратилась в покорительницу умов и сердец. Каким-то образом она умела держаться с людьми легко и естественно, сохраняя при этом роль предводительницы.

Абу нагнал его, когда он был уже почти в квартале от убежища, чувствуя себя почти как в старые времена: легко перемахивая через заборы, перебегая по конькам крыш, соскальзывая в неприметные дворы по будто бы невзначай оставленным в них шестам.

Вот только Аграба стала другой. Огромное красное солнце наполовину опустилось за горизонт Западной пустыни, и залитые закатными лучами барханы казались обагренными кровью. Редкие прохожие скорее торопились домой или хотя бы под какую-нибудь крышу. Все они шли молча, ссутулившись и то и дело нервно оглядываясь через плечо, со страхом ожидая чего-то…

Со своего наблюдательного пункта на крыше Аладдин видел, как три патруля охраны общественного порядка одновременно выступили из дворца, расходясь в разные стороны. Они двигались, как какие-то странные насекомые, никогда не сбиваясь с шага, а темные щиты за их спинами особенно напоминали панцири жуков. Аладдину тут же вспомнились вопросы, которые задавала Ширин. Малышке тоже бросилось в глаза странное сходство между этими патрулями и людьми, выступавшими на параде. Из любопытства он решил проследить за одним из патрулей.

К этому времени город был уже настолько запуган, что патрулям нечего было делать, кроме как просто шагать по пустынным безмолвным улицам. Слаженный топот подбитых железом сапог предупреждал об их приближении, разгоняя тех, кто еще не успел скрыться. Они шли, уставившись вперед неподвижными черными глазами, и с пугающими улыбками, которые явственно говорили о том, что эти ребята действительно очень любят свою работу. Если они вдруг улавливали какой-то настораживающий звук или неясное движение в тени, то реагировали почти как люди: выхватывали оружие, принимали боевую стойку, посылали одного или двоих в подозрительный переулок для проверки.

Без единого слова.

Следуя за ними, Аладдин так ни разу и не услышал, чтобы они хоть что-нибудь сказали. Разве что иногда кивали друг другу, не более того. Как же они тогда общались? От одной мысли об этом Аладдину становилось ужасно неуютно.

Когда ущербная луна достигла зенита, городские часы принялись отбивать время.

Патруль остановился.

Одинаковые лица солдат как будто утратили фокус. Не то чтобы они стали смотреть в сторону, нет: просто каким-то образом перестали уделять внимание тому, что находилось перед ними.

А потом, холодея от ужаса, Аладдин вдруг осознал, что их лица глаза, носы, рты — действительно стали размываться, теряя очертания, расплываясь, превращаясь в невнятное смешение желтовато-коричневых и черных пятен.

Их тела тем временем стали набухать, раздуваясь, и приподниматься над землей, как будто им вдруг вздумалось встать на цыпочки, слегка покачиваясь на ветру.

А потом они просто взяли и лопнули.

Совершенно беззвучно — как и все, что делал этот патруль, кроме разве топота подкованными сапогами. Бесшумный взрыв разнес каждого из этой шестерки в клочья, еще хранившие цвета кожи и одежды, но вскоре бесследно растаявшие в воздухе среди сизых завитков не то дыма, не то тумана.

Аладдин поежился. Выходит, в этих созданиях не было ничего человеческого. Их даже нельзя было назвать настоящими волшебными существами, вроде джиннов. Это были просто големы — бездушные куклы, созданные магией и способные лишь бездумно выполнять приказы их создателя, да и то недолго — пока не выйдет отведенное им время. Встряхнувшись, Аладдин заставил себя сосредоточиться на своем деле: отыскать новых рекрутов для их движения сопротивления. Сейчас он был готов думать о чем угодно, лишь не об этих искаженных лицах. Он и так знал, что отныне они всегда будут являться ему в кошмарах.

Но едва он повернулся, чтобы уйти восвояси, ветер донес до него за пару кварталов обрывки чьей-то гневной речи. В иные времена Аладдин не стал бы обращать внимания на такой пустяк, но при нынешнем комендантском часе громкие разговоры на улицах с наступлением темноты стали редкостью.

Он бесшумно перескочил на соседнюю крышу, спрыгнул на подходящий балкон, оттуда соскользнул по бельевой веревке на тканевый навес, натянутый над чьей-то лавкой. Там он и залег, притаившись за развевающейся на ветерке парой гаремных шальвар, навострив уши и глядя во все глаза.

Дело происходило на Моряцкой площади — так жители окрестных трущоб прозвали ее из-за фигур кораблей, вырезанных на углах окружавших небольшую площадь зданий. Раньше по вечерам здесь любили собираться те, у кого водились хоть какие-то гроши, чтобы посидеть с друзьями в невзрачной чайхане с хлипкими сиденьями и облезлыми коврами, обсуждая житейские дела за пиалой водянистого дешевого чая.

Сегодня здесь тоже толпился кое-какой народ, а перед ними держал речь сам Джафар в сопровождении шестерки отборных дворцовых стражников — на этот раз людей.

По правую руку от чародея прямо в воздухе парил серебряный поднос с чаем, вином и сладостями, явно не из соседней чайханы. Губы Джафара были растянуты в улыбке, которую счел бы приятной и искренней разве что слепой или последний болван.

Аладдин не был ни тем, ни другим. Он подполз чуть поближе, стараясь внимательно разглядеть Джафара, которого не видел с того самого памятного парада. С тех пор «султан» редко показывался на публике. В его взгляде ясно сквозило безумие. Что же вынудило его подвергнуть свою драгоценную персону риску в трущобных кварталах и снизойти до общения с простолюдинами?

— Все, о чем я прошу, — вещал Джафар с бесконечным терпением, как мать малолетнему неслуху, — это указать мне местонахождение принцессы Жасмин. Просто скажите мне, где она сейчас, и вы больше никогда не узнаете, что такое голод. У вас всегда будет вдоволь и хлеба, и мяса, и сладостей, и вина… отличного вина, а не той ослиной мочи, которой вы наливаетесь каждый вечер.

Перед ним неуверенно переминалась кучка тощих, одетых в лохмотья людей. Кто-то из них не мог отвести глаз от подноса с угощением, кто-то опасливо поглядывал то на лицо Джафара, то на его стражников. Остальные по большей части ждали, что предпримут другие. И лишь немногие незаметно попятились и растворились в темноте, безошибочно чуя недоброе и стараясь как можно скорее убраться отсюда, пока не поздно.

Аладдин постарался запомнить именно эти лица. Возможно, попозже стоит разыскать этих людей.

— Да кому она нужна, девчонка старого султана? — высказался какой-то невзрачный мужичок. — Ваша милость и так может получить любую девицу, какую пожелает. Вот хоть моя младшенькая: она в два раза краше этой Жасмин, и прятаться от вас не станет, даю слово.

Возможно, он и впрямь рассчитывал на милость от правителя, но тому идея не понравилась. Глаза Джафара мгновенно вспыхнули лютым гневом.

— Мне не особенно интересует твое мнение о моих делах, — произнес Джафар тоном человека, которому и впрямь нет никакого дела до мнений букашек, которых он рано или поздно все равно раздавит каблуком. — И твоя дочь мне не нужна. Итак, спрашиваю еще раз. Знает ли. Кто-нибудь. Из вас. Где находится. Принцесса?

Поднос с яствами приглашающе качнулся в воздухе. Даже со своего навеса Аладдин почувствовал одуряюще-сладкий запах фиников и медовой пахлавы и задумался — нет ли в этом тоже какой-нибудь магии.

Толпа осталась безмолвной. Никто не выступил вперед, не поднял руки.

— Что ж, давайте попробуем иначе, — спокойно произнес Джафар.

Серебряный поднос грохнулся на землю, сладости рассыпались в пыли.

— Вот ты. — Он указал своим черным посохом с навершием в виде головы кобры на невысокого костистого мужчину в первых рядах. Тот растерянно повертел головой вправо-влево, надеясь, что эти слова адресованы не ему. Двое стражников в черно-красной дворцовой форме развеяли его сомнения, подойдя к нему с двух сторон и заломив ему руки за спину. Не зная, что с ним будут делать дальше, мужчина задергался, пытаясь вырваться из их железной хватки.

— Скажи мне, — медленно приказал Джафар. Его глаза засветились красным — как и глаза кобры на его посохе. Бедняга в лапах стражников замер, как мышь или мелкая пичуга под завораживающим взглядом змеи. Его тело все еще пыталось сопротивляться, как будто само по себе, но голова и лицо оставались совершенно неподвижными. — Где находится принцесса Жасмин?

— Может, во дворце? — преодолев оцепенение, выдавил мужчина.

Взгляд Джафара утратил колдовскую сосредоточенность, которая сменилась крайней досадой.

— Если бы она была во дворце, зачем бы я стал ее разыскивать?

— Так ведь дворец-то большой, — ответил пленник.

Аладдину пришлось зажать себе рот ладонью, чтобы не расхохотаться вслух. Под действием чар схваченный бедняга отвечал совершенно искренне. Его беда была только в том, что умом он не блистал. И он действительно ничего не знал о принцессе.

Разочарованно вздохнув, Джафар качнул посохом, и красное свечение в его глазах пропало.

Пленник повернулся, чтобы бросить взгляд на своих приятелей в толпе и попросить у них помощи… но теперь его тело как будто оцепенело, а голова и шея продолжали двигаться.

Его лицо побелело от ужаса, в глазах вспыхнула паника.

Голова продолжала поворачиваться.

Мышцы на его шее натужно напряглись, под кожей натянулись сухожилия.

Джафар продолжал бесстрастно наблюдать за ним, двигая лишь кончиком пальца, который выписывал едва заметные круги.

Голова повернулась еще немного.

Мужчина завопил. Перекрученные мышцы лопались от напряжения, кости хрустели, позвонки крошились под напором нечеловеческой силы.

Люди в молчаливом ужасе наблюдали за происходящим. Многие хотели отвести глаза — и не могли.

Отчаянный крик пленника внезапно прервался влажным бульканьем, из-под лопнувшей кожи хлынула кровь.

С хрустом его голова завершила поворот, и теперь незрячие мертвые глаза пленника смотрели прямо на толпу за его спиной.

Стражники расступились. Несколько кошмарных секунд тело бедняги еще стояло на ногах, а потом мешком осело на землю.

Аладдин отвернулся, борясь с тошнотой.

— Следующий — произнес Джафар со снисходительной улыбкой.

— Будь ты проклят, мерзкий убийца! — выкрикнул кто-то в толпе со страхом и яростью.

Джафар лишь скучающе закатил глаза.

— Хм. Следующий, — устало повторил он.

Итак, чародей завершил свой путь от почти комического злодея до абсолютного безумца поистине демонических масштабов.

Аладдину понадобилось некоторое время, чтобы унять дрожь и незаметно ускользнуть в ночь.

Чаепитие с джинном

Конечно, Жасмин проводила время не во дворце. Но по иронии судьбы именно сейчас она находилась в непосредственной близости от его стен. Процветающий квартал, населенный исключительно состоятельными горожанами, сейчас тоже казался пустынным: люди попросту боялись выходить на улицу.

Как она раньше завидовала обычным людям, мечтая тоже сидеть вечерами в чайхане, играть в шахматы или вести ученые философские споры со студентами медресе или просто местными завсегдатаями, рассудительными белобородыми стариками или даже сварливыми старухами. Конечно, для дочери султана такие удовольствия были недоступны. А теперь, когда она наконец оказалась в городской чайхане… она оказалась в ней одна. Огромные пузатые чайники, рассчитанные на многочисленных посетителей, стояли пустые, отбрасывая на стены в свете неяркой лампы причудливые тени.

Над стойкой в углу взвился голубой дымок… и вскоре перед принцессой возник весь джинн целиком. В одной руке он ловко удерживал поднос, весь заставленный стаканами и блюдцами, а через запястье другой было перекинуто чайное полотенце.

— Кофе? Чай? А египетского вина не изволите? Пожалуй, рановато для него, не считаете? Могу предложить для разминки фалернского, отличный урожай.

Пока он плыл по воздуху к Жасмин, шутливые полотенце и поднос испарились, и в руках джинна остались только две чашки, одну из которых он протянул принцессе. Это был изящный стеклянный сосуд с золотыми завитушками по бокам, наполненный горячим чаем. Жасмин с любопытством разглядывала диковинную чашку, грея о нее ладони.

— Не бойся, не отравленный, — усмехнулся джинн. — Джафар не привык к такой утонченности. Уж поверь, если бы ему было известно о нашей с тобой встрече, ты бы уже была связана по рукам и ногам и бормотала «согласна», даже если бы была совсем не согласна.

— Да нет, я тут просто подумала… — нахмурилась принцесса. — Если ты способен создавать еду и напитки прямо из воздуха, почему Джафар не продолжает кормить весь город? Поначалу он осыпал людей хлебом во время своих парадов, но сейчас перестал раздавать милостыню всем желающим… только тем, кто выстаивает длинные очереди и приносит ему клятву верности. А из-за того, что золото обесценилось, люди уже не могут просто купить, что им нужно. Так почему же он или ты не решите проблему голода одним мановением руки?

— Ишь ты, сообразительная моя, — хмыкнул джинн, и его обычное сардоническое выражение сменилось по-настоящему теплой улыбкой. — Законы магии не так просты, как могли показаться с моих слов. Даже самые могущественные чародеи в мире не могут вызывать из небытия бесконечное количество чего бы то ни было — если где-то что-то появляется, значит, оно должно было где-то исчезнуть. Тут с золотом в некотором роде все гораздо проще, чем с хлебом или мясом.

— Хорошо, чародеи не могут, но ты-то можешь? Ты ведь уже делал это раньше. Этим джинн и отличается от волшебника, верно? Ты гораздо могущественнее!

Джинн изобразил смущение, залившись румянцем, который на его синей коже получился с фиолетовым оттенком.

— Что ж, действительно, мне это под силу. Но, понимаешь ли, первые два желания Джафара были вполне ясны и исчерпывающи. Любой согласится, что возведение его в султаны включает также праздничные шествия по этому поводу, с сопутствующей раздачей милостыни. Обзаведение личной армией тоже входит в пакет услуг. С другой стороны, при этом я не обязан все время болтаться рядом с ним и подносить блюдо за блюдом, как официантка в кафетерии.

— Э-э… кто?

— Не важно, забудь. Суть в том, что, если бы Джафар обладал выдающимся умом и отыскал подходящий исторический прецедент, возможно, он смог бы заставить меня делать и это тоже. Но тут Джафар спасовал, а лично я не собираюсь облегчать ему задачу по собственному почину. Но самое главное… Джафар вовсе не хочет бесплатно раздавать бесконечные количества еды.

— Зачем же тогда он это делал?

— В качестве наживки. — Джинн сделал вид, что закидывает рыболовную удочку, и через мгновение удочка действительно возникла в его руках — на конце лески билась крупная рыба, чем-то неуловимо похожая на любого среднего обитателя Аграбы. — Сначала все кидаются хватать бесплатный хлеб и золото, и вот — бац! — они у него на крючке. — Он взмахнул удочкой, и рыбина шлепнулась на пол. — Теперь ему остается только подсечь их… и затянуть петлю.

Джинн нахмурился, чувствуя, что слегка запутался в метафорах. Человекообразная рыбина теперь больше походила на человекообразного кролика, попавшего в силок.

— Н-да, не очень у меня это получается, — со вздохом решил джинн. Вся его бутафория, включая кролика, растаяла в воздухе. — Ладно, сменим тему и перейдем к еще более мрачным формам магии… караван из Каркоссы прибудет на третью ночь, считая с этой, когда луна достигнет четверти. С ним будет груз книг и прочего магического старья. Это будет особенно крупная партия. Возможно, там окажется и «Аль Азиф».

— А почему тебя на этот раз не послали охранять караван?

— То, что разыскивает Джафар, не отыщешь в… как бы это сказать… человеческих краях. Давай остановимся на таком варианте: джинну нелегко перенести путешествие в Каркоссу. Прямо скажем, это вообще мало кому дано. Так что вы уж там полегче со стражниками, когда одолеете их, — прибавил он, чуть поежившись.

— Договорились. Спасибо тебе, — сказала Жасмин, приветственно воздевая свою чашку. Она пригубила чай. Он оказался горячим и душистым, и меда в нем было ровно столько, сколько нужно. — И еще спасибо тебе, что вернул Раджу и что рассказал нам про «Аль Азиф»… и за все остальное. Мы так многим тебе обязаны.

Джинн пожал плечами:

— Что ж, мы все оказались в прегнусном положении. Главное, постарайтесь одолеть нашего злодея. Может, тогда и мне свобода светит? В любом случае сейчас я заработаю себе хорошую карму.

Жасмин подняла голову, вглядываясь в его лицо.

— Как тебе вообще удается держаться? Не впасть в отчаяние, не опустить руки? — мягко спросила она.

— О, все примерно так, как и ожидалось, — сказал он, чуть разводя руками. — Учитывая, что я, так сказать, последний представитель своей расы, раб безумного, жадного до власти, злобного — я не забыл упомянуть злобного? — диктатора с манией величия… который к тому же не торопится загадать свое такое же сумасшедшее третье желание, после чего я мог бы наконец избавиться от всего этого безобразия. А там как знать… может, мой следующий хозяин окажется более приличным человеком. Скажем, тираном-садистом из королевства вампиров. Что-нибудь вроде того.

— А что бы ты делал, если бы обрел свободу? — спросила Жасмин с любопытством.

— Я бы отправился путешествовать, — не раздумывая, ответил джинн. — Убрался бы как можно дальше от этих мест… и моих воспоминаний о них. Их и так уже хватает с лихвой. Может, когда-нибудь я и вернулся бы сюда, но сначала я хотел бы поглядеть на целую уйму вещей. Например, на снег. Давно мечтаю его увидеть.

— А я не знаю, смогла бы я когда-нибудь покинуть Аграбу, — с тоской вздохнула Жасмин. — Она такая красивая… и здесь столько всего нужно сделать.

— Что ж, здесь всяко получше, чем в Роаноке, — сказал джинн, прищелкнув языком. — Никто так и не узнал, что приключилось с ними.

Жасмин посидела молча, размышляя о причудливых изменениях настроения джинна, его забавных шутках и горьких намеках на самые кошмарные вещи. На нее снова накатило осознание, что перед ней существо, знающее в тысячи раз больше, чем за всю жизнь узнает она, и заточенное в месте и времени, в которых ему совсем не хотелось быть.

— Должно быть, это очень трудно… быть тобой, — проговорила она, с трудом пытаясь подобрать нужные слова.

— Ты даже не представляешь, принцесса, до какой степени, — цитируя Джафара, пошутил джинн. Но его улыбка получилась грустной.

А потом он вдруг съежился, превращаясь в завиток голубого дыма, и незаметно растаял в ночи.

Друзья в неожиданных местах

— Вот уж не думал, что когда-нибудь снова пойду на кражу вместе с тобой, — пробурчал Дубан, стоя у задней дверцы фургона и перебрасывая Аладдину мешок. В последнем караване, который они ограбили, никаких магических книг не оказалось, зато в нем нашлось нечто бесконечно более ценное для бедняков Аграбы: запасы провизии.

Аладдин ухмыльнулся, подхватывая мешок и деловито проверяя, надежно ли он завязан. Уличные Крысы были не единственными вредоносными грызунами в этих местах.

— По-моему, Моргиана это здорово придумала, чтобы Жасмин сама раздавала людям еду, — сказала Дубан. — Это даст ей возможность напрямую общаться с людьми.

— Очень опасная идея, — сердито нахмурившись, проворчал Аладдин. — В одной Жасмин слишком много всего сразу: она и ценная добыча, за которую Джафар пообещал большую награду, и символ правления старого султана, и наша предводительница. Не думаю, что ей стоит разгуливать по улицам в открытую.

— Кто не рискует, тот не выигрывает, — пожал плечами Дубан. — Уж тебе ли этого не знать.

Их спор внезапно прервал негромкий звук: кто-то рядом деликатно прочистил горло.

Аладдин и Дубан удивленно воззрились на высокого мужчину средних лет, который молчаливо стоял неподалеку, чего-то терпеливо ожидая. Он был одет в простое, далеко не новое с виду одеяние, однако что-то в его прорехах и заплатах наводило на мысль о том, что как-то они чересчур аккуратно выглядят. К тому же в остальном незнакомец не был похож на нуждающегося: его чистое, холеное лицо было худым от природы, а не от недоедания, да и начинающая седеть бородка выглядела вполне ухоженной. На пальце одной из вежливо сцепленных ладоней поблескивал простой золотой ободок кольца… но опытный глаз Аладдина тут же приметил, что это колечко не вполне соответствует полоске незагорелой кожи на пальце. Да и на других пальцах тоже остались бледные следы…

— Мы тут просто… — начал было Аладдин.

— Мой отец держит пекарню по соседству, — перебил его Дубан. — Вот мы и помогаем ему с разгрузкой. В этих мешках он развозит готовый товар. Всякие там…

— Багеты, — вставил Аладдин.

Дубан покосился на него, как на идиота. И было за что.

— Я здесь для того, чтобы побеседовать с… «Уличными Крысами», — вежливо сказал незнакомец, ясно и чисто выговаривая слова с акцентом, присущим образованным, а то и знатным людям.

— Не знаем мы таких… — пожал плечами Дубан.

— Не, не знаем, — энергично замотал головой Аладдин.

— Вы, должно быть, имеете в виду воров, которых так называют в окрестных трущобах? — поинтересовался Дубан.

— Уличное отребье, — с негодованием фыркнул Аладдин, — которое ни во что не ставит священное право собственности.

Мужчина молча выслушал эти реплики, пока они не иссякли.

Потом он заговорил снова.

— Мое имя Амур, я глава Гильдии ювелиров. Должен признать, что я рискую жизнью, явившись сюда.

Он крутнул золотой ободок на пальце, который, как и подозревал Аладдин, оказался перстнем с огромным полированным обсидианом, на котором было выгравировано золотом изображение ограненного бриллианта.

Дубан протяжно присвистнул.

— И чего же вы хотите? — растерянно спросил Аладдин.

— Полагаю, нам было бы удобнее продолжить нашу беседу за чашечкой чая, — ответил мужчина, выразительно поглядывая по сторонам.

Оба вора тут же почувствовали себя полными болванами. Само собой, богатый человек, который переоделся бедняком и явился в самый опасный городской район, не станет излагать причины своего появления здесь вот так, на улице, где его могут услышать чужие уши.

— Угу. Конечно. Разумеется, — быстро кивнул Аладдин. — Но как вы… откуда вам известно, что мы — Уличные Крысы и что вы найдете нас именно здесь?

Мужчина вежливо кашлянул и указал подбородком на стену у них за спиной.

На стене во всем своем великолепии красовался Знак раджи: след четырех когтей, намалеванный кроваво-красной краской.

* * *

Углубившись в лабиринт ходов и переходов, образующих тайный мир Уличных Крыс, Дубан и Аладдин сумели устроить на скорую руку чаепитие за невысоким столиком, не заводя Амура слишком близко к секретному убежищу Моргианы.

Глава Гильдии ювелиров устроился на шатком стуле с расслабленной элегантностью, оглядывая обстановку с умеренным интересом, как будто оказался всего-навсего в новой для себя чайхане, а не в логове воров и разбойников, наверняка не раз посягавших на имущество его клиентов, а то и его собственное.

— Надо что-то с этим решить, — обратился Аладдин к Дубану. — В смысле, с этим знаком когтей. Слишком уж легко он нас выдает.

— Малышне он нравится, — с сомнением сказал Дубан. — Позволяет им чувствовать себя частью общего дела, понимаешь?

— И все же, мне кажется, следует подумать о безопасности.

— Согласен, но это хороший символ. Он помогает нам находить новых сторонников. Просто не стоит рисовать его… так близко к дому.

Амур многозначительно пригубил чай, ожидая, когда Аладдин и Дубан усядутся.

— Простите… мы обсудим это позже, — обронил Аладдин.

— Да нет, вы правы, это действительно хороший символ, — заметил ювелир. — Возможно, я даже изготовлю парочку таких в золоте — для тех, кто поддерживает наше дело.

— Наше дело? — переспросила Жасмин, входя в комнату и сбрасывая капюшон, который почти скрывал ее лицо. Вошедшая следом за ней Моргиана насупилась, увидев, кого здесь угощают чаем.

— Ваше Высочество, — приглушенно воскликнул Амур, немедленно вскакивая и склоняясь в безупречно изысканном поклоне, сложив ладони на груди. — До меня доходили слухи, что вы как-то связаны с происходящим, но тайным образом…

— Эти слухи соответствуют истине, — сказала она с улыбкой, жестом приглашая его сесть. Потом села сама, тут же отобрав у Аладдина чашку. Тот ухмыльнулся, не возражая.

— Я несказанно рад видеть, что вы живы и в добром здравии, в этом… подполье, как в прямом, так и в переносном смысле, — проговорил Амур. — И этот отрадный факт непосредственно приводит нас к тому, что я хотел бы обсудить… А именно о том положении, в котором Аграба оказалась волею Джафара.

— А вам-то какое дело? — резко вмешалась Моргиана. — Бас, богачей, он не трогает. Не заставляет клясться ему в преданности за кусок хлеба. И по вечерам, когда гонги отбивают начало комендантского часа, вы спокойно запираетесь в своих роскошных домах и ждете утра. Так что же вам не нравится?

Амур смерил ее испепеляющим взглядом.

— Жизнь не так проста, как тебе кажется, воровка. Начать хотя бы с золота, для примера. Не сомневаюсь, что ты уже оценила, насколько приток волшебных монет обесценил его?

Аладдин беззлобно хмыкнул:

— Тут он тебя подловил, Моргиана. Джафар испортил жизнь не только ворам… ювелирам, надо думать, тоже сейчас несладко приходится.

— Но есть и еще кое-что, — продолжал Амур. — Не менее важное. Джафар закрыл все библиотеки, все медресе и школы при храмах, а также ремесленные школы, которые имеют хотя бы малейшее отношение к науке или магии. Недавно мне стало известно из самого надежного источника, что алхимикам запрещено встречаться друг с другом под страхом смерти.

— Но с какой стати он?.. — начал было Дубан.

— Он не терпит никакой конкуренции, — мрачно обронила Моргиана. — Он же собирается разрушить все законы магии… и не хочет, чтобы кто-то помешал ему.

— А кроме того, любому образованному человеку ясно, к чему приведет «милостивое» правление Джафара, — кивнув, подхватила Жасмин.

— Верно. Имамы, муллы, жрецы, раввины, ученые, наставники и их ученики, все они… мягко говоря, недовольны текущим состоянием дел, — со вздохом сказал ювелир.

Помолчав немного, он снова заговорил, сложив пальцы домиком.

— Давайте считать, что я сейчас представляю интересы всех этих людей. Последнее время я немало времени провел в общении с представителями определенных сословий Аграбы: главами религиозных общин и гильдий, и другими видными людьми в разных районах города… с которыми, возможно, вам не так легко вступить в беседу. Эти люди… слышали кое-что о нападениях на некоторые караваны, а также других подвигах вашей маленькой… компании, не очень дружной с законом. И эти люди готовы всячески поддержать ваши стремления.

— Значит, эти милейшие люди выбрали вас, несчастного, чтобы вы тут рисковали своей шкурой? — полюбопытствовал Дубан с зубастой ухмылкой.

— Нет, — спокойно возразил ювелир. — Я вызвался добровольцем.

Дубану хватило совести слегка устыдиться.

Но Амур еще не закончил.

— Знаешь, воровка, вы не единственные в Аграбе, кто ценит свободу. Свободу делать то, что вы хотите, где хотите и с кем хотите. Скажем, читать, что хотите… если, конечно, вы умеете читать. Одним словом — жить. Вот у меня, скажем, есть две внучки. И прежде мы с ними каждый вечер, после закрытия рынка, отправлялись на холм, чтобы полюбоваться на закат. Сейчас мы больше не можем этого делать. Возможно, вы сочтете, что это пустяк, не имеющий значения… но я с вами не соглашусь. Это важно для них, и это важно для меня. И как бы ни были высоки и крепки стены вашего дома, они не в силах защитить вас от страха перед теми гнусными вещами, которые приносит отныне каждая ночь.

— Значит, мы будем делать всю грязную работу, а вы будете тайком нас поддерживать? — подбоченившись, спросила Моргиана. — Ты так цветисто говоришь о свободе и о жизни, но забываешь, что беднейшие жители города лишены даже первейшей из свобод — свободы не умереть с голоду. Где же вы были до того, как люди стали выстраиваться в очереди захлебом, который раздает Джафар? Когда они просто голодали?

— Справедливый упрек, — признал Амур. — Однако трудно принять его в ситуации, когда вас, несчастных, как мило заметил ваш друг, на каждом шагу подстерегает опасность, стоит вам оказаться в бедных кварталах. Где вас тут же берут в оборот хорошо организованные банды воров, способных просочиться даже на строго охраняемые рынки золота и драгоценностей.

— Это тоже справедливый упрек, — с кроткой улыбкой заметила Жасмин. — Быть может, мы сумеем договориться, что, когда все это закончится, мы вместе поработаем над нашими проблемами? Полагаю, мы все согласимся, что заботы Аграбы — это общие заботы, а значит, и помощь потребуется от всех и каждого?

Амур и Моргиана некоторое время сверлили друг друга взглядами.

— Да, — изрек наконец Амур.

— Ладно, — кивнула Моргиана, пусть неохотно, но уже без прежней угрюмости.

— Вот и замечательно, — сказала Жасмин с явным облегчением. — Некоторое время назад я начала иногда покидать наше подполье, чтобы раздавать хлеб бедным семьям, которые отказались участвовать в этой затее с клятвами верности. И которые теперь голодают из-за принятого ими решения. Почему бы вам не присоединиться, Амур? И увидеть своими глазами лишения, которые терпят… гм… представители определенных сословий Аграбы, с которыми вам также не часто приходится беседовать?

— Да, полагаю, это хорошая идея, — неожиданно согласился Амур. — А кроме того… я буду искренне рад оказать вам помощь.

— Ха! — буркнула Моргиана.

— Принцесса Жасмин? — потрясенно ахнула старуха, заглянув ей в лицо. Под ногами у нее мельтешили визжали и резвились с полдюжины внуков разной степени одетости, которые решили, как следует попользоваться отсутствием родителей и отвести душу в шумных играх.

Жасмин стояла перед ней, склонив голову, как просительница. Ее лицо было скрыто широким капюшоном, а в руках она держала сумку с хлебом и сыром, протягивая ее старухе. За ее спиной маячила Моргиана, настороженно держа ладони поближе к своим кинжалам. Позади девушек толпились Ахмет, Ширин и Амур: ребятишки тоже тащили сумки, а ювелир — огромный мешок, набитый хлебом.

— Да, — улыбнулась Жасмин. — Я пришла, чтобы помочь.

— Но… разве ты не выходишь замуж за Джафара, нового султана?

— Нет, — коротко ответила Жасмин. — Он убийца и узурпатор. Я намерена отомстить ему, и…

Моргиана незаметно ткнула ее локтем в бок.

— И… еще мы с ним очень расходимся во взглядах на то, как надо править государством, — быстро добавила Жасмин с милой улыбкой. — Он превратил Аграбу в тюрьму, где каждый боится сказать или сделать что-нибудь не то.

Старуха продолжала невыразительно глядеть на нее поблекшими от старости карими глазами.

Жасмин сделалось не по себе, но она старалась не показывать виду.

— Он настоящий дьявол, убийца, выродок, порожденный свиньей! — разразилась вдруг старуха, гневно сплюнув в песок. — Может, старый султан и вправду выжил из ума и ничем не помогал нам… но он хотя бы никого не пытал и не требовал клясться ему в верности за кусок хлеба. А эти ночные патрули, которые якобы должны защищать нас… от кого? Друг от друга? Это же Аграба! Если у тебя нет при себе кинжала, то ты сам виноват в своей глупости!

— Вот и я думаю так же, — подхватила Жасмин. — В основном. Было бы просто замечательно, если бы жители Аграбы чувствовали себя на улицах свободно и безопасно. Прошу вас, возьмите этот хлеб и сыр. Я не требую от вас взамен никаких клятв. Я просто хочу, чтобы мой народ не голодал.

Старуха недоверчиво посмотрела на хлеб, осторожно взяла сумку… и улыбнулась, так что ее глаза утонули в морщинах.

— Принцесса… — проговорила она сквозь смех. — Будущая султанша… принесла мне хлеб и сыр. В мой собственный дом. А я даже не встала ей навстречу и не поклонилась!

— Мир вашему дому, — сказала Жасмин, кивнув.

— И твоему дому, принцесса, — с достоинством ответила старуха. — И смерть Джафару! — тут же прибавила она свирепо, взмахнув перед собой рукой с согнутыми пальцами, как когтистой лапой.

Когда они вышли из тесного домишки наружу, Жасмин вздохнула всей грудью. Конечно, она знала, что ей сразу следует поплотнее надвинуть капюшон… но сейчас она просто не могла себя заставить. Ей нужен был хотя бы глоток свежего воздуха. Она все еще не могла привыкнуть так кутаться при выходе на улицу, и грубая ткань плаща неприятно цеплялась за волосы, которые она по-новому зачесала назад.

— Знаю, знаю, — вздохнула она, наткнувшись на строгий взгляд Моргианы. — Только одну секундочку. И… спасибо, что не дала мне увлечься там, в доме. Стоит мне только подумать о Джафаре… и я просто выхожу из себя. У меня внутри просто все кипит от ярости. Я хочу, чтобы он сполна заплатил за все, что сделал.

— Понимаю, — кивнула Моргиана.

Девушки побрели бок о бок по тенистой стороне улицы, подальше от раскаленных полуденным солнцем белых стен. Остальные шагали следом. Неугомонные Ахмет и Ширин умудрялись на ходу играть, по очереди пиная ногами камешек. Амур с живым интересом разглядывал незнакомую ему прежде часть города. Покосившись на него, Ширин отвлеклась от игры и показала, как нужно ходить по Кварталу Уличных Крыс: держа голову ровно и стреляя глазами по сторонам, чтобы никто не знал, на что именно ты сейчас смотришь.

— А когда ты так крутишь головой, ты похож на туриста, — объясняла она ему с терпением умудренного опытом знатока, наставляющего новичка.

Моргиана хмыкнула, глядя на них, а потом набрала в грудь воздуха, готовясь к разговору с принцессой и пытаясь сообразить, как бы выразить свои мысли повежливее.

— Понимаешь ли, в чем дело… никто из нас… я имею в виду не только нас, Уличных Крыс… но и вообще обычные жители Аграбы особенно не задумываются, кто нами правит. Не прими это за обиду или неуважение к твоему отцу, но для маленького человека в городе власть — это налоги и тюрьмы, и ничего больше. Джафар со своими патрулями и жестокими казнями и пытками, конечно, сделал неверный ход. Такие вещи никому не нравятся, и люди начинают выражать недовольство. Зачастую. Но в остальном смена власти для нас ничего особо не значит. Никто не надеется на щедрую-великодушную-добрую султаншу Жасмин, которая наконец позаботится о своем народе.

— Ты права, — вздохнула Жасмин, поправляя косу, чтобы натянуть на голову капюшон. Кое-кто из прохожих бросал на них косые взгляды. Почти всем в городе уже было известно, что Джафар так и не женился на принцессе и порядком этим разозлен… и каждый задавался вопросом, как же принцессе удалось сбежать и где она сейчас прячется. Среди бедняков быстро распространялся слух, что она скрывается где-то в трущобах, но никто не знал, где именно. А кое-кто даже рассказывал, что она ходит по домам и помогает самым обездоленным, подобно героиням древних легенд…

Тем, кто разглядывал ее особенно пристально, Жасмин отвечала улыбкой.

— Хотя, — добавила она, искоса глянув на Моргиану, — я весьма удивилась, что из всех людей именно ты напомнила мне о необходимости говорить о мирных вещах.

Моргиана ухмыльнулась. Ее лицо утратило обычную суровость и хмурость, словно она наконец-то избавилась от тесной одежды или неудобных тяжелых башмаков.

— Аладдин может сколько угодно не одобрять нашу «воровскую шайку» и посмеиваться над ней… но он упускает из виду организационный вопрос. Дело ведь не только в золоте и драгоценностях, грабежах и кражах у «честных людей». Это еще и вопрос раздела территории, доли добычи и ее справедливого распределения… причем речь идет не только о тех случаях, когда у кого-то есть большая семья или немощные родственники, которые терпят нужду больше других. Я имею в виду, например, ссуды, возвращения которых никто и не ждет. Или улаживание конфликтов — потому что в нашем случае неразрешенный конфликт обычно приводит к тому, что кто-то остается лежать в темном переулке с кинжалом в груди. Здесь важно умение общаться с людьми, обходиться с ними по справедливости и терпеливо выслушивать их, если они с тобой не согласны. Но иногда, конечно, это означает вызвать всеобщее недовольство.

Жасмин слушала ее с неподдельным интересом.

— Я… я сама только недавно начала понимать это. Ни один из наших планов… ни один из моих планов получить поддержку людей или остановить Джафара, не дав ему нарушить законы магии, и свергнуть его… не может удаться без этой всеобъемлющей сети, которую ты создала. Прости, что я вмешалась и принялась тут верховодить, как будто имею на это право.

— Ничего страшного, — сказала Моргиана, хотя в ее голосе слышалось легкое сожаление. — Я действительно верю, что это единственный способ уберечь Аграбу от большой, очень большой беды.

— А что ты собираешься делать, когда все это закончится? — спросила Жасмин. Ей тут же пришло в голову, что совсем недавно она уже задавала такой вопрос.

Моргиана как будто удивилась.

— Даже не знаю. Ты станешь султаншей и будешь править нами, а я… вряд ли я смогу вернуться к воровству, как раньше… ну, раз уж ты теперь все про нас знаешь…

Амур старательно делал вид, что ни капельки не прислушивается к разговору.

— Мне понравилось, как ты тогда сказала, — задумчиво проговорила Моргиана. — Про то, что все жители Аграбы должны работать вместе, чтобы…

Она резко умолкла.

Амур принял это на свой счет.

— Я действительно имел в виду, что хочу помочь! — запротестовал он. — И мне правда интересно, что ты собиралась сказать. Я не…

— Да нет, посмотрите туда, — сказала Моргиана, ухитрившись указать в нужную сторону, не шевельнув ни единым мускулом. Жасмин и Амур проследили за ее взглядом.

Один из прохожих не ограничился тем, чтобы бегло скользнуть по Жасмин глазами: он так и прикипел к ней. Жасмин не была уверена, что это так уж важно, но Моргиана заметно напряглась, и ее ладони привычно скользнули к спрятанным под одеждой кинжалам.

Прохожий заметил, что они все трое уставились на него, и дал деру.

Моргиана как будто заранее предвидела, что он попытается сбежать: она ринулась за ним чуть ли не прежде, чем он успел двинуться с места. Она далеко отставала от него, так что он успел нырнуть в отходящий в сторону от улицы узкий, безлюдный переулок. Вероятно, он думал, что сможет оторваться от погони или что легко справится с невысокой девушкой там, где ему никто не помешает.

Но он не был Уличной Крысой.

Едва они оказались в переулке вдвоем, Моргиана мгновенно, одним прыжком перемахнула последние разделяющие их футы и, подскочив к мужчине со спины, обхватила его правой рукой поперек горла и дернула на себя, одновременно левой рукой уперев ему в бок острие кинжала.

Жасмин, Амур и остальные застали сцену в таком виде, едва завернув за угол переулка. Амур с потрясенным видом отпрянул назад.

— В чем проблема, здоровяк? — прошипела Моргиана на ухо своему пленнику.

— Ни в чем, совсем ни в чем… я просто шел себе на рынок. Отстань от меня! — приказал мужчина.

— Попробуй еще разок. — Моргиана сильнее надавила на кинжал, так что его кончик проткнул одежду и уткнулся незнакомцу в ребра, и крепче сжала ему горло локтем.

— Я верный подданный Джафара Великого и гражданин Аграбы Восходящей. Немедленно отпусти меня, Уличная Крыса! Иначе тебе несдобровать!

— А что же ты так пялился на нас, вместо того чтобы идти своей дорогой? — вкрадчиво спросила Моргиана и повернула лезвие кинжала. Ткань туники, в которую был одет незнакомец, угрожающе затрещала.

— Ну же, хватит, — вмешался Амур. — Он просто узнал принцессу, вот и удивился. Отпусти его.

— Да-да, принцесса, — сдавленно подтвердил незнакомец, начиная дрожать. — Я удивился, да.

Моргиану это явно не убедило. Мужчина потянулся руками к горлу, и она сдавила его шею еще жестче.

— Даю тебе еще один шанс.

— Моргиана, пожалуйста, — взмолилась Жасмин. — Не надо… постой, а что это у него на руке?

Все замерли, уставившись на пленника Моргианы. Ширин шустро подскочила к нему, сцапала за левую руку и вывернула ее так, чтобы стала видна тыльная сторона ладони.

На коже незнакомца багровело клеймо — странный символ, выжженный с такой жестокостью, что рана все еще сочилась сукровицей.

— Метка Джафара, — зло сплюнула Моргиана. — Тот же поганый знак, что и на его монетах и флагах.

Жасмин прикрыла ладонью рот — не то чтобы не выругаться от досады, не то чтобы удержаться от тошноты.

Амур выпалил какое-то витиеватое проклятие.

— Прошу прощения, Моргиана, — мрачно извинился он. — Ты действительно знаешь свое дело. У тебя глаз, как у сокола.

— Что это такое? — выговорила наконец Жасмин, подходя поближе, чтобы рассмотреть жуткую метку.

Дико вращая глазами, как взбесившаяся лошадь, пленник Моргианы задергался и попытался брыкаться, но Ахмет проворно уселся ему на ноги, крепко придавив их к земле.

— Это клеймо, — просто ответила Ширин. — Я видела похожие, их ставят на коз.

— Кто сделал это с тобой? — холодно спросила Жасмин у незнакомца.

— Я просто пришел на раздачу хлеба, — заскулил тот. — А потом вдруг красный свет. Он смотрит прямо в глубь тебя и видит, что ты по-настоящему ему предан. Тогда на тебе ставят этот знак, а потом ты получаешь вдоволь мяса и кучу золота в придачу.

— А как же… присяга на верность? — задала вопрос Жасмин. — Разве теперь не дают хлеб только за то, что ты поклянешься правителю в преданности?

— Так все же лгут, — глумливо хмыкнул пленник. — Но я чист. И я в безопасности. Я теперь один из людей Джафара, да. Я Отмеченный Знаком.

— Святые небеса, — пробормотал Амур. — И когда же это началось?

— Я из первой сотни, — похвастался пленник. — Скоро вся Аграба очистится, но я все равно останусь одним из первых.

— Он не может заставить их полюбить его за хлеб, — проговорила Жасмин. — Поэтому он решил добиться от них преданности пытками и страхом? Где он это делает?

— Во дворце, — угрюмо бросил пленник. — Какая разница? Я тебя видел. Я — глаза и уши Джафара.

— Придется нам его убить, — сказала Моргиана.

— Нет, — покачала головой Жасмин, не столько с праведной убежденностью, сколько просто устало.

Она лихорадочно размышляла. Что бы на ее месте сделал Аладдин?

Солгал бы, вот что.

— Значит, Джафар знает, что я в городе — впрочем, он и так наверняка знал это. Но ему не известно, где я окажусь в следующую минуту. Потому что… Я никогда не задерживаюсь на одном месте. Я никогда не сплю в одной постели две ночи подряд. Я всегда в движении — как ветер, как тень. И мне всегда найдется приют и убежище во всей Аграбе, в каждом ее доме. Так что ползи обратно к своему хозяину, ничтожество. И передай ему, что я — глаза и уши моего народа и мой народ не желает иметь его своим правителем.

Моргиана еще разок ткнула своего пленника кончиком кинжала, чтобы показалась кровь.

А потом отпустила его.

Тот сделал несколько неуверенных, спотыкающихся шагов, а потом подобрался и припустил во весь дух — только сандалии зашлепали по мостовой.

Он даже не обернулся, чтобы обругать их или пригрозить карой Джафара.

— Трус, — презрительно сплюнул Амур.

Жасмин больше всего хотелось забиться куда-нибудь в угол и съежиться там. Запах горелой плоти все еще терзал ее ноздри, и кровавая Метка Джафара плясала перед глазами.

Моргиана положила руку ей на плечо.

— Жасмин, — сказала она жестко. — Я вижу, нам пора менять нашу тактику. Угрозами или подачками, но Джафар начал строить оплот своей власти и уже собрал немалую силу.

— Так и есть, — мрачно проговорила Жасмин. — Теперь наше сопротивление не может строиться только на грабеже караванов и тайных вылазках. Мы не станем больше медлить, терпеливо завоевывая сердца и умы всех жителей города. Нужно действовать более решительно.

Мы должны напрямую атаковать Джафара и отобрать у него Аграбу.

Объявление войны

Этим вечером брат и сестра оказались на небе вместе, хоть и ненадолго: солнце уже опускалось за горизонт на западе, а луна между тем восходила на своем крае неба, медленно, но все более уверенно прогоняя день прочь. Тусклый оранжевый месяц опустил острые рога вниз, как разозленный, готовый к нападению бык. Глядя на небо, старики в один голос твердили, что такая луна — не к добру.

«Как будто комендантский час, ночные патрули и клеймо преданности — сплошное добро», — цинично подумал Аладдин.

Но постепенно наливающаяся ярким светом луна все равно была хороша, особенно сейчас, в окружении звезд, которые уже разгорались над макушками пальм, покачивающихся на горячем пустынном ветру. По крайней мере, Аладдин пытался уверить в этом самого себя, а заодно и Абу.

Предстоящее ограбление было особенно сложным, потому что совершить его нужно было на закате. Патрули охраны общественного спокойствия только-только выступили со стороны дворца, а значит, на улицах было пусто. В таких условиях успешно применявшиеся раньше для отвлечения охраны караванов уловки вроде «водопоя верблюдов», «шумной ссоры торговцев» или «стада разбежавшихся коз» не годились.

А вот представление под условным названием «раненый ребенок» вполне могло сработать. Главная роль в нем отводилась какой-нибудь девочке, которой полагалось упасть посреди улицы, хватаясь за «поврежденную ногу» и стеная пожалостнее. Пожалуй, даже хорошо, что дело будет происходить с приближением вечера: у «бедняжки» будет больше причин выглядеть смертельно испуганной. Кому же захочется остаться в одиночестве на улице в ожидании жуткого патруля.

Сегодня должен был прибыть тот самый важнейший караван из Каркоссы. Среди его груза наверняка будет и «Аль Азиф». Эту книгу нужно было во что бы то ни стало держать подальше от алчных лап Джафара, чтобы не лишиться шанса отвоевать у него город. Если же чародей заполучит ее и начнет поднимать мертвецов из могил… противникам нового режима придется намного труднее.

Ну а кроме очевидного преимущества от лишения Джафара опасного оружия, на которое он очень рассчитывал, даже частная победа над «всемогущим чародеем» имела бы огромное значение для поднятия духа участников сопротивления. Для всей остальной Аграбы эта победа стала бы доказательством того, что «хорошие ребята» могут одержать верх в борьбе со злом, а это, в свою очередь, привлекло бы к ним новых сторонников. Джафар же впервые почувствует собственную уязвимость и запаникует, и тогда его окончательное поражение станет только вопросом времени.

Аладдин сидел на крыше, наблюдая за цепочкой фургонов, которые только-только появились на горизонте и медленно приближались к городу, постепенно увеличиваясь в размерах. Сухой жаркий ветер налетал хлесткими порывами, принося с собой смолистый запах приземистого кустарника, которым поросли подножия далеких гор. Жаль, что рядом с ним сейчас нет Жасмин… они могли бы сидеть здесь вдвоем, любуясь восходящей луной и звездами. Ведь именно этого им хотелось когда-то… еще совсем недавно, когда она была просто богатой девушкой, переодетой в простолюдинку, а у него не было даже имени.

Он вздохнул, рассеянно пиная босыми пятками иссушенную солнцем глиняную черепицу. Когда-нибудь у них будет на это время. Когда все закончится. Когда Джафар будет свергнут, а Жасмин станет султаншей… займется своими реформами… Точно, тогда у них будет просто полным-полно времени, чтобы посиживать на крыше, глядя на луну.

Сейчас же ей пришлось вернуться обратно в их тайное убежище, чтобы заняться планом атаки на дворец. Амур привел с собой кого-то из видных городских алхимиков, чтобы обсудить с ним всякие взрывчатые штуки. Моргиана была страшно занята, организуя новых рекрутов, которые вдруг повалили к ним в огромном количестве, и с успехом превращала их во вполне боеспособное войско. Дубан на пару с новым товарищем по имени Сохраб, который дезертировал из дворцовой стражи, оттачивали тактику нападения. Маруф обеспечивал снабжение зарождающейся армии провизией и продолжал подкармливать семьи, которые поддерживали сопротивление новой власти.

А Аладдин… как всегда, выступал в роли возмутителя спокойствия. Именно ему было поручено руководить сегодняшним налетом.

Фургоны, с грохотом подкатившие к городским стенам, остановились прямо в воротах.

Лежавшая прямо посреди дороги девочка громко плакала, умоляя о помощи.

— Прошу вас, достопочтенный эфенди, не бросайте меня! Подвезите меня, хоть куда-нибудь. Хотя бы пару кварталов, до первого пустого дома! Тогда я смогу спрятаться там от патрулей и переждать ночь…

Для Аладдина это был сигнал.

Он легко спрыгнул на мостовую. Абу не отставал. Как и ожидалось, возницы фургонов — до странности похожие друг на друга молчаливые мужчины с глубоко посаженными темными глазами — были скорее раздосадованы возникшим препятствием, нежели озабочены судьбой девочки. Они соскочили с козел, чтобы оттащить ее на несколько шагов в сторону и бросить на обочине на произвол ночных патрулей.

Так что Аладдин не сильно переживал за них, когда из тени внезапно появились Моргиана и Дубан. Скользнув возницам за спины, они слаженно тюкнули караванщиков по затылку дубинками, обмотанными для пущей бесшумности лоскутами кожи. По плану их следовало связать и бросить где-нибудь неподалеку, предварительно разрисовав их доспехи всякими странными каракулями — как будто на них напал какой-нибудь соперничающий колдун. Хотя Аладдин, естественно, терпеть не мог тех, кто работал на Джафара, ему не хотелось, чтобы кто-то лишился жизни лишь потому, что подвел своего хозяина.

Откуда ни возьмись, тут же набежали Уличные Крысы, подхватили оглушенных караванщиков под руки и снова пропали из виду. Аладдин взялся за повод самого первого верблюда, что-то ласково нашептывая ему и прищелкивая языком. Разволновавшиеся от неожиданного поворота событий, остальные животные тоже немедленно успокоились и без сопротивления последовали за новым хозяином — видимо, надеялись, что он, как и положено людям, напоит их и даст корма. Абу тут же вспрыгнул на спину одного из верблюдов и довольно заворчал, очевидно, воображая себя погонщиком целого каравана.

Аладдин вывел верблюдов за ворота и провел вдоль стены до условленного места. Если Аграба в последнее время становилась по ночам почти безмолвной, то здесь, на окраине пустыни, царила и вовсе мертвая тишина. Даже насекомые, ящерицы и прочая мелкая живность не подавала признаков жизни. Единственным звуком в ночи был только шелест ветра в сухой траве.

Аладдин почувствовал, что дрожит, хотя воздух по-прежнему был жарким и душным. Он с облегчением остановил фургоны возле малозаметной трещины в стене, где его в напряженном молчании уже поджидала целая орава Уличных Крыс, готовых немедленно выстроиться живой цепью, чтобы разгрузить фургоны. Аладдин ласково потрепал верблюда по холке.

— Потерпи немного, потом мы непременно дадим вам напиться вдоволь, — пообещал он. После чего обошел фургон сзади и откинул пыльный холщовый задник. Внутри громоздились ящики, кувшины и даже чужеземного вида деревянные бочонки, надежно запечатанные перед долгим путешествием. Чья-то услужливая рука тут же подала Аладдину увесистый строительный крюк с железным наконечником. Он немедленно принялся за дело, сорвав крышки с нескольких ящиков, стоявших с краю.

Все они оказались доверху набиты пыльными древними камнями?

Он озадаченно уставился на беспорядочно сваленные серые и бежевые обломки пустынных камней. Зачем они здесь? Можно подумать, дитя великана, увлекшись игрой, попрятало подобранные среди песков опаленные солнцем голыши в сундуки, воображая, будто это драгоценные сокровища.

Он вскрыл еще один ящик.

Опять камни.

Тогда он замахнулся своим орудием и отбил горлышко у высокой глиняной амфоры, но вместо святой воды или волшебного зелья — или хотя бы вина или пива — из нее словно в насмешку живой струйкой посыпался песок.

Аладдину хватило одного мгновения, чтобы отреагировать.

— Бегите!

Он резко повернулся и подпихнул самых мелких и вертевшихся вокруг Уличных Крысят, заставляя их пошевеливаться быстрее.

— Это ловушка! Бегите! Уносите ноги! Прячьтесь!

Тихая ночь вдруг наполнилась громким злорадным смехом. Он нарастал, как пыльная буря, со всех сторон сразу: казалось, это хохочут и песчаные дюны, и городские стены, и пустые улицы, и даже сам ночной воздух.

— Неужели ты правда думал, что твои жалкие нападки останутся незамеченными?

Аладдин старался не слушать голос Джафара, сосредоточившись на том, чтобы разогнать детей. Двоих он усадил на горбатую спину ближайшего верблюда и от души шлепнул его по шерстистому боку. Животное обиженно взвизгнуло и галопом умчалось в темноту.

— Неужели ты думал, что сумеешь провести меня — меня, султана этого города и величайшего чародея в мире? Ты и вправду надеялся скрыться от меня?

Услышав голос, Дубан и Моргиана тут же отказались от первоначального плана: побросав все еще не очнувшихся караванщиков где попало, они бегом вернулись к Аладдину и вместе с ним стали разгонять замешкавшихся Уличных Крыс.

— Нужно предупредить Жасмин, — выпалил Аладдин, когда последний воришка исчез в городском лабиринте. — Она вернулась в убежище?

Вместо ответа Жасмин молчаливо выступила из темноты. Вид у нее был слегка виноватый.

Аладдин подбежал и обнял ее с такой силой, что даже испугался, как бы она не переломилась в его руках хрупкой тростинкой. А потом крепко-крепко ее поцеловал.

— А я боялась, что ты разозлишься, что я пришла полюбоваться твоим налетом, — сказала она с покаянной улыбкой.

— Я просто рад, что ты здесь и что ты жива и невредима.

— Но в убежище остались другие люди, — напряженно сказала Жасмин. — Маруф, и Ширин, и Ахмет… и прочие, кто не участвовал в сегодняшней вылазке. Мы должны вернуться…

— Но до сих пор никто из чужих еще не прознал, где мы прячемся, — неуверенно возразила Моргиана.

— Неужто вы, Уличные Крысы, и вправду думали, что сможете незаметно вступить в сговор с джинном прямо у меня под носом? С джинном, который полностью в моей власти? О да, Жасмин. Я взял его в оборот, как только он вернулся после вашей тайной встречи. Конечно, он не хотел ни в чем признаваться. Пытался хотя бы устроить так, чтобы это стало моим третьим желанием. Глупец… Мне пришлось потрудиться, чтобы убедить его выдать нужные сведения. Признаюсь, это потребовало больше времени… и больше пыток, чем я ожидал.

Жасмин побледнела, как полотно. Аладдину пришлось поддержать ее за талию, чтобы она устояла на ногах, сраженная словами Джафара.

— Но, конечно, в конце концов он все рассказал мне о вашем глупом плане. И с помощью одного из моих верных слуг, Отмеченных Знаком, я выяснил, и где спрятано ваше логово… или ваша, если угодно, «штаб-квартира». А что до моих разведчиков, то они уже давно вернулись из Каркоссы. «Аль Азиф» в моих руках. А сегодняшнее представление понадобилось лишь для того, чтобы выманить вас из вашего логова и оставить его без защиты.

— Отец, — пробормотал Дубан, расширив глаза. — Ребятишки…

— Мы должны вернуться, — мрачно бросила Моргиана.

Аладдин кивнул. Наверняка это была очередная ловушка, но разве у них был выбор? Не могли же они бросить Маруфа и его внучат на верную гибель. Все четверо сорвались с места и помчались по темным улицам.

Издевательский голос Джафара продолжал преследовать их не отставая:

— Вы так и не поняли, жалкие Крысы. Истинная власть не зависит от воли народа. Она не нуждается ни в грубой силе, ни в обмане, ни в грабеже, ни в планировании. Ибо все это — все! — можно превзойти с помощью магии. Народ Аграбы уже осознал это. Магия дала им золото, хлеб, спокойствие и благоденствие. Но магия же способна принести боль и вынудить к покорности. Только магией можно одолеть и изменить прогнившую систему, ибо она — единственная истинная сила в этом мире. А у вас ее нет.

Аладдин никогда не думал, что способен двигаться с такой быстротой. Более легкая и проворная Моргиана мчалась впереди, как газель. Следом бежала Жасмин. В замыкающих тяжело топал Дубан, но, несмотря на пыхтение и сопение, вор не сбавлял хода.

— НАРОД АГРАБЫ! Узри тех, кто пытается осложнить вашу жизнь. Вот они улепетывают, точь-в-точь как крысы, которыми они называют себя, ища убежища в самой грязной, самой больной части вашего любимого города. Если вы хотите увидеть Аграбу мирной и процветающей, заклинаю вас восстать против этих подлых негодяев, которые пытаются внести в нее смуту.

Когда они наконец достигли своего Квартала, воздух вокруг стал наполняться каким-то странным запахом. Он не накатывал волнами, как бывает, когда минуешь мусорную кучу или выгребную яму. Он словно окутывал их, как бы быстро они ни бежали… и все усиливался по мере того, как они приближались к убежищу. Это было жуткий, невыносимый смрад, в котором смешалась и вонь тухлого мяса, и испарения нечистот, и зловоние мертвечины, разлагающейся на жарком солнце.

Аладдин потряс головой и сосредоточился на том, чтобы бежать еще быстрее. Всем четверым пришлось резко принять влево, чтобы не налететь на внезапно вынырнувший из темноты патруль охраны общественного порядка. Патруль тут же развернулся и последовал за ними — все тем же зловеще-неторопливым, но упорным шагом, каким он обычно маршировал по городским улицам.

Аладдин и Жасмин первыми метнулись в тайный лаз, ведущий в убежище, и мигом соскользнули по наклонному тоннелю в главную комнату. Кошмарное зловоние здесь было еще сильнее, так что дышать было почти невозможно.

Зажав нос рукой, Жасмин первым делом бросилась в свою «штабную» комнату. Аладдин старался не отставать от нее, прикрыв лицо полой рубахи.

Карта Аграбы исчезла.

Кто-то полностью стер ее с пола. Кирпичи и камни, отмечавшие строения, были разбросаны по всей комнате, как будто их разметал ворвавшийся сюда смерч. Знак Раджи на стене угрожающе расплылся и потускнел, как будто кто-то пытался его смыть.

Аладдин нахмурился. Все это могло означать одно из двух: либо здесь побывал кто-то из лагеря Джафара, либо сами Уличные Крысы уничтожили свидетельства своих планов, чтобы скрыть их от чужих глаз.

Моргиана и Дубан проскользнули в свое логово каким-то другим путем и, промчавшись по лабиринту подземелий, оказались рядом с Аладдином и Жасмин.

— Пусто, — сообщил Дубан, стараясь не дышать.

— Наверно, все успели уйти? — с сомнением предположила Жасмин, гнусавя сквозь зажатый нос.

— Что это за вонь? — выдавила Моргиана, хватая ртом воздух.

Аладдин не имел ни малейшего представления, но все происходящее ему очень и очень не нравилось. Что-то было не так с этим местом.

Вдобавок голос Джафара продолжал вещать даже сквозь стены:

— Боюсь, пока мы были заняты подавлением этой горстки вредителей, мне следовало внимательнее приглядывать за каждым из вас. До сих пор я предлагал вам пряники, но сейчас пришла пора взяться за кнут. И если вы еще не поняли, насколько серьезно я отношусь к вашей собственной безопасности, прошу вас — приходите к дворцовым воротам и взгляните на то, что осталось от тех сочувствующих Уличным Крысам, которые попались к нам в руки.

Жасмин побелела как мел. Дубана пошатывало, как будто ему было плохо. Моргиана гневно сплюнула. Аладдина сверлила только одна мысль: насколько то, что сделал Джафар на самом деле, было хуже того, что он себе представил?

— Надо выбираться отсюда, — проговорил он, задыхаясь от смрада.

Уже не было смысла понижать голос или скрывать свои передвижения: враги и так знали, что они здесь. Четверо друзей выскочили из потайного хода с кинжалами в руках, готовые к немедленной схватке.

По улице прямо в их сторону направлялся отряд дворцовой стражи… медленно поднимаясь в воздух.

— Что за… — пробормотал Дубан, потирая кулаками глаза.

— Это что, очередной трюк Джафара? — сердито спросила Моргиана.

В жутком молчании стражники парили над крышами домов, уже взявшись за рукояти мечей.

Без малейших видимых усилий они перестроились в боевой порядок, двумя рядами по трое. Их форма слегка отличалась от уже привычных черно-красных одеяний, в которых обычно расхаживала стража: на обшлагах их темных рукавов красовались широкие пестрые полосы материи, жизнерадостный узор которой смотрелся очень странно на мрачной военной униформе.

— О нет, — с ужасом пробормотал Аладдин, внезапно узнав этот узор.

— Волшебный ковер, — сдавленно прошептала Жасмин.

— Джафар его… разрезал. — Аладдина словно обожгло от нахлынувшего стыда. Хотя ковер был… ну, просто ковром, которого магия наделила способностью летать и зачаточным пониманием происходящего в окружающем мире, Аладдин сейчас чувствовал себя так, словно предал и бросил на поругание близкого друга.

Абу сочувственно пискнул у него на плече.

Значит, Джафар наложил свои черные лапы на еще одно прекрасное и таинственное творение и уничтожил его, изуродовав и заставив служить своим гнусным целям. Поистине, этот монстр осквернял все, к чему прикасался.

А еще от стражников воняло. Именно они и были источником этого жуткого смрада. Что же Джафар сделал на этот раз — запретил мыться, что ли?

Жасмин подняла дрожащую руку, указывая на предводителя парящего в воздухе отряда. Крупный и неповоротливый, он вел своих солдат в полном молчании.

— Ра… Расул, — проговорила она, заикаясь. — Но… он же мертвый. Он умер в тот день…

Аладдин едва удержался, чтобы не заорать.

Отряд и вправду вел Расул. Только его глаза были совсем другими. Мертвые, черно-красные, они казались меньше и при этом гораздо глубже, чем были у него у живого. А его кожа была отвратительно бледной, как личинка мухи. Или как срезанный ноготь. Или как залежалый бараний жир. Его руки и ноги висели неподвижно, как у куклы.

— Он… он восстал из мертвых, — стуча зубами, сказала Моргиана. За все долгое время, что он знал ее, Аладдин впервые уловил страх в ее голосе.

Аладдин никогда не собирался убивать Расула. А уж такого капитан стражи точно не заслуживал. Превратиться в зомби, в зловонное ожившее пугало… Что он сейчас испытывает? Боль? Способен ли он контролировать свои действия? Тоскует он по отнятому у него покою или яростно ненавидит все живое?

Что бы с ним сейчас ни происходило, отчасти это была его вина — его, Аладдина.

Он расправил плечи, отогнав тошноту. Со своей виной он разберется позже. И исправлением своих ошибок тоже займется потом. Сейчас им нужно просто остаться в живых.

Ошарашенно вертя головами, Уличные Крысы смотрели, как то здесь, то там над городом взмывают все новые отряды медленно парящих солдат.

— Как я уже сказал, этот глупец джинн многого не знает. Мне уже удалось преодолеть один из трех законов магии и научиться поднимать из могил мертвецов. Навсегда. Теперь они полностью в моей власти. Отныне, как только один из моих сторонников падет, его тут же заменит новый. И как только падет один из ваших приверженцев, он тут же пополнит ряды моей армии. Смерть — мой друг и помощник в войне за Аграбу.

Моргиана что-то пробормотала сквозь зубы на языке своей матери.

— Я обращаюсь к вам, Уличные Крысы. К тебе, Жасмин. — Голос Джафара утратил игриво-издевательские нотки и зазвучал более деловито. — Даже если вам удастся скрыться от моего войска, вам все равно лучше добровольно явиться ко мне до того, как наступит рассвет.

— Никогда! — выкрикнула Жасмин в небеса. — Да я лучше…

Аладдин остановил ее, коснувшись ее руки и указывая куда-то в сторону пустыни.

Огромный вращающийся конус песка поднялся над барханами, подобно смерчу. Но только в отличие от смерча он был очень широк, с перистыми краями. И песок, внутри его не вращался, а двигался как под действием невидимого ветра, неестественными, дергаными рывками. Внезапно сквозь песок проступило изображение: огромные песочные часы с медленно стекающим вниз песком, туда, где на самом дне Маруф, Ширин и Ахмет в беззвучном отчаянии бились о стекло, пытаясь вырваться наружу.

Дубан издал горлом сиплый звук, похожий на сдавленный вопль.

— Завтра к восходу солнца эта семейка Уличных Крыс будет мертва. Невелика потеря, на мой взгляд. Но если вы и в самом деле хоть сколько-нибудь печетесь о чьей-то жизни, кроме вашей никчемной собственной, вы явитесь ко мне до того, как горизонт озарят первые лучи солнца.

С этими словами, без единого лишнего звука и даже эха, голос Джафара умолк. Песок, изобразивший страшную картину в небе, осыпался дождем.

— Он победил нас, даже не обнажив ни единого клинка, — подавленно произнесла Моргиана. — Дубан, конечно, мы пойдем к нему. Не можем же мы оставить их умирать… вот так.

— А что потом? — спросил Аладдин, поворачиваясь к ней. — Ты правда думаешь, что, если мы сдадимся, это что-то изменит? Думаешь, он просто возьмет и отпустит их, как обещал? Пусть даже так… но если забыть на минутку, что после этого он сделает с нами — а я уже представляю себе быструю казнь и еще четыре зомби в составе его армии, — то что станет с Аграбой? Что станет со всеми остальными? Ведь тогда не останется никого, кто смог бы бороться с ним. Город будет полностью в его руках — огромная игрушка, с которой он сможет экспериментировать дальше, как ему вздумается. А там — как знать? Может, и весь остальной мир?

— Мне плевать на весь остальной мир, — резко перебил его Дубан. — Мне есть дело только до моего отца и моих племянников.

Жасмин хотела что-то сказать, но Дубан остановил ее, подняв ладонь.

— Согласен, вы правы. Джафару нет смысла отпускать их живыми. У него в руках все карты. Но даже если бы он оставил их в живых, я бы не пожелал им жить в том мире, который он собирается создать.

— Что же нам делать? — мрачно спросила Моргиана.

— То, что нам следовало сделать с самого начала, — ответил Аладдин. — Стащить лампу. Спасти семью Дубана. Заставить джинна исправить все, что он натворил по воле Джафара. И жить дальше безбедно и счастливо.

— О, всего-навсего? — закатила глаза Моргиана.

— Вы ведь слышали, что он сказал? — заговорила Жасмин. Судя по ее решительному взгляду, она что-то придумала. — Он ведь не назвал нас ни предателями, ни революционерами, ни мятежниками. Он сказал «Смерть — мой друг и помощник в войне за Аграбу». Он считает это честным сражением. Он ведет с нами войну. На равных, понимаете?

— Что ж, раз он хочет войны… Будет ему война!

Симпатии и стратегии

Четверка возвращалась по пустым улицам Аграбы в полном молчании. Первоначальный подъем, который они испытали сразу после объявления войны Джафару, постепенно угас под давлением реальности. Присутствие чародея в городе больше не ощущалось: всепроникающий голос умолк, предоставив им теперь самим принимать решения. И в этом тоже было нечто подавляющее.

Зато в самой Аграбе чувствовалось скрытое напряжение, которое как будто все нарастало: хотя уже полностью стемнело и на улицах хозяйничали патрули, люди продолжали возбужденно гомонить за закрытыми дверями, которые время от времени приоткрывались, чтобы дать возможность кому-то обменяться мнением с соседями — тоже из-за щели в ставнях.

Но нельзя было не заметить трупы, которые попадались кое-где на улицах, оставленные в качестве не то угрозы, не то предупреждения.

Моргиана держала Дубана за руку, дружески пожимая ее и нашептывая ему какие-то слова сочувствия и поддержки, но он, казалось, ее не слышал. Только упорно глядел в землю под ногами, отмеряя тяжелые шаги.

Когда они добрались до убежища Аладдина и плотно прикрыли за собой дверь, Моргиана заговорила первой.

— Похитить детей? — потрясенно помотала головой она. — И старика? Он же… вроде как самый могущественный колдун в мире. Так… зачем ему это?

— «Магия лишь настолько велика, насколько велик управляющий ею разум», — отозвалась Жасмин, цитируя прочитанные где-то слова. Ей невольно вспомнился рассказ джинна об одном из его бывших хозяев, который пожелал себе стадо овец побольше и дом понадежнее. Счастливый был человек, вполне довольный собой и своей жизнью… — Джафар еще ущербнее, чем я о нем думала.

Дубан молча плюхнулся на пол, закрыв лицо ладонями.

— Я очень сожалею, — сказал Аладдин, опускаясь рядом с другом на колени и обнимая его за плечи. Дубан оторвал руки от лица и выдавил слабую улыбку, благодаря за сочувствие, но встречаться с Аладдином взглядом не стал. — Мы вернем их. Я тебе обещаю.

— А я сожалею, что не до конца верила тебе, Жасмин, — прибавила Моргиана. — Сказать по правде, я была уверена, что все эти разговоры об армии восставших мертвецов просто… ну, не знаю… вроде как ты малость…

— Ты думала, что я преувеличиваю, чтобы заручиться твоей помощью? — переспросила Жасмин без всякой обиды.

— Ой, ну ладно… Просто это было очень уж похоже на страшные бабушкины сказки. Но эти… эти зомби в небе… да еще сам Расул… — Моргиана содрогнулась, обхватив себя за плечи.

— Нам надо разработать какой-то план. Военную стратегию, — решительно заявила Жасмин, ударив двумя кулаками друг о друга. — Нужно организовать…

Дубан наконец хрипло прочистил горло и заговорил с горечью:

— Все это, конечно, здорово — взять и объявить войну Джафару. Но что мы на самом деле можем против него? Мы же воры, Жасмин. Не солдаты. Чтобы захватить дворец и вызволить мою семью, нужна могучая армия, которой в Аграбе попросту нет.

Аладдин не на шутку встревожился, услышав отчаяние в голосе друга. Глаза Дубана были темными и тусклыми, без малейшего проблеска надежды.

— Но ведь вы с Моргианой именно это и сделали, — возразила Жасмин. — Дали мне армию Уличных Крыс.

— Но у них нет мечей! И даже если бы были, они все равно не умеют ими пользоваться. Большинство из них совсем еще дети.

Моргиана шагнула вперед, встав между ними. Она повернулась спиной к Дубану, но так, словно не игнорировала его, а защищала.

— У нас действительно есть армия, — заявила она. — Только эта армия приучена двигаться бесшумно, взламывать любые замки и похищать любые вещи. Вероятно, мы могли бы выкрасть из дворца все магические книги прямо из-под носа у Джафара, вот только я не уверена, что теперь это хоть как-то поможет делу.

— Не представляю, что вообще сейчас можно предпринять против этого чудовища, — пробормотал Дубан. — Он же настоящее воплощение беспредельного, всемогущего зла.

— Мы обязательно спасем твою семью, — пообещала Жасмин. — Нам только нужно придумать, как это сделать. Именно этим мы сейчас и занимаемся.

— У нас осталось не так уж много времени на разработку планов, — обронила Моргиана, опасливо поглядывая в окошко на небо, которое уже утратило серую прозрачность сумерек и приобрело глубокую вечернюю синеву.

Жасмин и Дубан, прервав нарастающий спор, тоже повернулись к окну. Дубан негромко отпустил проклятие. Жасмин старалась не терять выдержки, но не могла скрыть одолевавшего ее страха и смятения.

— Погодите, — внезапно нарушил молчание Аладдин. — Вы оба правы. Но вы оба рассуждаете не так, как нужно.

Все озадаченно уставились на него.

Аладдин вскочил на ноги и улыбнулся, слегка оживляясь.

— Жасмин, ты сама только что сказала, что величие магии определяется величием разума, который ею управляет. А мы уже успели убедиться: Джафар рассуждает не как разумный человек — судя по тому, что он преследует тебя и не гнушается брать в заложники детей. Значит, мы должны задать себе вопрос: чего от нас сейчас ожидает Джафар?

— Что мы станем с ним воевать, — слегка раздраженно выпалила Моргиана. — Ты же слышал его, Аладдин. Мы все слышали. Именно это мы как раз и собираемся сделать. Только нам нужно больше времени. Если мы попытаемся открыто атаковать его прямо сейчас…

— То мы сделаем это очень плохо, как справедливо заметил Дубан. Хотя, конечно, мы выступим доблестно и энергично, — быстро добавил он, прежде чем Жасмин успела перебить его. — Ну а что мы умеем делать действительно хорошо?

— Воровать, — рявкнула Моргиана. — Аладдин, ты что, совсем дурак? Ты что, все прослушал? Какой смысл…

— Тогда, — продолжил Аладдин, прижав палец к ее губам, чтобы заставить замолчать, — мы объявим Джафару войну — большую, очевидную и безобразную, — а тем временем кто-то из нас выкрадет Маруфа, Ширин и Ахмета. И лампу. И книги. И все остальное, что может оказаться полезным. Прямо у него из-под носа.

Все на время замолчали.

Жасмин задумалась над предложенным планом. Ее растерянный взгляд прояснился, а углы губ дрогнули в зарождающейся улыбке.

Даже Моргиана, по всей видимости, нашла план сносным.

— Что ж, в целом придумано неплохо, — ворчливо признала она. — Война — очень зрелищный отвлекающий маневр, тут не поспоришь. На нее трудно не обратить внимания. Добавить пару-тройку хорошо продуманных пожаров…

— Один, пожалуй, прямо во дворце, — не удержавшись, предложил Дубан. В конце концов, это была его специальность — придумывать хитроумные ограбления. — Чтобы усилить замешательство.

— Блестяще! — воскликнула Жасмин, хлопнув в ладоши. — Это наверняка сработает!

— Ну а как быть с самим Джафаром, умники? — охладила ее пыл Моргиана. — В какой-то момент нам все равно придется столкнуться с ним лицом к лицу. Что-то мне не верится, что он держит лампу или книгу где-то далеко, скорее всего, они у него под рукой, и уж наверняка — на глазах. Как нам подготовиться к прямой схватке?

— Мне кажется, вся его мерзкая магия требует немалого времени и сосредоточенности, — высказался Аладдин, припоминая то, что ему довелось наблюдать на Моряцкой площади. — Готов поспорить, что в ближнем бою от нее будет не так уж много пользы.

— В этом споре тебе придется поставить на кон свою жизнь, — усмехнулась Моргиана. — А вот откуда ему становится столько всего известно о нас и о наших планах, да еще заранее? Видимо, чародеям под силу заглядывать в будущее?

— Нет, будущее… недоступно ему, — неохотно сказала Жасмин. — В тот единственный раз, когда ему удалось что-то предвидеть, он использовал очень сложную магию крови, которая потребовала принесения в жертву близкого и дорогого ему существа.

— Это кто же такой, близкий Джафару? — не удержался от вопроса Аладдин. — Он же никого на свете не любит.

— Святые небеса, — ахнула Моргиана, внезапно догадавшись. — Попугай. Его глупый, противный попугай. Так вот почему он лепит его изображения на монеты, флаги и все прочее. Эта гадкая птица и была единственным дорогим ему существом. Нет, он просто конченый псих.

Аладдин поежился. После Жасмин Абу, безусловно, был самым близким ему существом… пожалуй, он даже мог отчасти понять отношение Джафара к своему любимцу. Но только в отличие от Джафара ему никогда и в голову не пришло бы убивать Абу.

— Давайте вернемся к нашему плану — встряхнувшись, сказал он. — Значит, если дойдет до сражения с самим колдуном, это будет скверно, и мы попытаемся любым способом этого избежать. План заключается в том, чтобы отвлечь его, его мертвецкую армию и тех, кто искренне присягнул ему на верность, прямой атакой на дворец, в то время как лучшие из воров…

— Мы трое, — вставила Моргиана.

— Четверо, — поправила ее Жасмин.

— Трое. Ты не вор, — решительно пресек ее Аладдин. — Мы проберемся во дворец с тыла. У каждого из нас будет свое задание… Я беру на себя лампу.

— А я книгу. Ты займешься освобождением Маруфа и детей, так? — спросила Моргиана, оборачиваясь к Дубану.

Разобрать выражение его лица было невозможно.

— Думаю, нам стоит поменяться, — медленно сказал он. — Я займусь книгой. А ты освободишь мою семью.

— Но почему? — немного растерялась Моргиана. — Разве ты не хочешь, чтобы они именно тебя считали своим спасителем?

— Я… я не смогу ясно рассуждать, если их жизнь будет зависеть от меня, — с трудом выговорил он, нервно сжимая и разжимая кулаки. — Это неправильно. Я могу подвести всю команду, если поставлю свою семью превыше всех остальных наших целей. А кроме того, я вам полностью доверяю.

У Моргианы получилась странная улыбка: она и удивилась, и растрогалась, и, возможно, догадалась еще о чем-то, невысказанном.

Дубан не то чтобы улыбнулся ей в ответ, но все же его лицо немного прояснилось.

— Ну хорошо, это уже похоже на зачатки стратегии, — объявила Жасмин. — Но хотя от меня мало толку в кражах, я могла бы тоже как-то пригодиться. Скажем, отвлечь Джафара…

— Жасмин, — сказал Аладдин, кладя руки ей на плечи и заглядывая девушке в глаза. — Ты думаешь, я пытаюсь удержать тебя подальше от опасности, потому что боюсь за тебя? Что ж, ты совершенно права. Но твое задание не менее важно, чем наше. Ты — лицо нашего восстания. И люди — твои сторонники, твоя армия, твой народ — должны видеть, что ведешь их на бой именно ты. И знать, что именно ты говоришь им, что делать. Ты должна остаться здесь и организовать нападение на дворец. Иначе кто еще это сделает?

Жасмин промолчала. Разве что растерянно потеребила пальцами платье, но тут же взяла себя в руки.

— Ты… ты прав. Это моя работа, как законной правительницы. Просто… я очень волнуюсь за вас, ребята. К тому же я ведь жила во дворце, и мне приходилось иметь дело с Джафаром. Мне хотелось бы быть там, с вами, и убедиться, что вы все в порядке. Мне кажется, я могла бы сыграть более важную роль…

Моргиана улыбнулась. Казалось, она впервые готова дружески коснуться Жасмин, обнять ее за плечи и ободряюще сжать их или что-нибудь в этом роде.

— Все будет хорошо, Жасмин. Мы просто обязаны справиться.

Она хотела сказать еще что-то, но Аладдин снова заметил, как помрачнело лицо Дубана. Отвернувшись от остальных, вор вышел на полуобвалившуюся террасу и посмотрел на небо и на громаду дворца в отдалении.

— Мы спасем их, — уверенно сказал Аладдин, выходя следом за старым другом.

— Конечно, Аладдин, — кивнул Дубан. В его тоне не было ни сарказма, ни снисходительности, просто он звучал как будто не до конца искренне.

— Дубан…

Вор потряс головой.

— Я думал, что Ширин и Ахмет будут в безопасности, когда их отец ушел. Я думал, что они будут в безопасности с моим отцом, даже если будут недоедать. Я думал, что им ничто не будет угрожать, когда они станут жить в окружении воров… и тигров. Аладдин. — Дубан вдруг резко вскинул голову и посмотрел на друга расширенными глазами. — Мы должны прекратить это. Все это безумие, которое охватило Аграбу. Мы должны положить этому конец. Любыми средствами.

— Да, Дубан. Я согласен, — медленно проговорил Аладдин, глядя ему в глаза. Определенно, что-то не то творилось с самым уравновешенным из Уличных Крыс. — Именно это мы и собираемся сделать. Вызволить твою семью и свергнуть Джафара.

Жасмин и Моргиана уже закончили разговор и теперь молча ожидали Аладдина и Дубана. Жасмин вопросительно вздернула бровь, но Аладдин в ответ только пожал плечами — а что он мог ей сказать? Отец парня и его племянники находились в плену у сумасшедшего злобного колдуна, который обещал убить их страшной смертью.

Вслух Жасмин сказала:

— Хорошо, теперь давайте еще раз пройдемся по нашему плану все вместе. У Моргианы появилась пара отличных идей, которые нам следует обсудить. Потом мы соберем предводителей разных групп сопротивления, которым можно доверять, и проведем военный совет. Быстро.

— Только не здесь, — вмешалась Моргиана. — И не в нашем старом штабе. Но где?

— Хлебный склад, — осенило Аладдина. — Тот, для хранения… багетов, — прибавил он, с робкой надеждой улыбнувшись Дубану.

Но его друг не принял шутки. Он напряженно смотрел поверх крыш на безмолвный город, положив ладонь на рукоять кинжала.

План

Пренебрегая комендантским часом, возле старого хлебного склада собралась целая толпа. Люди самых разных профессий и сословий ожидали приказов своих командиров, тревожно поглядывая по сторонам в ожидании патрулей, и негромко переговаривались, пробуя ногтем остроту прихваченных с собой ножей и проверяя готовность факелов.

Под навесом склада Дубан, Моргиана, Жасмин и Аладдин стояли по одну сторону огромного ветхого стола. Тусклые фонари неясно освещали торопливо нарисованную карту Аграбы.

По другую сторону стола собрались те, кто взял на себя командование армией Уличных Крыс.

Некоторые лица были давно и хорошо знакомы, но среди них оказалось и много новых. Далеко не всех можно было отнести к числу Уличных Крыс. Ювелиров и прочие богатые гильдии представлял Амур. Именно ему участники сопротивления были обязаны необычайно красивым, но от этого не менее смертоносным оружием, вроде инкрустированных самоцветами кинжалов. Недовольными новой властью стражниками, солдатами и отставниками командовал Сохраб, взявший на себя обязанности генерала. От лица различных религиозных школ выступал имам Хосру, чей вклад в общее дело был неоценим благодаря его исключительной мудрости, незаурядному уму, а также доброй сотне студентов и младших священнослужителей, разгневанных тем, что их богословские изыскания были прерваны. Из числа алхимиков здесь присутствовала покрытая шрамами и кривая на один глаз Кимия, на изуродованном лице которой, однако, почти всегда сияла кривоватая, но очень дружелюбная улыбка. Она принесла с собой горючую смесь для поджогов.

Неожиданно много людей явились сами по себе — молодые мужчины и женщины, разгневанные тем, что Джафар сотворил с их городом. Каждый принес с собой то, что счел необходимым: кто оружие, кто еду, а кто просто свои кулаки и свою ярость.

Эта была самая разношерстная толпа, какую Аладдину приходилось видеть, не считая ярмарочных гуляний.

— Основа плана очень проста, — говорила Жасмин. — Аладдин и еще пара отборных воров проберутся во дворец — не сзади, со стороны пустыни, как, вероятно, рассчитывает Джафар, а сбоку, вот отсюда: так будет легче всего пробраться в покои принцессы. — Она указала точное место, ткнув в карту палочкой. — Разумно было бы предположить, что Джафар держит волшебную лампу, а также самого джинна и других пленников в своей тайной темнице, вот здесь. — Она показала на то место, откуда Аладдин «сбежал» в свое время. — Нет сомнений, что сейчас эта темница заперта и защищена ловушками. Но мы и не думаем, что лампа в самом деле хранится именно там. На песчаную картину на небе, которую показал Джафар, случайно попали кое-какие детали, например, уголок гобелена, про который мне известно, что он висит на стене в тронном зале. Нам кажется вполне вероятным, что Джафар старается держать джинна, лампу и Маруфа с детьми поближе к тронному залу. Для него самого очень важно чувствовать себя настоящим султаном, поэтому он наверняка усаживается на трон при любой возможности. Итак, трое из нас вызволят Маруфа и его внуков, похитят книгу, лампу и освободят джинна. После этого мы легко одолеем Джафара, пожелав, чтобы вся его чародейская сила исчезла.

— Вот, значит, как, — вмешался саркастический голос какого-то вора-подростка. — Вы рассчитываете так запросто пройти через город, битком набитый живыми мертвецами, вломиться во дворец, пробраться в самые охраняемые покои и стянуть из-под носа у колдуна самое ценное, что у него есть.

— Как я уже сказала, это основная часть плана, — терпеливо объяснила Жасмин. — А вы будете помогать нам в выполнении другой его части. Судя по его вчерашней речи, Джафар ожидает от нас военных действий — возможно, прямого вооруженного нападения на дворец. Именно это мы и намерены устроить, чтобы использовать осаду дворца как отвлекающий маневр, пока воры выполняют свою часть работы.

Люди по другую сторону стола закивали и загомонили, соглашаясь с планом и признавая его достоинства.

— Но ведь колдун во дворце такой могучий! Он даже может сделать так, чтобы с неба посыпался хлеб и золотые монеты! — тревожно пискнул Хасан, один из самых мелких Крысят.

— А вот и нет! — с ухмылкой возразил Аладдин. — Это может делать только джинн. Если кто-то из вас бывал на парадах или пиршествах, которые устраивал наш новый султан, вы должны были заметить, что джинн всегда был при нем и взмахивал руками, как только Джафар подавал ему знак. Вот только большой вопрос — где джинн был последние несколько дней?

— В пыточной камере, — мрачно ответила Жасмин. — В тюрьме. Под замком. Вне доступа. И все потому, что он помогал нам. Так что, не считая последнего желания Джафара, боюсь, что мы не можем на него рассчитывать.

От Аладдина не укрылось сомнение, проступившее на лицах едва ли не всех собравшихся.

— Послушайте, тут я не стану спорить: в прямой схватке Джафар действительно опасный противник. Но это уж моя забота. А в иных обстоятельствах он ничуть не могущественнее любого другого султана.

— А кроме того, новые мерзостные способности Джафара не сделали его ни мудрее, ни сообразительнее, — вставил Амур. — Он по-прежнему рассуждает также, как и прежний Джафар, а прежний Джафар ничего не смыслил ни в тактике, ни в военных маневрах. Не забывайте об этом.

— И раз уж разговор зашел о схватках… — заговорила Жасмин. — Дубан?

Коренастый вор выступил вперед. Одолевавшая его тревога за семью отступила в сторону, когда он принялся деловито объяснять план действий.

— Насколько мы сумели выяснить, в распоряжении Джафара примерно пять сотен Меченых и еще его мертвецкое войско. Многие из тех, кто просто принес ему присягу, за последние дни дезертировали. Оставшиеся распределены между шестерками патрулей охраны общественного порядка или обычными когортами по десять бойцов. Предположительно не менее сотни останется внутри дворцовых стен, чтобы держать оборону. Значит, в городе остается сорок-пятьдесят боевых групп, которые мы должны отвлечь на себя — а заодно удерживать на них все внимание Джафара, пока Аладдин и мы с Моргианой будем заняты налетом на дворец.

— А как насчет зомби? — спросил кто-то. — Как можно сражаться с теми, кто и так уже мертв?

— Для начала, постарайтесь оставаться в живых сами, — негромко сказал Сохраб. — Позаботьтесь о том, чтобы ваши трупы не присоединились к полчищам Джафара.

Это заявление было встречено напряженным молчанием.

— Помните, что наша война — это еще и отвлекающий маневр, — быстро вмешалась Жасмин. — Чтобы одержать победу над колдуном, нам нужно выкрасть у него книгу и лампу, а не просто перебить все его войско. Поэтому не подвергайте себя излишнему риску.

— А что касается живых мертвецов, с которыми вам придется столкнуться, — заговорил Хосру, обводя собравшихся печальным взглядом карих глаз, — то оживляющая их магия не так сильна, как вы полагаете. Лишенное жизни тело само стремится к тому, чтобы оставаться мертвым. Отделите разум от души, сознание от сердца, и они снова упокоятся, как им и назначено Всевышним.

— Отсеките им голову, — перевел Сохраб. — Или перерубите спинной мозг на уровне шеи. Тогда они станут безопасны.

— Я распределю вас всех на небольшие отряды и назначу каждому из них свой участок города и соответствующее задание, — продолжал Дубан. — После этого командование на себя полностью возьмет Сохраб, а я отправлюсь на помощь остальным из наших. За раздачу оружия отвечает Артемис.

— Сколько у нас всего людей? — спросила Жасмин.

— Около трех сотен, — сообщил он.

— Этого недостаточно, — хмуро обронил Сохраб. — Нам понадобятся еще боеспособные мужчины.

— А почему это вы говорите только о мужчинах?

Невысокая толстушка проталкивалась вперед сквозь толпу, решительно распихивая плечами предводителей самых разных городских сословий. Аладдин с изумлением узнал в ней вдову Гульбахар.

— За мной все матери, вдовы, бабушки, тетушки и старые девы Аграбы, — заявила она. — И почему же, хотела бы я знать, вы не принимаете нас в расчет?

— А что могут женщины, когда идет война? — пренебрежительно фыркнул рядом с ней кто-то из мужчин.

Вместо ответа Гульбахар замахнулась увесистым деревянным черпаком, который сжимала в руке, и треснула его по уху. Нахал тут же взвыл от боли и отскочил в сторону.

— Показать тебе еще разок? Я пятьдесят лет занималась стиркой ковров, и мои руки готовы это доказать.

— Но что вы можете сделать с живыми мертвецами, мамаша? — спросил Амур, впрочем, вполне любезно.

— Сейчас покажу, — ответила она сурово. — Давайте его сюда.

Несколько пожилых женщин у нее за спиной засуетились, шурша объемистыми одеяниями и словно проталкивая сквозь толпу нечто невидимое, и вскоре вдова уже стояла, держа за плечи щуплого мальчика лет девяти, не больше. На первый взгляд он выглядел вполне нормально, разве что двигался как-то вяло и клонил голову, как больной. А потом Аладдин вдруг заметил красноватое свечение вокруг его глаз, зеленоватый оттенок бледной кожи…

— Святые небеса, — пробормотала Жасмин, прикрывая ладонью рот. — Он же… мертвец!

Толпа сдавленно ахнула, когда вдова рукой повернула голову мальчика к неяркому свету фонарей и стало видно его застывшее, уже почти нечеловеческое лицо.

— Бедный парнишка, — прошептал Аладдин.

Гульбахар в сердцах сплюнула:

— Его убили, когда отряд солдат устроил облаву на Восточном рынке, выискивая мятежников.

— Ни один умирающий в этом городе теперь не находит упокоения, — печально изрек Хосру.

— Ты принцесса Жасмин, — заговорил вдруг мальчик, и его мертвые глаза расширились. — Я должен отвести тебя к Джафару. Я должен убить Уличных Крыс.

Его тощие ручки начали медленно подниматься, словно готовясь к нападению.

— Перестань, Джалиль, — резко прикрикнула на него Гульбахар, хлопнув его по плечу. Мальчик едва заметно поморщился и неохотно опустил руки. — Сколько раз я тебе говорила, чтобы ты не смел лезть в драку?

— Простите, — произнес мальчик без всякой интонации.

— Он… слушается тебя, — медленно проговорила Жасмин. — Он знает, кто ты такая. Неужели они помнят?

Вдова сурово кивнула.

— Они все помнят. Правда, немного.

— Ну и чем же это нам поможет? — не без ехидства поинтересовался тот самый выскочка, которого вдова успела огреть черпаком. Над ухом у него уже набухала внушительная шишка.

— А тем, что каждый из них — чей-то сын, — прошипела Гульбахар. — А мать всегда дозовется своего мальчика домой. А если вдруг у нее не получится, она будет драться как тигр с любым, кто попытается ей помешать.

Аладдин всю жизнь думал, что остаться сиротой — это самое плохое, что может случиться с человеком. И ему до сих пор никогда не приходило в голову, что едва ли не ужаснее, когда родителям выпадает пережить своих детей. Тем более если потом они получают своих детей обратно, только уже совсем-совсем другими…

— Нет на земле силы большей, чем мать, сражающаяся за свое дитя, — пробормотал Хосру.

— Отлично, значит, у нас есть еще примерно пара сотен бойцов, — объявил Сохраб, решительно переводя драму в сухие цифры: у него прибавилось солдат, которыми надо было распорядиться как можно более эффективно, а уж их пол или мотивация его сейчас волновали меньше всего. Он кивнул Дубану. — Я поговорю с женщинами, когда мы проработаем все детали.

— Нам понадобится какое-то… закрытое помещение, — деликатно прибавила Гульбахар. — Где можно будет запереть безобидных мертвецов, чтобы они не смогли вернуться к Джафару.

На лице Сохраба отразилось сомнение, но спорить он не стал.

— Мы посмотрим, что можно сделать.

— Хорошо, тогда давайте вернемся к плану сражения, — снова взял инициативу Дубан. — Раджа в одиночку справится с целым отрядом, а то и с двумя. — Навид-козопас соберет верных нам пастухов, и они обложат район Западного рынка…

— А как быть с этими летающими чудищами? — раздался вопрос из толпы.

— У нас есть лучники, причем из лучших — спасибо Санджару и его охотникам, а еще дезертировавшие из дворца стражники, которых привел с собой Сохраб. Они расположатся здесь, здесь и здесь… и еще вот здесь. — Он ткнул пальцем в карту, выбирая самые широкие крыши в районах, где проживали горожане среднего достатка.

— Мы тоже кое-что для них приготовили, — с довольным видом вставила Кимия. — Парочка наших огненных бомб, начиненных шрапнелью, живо разгонит их. Это вдобавок к зажигательным зарядам и бомбам, которые мы заложим и подорвем в разное время и в как будто случайном порядке… в том числе и поближе к дворцовым стенам, чтобы усилить неразбериху.

— Кстати о поджогах, — вмешалась Жасмин, снова указывая на карту. — Мы собираемся устроить пожар на вершине собственной башни Джафара — Лунной башни, вот здесь, во дворце. Это поможет отвлечь охрану от кражи, затеянной Аладдином. Полагаю, это вынудит Джафара привлечь к тушению часть его воздушных сил.

— А как мы узнаем, когда все это делать? В какой момент на кого нападать? Когда выпускать Раджу? Или боевитых старушек? — громогласно спросила рослая девица — предводительница кучки студентов.

— Ага, вот это отличный вопрос, и мы как раз собирались к нему приступить, — сказала Моргиана, выступая вперед с довольной ухмылочкой. — Помимо отстрела летающих зомби, лучники будут играть роль наших вестников. Как только мы с Дубаном распределим вас по отдельным отрядам, мы научим вас различать все необходимые сигналы: сколько огненных стрел означают какую команду.

— Еще вопросы? — вскинула голову Жасмин.

В ответ раздалось разве что шарканье ног.

— Какие-нибудь добавления? — спросила она помягче. — Замечания? Если вы желаете что-то сказать, мы хотели бы услышать вас прямо сейчас.

Амур бросил взгляд по сторонам и прочистил горло.

— Долой Джафара! — громко объявил он хрипловатым голосом, непривычным к громкому крику.

— ДОЛОЙ ДЖАФАРА! — намного громче повторила за ним толпа.

— А что, должно сработать, — улыбнулся Аладдин, сияя надеждой.

Жасмин резко прижала палец к его губам.

— Только не сглазь.

Затишье перед пыльной бурей

После того как толпа разошлась, а Сохраб, Дубан и прочие военачальники принялись делить свое войско на отдельные ударные отряды, Аладдин наконец получил возможность немного побыть одному. Выйдя на улицу, он вспрыгнул на гребень полуобвалившейся кирпичной стены и уселся, глядя на тусклые огни ночной Аграбы. Даже дворец сегодня светился меньше обычного, словно сама ночь решила помочь любимому Аладдином городу, выделив из своих запасов немного лишней темноты.

Он потер ладонями глаза. Его молодое сильное тело не чувствовало усталости — наоборот, ему не терпелось скорее приняться за дело. Но только сначала он должен попрощаться с Жасмин. Последние недели были такими… странными, и сейчас единственное, в чем он был совершенно уверен, — это то, что ему хочется всегда быть рядом с ней.

Словно в ответ на его мысли — как будто некий джинн решил вдруг исполнить его желание, — за спиной Аладдина раздались шаги Жасмин. Она-то, конечно, думала, что ступает очень тихо, но для чутких ушей вора легкий шорох шагов и шелест платья извещали о ее приходе, как медные фанфары. Она вежливо постучала по обломку стены.

— Входи, — усмехнулся Аладдин.

— Я так и думала, что найду тебя здесь, — сказала она, легко вспрыгивая на стену и усаживаясь рядом с ним, чтобы тоже охватить взглядом притихший город.

— Итак, Ваше Высочество — о, прошу прощения, Ваше Величество султанша Жасмин, вы явились полюбоваться вашими будущими владениями? — поддразнил он ее.

— Да, присматриваюсь, что нужно будет поправить в первую очередь, — сказала она, задумчиво приложив палец к подбородку. — Пожалуй, я бы добавила немного света. Скажем, десяток факелов здесь, здесь и вон там. А еще, наверное, не мешало бы кое-что побелить. Мне кажется, городу пора придать немного другой оттенок. Побольше лунно-серебристого или цвета яичной скорлупы. И поменьше песочного.

— Точно, песочного надо поменьше, — согласился Аладдин. Он обвил ее рукой и притянул поближе к себе, а она положила голову ему на плечо. Мы сейчас как две кошки, мелькнуло у него в голове. Сидим рядышком на гребне стены и смотрим на луну.

Вот только смотрели они в основном на дворец. Дворец, в котором происходили самые ужасные вещи. Он чувствовал, как биение ее сердечка выдает волнение, скрытое за спокойной, шутливой улыбкой — так же, как и тревожные удары его собственного. А может быть, он чувствовал только свое сердце? Как трудно в этом разобраться…

— Мы должны спасти Маруфа, Ахмета и Ширин, пробормотала она. — Во что бы то ни стало. Все остальное… что ж, если не получится, мы попробуем еще раз. Но мы не можем допустить, чтобы они погибли.

— Я знаю, — кивнул Аладдин, обнимая ее еще крепче.

— Я все время вижу перед собой его лицо… и Ширин с Ахметом в песке… — продолжала Жасмин. — Но…

— Но что? — Аладдин мягко отстранился и повернул ее лицо к себе.

— Сейчас ты подумаешь, что я говорю глупости. И что я страшная эгоистка, — выпалила она, покраснев.

— Скажи мне, — мягко подтолкнул ее Аладдин.

Жасмин вздохнула. Слова давались ей с трудом.

— Понимаешь, в конце концов… в конце концов они там вместе. У детей есть Маруф, который старается им помочь. А у Маруфа есть мы, кто стремится его спасти. Но если бы на их месте оказалась я… я была бы сама по себе. До того, как я встретила тебя, и до того, как присоединилась к Моргиане и Дубану, и их Уличным Крысам, я была совсем одна. До того, как я сбежала из дворца, моим единственным другом был тигр.

Аладдин тихонько рассмеялся.

— До того, как я встретил тебя, моим единственным другом была обезьяна. — Он поцеловал ее в лоб. — Отличная подобралась парочка.

Жасмин взяла его ладони в свои. Руки Аладдина были заметно больше, но он вдруг почувствовал, что они словно уменьшились в ее тонких пальчиках: в ласковом тепле, под защитой. Она подняла на него огромные блестящие глаза, в которых едва заметно плескалась неуверенность.

— Аладдин, — прошептала она. — Я люблю тебя.

Он уже открывал рот, чтобы ответить… Месяц назад — всего-то несколько недель! — он непременно ляпнул бы что-нибудь беззаботное и глупое, лишь бы нарушить такую трудную, почти невыносимую серьезность этой минуты.

— И я люблю тебя, Жасмин, — сказал он просто.

Он высвободил руки и ласково сжал ее хрупкие ладони.

— Что бы ни случилось дальше — спасем мы этот город или он провалится в тартарары и канет в небытие навсегда, — я бы никогда, ни за что не изменил бы ни единого мгновения из тех, что мы провели вместе. Ты — самое прекрасное… единственное прекрасное, что случилось в моей жизни.

Из темного уголка среди камней донеслось полусонное недовольное ворчание.

— Конечно, кроме тебя, Абу, — улыбнулся Аладдин.

Жасмин тоже улыбнулась тихой, спокойной улыбкой.

А потом наклонилась и поцеловала его. От прикосновения ее теплых губ ему стало жарко — так жарко, как не бывало даже в самую знойную летнюю ночь. Ему очень хотелось запустить пальцы в ее густые черные волосы, но она снова заплела их в тугую косу. Но ее открытая шея и теплая спина были в его власти, и он с затаенным восторгом погладил их пальцами.

Когда их губы разомкнулись, Жасмин снова приникла головой к его плечу.

— А теперь все твои друзья стали моими друзьями тоже. Видишь, благодаря тебе у меня вдруг появились друзья.

Аладдин фыркнул.

— Знаешь, они снова стали моими друзьями только после того, как появилась ты. Ты вроде как… помогла нам зарыть топор войны. Со всеми этими твоими незначительными пустяками вроде спасения Аграбы и снабжения едой голодающих.

Жасмин улыбнулась:

— Да, я ведь так ничего и не узнала бы о голоде и нищете, если бы не ты и твои друзья. Готова поспорить, в Аграбе есть еще полным-полно такого, о чем я даже не догадываюсь. И когда я стану султаншей, я позабочусь о том, чтобы Уличные Крысы всегда держали меня в курсе.

— Правда?

— Само собой. Я должна знать, чем живет мой народ, чтобы быть хорошей правительницей. И эта сеть поддержки друг друга, которую создали Уличные Крысы, — одна из самых лучших вещей, которые я узнала. Возможно, я придумаю, как использовать ее на благо людей в больших масштабах.

— Отличная идея, — рассмеялся Аладдин. — Уж я уверен, что Моргиана и Дубан будут рады поучаствовать в будущем преображении Аграбы. Даже если это окажется не противозаконно.

— О, я просто не могу дождаться, когда мы сможем начать! — воскликнула Жасмин, нетерпеливо вскакивая на ноги. — Я так хочу поскорее увидеть, что у нас получится. Я хочу победить. Когда мы вызволим Маруфа с детьми и добудем лампу и книгу, это станет началом.

— Ага, — осторожно согласился Аладдин. Что-то в ее словах неприятно кольнуло его. — Но мы же сожжем книгу, правда?

Жасмин перестала нетерпеливо вышагивать и уставилась на него.

— Нет, Аладдин. Мы ведь уже говорили об этом. Это слишком ценное приобретение. Мы можем воспользоваться им, чтобы уничтожить Джафара.

— Лично мне не нужна книга черной магии, чтобы победить злого колдуна. Все это звучит как-то… нехорошо.

— Ты рассуждаешь, как те недоверчивые пугливые старики, которые терпеть не могут магию, хотя ничего в ней не понимают, — рассердилась Жасмин. — Как будто все, что связано с магией, обязательно плохо!

— Тогда, может быть, поговорим о джинне? — с горячностью воскликнул Аладдин. — Он сам-то совсем не злой. Но стоило ему появиться в нашем мире, как его магия немедленно была использована для того, чтобы творить самые несусветные гадости. Он не плохой, и его магия не плохая — но ими воспользовались плохие люди.

— Но я не Джафар!

— Нет, Жасмин, но ты человек. Что, если кто-нибудь сумеет убедить тебя, что патрули охраны общественного порядка и комендантский час действительно делают жизнь твоего народа спокойнее и безопаснее? Что, если убитая горем мать уговорит тебя вернуть ей умершего ребенка, пусть даже в виде зомби? Ты сделаешь это?

Они стояли очень близко, в упор глядя друг другу в глаза. Жасмин — уперев руки в бока, Аладдин — крепко сжимая кулаки.

Внизу, прямо под ними, из темноты выступила Моргиана. Ее шаги и впрямь были почти не слышны. Заметив их двоих, она выдержала паузу и нервно откашлялась.

— Гм, не хотела прерывать ваше… воркование, голубки. Но нам пора начинать.

— Мы уже идем, — ответила Жасмин, не отводя глаз от Аладдина. Тот тоже не повернул головы.

— Ладно… только давайте скорее. Судя по звездам, уже вот-вот наступит третья стража, — обронила Моргиана и неслышно удалилась, явно не желая задерживаться.

Аладдин повел плечами и сделал глубокий вдох.

— Знаешь, что? Давай поговорим об этом после того, как выручим Маруфа с детишками, стащим лампу, выкрадем книгу, победим Джафара… и вернемся назад живыми.

— Отличное предложение, — кивнула Жасмин. Потом она обхватила его ладонями за щеки и поцеловала. — Не хочу расставаться в ссоре.

— Я бы вообще не хотел с тобой расставаться, — сказал он, привлекая ее к себе.

Как в старые времена

Аладдин опять сидел на крыше, глядя на ночной город. На этот раз это оказалась широкая плоская крыша старой сыромятни к северу от дворца. Он рассеянно подумал о том, доведется ли ему еще когда-нибудь вот так привольно посиживать на других крышах.

Вокруг него валялся всяческий хлам, которого обычно полно на любой крыше Аграбы: циновки для вяления фруктов, веревки для сушки белья и ковров, плетеные садки для цыплят, доски и стремянки, которые просто негде больше хранить. Здесь же нашла себе ночлег чья-то заблудшая коза, которая невозмутимо пережевывала свою жвачку, не обращая никакого внимания на странного человека, вторгшегося в ее обитель.

Вместе с ним были Моргиана и Дубан, те самые «отборные воры», и еще Париса, которая, как выяснилось, оказалась специалистом по поджогам. Жасмин в это время вместе с Сохрабом руководила мятежом в Аграбе все из того же хлебного склада. Чтобы приступить к делу вовремя, им следовало дождаться ее сигнала. Так что сейчас четверо воров просто сидели под молчаливыми ночными небесами над объятым страхом городом и ждали.

Удостоверившись, что Париса уже занялась Дубаном, пытаясь отвлечь его от тяжких дум игрой в бабки или в крестики-нолики, Моргиана наконец негромко нарушила затянувшееся молчание.

— Вы что, ссорились, да?

Аладдин сделал глубокий вдох. Забавно, что они с Моргианой ведут такие задушевные разговоры. Когда-то они были очень близки друг другу, а потом он вроде как дал ей от ворот поворот… а теперь… а что теперь? Ему было легко говорить с ней. Совсем как со старым другом.

— У нас оказались очень разные взгляды на то, как следует поступить с книгой «Аль Азиф», когда она окажется в наших руках.

— Ну, это проще простого. Уж я бы знала, что с ней делать — пожелала бы себе огромное имение, белокаменный дом и кучу слуг.

Моргиана вздохнула, сидя на краю и болтая ногами, как маленькая девочка.

Аладдин покосился на нее.

— Да шучу я! Все мои мечты о богатстве разрушены этим психом Джафаром. Не знаю, что бы я сделала с этой штукой. Может, закопала бы где-нибудь в пустыне.

Аладдин снова невольно вернулся мыслями к Пещере Чудес — зарытые в пустыне сокровища, захороненная лампа. История, которая обречена повторяться снова и снова…

— «Аль Азиф» — это не лампа и не джинн, Моргиана. Эта книга не исполняет желания. Это древнее, запретное собрание самых черных магических знаний, которые позволяют оживлять покойников, убивать людей и нарушать любые законы магии. Ее просто необходимо сжечь. — Он вздохнул, вяло пиная пяткой стену под карнизом крыши. — А она считает, что ее можно каким-то образом использовать во благо.

Моргиана задумчиво нахмурилась:

— Трудное решение. Но будь я на твоем месте, я бы ей уступила.

Аладдин изумленно вытаращился на воровку.

— Послушай, дружок, — мягко сказала она. — Жасмин — это самое лучшее, что когда-либо случалось в твоей жизни. Ты должен сделать все, что угодно, лишь бы удержать ее.

— Я должен? А ты сама? — ухмыльнулся он. — Когда это, интересно, ты последний раз хоть в чем-нибудь уступала Дубану?

— Мы же не пара, — быстро отмахнулась она.

Аладдин недоверчиво вздернул бровь.

— Официально, — добавила она.

Он продолжал смотреть на нее.

— Ой, отстань. Он и так всегда поступает так, как ему хочется, — выпалила она, досадливо ткнув его кулаком в бок.

— Я волнуюсь за него, — признался Аладдин, бросив взгляд на хмурого Дубана, который упорно отказывался играть с Ларисой. — Обычно он просто усваивал то, что дает ему жизнь, и обходился с этим на свой лад, решительно и жестко. Я никогда раньше не замечал в нем склонности к раздумьям.

— Знаю, — нахмурилась Моргиана. — Я тоже беспокоюсь за него. Он стал вести себя так странно… такой отрешенный, погруженный в себя. Если бы я не знала его с детства… погоди-ка… смотри!

Она указала рукой в сторону Садового Квартала. В ночное небо взмыли четыре пылающие стрелы, чертя в темноте знак исполинских тигриных когтей.

— Это сигнал, — сказал Аладдин, подползая ближе к краю крыши, чтобы лучше видеть город.

Где-то вдалеке нарастал гул: шумная толпа, размахивая факелами, двигалась по улицам прямо ко дворцу. Тревожные пятна мертвенного красного свечения отреагировали незамедлительно, слетаясь со всех концов города туда, где набирали силу беспорядки. Как муравьи, внезапно почуявшие угрозу для муравейника, подумалось Аладдину. Патрулировавшие небо над Аграбой отряды летучих солдат и зомби оставили свои обычные маршруты и потянулись в том же направлении.

Аладдин спохватился, что уже ведет мысленный счет. Едва он дошел до двадцати, мощный взрыв осветил площадь Старого рынка. Летучие патрули замешкались, не зная, как действовать дальше. Вскоре один разведчик отделился от группы и устремился ко дворцу. Моргиана и Аладдин внимательно наблюдали, как тот без всяких церемоний перемахнул через дворцовую стену и влетел прямиком в широкое освещенное окно на среднем этаже. В следующий миг они увидели, как распахнулись занавеси Главного балкона, и Джафар торопливо метнулся к перилам, чтобы своими глазами увидеть, что творится в городе.

— Пора! — скомандовал Аладдин.

Все четверо воров нырнули с крыши сыромятни прямо в темноту переулка.

На самом деле их прыжок был вовсе не безрассуден: каждый ловко ухватился за натянутые внизу бельевые веревки. Быстро перебирая руками, они перемахнули на другую сторону улицы, прямо над головами солдат, целеустремленно топотавших туда, откуда доносились отголоски мятежа. На другой стороне они спрыгнули на высокую террасу ближайшего дома, а с нее — на мостовую, тут же нырнув в тень у подножия дворцовой стены. В следующее мгновение они уже карабкались вверх по старой, увенчанной зубчатым парапетом стене, которую возвели для защиты от армий и мятежных толп, а не от воров. Моргиана, Дубан и Париса привычно зажали кинжалы в зубах, и только у Аладдина руки и так были свободны. Это была едва ли не самая уязвимая часть плана: на белой, как будто светящейся даже в ночной темноте поверхности стены четыре черные тени были видны как на ладони, и удачливый стражник, обходящий дозором стену, мог в любой момент глянуть вниз, заметить их и поднять тревогу.

Аладдин старался не думать об этом, сосредоточившись на том, чтобы нащупать ногой трещину или чуть выступающий камень, подтянуться, опять нащупать опору… Он даже не смотрел ни вверх, ни вниз, пытаясь оценить свое продвижение.

Наконец, ухватившись руками за гребень стены, он перемахнул через парапет и приземлился на корточки, стрельнув глазами в одну и другую сторону. Похоже, план сработал как надо: вокруг не было видно ни души. Единственный оставшийся на дозорном пути стражник уже бежал к главным воротам, чтобы помочь остальным опустить внешнюю решетку. Аладдин обвязал веревкой зубец покрепче, готовясь соскользнуть по ней по внутренней стороне стены.

Рядом из-за гребня вынырнула голова Моргианы, а потом и вся она целиком — легкая и проворная, как птичка. Она чуть помедлила, осматривая дворец, который лежал сейчас под ними, как на картинке: башни, сады, внутренние дворики и сплетения труб, по которым вода подавалась в бани и бассейны. С высоты все эти строения казались одной из игрушечных моделей старого султана.

Налюбовавшись, она встряхнула головой и негромко присвистнула. Аладдин ответил ей невеселой, сочувствующей улыбкой.

Наконец к ним присоединились Дубан и Париса. Когда все чуть-чуть отдышались, Аладдин указал на самую высокую башню дворца.

— Это Лунная башня, да? Та, которая Джафара? — шепотом спросила Париса.

Моргиана кивнула:

— Удачи!

Девушка недобро ухмыльнулась:

— Удача мне не нужна. Только кресало и немного трута.

Она повернулась и неслышно побежала по гребню. Хотя ее движения были безупречно-грациозными и быстрыми, Аладдин отвернулся, когда она перепрыгивала со стены на парапет башни. Их разделяла широкая полоса черной пустоты, и он не хотел увидеть, как она промахнется.

— Порядок, — шепнул он остальной команде. — Пошли.

Все трое легко соскользнули по веревке на внутреннюю сторону стены и неслышно приземлились на мягкую, душистую траву лужайки. За многие века существования Аграбы султанский дворец разрастался, как семейка грибов, за счет все новых строений. Аладдин тщательно, чтобы не запутаться, пересчитал их, выбрав одно из самых невысоких зданий неподалеку от Лунной башни. В нем располагалась библиотека, которая, по словам Жасмин, не слишком тщательно охранялась, по крайней мере до того, как Джафар сделался султаном. Жестом призвав Моргиану и Дубана двигаться вперед, Аладдин указал им на одно из нижних окон, которое оказалось шире обычной бойницы.

Они втроем как раз перебегали неширокую открытую лужайку, отделявшую их от библиотеки, как вдруг неясное чувство опасности заставило Аладдина резко остановиться. Он замер, едва не споткнувшись с разбегу, когда его путь внезапно пересек луч багрово-красного света. Он задрал голову и поглядел вверх.

Прямо над ними в воздухе парили два зомби, безмолвные, как сама смерть. Их мертвые глаза с нечеловеческим терпением сканировали землю внизу. В руке одного из них покачивался странный на вид черный фонарь с замысловатой крышкой, от которого и исходил этот зловещий красный свет.

Трое воров застыли на месте. Аладдин услышал, как Моргиана прошептала какое-то проклятие.

Время тоже как будто замерло, пока парящие в небе мертвецы с невыносимой медлительностью облетели пространство двора и вернулись обратно. Небо над их головами казалось непроницаемо-черным, как душа грешника. Это было самое темное время ночи… и это означало, что до рассвета оставалось совсем немного. Сердце Аладдина бешено колотилось, словно хотело вырваться из неподвижно застывшего тела.

Зловещий луч уже скользил по лужайке позади них, продолжая удаляться.

Зомби тоже двинулись дальше, беззвучно пронизывая ночь светом своего жуткого фонаря.

Аладдин искоса следил за ними, стараясь не двигать головой. Показалось ему, или… или трава в самом деле сделалась сухой и вялой там, где ее осветил красный луч? И не стало ли ее меньше, чем было прежде?

Трое воров поспешно метнулись в относительную безопасность густой тени у подножия башни.

— Это что еще за поганое волшебство такое? — прохрипел Дубан.

— В аду должно быть выделено специальное место для Джафара, — проворчала Моргиана. — И его помощничков.

— А мне очень жаль тех, кем были когда-то эти двое, — подчеркнуто высказался Аладдин. А про себя подумал, что, пожалуй, смерть от взрыва или чего-то подобного не так уж ужасна. Ведь после нее не остается трупа, который можно было бы оживить.

Моргиана достала свой любимый инструмент — маленький крюк-кошку с привязанной к нему тонкой, но прочной шелковой веревкой, и, умело раскрутив его, запустила в намеченное окно. Крюк приглушенно лязгнул, приземлившись внутри библиотеки. Моргиана поддернула его к внутренней стене и потянула, чтобы острия крепко застряли в штукатурке. Подоспевший Дубан крепко ухватил конец веревки, чтобы остальным двоим было легче по ней взобраться. После того как Моргиана и Аладдин с ловкостью обезьян исчезли в окне, Дубан торопливо полез следом.

Протиснув свое коренастое тело сквозь проем окна, он застыл, изумленно озираясь по сторонам.

— Ух ты. Не то чтобы мне вдруг захотелось иметь собственный дворец… Но все равно впечатляет.

Библиотека помещалась в огромной комнате, стены которой были почти сплошь заставлены шкафами, стеллажами и полками. Любой свободный уголок был занят всевозможными фигурками и статуэтками, изображавшими все, что угодно: от давно умерших людей до небывалых животных или самых невероятных зданий. Все остальное пространство занимали книги. Помимо плотно загруженных полок, целые горы их громоздились на полу или были свалены на столах. Повсюду были расставлены десятки урн с торчащими из них скрученными свитками. Полки стеллажей были заняты бесчисленными восковыми и глиняными табличками, испещренными непонятными письменами на чужих языках. На специальных наклонных столах были разложены красочные карты с ярко-синими океанами и причудливыми очертаниями незнакомых земель.

Как и предупреждала Жасмин, тусклое освещение библиотеки обеспечивалось всего двумя лампами, горевшими у самой двери, подальше от легко воспламеняющихся пергаментов и драгоценных свитков. С непривычки было трудно понять, насколько велика библиотека и сколько всего в ней хранится. Аладдин вдруг осознал, что стал немного лучше понимать Жасмин. Она ведь знала, что в ее распоряжении все это невероятное собрание знаний и мудрости со всего мира, но не могла прийти сюда и воспользоваться им…

— Аладдин! — Тревожный шепот Дубана внезапно прервал его размышления. Вор внимательно прислушивался, подкравшись к самой двери. — Стража идет! Кажется, двое.

— Уже? — Моргиана тихо ругнулась. — Тогда считай, что мы провалили дело.

— Скорее! — Аладдин резко махнул рукой, приказывая ей встать по другую сторону двери.

Больше прятаться здесь было негде: все шкафы были плотно забиты книгами, а столы возвышались на таких тонких ножках, что не давали никакого укрытия. Похоже, это оказалось единственное помещение во дворце, где не было ни дивана, ни кресла.

Не придумав ничего лучше, Аладдин схватил первый попавшийся под руку свиток, развернул его на ближайшем столе и склонился над ним с нарочито заинтересованным видом.

Двое стражников-людей показались в дверном проеме, обвели библиотеку беглыми взглядами… и тут же заметили Аладдина.

Мрачно насупившись, они решительно взялись за ятаганы.

— Забавно, — протянул Аладдин, переворачивая свиток вверх ногами и озадаченно хмурясь. — А я всегда думал, что гиперборейцы жили на севере, а не на юге…

Стражник, стоявший слева, первым оправился от неожиданности и уже открыл рот, чтобы отдать Аладдину какой-то приказ.

Но не успел он издать и звука, как Моргиана и Дубан молниеносно схватили каждый по тяжелой бронзовой урне и слаженно огрели ими обоих стражников по голове.

Стражники немедленно накренились, падая ничком, но воры успели подхватить их — не столько из заботы, чтобы они не ушиблись, сколько из стремления избежать лишнего шума.

Дубан сдавленно чертыхнулся:

— Их сразу хватятся, когда они не вернутся с обхода!

— Придется их убить, — быстро вставила Моргиана.

— Чтобы они тут же превратились в кровожадных зомби, не чувствительных к боли? Не самая лучшая идея, — прошептал в ответ Аладдин. — Давайте-ка их сюда. Кажется, у меня есть план.

Рассвет приближается

Все там же, на заброшенном складе. Жасмин следила за небом и вместе с Сохрабом отдавала приказы различным подразделениям армии Уличных Крыс.

К их удивлению, добродушный престарелый имам Хосру тоже немало помогал им с организацией наступления, оказавшись поразительно хорошим командующим.

— За пятьдесят лет я кое-как научился управляться с сорванцами-шакирдами в нашим медресе, — пояснил он Жасмин с мягкой улыбкой. — Конечно, обучение студентов — это не война… но есть и немало общего.

С улицы примчался запыхавшийся, усталый гонец.

— Жасмин. Разгневанная толпа с факелами сработала… они уже перекрыли Голубиную улицу и дорогу к старой синагоге. Акин докладывает — и я тоже видел это собственными глазами, — что они сбили полтора десятка вооруженных стражников и еще трех летучих покойников.

— Отличные новости! — бодро воскликнула Жасмин, всплеснув руками, хотя ей очень хотелось бы, чтобы сбитых стражников и зомби было значительно больше.

— И еще: он думает, что еще десятка два стражников, по большей части покойников, отрядили разобраться с пожарами на Старой рыночной площади. Яхия видел, как отряд из примерно двадцати здоровяков движется к ним со стороны Кожевенного квартала.

— Спасибо за доклад. Передохни, напейся воды и поешь чего-нибудь, а потом явишься ко мне снова за следующим сообщением. Иза, Дени! — вызвала она еще двоих гонцов, ожидавших своей очереди. Представшим перед ней худеньким, но шустрым оборвышам было от силы лет восемь. — Передайте лучникам, чтобы они подавали второй сигнал. Пришло время выпустить Раджу.

Оборвыши деловито кивнули и ссыпались вниз по лестнице, топоча босыми пятками.

Жасмин щелкнула языком, и тигр с готовностью выпрыгнул из угла. Чувствуя царящее вокруг напряжение, он не стал ложиться у ее ног, как делал обычно, а остался стоять рядом, настороженно поводя ушами и глядя в темноту. Могучие мышцы и сухожилия играли под полосатой шкурой, выдавая радостное возбуждение зверя. Наконец-то на охоту!

Жасмин обвила руками могучую шею. Конечно, сейчас для победы им нужны были все бойцы, какие только есть. Но какую реальную пользу мог принести ручной тигр, выросший во дворце? Или, если уж на то пошло, двое восьмилетних детей, которые с таким жаром взялись выполнять возложенное на них рискованное дело? И все же она только что послала их навстречу опасности, а сейчас посылает в бой Раджу.

— Удачи тебе, старый друг, — шепнула она ему в меховое ухо. А потом достала вещи, специально добытые ради этой мрачной цели: тюрбан, кушак, поношенный сапог… все это принадлежало командирам дворцовой стражи. Она сама заказала их армии воров, и те с легкостью выполнили ее задание: уж что-что, а воровать они умели. Жасмин по очереди протянула все эти вещи Радже, чтобы он их обнюхал. Большие влажные ноздри сосредоточенно сжимались и разжимались, улавливая и запоминая запах. Тигр сурово насупился, как будто понимая важность возложенной на него задачи.

— Иди, — велела она ему, когда он поднял голову. — Нападай.

Раджа грозно рыкнул и помчался вниз по лестнице, перескакивая через десять ступенек за раз и воинственно хлеща хвостом.

Жасмин пришлось строго напомнить самой себе, что сейчас не время волноваться или грустить. Ради их победы многим людям пришлось пожертвовать гораздо большим, чем ей. Бедный малыш Джалиль. Бедные его родители. Бедняга Расул.

Кроме того, Раджа сумеет позаботиться о себе. Он ведь все-таки тигр.

Передернув плечами, она снова вернулась к карте на столе, внося в нее исправления в соответствии с последними донесениями. Мощный взрыв сотряс стены склада. Жасмин пришлось схватиться за стену, прикрываясь рукой от града сыплющейся с потолка глиняной крошки и древесной трухи.

— Что происходит? — вскричала она. — Эй, кто-нибудь! Для нового сигнала еще слишком рано!

В помещение с самым мрачным видом стремительно вошел Сохраб.

— Это не наши. Не знаю, что это было, но оно ударило прямо в старое убежище Моргианы и Дубана. Нужно дождаться возвращения Хасана. Он расскажет, что там произошло.

— Джафар, — гневно бросила Жасмин, обратив взгляд на дворец.

* * *

Аладдин и Дубан молча шагали по тускло освещенным коридорам и залам дворца. Теперь они не жались к стенам, а выступали посередине холодного мраморного пола.

— Жасмин говорила, что бани находятся вон в той стороне, — негромко сказал Аладдин. — А к тронному залу надо подняться по лестнице прямо за ними, по дороге к…

Двое стражников вывернули из-за угла и зашагали прямо на них, воздевая на ходу ятаганы.

Двое воров тоже слаженно вскинули отобранные у стражников ятаганы и звонко отсалютовали встречному патрулю тем же жестом, который Аладдин запомнил еще со своего первого проникновения во дворец.

— Увалень неуклюжий, — буркнул один из стражников, оценив усилия Дубана. — Неряха. — Однако задерживаться они не стали и зашагали дальше.

Когда они скрылись за очередным поворотом, Аладдин облегченно вздохнул. Дубан с уязвленным видом поправил покосившийся ворот тесноватой рубахи, снятой вместе с прочей форменной одеждой с оглушенных стражников, которых они крепко связали и засунули в чулан возле библиотеки.

Моргиана, прятавшаяся где-то позади, бегом нагнала их.

— Я же говорила, что вторым стражником должна быть я, — сердито прошипела она.

— Тебе тюрбан не подошел, забыла? — прошипел в ответ Аладдин. — Мы ведь уже это обсуждали.

Мраморные плиты под их ногами вдруг вздрогнули, словно где-то рядом топнул ногой великан или в горах за пустыней разразилось землетрясение. Не настолько сильное, чтобы окружающие предметы сдвинулись с места, но достаточное, чтобы их очертания на мгновение показались размытыми.

— Это здесь, во дворце? — неуверенно спросил Дубан.

— Нет, по-моему, это где-то в городе, — нахмурился Аладдин. Ни один из задуманных ими взрывов не мог быть такой силы. Что же там происходит, за дворцовыми стенами?

Он потряс головой, отгоняя ненужные мысли. Он должен просто верить, что Жасмин и Уличным Крысам удастся отвлечь Джафара и его войско до тех пор, пока они с Дубаном и Моргианой не выкрадут лампу и книгу и не вызволят семью Дубана. Значит, его дело — сосредоточиться на стоящей перед ними задаче.

Это было очень странное, незнакомое доселе чувство — полагаться на кого-то другого.

— Но это же глупо, — сказала Моргиана, закатив глаза.

— Если у тебя есть план получше, не стесняйся, поделись, — предложил Аладдин.

— Нет, дружок, ничего такого, — сказала она, сморщив носик.

— Ну и славно. Тогда давайте придерживаться того плана, который у нас есть. Судьба Аграбы и жизнь семьи Дубана сейчас зависят от нас.

Они торопливо зашагали дальше.

* * *

— Это было что-то вроде горящего пушечного ядра, — запыхавшись от бега, докладывал Хасан, то и дело потирая рукой опаленные брови. — Оно ударило прямо туда, где наше старое логово… было. Сейчас там все горит. Фиолетовым и красным.

— Фиолетовым? — переспросил Сохраб. — Похоже на какую-то магию… или на работу алхимиков.

— Но мы-то знаем, что они не работают на него, — вмешалась Жасмин.

— Но чего ради бить по брошенному убежищу? — хмуро недоумевал военачальник. Он ткнул пальцем в нарисованную мелом карту Аграбы. — Он ведь уже очистил это место. Только идиот стал бы возвращаться туда, где он захватил заложников. Почему бы ему не ударить здесь, здесь или вот здесь — в те места, где он нанес бы нам действительно большой ущерб, и все бы это сразу увидели?

— Потому что он просто беснует от злости, — с мрачным торжеством сказала Жасмин. — Как мы уже обсуждали, он вовсе не гениальный тактик. Он колдун и великий визирь. Ему никогда не доводилось участвовать в настоящем сражении. Это же именно то, чего мы добивались! Он растерян, зол и неспособен увидеть даже то, что происходит прямо у него под носом. Возможно, все окажется даже проще, чем мы рассчитывали.

— Жасмин!

В комнату ввалился окровавленный молодой парень, прихрамывая и горбясь под тяжелой ношей. На плечах он придерживал обмякшее тело совсем молоденького юноши. Судя по всему, тот был тяжело ранен: на лбу у него зияла жуткая на вид сине-черная рана, лицо было мертвенно-бледным, а закатившиеся глаза ничего не видели.

— Положи его вот сюда! — тут же велела Жасмин, указывая на уложенные у стены подушки и одеяла. — Мы даже не подумали устроить что-то вроде лазарета… Хасан, прежде чем отправишься отдохнуть и подкрепиться, пожалуйста, поговори с кем-нибудь из женщин постарше. Посмотрим, что мы сумеем сделать.

— Конечно, Жасмин, — кивнул мальчик, быстро поклонился и затрусил выполнять задание.

Сохрабу хватило одного внимательного взгляда на рану юноши, чтобы его лицо окаменело. Судя по всему, сомнений по поводу исхода почти не оставалось.

— Принесите воды, — скомандовала Жасмин. — И бинты!

Он уже открыл рот, чтобы что-то сказать, но в последний момент передумал.

— Я сейчас пошлю за ними кого-нибудь из моих людей. Но, Жасмин… Если он умрет…

— Мы запрем его. Вместе с другими зомби.

Сохраб неодобрительно покачал головой.

— Это не ребенок, Жасмин. Это почти взрослый, сильный мужчина, с которым будет очень непросто справиться, если он превратится в зомби. Будет куда милосерднее просто покончить с ним.

Жасмин прикрыла глаза, но не нашла, что возразить.

— Знаю.

Стены вновь содрогнулись от очередного взрыва.

* * *

Аладдин и Дубан продолжали красться вперед, готовые в случае необходимости тут же принять подобающий вооруженному патрулю бравый и решительный вид. Моргиана бесшумно следовала за ними. Позади здания библиотеки оказалась малозаметная, но вовсе не потайная лестница, которая вела к балкону с изящными арочными окнами, обращенными на небольшой внутренний дворик, обсаженный со всех сторон апельсиновыми деревьями. За этим самым двориком располагались дворцовые бани, напрямую соединенные с залом для аудиенций, пиршественным залом и, наконец, самим тронным залом. Аладдин находил это очень странным, пока Жасмин не объяснила, что многие султаны зачастую принимали иностранных послов или советовались со своими визирями, продолжая нежиться в изысканно отделанных парилках среди ароматов мяты и розового масла.

— Неплохо устроились, — пробормотал он.

Прямо во дворике показался патруль. Один из стражников походя лениво чиркнул ятаганом по ветке апельсинового дерева. Острое как бритва лезвие без единого звука срезало тонкий черенок, и сочный апельсин тяжело шлепнулся на землю, как голова казненного.

Моргиана нервно сглотнула.

— Я ведь всего-то обчищала чужие карманы, чтобы выжить, — сказала она. — Ну может, мечтала о кражах уровнем повыше, вроде драгоценностей. А теперь сложу голову в этом мелком гражданском восстании, про которое скоро никто и не вспомнит.

— Но я бы все равно предпочел вот этих ребят всяким там зомби, — шепнул в ответ Дубан. — Уж лучше умереть от руки живого человека, чем этих чудищ…

— Погодите-ка… а ведь мы до сих пор не встретили ни единого зомби, — медленно проговорил Аладдин. — Здесь, внутри дворца, несут службу только живые стражники. Кроме тех двух летучих мертвецов снаружи, с фонарем.

— Это потому что здесь им нужны стражники, способные самостоятельно размышлять и действовать, а не слепо подчиняться воле Джафара, — понимающе кивнула Моргиана. — Иногда, знаешь ли, недостаточно просто кидаться на врага, завывая «Умри!».

Внизу показались еще двое стражников, и воры умолкли.

— Сорок пять ударов сердца, — прошептал Дубан, когда они скрылись. — Столько времени у нас между патрулями.

Моргиана снова взялась за свой любимый крюк, раскручивая его и вдумчиво оценивая расстояние от места, где они стояли, до окна коридора по ту сторону двора, который вел к дворцовым баням. Она крутила его, пока под ними не промаршировал еще один патруль. Чуть выждала, метнула…

И промахнулась.

Она выругалась, когда крюк ударился о дальнюю стену и загремел по каменным плитам двора.

Стараясь действовать как можно тише, Моргиана принялась постепенно, перехватывая двумя руками, подтягивать к себе веревку, как рыбак, выводящий леску с уловом. Когда она втаскивала его вверх по стене, острые концы кошки издавали негромкие скребущие звуки.

Из-за угла выступили еще двое стражников.

Моргиана замерла.

Свисающий на длинной веревке крюк был ясно виден посреди белой мраморной стены и просто не мог не вызвать подозрений.

Стражники прошли прямо под ним.

Трое воров снова начали дышать, только сейчас заметив, что перед этим затаили дыхание.

Снова отпустив сдавленное проклятие, Моргиана одним рывком вздернула крюк наверх и без промедления забросила его снова.

Тот зацепился за край окна на противоположной стене и остался там.

Они снова затаили дыхание, пережидая проход следующего патруля. Но на этот раз веревка была натянута высоко над головами стражников, и они ее не могли не увидеть. Как только стража скрылась, Моргиана легко вскочила и побежала по натянутой веревке над пустотой, как уличный канатоходец. Дубан двинулся следом — не так быстро, но все же вполне уверенно. Спокойно, размеренно шагая, он перебрался на ту сторону и юркнул в окно в то самое мгновение, когда внизу показался очередной патруль.

Настала очередь Аладдина. До сих пор именно он натягивал веревку для своих товарищей, но помочь ему теперь было некому. Он подтащил поближе к окну увесистое кресло, продел под подлокотником веревочную петлю и затянул ее особым разбойничьим узлом, который в нужный момент легко распускался. Удерживая свободный конец веревки в руке, он дождался, пока следующие стражники скроются из виду, вспрыгнул на подоконник и ступил на веревку.

Он уже одолел больше половины пути, когда кресло вдруг сдвинулось.

Провисшая веревка качнулась. Аладдин накренился и судорожно замахал руками, пытаясь восстановить равновесие.

Ничего не вышло.

Уже падая, он увидел выходящую из-за угла следующую пару стражников.

Боевые потери

Дыхание умирающего изменилось. Поначалу он дышал часто и поверхностно, потом вдохи сделались глубокими, хриплыми, мучительными, как будто всего воздуха мира ему было мало.

Стоя на коленях, Жасмин склонилась над ним, сжимая безжизненную руку в одной своей ладони, а другой нервно поглаживая влажные от испарины брови раненого. Помимо друзей, младенцев и всего остального мира, принцессу крови старательно ограждали также от смерти и болезней. Она не имела представления, что ей делать и как себя вести. Бее ее силы сейчас уходили на то, чтобы сдерживать слезы и стараться сохранять спокойное выражение лица.

Сохраб попробовал было уговорить ее предоставить ему самому сделать… то, что необходимо. Но она отказалась и отослала его руководить восстанием и отдавать приказы от ее имени.

— Я же султанша. Я не могу требовать, чтобы люди делали для меня то, на что я сама неспособна, — сказала она своему генералу.

— Все будет хорошо, — шепотом сказала Жасмин, невольно размышляя, грешно ли обманывать умирающего.

Но он, похоже, ее и не слышал: его широко открытые глаза смотрели куда-то мимо нее.

На полу рядом с ним, прямо под рукой Жасмин, лежал длинный, тяжелый нож с хорошо заточенным лезвием.

После казавшихся бесконечными минут, когда раненый боролся за каждый вдох и неподвижно смотрел в пустоту, его тело вдруг сотрясла резкая судорога. Он приподнял голову, как будто что-то высматривая.

А потом уронил ее и больше не шевелился.

Глаза его оставались открытыми, но жизнь в них угасла.

Жасмин до боли прикусила губу, изо всех сил стараясь не разрыдаться. Потом она склонила голову и принялась шептать единственную из известных ей молитв, которая показалась ей подходящей в эту минуту.

В дверях появился Хосру. Он подошел к распростертому на подушках телу, сделал руками несколько ритуальных движений, а потом прикрыл глаза и начал молиться вместе с Жасмин.

Веки умершего тоже опустились.

А потом вдруг поднялись снова.

Теперь его зрачки жутко светились мрачным багровым светом.

Заметив это, Хосру расширил глаза, но молитвы не прервал, разве что ее слова зазвучали громче.

Жасмин взяла в руки нож.

Зомби приподнялся и сел, издавая горлом отвратительные хлюпающие звуки, словно пытаясь избавиться от застоявшейся в нем мертвой крови.

Жасмин стиснула зубы и резко полоснула ножом по незащищенному горлу мертвеца.

Зомби не закричал.

И не поблагодарил ее.

Клокотание в рассеченном горле скоро стихло, и зомби снова превратился в неподвижный безжизненный труп.

* * *

Стражники шагали через дворик прямо к Аладдину.

Аладдин молотил руками, как обезумевшая мельница, отчаянно пытаясь ухватиться за веревку, и в последний момент успел зацепиться.

— Быстрее! — зашипела Моргиана, выдирая крюк из стены. Вдвоем с Дубаном, наматывая веревку на кулаки, они попытались втащить Аладдина наверх, в то время как он быстро опускался к земле.

Очень медленно, чтобы не привлекать внимания движением, Аладдин изогнулся, как ярмарочный акробат, напряг руки, подтянул колени к груди и уцепился пальцами ног за веревку, повиснув на ней вверх тормашками, как летучая мышь.

Стражники продолжали шагать вперед… прямо под ним.

Торчащее вверх красное перо на тюрбане одного из них коснулось спины вора. Стражник рассеянно поправил его, даже не подняв головы, и продолжил свой маршрут как ни в чем не бывало.

Аладдин медленно разогнулся, чувствуя, как одновременно расслабляются его сведенные от страха внутренности.

Хватаясь за веревку то одной, то другой рукой, он взобрался наверх к Дубану и Моргиане. Дубан перевесился через подоконник и помог ему пролезть в окно. Узел на кресле развязался сам собой, и веревка упала на плиты двора.

Аладдин быстро втянул ее наверх, наматывая на локоть.

— Еще бы чуть-чуть, — сдавленно пробормотала Моргиана.

— А, ерунда, — отмахнулся Аладдин. — Случалось и похуже, особенно когда удираешь с украденной связкой бананов.

— Кстати о бананах, а где же Абу? Он ведь всегда сопровождает тебя на вылазках.

Аладдин заметно приуныл.

— Я… решил оставить его дома. Если у нас что-то пойдет не так, хотя бы он останется на свободе.

Дальше они двинулись в молчании.

* * *

Вошедший Сохраб сочувственно похлопал Жасмин по спине и тут же снова, как и полагается хорошему солдату, занялся делами службы. Первым делом он доложил, чем сейчас заняты разные отряды из войск принцессы и каковы их успехи и потери. Кто-то из подоспевших учеников Хосру вынесли тело умершего из штаба, но Жасмин до сих пор ощущала его присутствие.

— Прошу прощения… скольких мы лишились? — внезапно переспросила она, осознав, что почти не слушала своего военачальника.

— Мы точно не знаем, кто стал жертвой второго взрыва, — с легким нетерпением повторил Сохраб. — Честно говоря, я понятия не имею, сколько у нас живой силы. Все это немного чересчур внезапно… и несколько менее организованно, чем я привык.

— Живая сила? Это же люди. Их убили. А потом воскресили из мертвых. И вынудили сражаться на стороне врага, пока кто-нибудь не упокоит их окончательно. Этому надо положить конец. Мы должны сделать так, чтобы людей перестали убивать. Сейчас же.

Последние слова дались ей с трудом. Ее трясло, и она едва сдерживалась.

— Жасмин, это война, — спокойно ответил Сохраб. — Странная, нечестивая, война. Возможно, ты немало читала о тактике, стратегии и истории войн в книгах… но сейчас мы в реальном мире. Люди получают раны, люди гибнут. Ты хочешь спасти Аграбу и Маруфа с детишками?

— Конечно, — сказала Жасмин, делая глубокий вдох. — Конечно.

Она подошла к дверному проему и взглянула на небо. Даже сквозь пыль от взрывов ярко светилась красная планета Ормозд, уже начинающая опускаться за горные пики. Противоположный край неба казался чуть более бледным, чем был совсем еще недавно. Совсем скоро рассветет.

— Я сделаю все, что нужно.

— Разумеется, принцесса. Ваши воины будут гордиться этой победой.

Отсалютовав, Сохраб вернулся в штаб отдавать очередные приказы.

Едва он повернулся спиной, Жасмин выскользнула в ночь.

Она плотнее запахнулась в одежду старясь скрыть лицо и фигуру По улицам туда-сюда сновали Уличные Крысы, исполняя возложенные на них задания, и она прошмыгнула среди них совершенно незамеченной. В толпе, неясно озаренной редкими факелами, царило необычное оживление. Люди, которые при обычных обстоятельствах никогда даже не заговорили бы друг с другом, сейчас болтали, строили планы, спорили и сообща готовились к новым делам. Жасмин никогда не приходилось участвовать в такой общей деятельности, и сейчас ей очень захотелось остаться и присоединиться к ним.

Но ничего не поделаешь, у нее своя судьба. И сейчас спасение Аграбы зависит от нее.

Она торопливо зашагала в темноту, оставив армию Уличных Крыс позади.

Она старалась держаться узких переулков, прячась от всех, кто оказывался слишком близко: испуганных горожан, свирепых грабителей, размахивающих ятаганами стражников. Город был охвачен таким смятением, что летучих патрулей она не опасалась: если они даже и заметят ее, то увидят всего-навсего еще одну перепуганную бегущую женщину, без оружия и без факела. Этой ночью у них определенно найдутся дела поважнее, чем охотиться за ней.

Она миновала дворик, где дым и огонь превратили все окружающее в размытую игру теней и отблесков пламени, но даже сквозь клубы дыма она разглядела темный силуэт огромного тигра, который метался по улицам, как грозный призрак.

Жасмин улыбнулась и помахала ему рукой, хотя он никак не мог ее видеть.

Громкий свист заставило ее поднять голову: еще четыре огненные стрелы пронизали ночное небо, начертав на нем исполинский Знак Раджи. Сигнал для Парисы, чтобы она подожгла башню.

Все идет по намеченному плану. Без нее.

Ну и хорошо.

Внезапно она увидела наконец то, что искала: одинокий красноглазый зомби выступил из темноты с ятаганом наголо, перегородив улицу и ожидая приказов.

— Опусти свой клинок, — велела ему Жасмин, делая шаг туда, куда был направлен неподвижный взгляд зомби.

Мертвец медленно поднял голову.

— Помнишь меня? Я принцесса Жасмин. Невеста, на которой хочет жениться Джафар. Я намерена сама явиться к нему. Отведи меня во дворец.

* * *

Хотя было вполне вероятно, что сейчас они крались вдоль стен, перебегая из тени в тень, навстречу собственной гибели, Аладдин все же не мог удержаться от мыслей, до чего здорово было бы жить во дворце.

Королевские бани оказались просторнее, чем иные из величайших мечетей и синагог в Аграбе. Высокие сводчатые потолки были отделаны белой и голубой плиткой, узор которой напоминал волны океана. Изящные ажурные ширмы из невозможно тонких пластин камня отделяли мужские бани от женских. В прохладном отделении, предназначенном для отдыха после пребывания в парной, была собственная кухня и винный погребок. Напор воды, льющейся из упрятанных под плитами пола труб, регулировался позолоченными кранами, а инкрустированные самоцветами фонтанчики радовали глаз совершенством искристых, как бриллианты, капель, которые отражались в настоящих бриллиантовых подвесках крохотных голубых масляных ламп.

Судя по всему, Моргиану посещали примерно те же мысли, разве что не с точки зрения «как бы тут пожить», а скорее «как бы отсюда украсть».

— Дубан, нам следовало наведаться в это место еще много лет назад.

— Думаю, Париса уже сделала свое дело, — сказал Аладдин, глянув в окно на звезды. — Значит, сейчас по плану мы должны срезать путь через зал для аудиенций и пиршественный зал, чтобы попасть в тронный зал. А уж там начнется самое сложное.

— Ну да. Украсть лампу и книгу и спасти семью Дубана прямо под носом у самого могущественного в мире колдуна, — со вздохом сказала Моргиана. — Почему мама никогда не предостерегала меня от подобных вещей?

— Ты лучше подумай, какие потрясающие истории ты будешь потом рассказывать! — возразил Аладдин. — Как ты будешь хвастаться своими подвигами! Подумай лучше о…

Пройдя в следующее, не менее просторное банное помещение, они едва не налетели на очередной патруль из двух стражников.

— Пленнице, — тут же нашелся Аладдин. — Подумай лучше о пленнице, она у тебя чуть не сбежала!

Моргиана вдруг оказалась гораздо ближе к Дубану, и тот с наглядной свирепостью ухватил ее за плечи, как будто и впрямь предотвратил ее побег.

— Что здесь происходит, солдаты? — строго спросил стражник постарше. На его черном тюрбане красовался странно-переливчатый желтый камень. Возможно, он означал какую-то высокую должность в безумной новой служебной иерархии Джафара — вроде капитана или ему подобного.

— Мы поймали эту особу, когда она пыталась стащить… бриллиантовую мыльницу, — бодро сообщил Аладдин. — Она, видать, решила, что беспорядки на улице дают ей шанс беспрепятственно пробраться во дворец и совершить бесстыдную кражу имущества султана.

— Но я же вернула ту мыльницу, — заныла Моргиана, вполне натурально изображая раболепие. — Пожалуйста, отпустите меня. Можете наказать меня плетьми. Только не сдавайте меня султану!

Стражник с желтым камнем насмешливо фыркнул.

— Мы никогда не докучаем Его Величеству такой ерундой, как пойманные на воровстве Уличные Крысы. Остальные Крысы, твои приятели, сегодня ночью собрались толпой и пытаются свергнуть власть — а тебе, значит, не хватило смелости, чтобы присоединиться к ним? Тогда ты не больше, чем трусливый комок отбросов.

Аладдин обратил внимание на тон, каким это было сказано: не то чтобы в нем звучало уважение… но и безоговорочного осуждения мятежа в нем тоже не было.

— Передайте ее мне. Несколько ночей в дворцовой тюрьме научат ее, чего действительно стоит бояться.

Моргиана с тревогой покосилась на Аладдина.

— О… я думал… мы отведем ее вниз сами, — нашелся он. — Я бы хотел, чтобы мне зачлось, что я единолично схватил воровку.

Дубан нарочито откашлялся.

— С моим напарником, разумеется. Единолично вместе с напарником.

— Нет уж, вы продолжите обход и внимательно посмотрите, не окажется ли во дворце какого-нибудь ее напарника, — заявил капитан, хватая Моргиану за плечо и притягивая к себе. — Все государственные преступники поступают в распоряжение высших чинов, отмеченных Знаком. Не так ли?

Он уставился на Аладдина, сузив глаза.

Аладдин почувствовал, как сердце в его груди бьется все чаще и чаще…

И тут Моргиана перехватила его взгляд и едва-едва уловимо кивнула. Дай им увести меня, сказали ее глаза. А вы продолжайте.

— Разумеется, господин, — сказал Аладдин подавая Дубану знак отпустить пленницу. — Только, прошу вас, замолвите за меня словечко, что это я ее поймал.

«Мы вернемся за тобой», — выговорил он одними губами, когда стражники потащили Моргиану мимо них.

* * *

Жасмин старалась не выказывать волнения, когда два зомби подняли ее в воздух, к угрожающе посветлевшему небу. Их руки обхватили ее на уровне локтей, а ногами она стояла на их ступнях. Она не боялась падения, ей только было немного зябко на свежем ночном ветерке. Но открывшаяся под ней Аграба была объята огнем.

Лунная башня тоже полыхала, как свечка. Личные покои Джафара располагались на вершине и в основании этой старинной обсерватории, и в них наверняка хранилось немало ценных вещей — артефактов, памятных безделушек, книг и свитков, — которые он желал бы спасти от пожара. Похоже, их план сработал: какие бы силы Джафар ни бросил на подавление восстания, сейчас они явно отступили.

Багрово-красные огоньки мертвецкого свечения усеивали небо, как болезненная сыпь, разъедающая здоровую кожу.

До рассвета оставалось всего ничего.

Чтобы немного отвлечься и удержаться от паники, Жасмин принялась украдкой разглядывать широкие узорчатые обшлага на рукавах мертвых стражников. Бедный волшебный ковер! Еще одна жертва бесчинств Джафара в ее любимой Аграбе. Ей очень хотелось знать, сохранилось ли что-нибудь от способности ковра чувствовать и понимать окружающий мир после того, как его так жестоко разрезали на полоски и нашили их на одежду слуг Джафара. Умом она понимала, что это по-девчачьи глупо, но она вдруг отчаянно пожалела, что так и не полетала на волшебном ковре, когда он все еще был ковром. Вместе с Аладдином. Они парили бы в ночном небе, как она парит сейчас, только ее обнимали бы не руки мертвецов, а его, Аладдина, теплые руки, а у них под ногами лежал бы весь мир. И они могли бы отправиться куда угодно. Потому что у них была бы она — полная, ничем не ограниченная свобода.

Они резко устремились вниз, прямо к Дворцовому балкону — тому самому, откуда ее отец обычно произносил свои речи и где Джафар его убил. Теперь он превратился в посадочную площадку для мертвых солдат кошмарной армии Джафара.

Зомби тяжело приземлились, неловкие и неповоротливые, как огромные уродливые насекомые, а потом безмолвно погнали Жасмин перед собой, то и дело подталкивая ее в спину, пока они не оказались в комнате, предваряющей тронный зал. Те немногие придворные, кто остался здесь со времен правления ее отца, явно были потрясены, увидев ее здесь. Она спокойно стояла, не сопротивляясь, с высоко поднятой головой. Один из камергеров тут же побежал на поиски Джафара, а остальные немедля потупили взоры и снова погрузились в свои дела, составляя какие-то списки, нанося на карты имена и занимаясь прочими скверными вещами.

— Жасмин?..

Джафар торопливо ворвался в комнату. Наверное, сам он считал себя донельзя блистательным в своем черно-красном одеянии с развевающейся мантией и кушаком, но Жасмин решила, что он скорее смешон в этом многозначительно-пышном наряде. Руки его поигрывали черным посохом с навершием в виде головы кобры с небрежной невозмутимостью, но во взгляде его впервые читалась некоторая неуверенность.

— Я явилась к тебе по доброй воле, Джафар, — сказала она недрогнувшим голосом. — Слишком много вокруг смерти и разрушений. Я хочу мира.

Я согласна выйти за тебя замуж.

Последнее желание

— Это какой-то трюк, — тут же заявил Джафар и подошел чуть ближе, склонив голову набок и пристально разглядывая ее, как ящерица — возможную добычу. — Обман. Уловка.

— Ну конечно, — чуть устало сказала Жасмин. — Обыщи меня, если хочешь. У меня нет при себе ни волшебного посоха, ни ручного джинна, ни кольца-талисмана. И я нигде не прячу ни кинжала, ни крохотного арбалета, ни отравленного дротика. Проверь сам.

Она сбросила покрывало, подхватила за подол платье, приподняв его до грани приличия, и взялась за застежку на своих шальварах.

— Нет-нет, в этом нет необходимости, — поспешно сказал Джафар, воздев ладонь и бросив нервный взгляд по сторонам, проверяя, не смотрит ли на них кто-нибудь. Разумеется, никто не смотрел. Или же успел отвести любопытный взгляд. — Но я не могу поверить, принцесса, что твои чувства ко мне внезапно переменились.

— Они и не менялись, — бросила Жасмин. — Я по-прежнему не хочу выходить за тебя. Но это убивает Аграбу.

— Ты сама убиваешь Аграбу, — зарычал Джафар, склоняясь над ней. — Все было просто прекрасно, пока твои Уличные Крысы вконец не обнаглели. Я обеспечил безопасность. Все были сыты, везде царил мир и покой. При мне Аграба была гораздо более счастливой, чем при любом правителе из вашей семейки.

— Безопасность? Покой? Это когда люди трясутся по домам от страха, или когда их клеймят, как скот… когда никто не осмеливается выйти на улицу с наступлением темноты или сказать хоть слово против тебя, а в небе рыщут твои патрули из живых мертвецов? Это не называется счастье, Джафар. Это называется рабство. Тюрьма.

— Не уверен, что все жители города согласились бы с тобой, принцесса. Но в любом случае ты можешь рассматривать Аграбу всего лишь как пробу пера… Потому что это тот порядок, который ожидает весь остальной мир. Я сейчас как раз работаю над тем, чтобы наладить мое правление над прочими землями.

— Об остальном мире мы можем потолковать и позже. Ведь половина того, что ты творишь с Аграбой, связана с твоим желанием заполучить меня. Что ж, вот она я, в твоих руках. Пожалуйста, отзови теперь свои войска.

— Хм… — протянул Джафар.

Он медленно обошел вокруг нее, разглядывая ее со всех сторон, как кошка, изловившая мышь и теперь настроенная от души позабавиться со своей добычей.

Аладдин рассказывал Жасмин, чему он был свидетелем на Моряцкой площади. Ей пришлось приложить усилия, чтобы сохранять спокойствие и прогнать из воображения разные кошмарные вещи, которые он мог бы с ней сделать.

— Хм… — снова повторил Джафар.

В комнате царила полная тишина, даже скрип перьев писцов и тот стих.

— Но ведь я хочу, чтобы ты полюбила меня, — сказал наконец Джафар с пугающей мягкостью. — Что мы будем делать с этим, Жасмин?

— Мы могли бы… заставить остальных думать, что я тебя люблю.

— Хм… — сказал Джафар в третий раз. — Твоя честность воистину радует меня, хотя смысл твоих слов не доставляет мне удовольствия. Я обдумаю твое предложение. А тем временем я хочу занять твое внимание небольшой демонстрацией того, что случается с теми, кто осмеливается лгать мне. Или что-то замышлять против меня.

Он картинно развел руками, а потом его посох сам собой потянул его к тронному залу.

Жасмин ахнула, ужаснувшись представшему перед ней зрелищу.

В одном углу зала помещались огромные песочные часы. Они являли собой нарочитую противоположность любимым игрушкам ее отца: вместо уменьшенных моделей больших предметов это была многократно увеличенная модель совсем небольшой вещицы. В нижней половине колбы она увидела Маруфа, Ахмета и Ширин. Вопреки явной усталости, старик все время двигался, как заведенный, тормоша своих перепуганных внучат: то сажал их себе на плечи, то подсаживал на верхушки быстро растущей кучи песка, то ерзал, чтобы устроить всех поудобнее на все более тесном пространстве около этой кучи. Но все его усилия шли прахом: несмотря на обретенную с раннего детства привычку к ужасам нищеты и уличных опасностей, личики Ахмета и Ширин опухли от слез, а широко открытые глаза помутнели от непереносимого страха.

В верхней колбе песка оставалось совсем немного.

Все трое вдруг заметили Жасмин. Зареванные мордашки детей озарились улыбками, они закричали что-то радостное… наверное: колдовское стекло не пропускало никаких звуков.

Первым побуждением Жасмин было закричать, броситься к ним, разбить проклятые часы… хотя бы попытаться их вызволить.

— А вот здесь, если ты вдруг не заметила… — Джафар указал на угол по другую сторону трона и приглашающе развел руки. Его мантия величественно заколыхалась у него за спиной.

Здесь находится джинн.

Он все еще выглядел крупнее обычного человека, но сейчас казался бледнее и тоньше. Он был растянут на спине на утыканном гвоздями ложе, и каждое острие глубоко вонзалось в его синюю кожу. Огромные золотые браслеты на его запястьях были прикованы цепями к паре перекрещенных досок над его головой. Все это пыточное сооружение слабо светилось пурпурным светом.

— Привет, принцесса, — слабым голосом окликнул ее джинн.

— Ты в порядке? — спросила она и тут же пожалела об этом.

— О, само собой. Лучше не бывает. А ты как?

— Умолкни, дурак, — рявкнул Джафар и, резко развернувшись на каблуках, направился к возвышению, на котором стоял султанский трон — его трон. Он решительно уселся, и красная подкладка его мантии как будто вспыхнула вокруг него. Уложив посох поперек колен, он потянулся рукой в сторону и сделал легкое ласкающее движение, как будто гладил устроившуюся рядом собаку или кошку. Но оказалось, что его ласка предназначалась старой, помятой медной лампе, которая покоилась на изящном золоченом столике возле самого трона.

Лампа.

А рядом с ней — книга в потемневшем от времени кожаном переплете, из которого как будто выглядывал живой человеческий глаз. «Аль Азиф».

— Как видишь, я не намерен оказывать снисхождение тем, кто выступает против меня, — проворчал Джафар. — Так что позволь мне, принцесса, еще раз задать тебе тот же вопрос. Готова ли ты поклясться, что явилась сюда объявить мне о своей непреходящей любви и согласии стать моей женой?

— Обещать тебе любовь я не могу, — сказала она, собрав все мужество. — Но насчет замужества — даю тебе слово.

Уголки губ Джафара судорожно дрогнули, кривясь в жуткой, но впервые по-настоящему искренней улыбке.

* * *

До зала аудиенций двое воров добрались без особых приключений. Он оказался не менее впечатляющим, чем бани, хотя поменьше размером и не такой роскошный. Самую широкую стену украшала мозаика в виде карты Аграбы и земель, лежащих между Великой Западной пустыней и Атразакскими горами. Фреску на другой стене совсем недавно подновляли, судя по свежей краске: она изображала вполне современную и весьма подробную карту города, вплоть до самых мелких переулков. Аладдин даже пожалел, что у них не было времени изучить эту карту поподробнее.

— Ха, — шепнул Дубан, указывая на Квартал Уличных Крыс. — А вот тут они приврали… этого фонтана на площади не существует еще со времен моей бабки.

— Да уж, — хмыкнул Аладдин. — Но лучше помоги мне найти на мозаике бродячего дервиша… он должен быть затерян в пустыне, точь-в-точь как в старой легенде.

Дубан немного растерялся, но сделал, что было сказано, добросовестно водя пальцем по мозаике вместе с Аладдином.

— Ага! — воскликнул Аладдин, первым отыскав фигурку старика с сумой на плече, собранную из крохотных коричневых пластинок. Он прижал палец к их потрескавшейся от старости поверхности и надавил.

Раздался явственный щелчок, и незаметная панель на одной из торцевых стен скользнула в сторону, открыв темный ход.

Аладдин ухмыльнулся:

— Жасмин мне рассказывала, что ее отец часто опаздывал на встречи… вот он и обустроил этот потайной ход, чтобы попадать сюда напрямую из пиршественного зала!

Дубан лишь тихо присвистнул.

Они ступили в проход, тщательно задвинув панель позади себя на прежнее место. Вдалеке мерцали маленькие масляные лампы, едва освещая узкий коридор.

— Отсюда всего…

— Кто идет?

Дубан и Аладдин уставились друг на друга, разинув рты. По словам Жасмин выходило, что это потайной ход. Что подразумевало, что о нем известно только самому султану и его ближайшим советникам.

Из сумрака впереди выступили двое особо рослых и крепких стражников с ятаганами наголо.

— Никому не позволено патрулировать тайные ходы дворца, кроме меня, Али и людей в нашем подчинении, — проворчал тот стражник, что держался правее.

— А нас как раз Али и прислал, — быстро выпалил Аладдин. — Ему пришлось заняться пленницей, которую нужно было срочно доставить в темницу внизу, и…

— Врешь. Ну ничего, Джафар узнает об этом. Самозванцы!

Судя по всему, бестолковых сюда не посылали.

Для схватки на мечах коридор был слишком узок, да и в любом случае Аладдин и Дубан не слишком хорошо умели биться на ятаганах, как и прочие воры. Поэтому они тут же побросали оружие, прилагавшееся к форменной одежде стражников, и схватились за свои верные кинжалы.

Стражник слева не колебался ни секунды и тут же сделал выпад своим ятаганом, намереваясь насадить на него Аладдина, как шашлык. Аладдин успел отклониться назад, и смертоносный кончик лезвия рассек воздух прямо над его запрокинутым лицом — именно там, где мгновением раньше был его живот.

Он снова резко распрямился, прежде чем стражник успел нанести новый удар, и крутанул кинжал, так что тот заплясал вокруг его большого пальца, и в последнюю секунду резко выбросил руку вперед.

Но стражник оказался не только сообразительнее, но и проворнее, чем обычный дворцовый служака: его ятаган сделал выпад в сторону и ловко отбил клинок Аладдина.

К счастью, удар оказался недостаточно силен, чтобы выбить оружие из руки. Аладдин извернулся и прыгнул, на лету оттолкнувшись ногами от стены коридора и приземлившись на пять футов позади. По крайней мере, теперь у него было пространство для маневра.

Бросив взгляд на Дубана, он увидел, что тот тоже схватился в поединке со вторым стражником, ловко орудуя двумя кинжалами сразу. Вертя клинками, как опытный мясник, он успевал зажать и блокировать ятаган противника, как только тот оказывался в опасной близости.

Видя, что Дубан неплохо справляется, Аладдин сосредоточился на собственном противнике и, улучив момент, метнул свой кинжал, резко крутанув запястьем.

Стражник успел заметить это движение и попытался отклонить полет кинжала, запоздав всего на долю секунды. Рукоять его ятагана лишь слегка задела кончик брошенного клинка, отчего тот завертелся в воздухе, отклоняясь от цели. Впрочем, он все же полоснул врага по шее пониже уха, оставив на ней рваную кровоточащую рану.

Стражник почти не отреагировал, разве что вздрогнул немного, и то больше от досады, чем от боли.

Он широко замахнулся ятаганом и вдруг нырнул, метя Аладдину в ноги.

Не ожидая, что враг так быстро оправится от удара и тут же нападет, Аладдин высоко подпрыгнул и перекувырнулся в воздухе, опершись руками на плечи стражника и перемахнув через его голову.

Стражник моментально развернулся и попробовал атаковать в новом направлении, выбросив вперед ятаган неуловимо-резким движением, похожим на выпад кобры.

Но Аладдин оказался проворнее и успел подсечь его ударом под коленки.

Стражник тяжело рухнул на пол.

Аладдин еще усугубил его падение, со всей силы ударив его наотмашь по ребрам, а потом еще добавил, сцепив ладони вместе и вырубив противника окончательно сильным ударом по шее.

Стражник остался лежать без движения, уронив голову на плечо.

Аладдин тут же повернулся, чтобы поспеть на помощь Дубану, и обнаружил, что второй стражник тоже распластался на полу.

Но и Дубан тоже.

Он лежал прямо на своем поверженном противнике, зажимая ладонью бок.

— Дубан? — Аладдин осторожно перекатил друга на спину.

— Я в порядке. — Морщась от боли, но не позволяя себе ни единого стона, Дубан кое-как поднялся на ноги и захромал вперед, по-прежнему придерживая раненый бок.

— Пойдем.

Аладдин хотел было возразить — и не нашелся, что сказать. Чтобы их план удался, им непременно нужно было действовать вместе. А кроме того, было очень похоже, что ничто не остановит Дубана на пути к спасению его семьи.

Доковыляв до конца потайного хода, они сдвинули стенную панель и оказались в громадном пиршественном зале.

Большую часть помещения занимал чрезвычайно длинный резной стол, за которым обычно пировал султан и его гости. Сейчас, однако, на нем не было ни блюд с кушаньями, ни столовых приборов. Стулья стояли вкривь и вкось, лампы не были зажжены. Очевидно, Джафар не находил такого удовольствия в пышных трапезах, как предыдущий правитель. Единственным источником света в этом запустении было зловещее красное свечение возле дальнего конца стола, у самого входа в тронный зал. Когда глаза Аладдина немного привыкли к полумраку, он осознал, что свечение исходит от мертвого лица человека, загораживающего двери.

Это был Расул.

* * *

— У нас мало времени, — поторопила Джафара Жасмин. — Через считаные минуты армия Уличных Крыс атакует твои парадные ворота и захватит дворец. Отзови свои войска из города. Сам посуди, к чему нам лишние жертвы?

Джафар картинно расхохотался и перевел взгляд на одного из стражников, ожидавших его приказов, — судя по форме, капитана. Вид у него был не очень веселый.

— Их многие сотни, Ваше Величество. И кроме того… живые солдаты вашей армии не желают убивать женщин и детей. На улицах города настоящий хаос. Значительная часть наших сил вынуждена заниматься тушением пожаров, которые вызваны взрывами — и их, и нашими тоже.

— Так пусть этот город сгорит, — проревел Джафар, стискивая кулаки.

— А кто же тогда останется, чтобы любить тебя и прославлять? — задала вопрос Жасмин, не в силах скрыть иронию.

Джафар глянул на нее, сузив глаза, и повернулся к капитану.

— Собери людей, сколько сможешь, и направь их к главным воротам дворца. Одерживайте их, пока я решаю, что делать дальше. — Он задумчиво побарабанил пальцами по коленям и негромко забормотал, похоже, самому себе. — Так близко… Я уже так близко… Я уже постиг, как воскрешать мертвых. Скоро я научусь обходить и другие законы магии, это только вопрос времени. Время — вот все, что мне нужно. ДЖИНН! — внезапно крикнул он.

— Да, хозяин? — устало откликнулся джинн.

— Мы должны порадовать толпу грандиозным зрелищем. Я и принцесса намерены сыграть свадьбу. Прямо сейчас.

Джинн слабо приподнял голову и взглянул на Жасмин.

— Прости, принцесса, — сказал он. — Хоть это ничего и не значит, я с большим уважением отношусь к тому, что ты делаешь. Ты могла бы стать… ты станешь великой султаншей.

— Да-да, а сейчас займись подвенечным платьем и всем прочим, — нетерпеливо прервал его Джафар. — А я прикажу привести сюда какого-нибудь жреца или муллу, или кого там… не важно. Мы проведем обряд на главном балконе, где нас сможет увидеть весь город.

Джинн слабо пошевелил пальцами скованных рук, и Жасмин вдруг оказалась в белом платье, которое он сотворил для нее раньше — том самом, которое раньше принадлежало его собственной жене. Весь тронный зал внезапно украсился цветами, лентами и разноцветными флажками. Вероятно, то же самое происходило с дворцом и снаружи.

Она наблюдала за этим преображением, не понимая, чего ей сейчас хочется больше — смеяться или плакать.

Джафар прошествовал на балкон и воздел руки над головой. Над всем царством зазвучал его магически усиленный голос:

— Народ Аграбы! Сложите оружие. Мы с принцессой Жасмин пришли к соглашению. Мы намерены сочетаться браком, и сделаем это незамедлительно. Я призываю вас остановить сражение и явиться ко дворцу, чтобы засвидетельствовать законность обряда.

Двери распахнулись, и стражники втолкнули в зал совершенно сбитого с толку белобородого старика в жреческом одеянии.

— Простите, господин, но мы не смогли найти имама Хосру. Но этот тоже справится…

Жасмин сделала глубокий вдох и двинулась вперед.

* * *

— Стой, — без выражения произнес Расул. — Дальше хода нет.

— Расул, — тяжело сглотнув, заговорил Аладдин. — Я… Мне очень жаль, что с тобой так получилось. Я никогда не хотел… никогда не старался убить тебя.

Мертвец продолжал так же бесстрастно смотреть на него. В его кроваво-красных глазах не было ни прощения, ни гнева.

— Расул, пожалуйста, — тихо продолжал Аладдин. — Ты ведь присягал служить Аграбе и защищать ее жителей. От воров, вроде меня… и других врагов. А теперь твоя армия нападает на детей и заставляет целые семьи восставать против Джафара. Он вынуждает людей выстаивать очереди за хлебом, выжигает на них клейма и превращает в живых мертвецов вроде тебя! Неужели это и есть то, что ты намерен защищать?

Расул не издал ни звука.

— Взгляни туда, Расул, — взмолился Аладдин, указывая на окно. — Смотри. Аграба пылает. Твой город объят пламенем.

Расул медленно повернул голову, не двинув больше ни единым мускулом. Его мертвенно-белая кожа озарилась слабым оранжеватым светом. Это солнце восходит над горизонтом, с ужасом осознал Аладдин.

— Они ослушались, — медленно проговорил Расул.

— Ослушались чего? Кого? Расул, неужели ты ничего не помнишь из своей прошлой жизни? Ты ведь поклялся верой и правдой служить султану, который — ладно, пусть он был далеко не лучшим правителем — никогда не посылал вооруженных солдат против своего собственного народа. Джафар убивает и подвергает пыткам любого, кто хоть в чем-то не согласен с ним. А если он не сможет победить, он уничтожит Аграбу, чтобы она не досталась никому. Неужели ты этого не понимаешь?

Расул продолжал молча смотреть на город.

— Прошу тебя, — зашептал Аладдин, снова со страхом взглянув на светлеющее небо за окном. — Знаю, я — последний человек в мире, который может о чем-то просить тебя. И я правда искренне, от всей души сожалею о том, что с тобой случилось. О том, в чем я виноват перед тобой. Но ты же знаешь меня — вспомни все те годы, которые мы с тобой знакомы, Расул. Может, я и вор, но я не негодяй. И я не лгу тебе ни единым словом. Я видел девятилетнего мальчика, который превратился в зомби, как ты. Неужели ты готов пожелать такой судьбы и другим детям?

Расул снова с нечеловеческой медлительностью повернул голову обратно и воззрился на Аладдина. Но в его глазах не было зрачков — ничего, кроме замогильного красного огня.

Аладдина охватило отчаяние.

Ятаган Расула с лязгом упал на пол.

— Положи этому конец, Уличная Крыса.

Голос его звучал так же безжизненно, как и раньше. Невозможно было угадать, что за мысли бродят в его чудовищной мертвой голове.

— Спасибо тебе, — благодарно прошептал Аладдин. — Надеюсь, ты обретешь покой.

Но Расул не ответил и не двинулся с места.

Дубан и Аладдин проскользнули мимо него в двери тронного зала. Зомби остался все также стоять посреди сумрачного зала, вперив глаза в пустоту.

* * *

— И Жасмин, принцесса крови и дочь султана… — заикаясь, бормотал старый жрец, все еще не придя в себя от потрясения. — Прости, дочка, я не помню всех твоих имен. Роза Аграбы? Праправнучка Элишебы Мудрой?

— Да, кажется, была там какая-то Элишеба, — раздумчиво сказала Жасмин, то и дело искоса поглядывая на постамент, высившийся позади них в тронном зале. А точнее — на тяжелые золотые драпировки балдахина, свисавшие с потолка и окружавшие трон с трех сторон.

— Эй, — внезапно обратилась она к чародею, — а как твое полное имя?

— Что? — растерянно сморгнул Джафар.

— Твое полное имя, — терпеливо повторила Жасмин. — Сколько я себя помню, все во дворце называли тебя либо главный визирь, либо просто Джафар. А как звучит все остальное?

— Это мое единственное имя, — огрызнулся Джафар. — Это все, что я получил от своих родителей. Тебе этого тоже будет вполне достаточно. А на людях будешь обращаться ко мне «мой повелитель». Теперь продолжай, старик, а не то я тебе легкие выжгу.

Бедный старенький жрец снова торопливо забормотал текст обряда, поминая законы Аграбы и так далее и тому подобное. Жасмин снова незаметно покосилась на драпировки за троном.

Тяжелые золотистые складки слегка дрогнули.

Несказанное облегчение накатило на Жасмин, словно она в знойный день окунулась в прохладную чистую воду. Ей пришлось постараться, чтобы ничем себя не выдать. Аладдин высунул голову поверх балдахина и быстро огляделся. Перехватив взгляд Жасмин, он подмигнул ей.

Она едва заметно кивнула, указывая на столик слева от трона, где лежали лампа и книга.

Аладдин ухмыльнулся и поднял большой палец. А потом спрыгнул на пол.

— Что-то не так? — Джафар нахмурился, явно заметив, что его невеста отвлеклась от обряда и реагирует на слова жреца невпопад.

— Просто растягиваю удовольствие от собственной свадьбы, — с сарказмом ответила Жасмин. — И в горле немного першит от дыма пожаров, которые ты запалил в городе.

— Не я начал это, — рявкнул Джафар и снова прикрикнул на жреца: — Поторопись, старик. Переходи скорее к той части, где она говорит «Согласна».

Аладдин уже бесшумно крался к столику. Один из министров султана поднял голову от какого-то очередного кошмарного списка, над которым корпел.

Жасмин затаила дыхание.

Но то ли министр и вправду не заметил Аладдина… то ли заметил, но решил промолчать — для нее это так и осталось загадкой. И все же он украдкой бросил на нее короткий взгляд, прежде чем снова погрузиться в работу, как будто ничего не произошло.

Жасмин снова начала дышать.

Аладдин медленно потянулся к лампе.

— … Согласно воле его царственного Величества, благороднейшего Султана Аграбы, отныне я нарекаю вас…

Пространство вокруг внезапно огласил пронзительный хищный вопль, похожий на разъяренный клекот ястреба, только во много раз громче.

Странные, словно сотканные из тени длинноклювые существа вырвались из стен и, хлопая крыльями, с гневными криками ринулись прямо Аладдину в лицо.

Жасмин сделала единственную вещь, которая пришла ей в голову: подскочила к Джафару, обхватила его и поцеловала.

Джафар отбивался от нее, отворачиваясь и фыркая. Когда же ему удалось наконец стряхнуть ее с себя, он обернулся, посмотрел, что происходит… и разразился маниакальным хохотом.

Жасмин впала в отчаяние.

Аладдин не дотянулся до лампы всего пары дюймов. Сейчас его руки были туго оплетены золотыми лозами, которые как будто росли прямо из росписи на узорчатой столешнице. Чем упорнее он вырывался, тем сильнее затягивались на его запястьях золотистые плети. Зато сотканные из тьмы горгульи развеялись — видимо, их роль заключалась только в том, чтобы поднять тревогу.

— Что ж, прекрасный спектакль, — изрек Джафар с благодушием победителя и широкими шагами направился к Аладдину. Его мантия угрожающе взметнулась за его спиной. — Я должен бы догадаться, что вы затеяли. А впрочем — погодите-ка, — я ведь догадался, верно? И хорошо подготовился. По-моему, отлично придумано, а? И сторожевые горгульи, и эта лоза.

— Джафар… — начала было Жасмин, не зная, что делать дальше.

— Очень, очень толковый план, моя дорогая, поздравляю. Сказать, что все это только ради установления мира… Если бы ты явилась сюда, притворяясь, что и в самом деле воспылала ко мне любовью, я не поверил бы тебе ни на секунду.

Его спокойный, размеренный голос никого не обманул. Те министры, писцы и прислужники, которые еще не успели сбежать, тут же нашли какие-то срочные причины отлучиться, торопливо собрали свои принадлежности и исчезли.

— Аладдин, — сказал Джафар, звучно ударив о пол своим посохом с навершием в виде головы кобры. — Ты исключительно талантливый, а также целеустремленный юноша. Я восхищаюсь тобой. Правда. Ты чем-то напоминаешь мне меня самого. Поэтому я предлагаю тебе сделку.

Присоединяйся ко мне. Я женюсь на Жасмин. Ты убедишь Уличных Крыс сдаться и принять мою сторону. И все мы будем жить долго и счастливо в моем новом мире, в нашей общей Аграбе Восходящей.

— Ни за что, — прошипел Аладдин, дергаясь в обвивших его золотистых силках.

— Я ведь теперь могу воскрешать мертвых, мальчик, — медленно проговорил Джафар. — Возвращать их по-настоящему. Я могу вернуть всех, кто когда-либо умер. Даже если это случилось много лет назад. Даже… твою мать.

Аладдин замер, прекратив вырываться.

Откуда Джафар вообще узнал про его маму?

— Она станет всего лишь еще одним из твоих зомби, — сказал он неуверенно.

— Нет-нет, мой дорогой мальчик, — хитро осклабился Джафар. — Сейчас я постиг тайны «Аль Азифа» гораздо глубже… и отныне мне подвластны все уровни жизни и смерти. Я мог бы вернуть ее полностью, в полном здравии, и телесном, и умственном.

Аладдин просто не успел себя остановить, невольно задумавшись о словах Джафара. Она, его мама, может вернуться. Живая и невредимая, полностью исцеленная от своего недуга. И он мог бы обеспечить ей ту жизнь, которую она заслужила: в большом доме с множеством слуг, где с ней обращались бы, как с царицей, и у нее были бы все лакомства и красивые вещи, которыми она сама так мечтала порадовать его.

Он заметил, как Жасмин в отчаянии кусает губы.

Но ей не о чем было волноваться: все эти мысли пронеслись у него в голове, но он тут же их прогнал. Даже если Джафар говорил правду о своих возросших способностях, Аладдин собственными глазами видел Расула. И того мальчика тоже. Кто знает, на что действительно будет похожа его воскрешенная мать?

Но даже если бы она вернулась в этот мир по-настоящему живой и здоровой, он догадывался, что бы она сказала своему сыну. Вступление в союз со злым колдуном обещает лишь новую гибель и новые несчастья.

— Даже ради моей матери, — прошептал Аладдин, — я никогда не перейду на твою сторону.

— Вот как. Впрочем, это уже не имеет значения, — бросил Джафар без всякого удивления, равнодушно пожав плечами. — Как только я взломаю третий запрет магии, вся Аграба полюбит меня. И Жасмин полюбит меня. И ты… впрочем, нет. Я не стану заставлять тебя, чтобы ты тоже меня любил. Пожалуй, я оставлю тебя единственным разумным человеком в Аграбе. И пока все остальные будут поклоняться мне… ты останешься совершенно один.

— А вот тут ты ошибаешься, Джафар, — ухмыльнулся Аладдин. — Уличная Крыса никогда не бывает одна.

И прежде чем Джафар успел насмешливо вздернуть бровь и презрительно хмыкнуть, яркий клинок ятагана со свистом рассек золотые щупальца, обвившие запястья Аладдина. Из-за трона выступил Дубан.

Мгновением позже в комнату шаровой молнией ворвалось нечто, что на первый взгляд показалось бешеным клубком взъерошенных черных кудрей и драных шальвар. Кровь сочилась из многочисленных порезов и ссадин на теле Моргианы, но в остальном она была цела и крепко сжимала в каждой руке по короткому мечу и дополнительно придерживала правым локтем лишний трофейный ятаган.

— Что-то ты долго, — обвиняющим тоном бросил Аладдин.

— Ты же сказал «никого не убивать», — ответила та, пожимая плечами. — А это лишняя куча хлопот.

Она резко повернулась и бросила ятаган Жасмин.

Жасмин поймала его с широкой улыбкой.

Джафар зарычал и поспешно схватил со столика лампу, тут же спрятав ее под мантией. А потом поднял посох.

— Кажется, мне следует вас предупредить, — раздался слабый голос джинна. — Верблюжий навоз уже вплотную приблизился к вентилятору.

Вряд ли «Уличные Крысы поняли его слова, но общий смысл был ясен, так что ждать они не стали.

Аладдин вспрыгнул на зачарованный резной столик и замахнулся, чтобы наотмашь врезать Джафару по голове. Дубан сцапал «Аль Азиф», зажав его, как щипцами, двумя кинжалами. Моргиана бросилась к гигантским песочным часам в углу и принялась колотить по ним мечами.

Джафар взмахнул посохом в сторону, блокировав удар Аладдина.

— Безмозглые щенки! — взревел колдун, и его глаза налились красным. — Вы осмелились бросить вызов самому могущественному чародею В МИРЕ?

Он резко вскинул руку.

Между Дубаном и черным фолиантом в его руках вспыхнула стена огня. Во всем зале мебель сорвалась с места и принялась носиться по воздуху. Тяжелые кресла поползли, медленно окружая Аладдина, более изящная и верткая оттоманка нацелилась прямо на него, а вазы угрожающе вертелись вокруг, готовые напасть в любую секунду.

Аладдин в кувырке спрыгнул со стола, ухитрившись одновременно отпихнуть в сторону настырную оттоманку. Дубан припал к полу, увернувшись от увесистого медно-золотого кальяна, который явно намеревался расквасить ему физиономию. Моргиана и Жасмин вертелись на месте, отбиваясь от налетавших на них более мелких предметов обстановки.

Присев, Аладдин крутанулся на ногах, как танцующий дервиш, и подсек Джафара под лодыжки.

Колдун уже начал валиться на пол — и вдруг замер на полпути.

Вопреки всем законам природы, чародей со злобным смешком вернулся в исходное положение и снова оказался на ногах.

Он распахнул мантию, открыв красно-черное одеяние под ней, и Аладдин с ужасом увидел, что Джафар опоясан последним куском ковра — тем самым краем с кисточками по углам, который Аладдин привык считать «лицом» бедняги.

Пока Аладдин приходил в себя, Жасмин с ятаганом в руке ринулась на Джафара, пытаясь воткнуть свое оружие ему в бок, но тот с легкостью отбил ее клинок своим посохом.

— ЖАСМИН! — заорал Аладдин. — Что ты делаешь?

— Отвлекаю его, — ответила она, быстро пригибаясь и увертываясь от посоха колдуна, который пытался ударить ее по голове, от злости забыв на время про всякую магию. — Это и есть моя часть работы, припоминаешь?

— Да! И ты сделала свою работу отлично. А теперь убирайся отсюда, пока тебя не убили!

Джафар с очевидным трудом поборол свою ярость и взял себя в руки. Его глаза снова загорелись красным.

Предметы обстановки внезапно начали взрываться огнем — даже те вещи, которые при обычных обстоятельствах никак не могли гореть, вроде каменных ваз или бронзовых безделушек. Даже сам трон взорвался, швырнув Дубана наземь.

Пылающие и дымящиеся осколки и мусор градом посыпались на Жасмин.

— Жасмин! — снова завопил Аладдин в отчаянии.

Принцесса отпрянула, но недостаточно быстро, так что один огненный снаряд все же угодил в нее. Она вскрикнула, прикрыв голову руками. Воздух наполнился запахом горелых волос и плоти. Красная обожженная кожа у нее на лбу вздулась пузырями, среди которых зияла кровавая рана.

Еще одна ваза ринулась в атаку на нее.

Заметив, что дело плохо, Моргиана отвлеклась от песочных часов и метнулась к Жасмин, заслонив ее собой.

Ширин и Ахмет за стеклом беззвучно закричали, решив, что Моргиана бросила их и уже проступившую на стекле паутинку трещин. Но у Маруфа вид был решительный — он понимал, что Моргиана не могла поступить иначе. Смотреть на это было невыносимо.

Орудуя двумя своими мечами, Моргиана превратилась в сплошной вихрь, отбивая одну за другой огненные угрозы, которые разъяренный колдун обрушил на принцессу. Чем быстрее летели его снаряды, тем стремительнее двигалась Моргиана.

У Жасмин ноги подкашивались от боли. Она пошатнулась, но устояла и, стиснув зубы, сумела снова выпрямиться. Подняв ятаган, она приготовилась обороняться.

— Оставь меня, Моргиана, — хрипло выговорила она. — Вернись и спаси детей!

На лице воровки на мгновение мелькнула неуверенность, но потом она кивнула и снова бросилась к песочным часам. Ширин и Ахмет за стеклом всхлипнули от облегчения.

Дубан пополз обратно к столику, на котором так и остался лежать «Аль Азиф».

Аладдин заметил, что Джафар напряженно хмурится, направляя атаки летающей мебели, должно быть, ему требовалась полная сосредоточенность, чтобы управлять множеством предметов сразу.

Решив немедленно воспользоваться этим, он прыгнул на Джафара… и тут же рухнул на пол. Его руки были пусты: даже одежда колдуна, за которую он успел схватиться, куда-то подевалась.

Джафар, оказавшийся вдруг совсем в другой части зала, захохотал, как сумасшедший.

Потом он нацелил на Аладдина палец, и в воздухе замелькали молнии.

Аладдин ловко запрыгал на месте, перенося вес тела то на одну ногу, то на другую, одновременно уклоняясь от ударов и не падая.

Джафар снова поднял палец — но на этот раз выбрал другую цель.

Дубан вскрикнул, как от мучительной боли.

Аладдин резко развернулся.

Между Дубаном и «Аль Азифом» возникла огненная фигура, как две капли воды похожая на Ширин. Она даже стояла точь-в-точь как Ширин: застенчиво склонив голову и скрестив босые ноги. Но на ее оранжево-красном огненном лице не было никакого выражения.

Аладдин быстро оглянулся на песочные часы, чтобы удостовериться, что племянница Дубана по-прежнему внутри. Она была там и со страхом смотрела на Моргиану, у которой возникли новые трудности: она успела пробить в зачарованном стекле небольшую дыру, но та готова была вновь затянуться. Вся поверхность стекла постепенно зарастала плоскими, налегающими друг на друга каменными плитками, похожими на змеиную чешую, прикрывая трещины в тех местах, где Моргиана успела добиться некоторого успеха своими мечами.

Дубан неуверенно потянулся к книге в обход огненной Ширин.

Все с тем же бесстрастным выражением лица огненная фигура безмолвно протянула к нему руки, оставив на руке вора длинный черный ожог.

Дубан отпрянул, шипя от боли.

Джафар мерзко ухмыльнулся Аладдину.

— А у тебя, похоже, нет никого, кого ты любишь и кого я мог бы призвать на помощь, чтобы убить тебя.

Аладдин взмолился про себя, чтобы Джафар не догадался о нем и Жасмин.

— А ты сам убил единственное живое существо, которое любил, — бросил в ответ Аладдин.

Лицо Джафара потемнело от ненависти, губы бешено задрожали.

— А впрочем, есть кое-кто, кого ты любишь, верно? — прорычал он.

Сердце Аладдина чуть не замерло от ужаса.

— Сам не понимаю, как я едва не забыл об этом! — в широкой золотозубой улыбке Джафара было что-то нечеловеческое. Он прикрыл глаза и стиснул кулаки.

Аладдин приготовился к худшему.

Прямо посреди зала возникла сотканная из пламени багровая обезьяна.

Хотя Аладдин мгновенно испытал невероятное облегчение, что это оказалась не Жасмин, радости новая выдумка Джафара ему тоже не доставила. На самом деле огненное создание не очень-то походило на Абу — видимо, Джафар помнил обезьянку не очень четко, а потому не мог добиться полного подобия. Скорее, оно было похоже на здоровенного злобного павиана. Обезьяна оскалила острые огненные клыки.

Аладдин полоснул ее кинжалом, но добился лишь того, что его подозрения подтвердились: обезьяна оказалась такой же нематериальной, как раньше горгульи. Клинок не причинил ей ни малейшего вреда, зато сам раскалился до такой степени, что удержать его в руках стало невозможно.

Аладдин отбросил горячий кинжал и быстро сменил тактику. Наклонившись, он схватил за углы устилающий пол ковер и поднял его перед собой, как уличный фокусник, собирающийся показать очередной трюк. От души надеясь, что павиан будет вести себя скорее, как пламя, а не как настоящая обезьяна, Аладдин накинул ковер на огненное существо и сам бросился сверху, не давая тому выпутаться.

Когда он рухнул на пол, бока ему опалило лютым жаром, и волоски на левой руке затрещали. Запахло паленым, обожженную кожу болезненно саднило.

Но обезьяна действительно исчезла. Под ковром никого не оказалось.

— Моргиана! Брось мне меч! — крикнул Дубан, только что наблюдавший за происшедшим.

Воровка на минутку отвлеклась от работы и без колебаний бросила ему оружие. Но даже за те краткие секунды, которые ей потребовались на это движение, каменные чешуи на стекле успели разрастись и начали выбрасывать огромные отростки-шипы.

Болезненно морщась, Дубан принялся полосовать фигуру девочки двумя клинками. Огненная Ширин тянула к нему удлиняющиеся пальцы, но Дубан ловко уклонялся от обжигающих щупалец, продолжая яростно атаковать.

Вскоре под его неистовым натиском очертания демона стали тускнеть и расплываться. Его рот раскрылся в беззвучном крике и изрыгнул струю кроваво-красного пламени.

Дубан снова увернулся, продолжая со свистом хлестать воздух своими мечами.

Вскоре его клинки превратились в сплошное мелькание металла, в два вращающихся серебристых круга.

Подувший с балкона легкий ветерок наконец нарушил целостность огненного создания, и оно начало медленно таять в воздухе, распадаясь на части. Тускнеющее лицо мучительно разевало безмолвный рот, пытаясь уцелеть.

Скоро от него уже ничего не осталось, кроме нескольких горячих, быстро угасающих искр.

Измученный Дубан осел на пол, прижимая руку к раненому боку и кривя губы.

— Аладдин! Дубан! Помогите мне! — отчаянно выкрикнула Моргиана. Камень продолжал разрастаться поверх стекла, выпуская все новые завитки и острые шипы. — Мы должны…

И тут зазубренный отросток пронзил ее правое плечо сзади, пригвоздив девушку к оплетающему часы каменному древу.

Моргиана не шевельнулась. Она открыла рот, но так и не закричала. Только лицо ее побелело и напряглось от страшной боли.

— Моргиана! — крикнул Дубан, приподнимаясь. Но он и сам едва держался на ногах после последней схватки.

Мучительно кривя губы, Моргиана медленно опустила голову, разглядывая торчащий из плеча шип, и резко обломала его рукоятью меча. Затем, постанывая от боли, она сделала шаг вперед и отделилась от каменного дерева.

Крови почти не было: рану прижгло той же самой огненной магией, которая и породила каменные отростки. Но правая рука девушки бессильно повисла.

Взвыв от ярости, Жасмин подскочила и бросилась на Джафара.

При виде ее гнева колдун захохотал и уже начал поднимать посох, чтобы сотворить что-то ужасное.

Это привело Аладдина в чувство. До сих пор он только попусту тратил время, пытаясь пробиться сквозь защиту Джафара, чтобы завладеть лампой, в то время как ему следовало атаковать напрямую сам источник его магии, то есть посох. Стоит отнять его у Джафара — и колдун станет практически бессилен.

Приняв решение, Аладдин крутанулся в воздухе и метнулся к чародею, целясь в него ногами.

Удар пришелся прямо на посох, но тот не переломился. Аладдин попытался выкрутить его из рук колдуна, но Джафар цеплялся за него что было сил, так что даже костяшки пальцев побелели. Он прикрыл глаза, бормоча про себя какое-то новое заклинание.

Аладдин тоже зажмурился — и со всей силы врезал Джафару в лицо собственной головой.

Может, Джафар и был самым могущественным в мире чародеем, но опыта уличных драк у него точно не было.

Ошеломленный внезапностью удара, Джафар удивленно вытаращил глаза. Кровь заструилась у него из рассеченной брови и разбитого носа. Посоха он, правда, не выронил, но все же слегка ослабил хватку.

Аладдин крепче сжал посох и стал его выкручивать, одновременно отклоняясь и дергая его на себя, ловко перехватывая гладкое черное дерево обеими руками, как какой-нибудь из тех демонических барабанщиков на параде Джафара.

Бывший великий визирь хватался за свое сокровище и шипел, как разъяренная кошка, поднимаясь в воздухе за счет частицы волшебного ковра. Не рассчитав, что противник вдруг станет невесомым, Аладдин слегка перестарался в очередном рывке, и они вместе стали валиться на пол.

Жасмин не стала терять времени, бросившись на Джафара и обхватив его руками за плечи. Ее веса как раз хватило, чтобы колдун грохнулся о мраморные плиты. Аладдин вложил все силы в последний рывок — и посох наконец оказался в его руках.

В то же мгновение он почувствовал, как его горло сжимается: поверженный Джафар уже бормотал очередное заклинание.

— Жасмин! — прохрипел Аладдин и перебросил ей посох, как в уличной игре.

От неожиданности она неловко взмахнула руками, но все же его поймала.

— СЛОМАЙ ЕГО! — крикнул Аладдин, видя, что Джафар перенаправляет свою смертоносную магию на нее.

Время как будто остановилось. Жасмин пристально смотрела на вещь, которую держала в руках. Где-то в углу комнаты Моргиана корчилась от боли, пытаясь замахнуться уцелевшей левой рукой, все еще сжимавшей меч. Маруф, Ахмет и Ширин сражались с песком, который почти засыпал их с головой. Изнемогающий Дубан подполз к столику и тянулся к «Аль Азифу» трясущимися руками. Привязанный джинн наблюдал за происходящим, слабо поворачивая голову.

Жасмин перевела взгляд с посоха на Джафара. Вот он, прямо перед ней — тот человек, который убил ее отца. Который вверг всю Аграбу в мерзкое рабство. Который не создал ничего хорошего, но заставил страдать множество людей.

Она приподняла посох над коленом… и вдруг начала шептать.

— Иа, иа, шал-алъех, а’хз’ред абенна…

Тряхнув головой, она направила посох на Джафара и заговорила громче:

— Иа, иа, шиб-бенатхи аллеппа гхозер!

Джафар явно узнал эти слова: его глаза расширились, лицо побелело.

Внезапно его пронзила судорога, он забился от боли.

Все остальные тут же бросили свои дела и тоже потрясенно смотрели на принцессу и колдуна.

— О да, Джафар, — сказала Жасмин с недоброй улыбкой, — я прочла те книги, которые ты украл и свез к себе со всего мира. И даже почерпнула из них кое-что полезное — на всякий случай, вдруг пригодится? Как-то само запало в память.

Каменные чешуи, которыми зарастала комната, начали крошиться и осыпаться. Джафар извивался на полу, хватая ртом воздух.

— Жасмин? — медленно проговорил Аладдин.

Не слушая его, принцесса хищно склонилась над колдуном.

— А теперь, я думаю, пора положить всему этому конец. Ты умрешь. Бессильный, опозоренный и совершенно одинокий. Совсем как мой отец.

— Нет, Жасмин, нет… — Джафар корчился и стонал, мучимый какой-то неведомой пыткой. — Умоляю… Все, что угодно… Я хотел жениться на тебе…

— Ты хотел жениться на принцессе. Любой принцессе. И ты хотел быть султаном. Но ты не учел, что титул правителя таит в себе множество ловушек. Знаешь, что? Тебе стоило остаться великим визирем. Быть султаном гораздо опаснее. Мой отец в этом убедился. И я сама едва не убедилась. А до тебя это только сейчас доходит.

— Я… я усвоил урок. Я поступил глупо. Накажи меня. Отправь в изгнание. Брось меня в тюрьму. Только не…

— Возьми свой кинжал. Сейчас же, — приказала она.

— Жасмин, — осторожно сказал Аладдин, делая шаг в ее сторону.

У всех до единого в этой комнате были причины ненавидеть Джафара, и однако все отвели глаза, увидев, как по щекам колдуна побежали слезы. Трясущейся рукой он потянулся себе под мантию и вытащил хорошо знакомый кривой кинжал с черным лезвием.

Всхлипывая и жалобно поскуливая, он приставил клинок к своему горлу.

— Жасмин, — сказал Аладдин уже громче. — Не делай этого. Только не так.

— Что, хочешь, чтобы я его отпустила? — огрызнулась Жасмин. — Или посадила в тюрьму? Но ведь это… Джафар. Он обманет или подкупит кого-нибудь, или применит опять какую-нибудь магию и сбежит. Нет. Если я убью его, то все закончится. Прямо сейчас.

— Но какой ценой? — задал вопрос Аладдин. Он указал на балкон, под которым топталась слегка сбитая с толку толпа, сама не знающая, что ей делать дальше — не то брать приступом дворец, не то ждать продолжения свадебной церемонии. Там, под ними, где-то все еще шли бои. — Ты сказала, что хочешь создать новую Аграбу. Лучшую Аграбу. Где люди будут свободны, а законы — справедливы, и где все будут заботиться друг о друге, и все будут едины перед законом. Все — значит, и он тоже. Если хочешь казнить его — прекрасно, казни. Только пусть его сначала судят по закону. Пусть это будет открытый, публичный суд, чтобы ни у кого не возникло сомнений в его справедливости и неподкупности. Не убивай его за закрытыми дверями, как сейчас.

Жасмин не смотрела на Аладдина — она не отводила глаз от Джафара. Колдун все еще всхлипывал, черное лезвие прижималось к его шее с такой силой, что на коже проступили алые бусинки крови.

— Пожалуйста, — прошептал Аладдин.

Жасмин хмуро помолчала.

— Ладно, — уступила она наконец.

А потом гневно размахнулась посохом и ударила им по песочным часам.

Столкнувшись, оба магических предмета разлетелись на куски. Песок, стекло и черные щепки закружились в воздухе, а потом исчезли.

Остались только глаза кобры — два рубина, которые со стуком запрыгали по полу, как обычные камешки.

Ширин и Ахмет спрыгнули с дедушкиных плеч, восторженно вереща. Маруф, нетвердо держась на ногах, приветственно махнул ей слегка дрожащей рукой.

Жасмин глубоко, судорожно вздохнула. Но вся ее ярость куда-то улетучилась.

Только что она едва не убила человека — жестоко и хладнокровно. С помощью черной магии.

Она покосилась на Аладдина. Ей незачем было говорить: «Ты был прав».

— Я понимаю, это было очень трудно, — сказал он, беря ее за руку и мягко пожимая ее. — Но это было правильно.

Жасмин вздохнула, покачав головой.

— Я знаю. Но нам следовало…

Никто так и не узнал, что она хотела сказать, ее слова были прерваны: внезапно черная, как смерть, молния ударила через весь зал и окружила Джафара.

— Может, Жасмин и не хватило духу убить тебя, но мне хватит! — раздался крик Дубана.

Все обернулись к нему. Он стоял, торжествующе сжимая в руках «Аль Азиф». Пространство вокруг него было пронизано черными зигзагами молний, лицо вора было искажено ненавистью и злобой.

— Я положу конец всему злу, что ты натворил, Джафар. Умри так, как ты хотел убить мою семью!

Воздух наполнился завываниями ветра. Глаз на обложке фолианта мигнул и закатился.

Джафара затрясло.

Он хрипел и кашлял, раздирая ногтями горло, не в силах выговорить ни слова. В углу его рта показалась струйка крови, смешанной с песком.

Жасмин в ужасе попятилась от Джафара, стремясь оказаться вне зоны действия магии. Аладдин и Моргиана смотрели на Дубана со страхом и смятением.

— Просто… умри уже! — рявкнул вор.

Ширин и Ахмет, такие радостные еще минуту назад, жалобно заплакали, испуганно таращась на перекошенное дядино лицо.

Но Джафар был еще жив.

Он засмеялся хриплым булькающим смехом, брызгая на черный воротник своей мантии слюной, кровью и мокрым песком.

— Дураки… у меня ведь осталось еще одно желание.

Жасмин мягко заговорила, качая головой:

— Джафар, все кончено. Попытайся обрести мир. Чего бы ты сейчас ни пожелал, я тебя не боюсь. Даже если мы все погибнем, 'Уличные Крысы все равно останутся. И кто-нибудь обязательно сумеет добыть лампу и попросить джинна исправить все, что ты наделал.

Джафар все еще смеялся — слабым, беззвучным смехом умирающего. Кое-как откашлявшись, он в последний раз прочистил горло.

— Слушай меня, джинн. Я желаю… чтобы, когда я умру… вся магия умерла вместе со мной.

Конец… волшебства

О деяние Джафара поблекло и как будто уменьшилось. Вместо магически созданного парадного султанского наряда на распростертом на полу теле оказалось старое платье великого визиря. Вокруг него вихрился и пересыпался песок, как будто это тело уже давно лежало в пустыне.

Хриплый голос постепенно слабел, стихая:

— Отныне мир… будет самым обыкновенным. Желаю удачи… исправить все в Аграбе без магии. Вам же нужен… счастливый конец…

Еще один судорожный вздох — и его не стало.

Прежде чем кто-то успел осознать, что произошло, из коридора донеслись странные стоны и звуки падения чего-то тяжелого.

Поначалу Аладдин не мог понять, что это за шум, но потом догадался: это зомби возвращались в положенное им состояние. Состояние трупов. Он прикрыл глаза, вспомнив Расула в пиршественном зале, и пожалел, что не знает подходящей молитвы, чтобы помолиться за всех них.

Со стороны балкона послышался взволнованный гомон толпы, который постепенно перерос в ликование.

— НЕТ! — выкрикнул чей-то незнакомый голос.

Все немедленно повернулись к джинну.

Но его не было. Там, где раньше лежал привязанный к заколдованному пыточному ложу джинн, теперь стоял человек обычного роста, с самым обычным телом и волосами — разве что его кожа еще немного отдавала в синеву. Он растерянно осматривал себя, сгибая-разгибая руки и шевеля пальцами ног.

Он нервно щелкнул пальцами.

Ничего не произошло.

Он ткнул пальцем в кресло и что-то пробормотал.

Опять ничего.

Из его горла вырвался сдавленный вопль отчаяния.

— Джинн, — заговорила Жасмин. — Ты больше… не волшебный. — В ее голосе звучала жалость. Она подошла и обвила его руками. Он растерянно стоял, не сопротивляясь.

— Я не думал, что когда-нибудь снова обрету свободу, — сказал он упавшим голосом. — И уж точно не таким способом. Я… просто человек. Обычный. Нормальный.

— Но послушай, ведь оттого, что ты лишился своих способностей… — начал было Аладдин.

— Это были не просто мои способности! — рявкнул джинн. — Это была моя сущность. То, что делало меня джинном. Волшебство для нас — это то же самое, что для вас, потомков обезьян, умение ходить прямо или читать книги. Мы рождаемся такими.

— Прости, — быстро добавил он через мгновение, смятенно потирая лицо ладонями. — Просто слишком много всего сразу.

— Да уж… слишком много всего, — повторил Аладдин, осматриваясь кругом и наконец задержав взгляд на Дубане. Его старый друг стоял на прежнем месте, но теперь к его гневу примешалась растерянность. Его лицо было бледным, глаза покраснели.

Моргиана подошла к нему и положила руку ему на локоть. Трудно было сказать, чего было больше в этом жесте — солидарности или сочувствия. Или ей просто хотелось заслонить его от чужих взглядов. Пожалуй, всего понемногу.

— Дубан, — пробормотала она.

Маруф медленно приблизился к сыну и похлопал его по плечу, не зная толком, что сейчас следует сказать или сделать.

— Сынок, я тронут, что ты любишь меня настолько, чтобы… сделать такое. Но…

— Я просто… — заговорил Дубан, вдруг заколебавшись. — Это все, о чем я мог думать… он заслуживал смерти.

Но в его словах не было убежденности.

— Ты планировал это с самого начала, — медленно произнес Аладдин. — Именно по этой причине ты захотел поменяться с Моргианой, поручив ей спасать твою семью. Поэтому ты был такой… молчаливый и угрюмый.

— Но я… я должен был! — нерешительно запротестовал Дубан. — Это нужно было сделать. И ты это знаешь. Вы все знаете. Джафара необходимо было убить. Ничто другое не могло бы прекратить это царство ужаса. Какое бы наказание вы ему ни придумали, он бы все равно выкрутился. Бы же сами понимаете…

— Что сделано, то сделано, — прервала его Моргиана, но и в ее словах не было уверенности.

Дубан умоляюще поглядел на Ширин и Ахмета, но те опасливо попятились от него и вцепились в одежду Маруфа.

Старик отвел детей в сторонку и зашептал им что-то успокаивающее.

— Просто им, беднягам, через многое пришлось пройти сегодня, — сказал он, обращаясь к остальным с чуть нарочитой убедительностью.

Но Дубан молча стоял чуть в стороне от мертвого чародея, невидяще уставившись в пол.

Жасмин обвела взглядом разоренный тронный зал и почувствовала, что у нее не осталось сил, даже чтобы заплакать. Смерть, разрушение, горе и смятение повсюду. Не слишком хорошее начало… Она вышла на балкон и огляделась.

— Жаль, что нельзя сделать так, чтобы меня было слышно за всем этим хаосом, — вздохнула она. — Каким-нибудь волшебным способом. — Жители Аграбы! Вы свободны! — крикнула она так громко, как смогла, воздев руки. — Мы победили, — добавила она чуть тише.

Несколько человек внизу все же расслышали ее и приветствовали громкими радостными воплями.

— Сейчас тебе придется спуститься туда, — сказала Моргиана, на минутку отвлекшись от Дубана. — Пойти вместе с людьми в разоренный город и удостовериться, что все до единого видели тебя и слышали, как было дело.

— Но как хоть кто-то сумеет разглядеть меня в этой неразберихе? Я ведь на голову ниже всех присутствующих здесь. Даже в самой высокой короне.

— А мы тебя понесем, — предложил Аладдин со всей возможной бодростью. — На своих плечах. В торжественной процессии.

— Уж я бы сумел сделать по-настоящему торжественную процессию, — едва слышно пробормотал джинн. — С фанфарами, конфетти и всем, чем полагается.

* * *

Спустя некоторое время они выступили из дворца в наспех организованном парадном шествии. Дворцовая стража, судя по всему, была очень довольна новым положением дел: вероятно, стабильность нравилась им гораздо больше, чем боевые действия. Стражники подняли решетку на воротах, выстроились почетным эскортом и важно зашагал впереди, покрикивая: «Дорогу султанше Жасмин!»

Сама Жасмин со всей возможной грацией восседала на плечах Аладдина и Дубана, с белой шелковой повязкой на лбу, прикрывающей ожог. Дубан шагал молча, опустив глаза в землю. Маруф ковылял следом рядом с джинном, который то и дело сбивался с шага, путаясь, как правильно переставлять ноги.

— Все-таки ходить пешком — это просто кошмар, — ворчал он. — Тут в это время года всегда такая жуткая гравитация?

Ширин и Ахмет трусили следом, очень усталые, но безусловно довольные, что оказались в составе процессии и в центре внимания.

Моргиана замыкала шествие, стараясь держать голову высоко и улыбаться, но видно было, что чувствует она себя не в своей тарелке, и вовсе не из-за висящей на перевязи раненой руки. Уважающему себя вору просто не полагалось привлекать к себе взгляды. Здоровой рукой она привычно придерживала рукоять висящего на поясе кинжала.

Вокруг дворца все стычки между толпой и городской стражей прекратились: всем одинаково не терпелось узнать, что же произошло с Джафаром и Жасмин. Слух о безоговорочной победе принцессы распространялся стремительно, особенно когда люди видели, как она машет и улыбается. Шум ликования нарастал волной. Люди вскидывали вверх любое оружие, которое держали в руках, и приветствовали новую правительницу криками радости.

А потом охотно присоединялись к процессии, распевая песни и приплясывая.

— Тебе как там, удобно? — спросил Аладдин, когда она чуть поерзала у него на плече.

— Просто отлично. Давайте теперь к штабу Уличных Крыс — новому штабу! — сказала она с улыбкой. — Устроим наш праздник там!

И процессия двинулась длинным извилистым путем через весь город, обрастая по дороге все большим числом горожан.

Но со своего места Жасмин успела заметить другую, куда меньшую процессию, которая стремилась держаться подальше от всеобщего веселья: это была семья, уносящая на погребальных носилках печально знакомое тело мальчика-зомби по имени Джалиль, который наконец-то обрел покой. И она поняла, что Аграба и ее народ пережили слишком страшные вещи, чтобы остаться прежними. Отныне многое должно будет измениться.

Зато, когда они миновали еще несколько улиц, через толпу прорвалась еще одна хорошо знакомая фигура и едва не свалила новую султаншу на землю.

— РАДЖА! — воскликнула Жасмин, обнимая его. У тигра были опалены усы, и он все еще немного прихрамывал после удара, которой нанес ему Джафар, но в остальном чувствовал себя прекрасно и радостно облизал лицо Жасмин, как игривый котенок.

После этого ей уже не было нужды оставаться на плечах друзей: Раджа и так привлекал к султанше достаточно внимания, придавая ей даже некий мистический ореол.

Одна ее рука скромно покоилась на загривке тигра, а второй она приветственно махала горожанам, и все в ней от головы до пят говорило о царственном величии истинной султанши, несмотря на босые ноги и изорванную одежду.

К тому времени, когда они наконец достигли старого хлебного склада, казалось, что весь город высыпал на улицы праздновать.

Откуда-то из тени выступила Париса и невозмутимо зашагала рядом с Дубаном и Моргианой, как будто все время была здесь. От нее сильно пахло дымом, но она улыбалась.

Малыш Хасан заверещал от радости, увидев своих друзей, Ширин и Ахмета, живыми и невредимыми. Он тут же подбежал к ним, и все трое начали весело скакать и болтать, путаясь под ногами у взрослых.

— Абу? — позвал Аладдин, сложив руки рупором вокруг рта.

Нет, он не станет беспокоиться о своем маленьком друге. С Абу все будет в порядке, где бы он ни оказался. Если он выберет для себя привольную жизнь где-нибудь в джунглях или в каком-нибудь оазисе, что ж, тем лучше. Аладдин только порадуется за него.

— Абу-у-у-у!

Сердитое ворчание донеслось со стороны крыши склада, на которой возмущенно подпрыгивал чумазый, опаленный, коричнево-рыжий комок шерсти.

Аладдин ухмыльнулся до самых ушей. Скрестив лапы на груди — почти как человек — Абу не спешил приветствовать своего друга, как Раджа — свою хозяйку Жасмин. Аладдин не сомневался, что он еще будет дуться некоторое время и не подойдет, пока его не простит. Ну что ж, пусть. Главное, что он здесь и с ним все хорошо.

Уличные Крысы уже вовсю праздновали, разливая напитки в золотые кубки и раздавая их всем желающим. Небольшая кучка музыкантов быстро сколотила целый оркестр, который теперь немного неслаженно, зато громко наяривал с крыши какой-то бойкий мотивчик. Он оказался настолько заразителен, что даже вдова Гульбахар, деликатно приподняв объемистые юбки, решила показать всем, как танцевали в старые добрые времена, когда музыка была еще настоящей музыкой.

Но когда люди замечали Жасмин, они тут же бросали все свои дела и ликующе ее приветствовали. Она махала им в ответ, и тогда толпа принималась шуметь громче прежнего.

— Мои поздравления, Ваше Величество, — сказал, выступая из этого хаоса, Сохраб. Встав перед Жасмин, он склонил голову и опустился на одно колено. Амур, Хосру и Кимия тут же последовали его примеру. То же сделали Париса и Моргиана, а вслед за ними и все остальные Уличные Крысы. А потом и весь город, как один человек, склонился перед новой правительницей. — Аграба принадлежит вам.

— Нет, — возразила Жасмин, оглядывая целое море глав гильдий, воров, торговцев, ремесленников и всех остальных жителей города, а также своих друзей и джинна. — Аграба принадлежит нам.

Эпилог

Утомленная неделями страха и наказаний, мятежом, ночной осадой дворца и, наконец, удалыми празднествами, Аграба постепенно затихала. Чтобы отметить вновь обретенную свободу, люди веселились на улицах до самого утра, танцуя, распевая песни и болтая со старыми соседями и новыми друзьями. Заходящая луна наблюдала за их весельем, а рассветному солнцу досталось посмотреть, как они разбредаются по домам.

Дубан, Жасмин, Аладдин, джинн и Моргиана вернулись во дворец в свете розовеющей зари. Маруф, Ширин, Ахмет и, похоже, еще половина всей детворы Аграбы захватила соседнюю комнату и теперь шумно осваивала игрушки старого султана. Их восторженные вопли только оттеняли задумчивое молчание пятерых людей, которым предстояло заняться восстановлением разоренного царства.

Дубан бесцельно пинал ногой «Аль Азиф», который теперь превратился в почти неузнаваемую кучку старого, заплесневелого пергамента и золы.

— А вот и лампа, — внезапно заметил Аладдин. Она валялась на полу, тусклая и помятая: самая обыкновенная, невзрачная медная лампа, какой он и увидел ее впервые.

Как же давно это было!

Аладдин вздохнул. За это время случилось столько всего, что он считал невозможным… а потом все вернулось к норме. К обычной жизни, какой она была раньше.

Кроме, конечно, выжженных на коже клейм, казней… и того, что произошло с Дубаном. Да и со всем городом тоже. И со всем этим придется теперь разбираться.

Да и он сам стал другим.

Он подобрал лампу и протянул ее джинну. Тот взял ее с невеселой улыбкой.

— Просто старый хлам, — сказал джинн. — И заодно квартирка-малометражка. Поверить не могу, что я провел в ней десять тысяч лет. Хотя, правду сказать, квартплата была не такая уж высокая…

Он умолк, явно задумавшись о чем-то другом.

— Н-да. Похоже, здесь мне больше делать нечего, — сказал он наконец. — Эй, принцесса! Помнишь, мы с тобой как-то болтали… ну, насчет путешествий по свету? Про то, что мне хотелось бы убраться из тех мест, где исчезло с лица земли мое племя?

— Помню, — мягко сказала Жасмин. Она уже догадывалась, что последует дальше, хотя ее это совсем не радовало.

— Думаю, я так и сделаю. Пойду поброжу по свету, посмотрю на разные края. Найду где-нибудь снег. Начну новую жизнь… человеком. Как-нибудь.

Она с грустью кивнула и взяла его ладони в свои, удивляясь про себя, до чего быстро она когда-то привыкла к существу с синей кожей… хотя сейчас эта кожа стала самой обыкновенной.

— Спасибо тебе за все. И… прости меня. За все. — Она привстала на цыпочки и поцеловала его в щеку.

Аладдин подошел следом, крепко пожав ему руку.

— Жаль, что ты уходишь. Я бы хотел, чтобы мы узнали друг друга получше. Ты вроде похож на славного парня.

Джинн ответил слабой улыбкой.

— Все это слишком, — со вздохом сказала Жасмин. — Я… хотела бы я, чтобы Джафар не… Я бы хотела, чтобы…

Аладдин с улыбкой убрал с ее лица черный локон и заправил его ей за ушко. Именно это ему и хотелось сделать с самого первого дня их встречи.

— С желаниями покончено, — шепнул он ей немного грустно. — Может, лучше бы их никогда и не было.

— Джинн, — внезапно подал голос Дубан. — Я пойду с тобой.

— Что? — поразился джинн.

— Не могу я здесь оставаться, — сказал Дубан с горечью. — Мой отец прав. Я не должен был убивать Джафара… вот так. В этом не было необходимости. Надо было сделать все иначе. Теперь моя собственная семья даже смотреть на меня не может.

— Дубан, нет! — взмолилась Моргиана. — Это же просто дети! Они все это переживут и забудут. Останься. Все будет хорошо. Мы справимся вместе. Это была всего лишь ошибка.

— Да, но… чертовски большая ошибка. Нет, я должен все исправить. По-своему. Но однажды я обязательно вернусь, — добавил Дубан с хмурой улыбкой. — Когда почувствую, что все сделал правильно.

— Упрямый осел, — проворчала Моргиана, громко засопев. Дубан мягко усмехнулся, шагнул к ней и поцеловал в лоб.

— Ну, ладно тогда, — осторожно сказал джинн, хотя голос у него заметно повеселел. — Будем вместе странствовать по свету, убегая от своего прошлого. Товарищи по искуплению грехов! Что ж, коротышка, собирай вещички и пойдем.

На мгновение вид у него стал потерянный. Возможно, он пытался сотворить подходящий к случаю туго набитый рюкзак или походный посох, но ничего так и не появилось. У него сделалось такое странное выражение… Аладдин узнал его: так бывает, когда тебе кажется, что ты спишь, и знаешь об этом, и понимаешь, что во сне ты можешь сделать все, что угодно… но ничего не получается.

Наконец джинн встряхнул головой и направился к дверям.

— Ненавижу долгие прощания, — бросил он. — Десять тысяч лет наблюдать, как вы, ребята, живете и умираете… невольно черствеешь душой, знаете ли. Так что — пока!

— Надеюсь, ты обретешь душевный покой, — шепнула Жасмин.

Дубан дружески махнул рукой Аладдину и низко поклонился Жасмин.

— Ваше Величество, — прошептал он. А потом вышел вслед за джинном.

Вот и все. Они ушли.

Моргиана некоторое время глядела им вслед, стараясь не хлюпать носом.

— Кажется, детишки там уже вовсю разносят мой будущий кабинет, — буркнула она и затопала прочь — донести новости до Маруфа и его внуков.

Жасмин вздохнула и вышла на балкон, чтобы взглянуть на город. Время желаний закончилось… но и время слез тоже.

Аладдин подошел и встал рядом, обняв ее за плечи.

Так они стояли и смотрели на редеющие толпы горожан и все еще клубящиеся то здесь, то там дымы пожаров.

— Понадобится немало времени, чтобы привести все в порядок, — сказала она.

— Верно… но тебе это по плечу. Ты будешь великой правительницей. Ты лучше всех понимаешь, что в Аграбе сосуществуют сразу два города. Ты увидела, что такое бедность, и поняла ее. Ты испытала безграничную силу и теперь знаешь, как избежать ее искушений. И у тебя есть мы… и остальные Уличные Крысы, если ты вдруг забыла.

— Я сделаю Аграбу величайшим городом в мире, — спокойно сказала Жасмин. — И Уличные Крысы будут такими же равноправными членами моего совета, как и главы гильдий, предводители общин, министры и визири. Которых, кстати, в любом случае придется заменить.

— Ага, особенно великого визиря, — сказал Аладдин, невольно вздрогнув. Он бодро тряхнул головой. — Итак, Аграба, день первый. Пора начинать. А что, все Уличные Крысы будут в твоем совете? Даже Маруф?

Жасмин рассмеялась.

— Что ж, он заслуживает почетного звания советника, в благодарность за его роль в подготовке восстания. Но я уже сказала Моргиане, что собираюсь назначить великим визирем ее. Она очень умная девушка… и отличный организатор. Так что, полагаю, она превосходно справится с этой ролью.

Аладдин подумал про себя, поможет ли высокая должность его старой подруге научиться подавлять в себе желание прирезать всякого, кто с ней не согласен.

— А как же я? — надулся он. — Я тоже довольно сообразительный. И сильный. И я был с тобой рядом с самого начала!

— Ты и так будешь очень занят, дорогой, — сказала она, рассеянно похлопывая его по руке. — Как у принца, у тебя будет множество других обязанностей. Но поверь мне, они тоже очень и очень важны.

Аладдин уже открыл рот, чтобы возразить, но тут же замер.

— Погоди… что ты сказала?

Вместо ответа Жасмин просто его поцеловала.

Аладдин ухмыльнулся и заключил ее в объятия. А что? Раз он принц, значит, имеет полное право.

И если ему суждено провести всю оставшуюся жизнь вместе с Жасмин… значит, все пережитое того стоило.

Content

Брасвелл Лиз Время желаний. Другая история Жасмин

Лиз Брасвелл Время желаний Другая история Жасмин

Пролог

Все из-за куска хлеба

…И из-за яблока

Цена знания

Аграба, которой никто не видел

Пещера чудес

Жасмин и джинн

Коленопреклонение как знак почтения

Планы Джафара и судьба джинна

Уличные Крысы

Спасение не по плану

Рождение армии

Рассекая ткань

Грабеж среди бела дня

Царица разбойников

Смертельная магия

Чаепитие с джинном

Друзья в неожиданных местах

Объявление войны

Симпатии и стратегии

План

Затишье перед пыльной бурей

Как в старые времена

Рассвет приближается

Боевые потери

Последнее желание

Конец… волшебства

Эпилог