Игорь Жеравлёв

Перестройка 2.0

Сразу хочу предупредить потенциальных читателей. В романе один из героев второго плана — Путин В.В., хотя это и Путин середины 80-х. И он здесь герой положительный. Кого это не устраивает по политическим соображениям, лучше не читайте — это не ваше.

Часть I

Другой же из учеников Его сказал Ему: Господи! позволь мне прежде пойти и похоронить отца моего. Но Иисус сказал ему: иди за Мною, и предоставь мертвым погребать своих мертвецов.

Евангелие от Матфея: 8:21, 22

Глава I

Поздняя осень, сумерки. Нудный, моросящий дождь. Влага и холод, пронизывающий до костей. Вода течет по лицу с облепивших голову волос, мокрая одежда прилипла к телу. Непонятно, утро или вечер, всё сливается в каком-то безнадежном и тоскливом мареве. Под ногами узкая проселочная дорога, с мокрым выщербленным асфальтом. Дорогу с двух сторон обступает голый и темный лес, один только взгляд на него вызывает тоску, похожую на зубную боль, и чувство полной обреченности. Я бегу по этой дороге из последних сил, ноги подкашиваются, я то и дело спотыкаюсь. Дыхание рвет грудь, и всё больше напоминает какие-то жалкие всхлипы. Я очень устал и мне не хватает воздуха. Надо бы остановиться, отдохнуть, перевести дыхание.

Но страх, нет — ужас гонит меня вперед, из последних сил заставляя переставлять ватные от усталости ноги. Где-то внутри я понимаю, что не смогу убежать и это понимание отнимает у меня последние силы. Я запинаюсь, падаю, но заставляю себя вновь подняться и переставлять ноги. Надо бежать!

Но нельзя убежать от смерти.

Эта тварь играет со мной, она скользит меж кустами и деревьями вдоль дороги. Молча, бесшумно. Если не оглядываться, то и не услышишь. Я не знаю, кто это, но на человека не похоже совсем. Когда я в страхе поминутно кошу глазами назад, то вижу лишь смазанный силуэт, напоминающий большую обезьяну. Но это не обезьяна, скорее, какой-то монстр из фильмов ужасов. И тварь хочет меня убить, потому что в руке у нее топор. В огромной волосатой руке с длинными, изогнутыми когтями. С каждым шагом тварь всё ближе, но я не слышу ни шороха, ни дыхания. И от этого страшно еще больше. Если бы тварь пыхтела, рычала, выла, то, кажется, было бы легче. Но полная тишина сводит меня с ума. Только тихий шум дождя, мое хриплое дыхание и стук ботинок по старому асфальту. Мокрые волосы шевелятся на моей голове. Ужас. Он пронизывает меня, парализует волю, и я вновь падаю. Падаю и знаю, что она уже за спиной. Из последних сил стараюсь подняться, с криком заставляя цепенеющее тело двигаться, а когда это почти удается, в мою спину вонзается топор. Страшная боль взрывает мозг и я ору.

* * *

Июнь 2020 года.

Ору, и с этим криком просыпаюсь.

Господи, опять этот кошмар! Кошмар, повторяющийся каждую ночь. Как я устал от него! Я лежу в темноте с колотящимся от страха сердцем. Это сон, всего лишь сон, это всего лишь проклятый долбаный сон! Но плохо-то мне по-настоящему. Тело в липком поту, внутри всё трясётся и ноет каждая косточка. И тошнота, выворачивающая внутренности.

Впрочем, это как раз нормально, в смысле — привычно. Кошмар здесь ни при чем. Это всего лишь говорит о том, что я еще жив. Что пока еще не сдох. А жаль. Больше двадцати лет непрерывного отравления собственного организма далеко не лучшими образцами винодельческого искусства могли бы уже, наконец, прикончить это никчемное тело. Каждое утро, просыпаясь, я испытываю сожаление, что и эта ночь не стала для меня последней. Что я не умер во сне, что эта тварь не зарубила меня, что сердце не остановилось, прекратив мое бессмысленное существование. И это значит, что надо опять вставать и куда-то тащиться в поисках очередного пойла, без которого я давно, очень давно не чувствую себя человеком. Впрочем, когда пьяный, я уже тоже не чувствую себя человеком, но тогда мне хотя бы всё равно. Спиртное стало лекарством, которое не приносит радости, лишь временное облегчение, одновременно убивая. Что, впрочем, меня не пугает, ибо смерть давно стала желанной гостьей.

Рядом кто-то заворочался. На мгновение страх вновь пронзил мозг — тварь здесь? Но этот страх я подавил усилием воли. Если здесь и есть, какая тварь, то явно не из моего кошмара. Протянув руку, я попытался на ощупь определить, кто это. И не определил. Что, впрочем, не удивительно, в этом ворохе тряпья, которое служит мне постелью, определить что-то затруднительно. К тому же все мои чувства, включая осязание, идут вразнос, и полагаться на них с похмелья нет никакого смысла.

И тут из темноты раздался хриплый, пропитой голос:

— Отвали!

Лёля. Моя, как бы это сказать… ну, пусть — подружка. Я постоянно пытаюсь вспомнить, откуда она вообще взялась, но это у меня никогда не выходит. Получается, что просто однажды я проснулся, а она рядом, как будто так и надо. Как будто всегда здесь была. Это всего лишь одна из многих загадок, сопровождающих мои последние годы, ибо память моя изобилует черными дырами, как космос. Если, конечно, верить астрономам. Иногда мне кажется, что она — это не она. Что на самом деле она что-то другое. Смешно сказать — что-то неземное, небесное. Но, конечно, бомжиха как бомжиха — грязная, пьяная, неопределенного возраста, хотя явно гораздо младше меня. Однако со своими глюками я давно сжился, даже не стараясь уже различать, где явь, где сон, а где глюк. Всё перепуталось в моем пропитом разуме, всё смешалось. Но так даже интереснее. Иногда я думаю, что нет никакой Лёли, что я ее просто придумал, чтобы было веселее, чтобы не скучать одному, чтобы не страшно… Как дети придумывают себе вымышленных друзей. За эту версию говорит, например, тот факт, что она никогда не ходит со мной на промысел. Я ухожу — она остается, говоря, что пойдет позже. Прихожу — она уже здесь. Так что, вполне возможно, что уже долгое время я живу с глюком. Я долго думал об этом и пришел к выводу, что, если ты не отличаешь настоящее от вымышленного, то какая разница? Тогда вымышленное становится для тебя настоящим.

С тех пор и живем, в основном, вместе. Время от времени я делаю слабые показательные попытки отделаться от неё, сам не понимая, зачем. Вот, важно мне для чего-то иногда демонстрировать свою полную независимость от кого бы то ни было — и всё тут. Но она как клещ — вцепилась, не отодрать. Впрочем, на самом деле я, конечно, вовсе не хочу, чтобы она уходила, всё же душа живая рядом. Не так страшно по ночам. С ней этот тёмный подвал не кажется могилой, в которой меня случайно закопали, сочтя мертвым. Да и польза от неё, какая-никакая, имеется: постирать там или пожрать приготовить. Она хоть и ругается, но делает. Она вообще странная, иногда я её боюсь. Бывает, смотрит, смотрит на меня долгим и каким-то изучающим взглядом, как на подопытную мышь. Порой от этого её взгляда мороз по коже. Особенно, с похмелья. А иногда взгляд другой, замечая который я вдруг чувствую себя ребенком рядом с мамой. Это, в основном, когда пьяный.

Впрочем, иногда у нас бывает и "любовь" — в кавычках, разумеется. Ибо назвать эти редкие случки любовью язык не поворачивается. Да я вообще-то всё реже испытываю потребность в этом деле. Возраст, конечно, хотя… 56 лет для мужика не старость. И не молодость — да, далеко не молодость. Но всё же еще и не старость. Читал, помню, как-то, что по новой классификации ВОЗ[1], молодость сейчас с 18 до 44 лет, а с 44 до 60 — средний возраст. Пожилым человек считается лишь после 60 и до 75, после чего наступает старость[2]. Так что, 56 лет — это нормальный средний возраст. Еще целых четыре года до пожилого человека!

Но это у нормальных людей. У нас, алкашей, это практически предел жизни. А для большинства даже за пределом.

Лёля, хоть и моложе меня лет на двадцать, а то и на все тридцать, но выглядит не намного лучше. Женщины вообще быстро спиваются и теряют человеческий облик. Мужики всё же, в среднем, подольше держатся, по моим наблюдениям. Не знаю, почему так. Наверное, это как-то связано с их, бабским, устроением.

Нет, так-то Лёля безотказная. Только вот ей все равно. Говорит, что ничего не чувствует. Но к моим, с каждым разом все более редким желаниям относится с пониманием. Вроде как долг какой-то исполняет: типа, положено так, раз вместе спим. Хотя и смеется надо мной часто, когда у меня ничего спьяну не выходит. Циничная она очень в этом вопросе, вот что я скажу. Но я не в обиде, в конце концов, какая мне разница? Учитывая, что партнер я по этой части давно уже совсем никудышный. К тому же, меня не отпускает ощущение, что Лёля на самом деле играет роль. Знаете, так артистка вживается в образ бомжихи, копируя все её чувства и эмоции. А на самом деле, за пределами съемочной площадки, всё совсем не так. Меня вот только забыли посвятить в сценарий. Ладно, это всё лирика.

— Лёля! — хриплю я, и сам себя с трудом понимаю. Во рту пересохло так, будто туда песка насыпали — не сглотнуть, слюна отсутствует как явление. Я протянул руку, чтобы толкнуть соседку, но с первого раза не попал. Колотит уже так, как в бетономешалку засунули. Собираюсь с силой и вновь тычу куда-то вбок, и на этот раз во что-то попадаю. Прозвучавший сонный мат показал, что на этот раз я попал куда надо. Лёля заворочалась, зашарилась, не переставая вяло ругаться, она в этом деле большая мастерица. Раньше, помню, читал, что боцманы на флоте умеют лихо матерные кульбиты заворачивать. Не знаю, не слышал, но, думаю, Лёля точно им не уступит. И это тоже представляется странным, каким-то наигранным. Так и хочется крикнуть, подобно Станиславскому: не верю! Или кто там так постоянно кричал? Вроде, он.

Зажглась спичка, и её свет в темноте ударил по глазам. Я зажмурился, а когда открыл глаза вновь, то в изголовье уже горел огрызок свечи. Тоже Лёля притащила откуда-то. Говорю же — хозяйственная она. Если бы не спилась, может, хорошая жена и мать из нее бы вышла. Хотя, возможно, и была у неё семья, надо будет как-нибудь спросить. Но, если честно, мне наплевать. Мне и на себя-то давно наплевать, чтобы еще кем-то другим интересоваться.

Что-то звякнуло и полилось. Надежда робкой голубкой торкнулась в сердце — неужели? Неужели что-то осталось? И точно — отвратительный и притягательный запах сивухи поплыл в полутьме подвала, нежнейшим своим ароматом обещая прекращение страданий.

— На…., травись! — Лёля протянула мне грязную алюминиевую кружку с давно отломанной ручкой.

Дрожащими руками я схватился за холодный металл и чуть не опрокинул, так меня колотит. Хорошо, Лёля, всё понимая, кружку не отпустила, умница моя. Похмелиться для алкаша — дело совсем не простое, как кто-то может подумать. Оно связано с определенными трудностями. Такими как, например, я уже упоминал, нарушение осязания и трясущиеся руки. А еще потеря ориентации, что на практике означает трудности с попаданием в собственный рот своими же руками.

Когда кружка приблизилась ко рту, и в нос шибануло этим живительным запахом, то желудок, учуяв его, рванулся к горлу, в тщетной попытке избежать страданий. Однако, как пел Высоцкий: "но было поздно, но было поздно"![3] Если уж спиртное попало внутрь меня, я его не выпущу.

В это время Лёля тоже похмелилась. Она молодая, организм еще не такой изношенный, хотя с виду и не скажешь. Тем не менее, водку левого разлива она пьет как воду в любом состоянии, даже с похмелья. Женщины — они вообще загадочные с мужской точки зрения.

Пока я размышлял о странностях бытия и гендерных загадках, боль в голове постепенно уходила, и приятное тепло разливалось по телу. Дрожь утихла, все пять чувств по очереди стали припоминать свои обязанности и рука уже увереннее протянула кружку Лёле:

— Наливай!

Она плеснула остатки жидкости из бутылки, грамм 50, не больше.

— Это всё? Больше нет?

— Нет, но ты…допивай, мне пока хватит.

Я не стал возражать, уговаривать — нет, значит, нет. Ей виднее, в благородство играть не собираюсь, типа: "Да нет, мадмуазель, только после вас!". И остатки палёной водки отправились по проторенному пути. После чего, уже почти совсем твердой рукой нашарив в кармане старую картонную коробку из-под сигарет и, обнаружив там несколько "богатых бычков", довольно откинулся на тряпье, пуская дым в темноту. Жизнь продолжается!

Тем временем, Леля отошла в угол, где у нас что-то типа туалета, пожурчала там, что напомнило мне о низменных потребностях моего собственного тела. Но вставать было влом, и я решил терпеть, пока есть силы. Из угла принесло запах свежей мочи, отчего я вновь загрустил. Хотя, если подумать, какая связь? А вот, поди ж ты…

То, что я алкоголик, я понимал, и принимал это спокойно уже много лет. И то, что сдохну скоро где-нибудь на помойке или вот в таком подвале, меня тоже нисколько не беспокоило. Смерть всегда где-то рядом, а алкаш, вроде меня, вообще, можно сказать, ходит с ней под руку. Желание у алкаша только одно — выпить. Это составляет цель и смысл жизни. Никаких других целей и смыслов у него нет. А поэтому, надо вставать и выходить на свет Божий именно с этой целью — найти где-то самое дешевое пойло, обретая тем самым смысл. И, если повезет, что-нибудь пожевать. Но это уже вторично.

* * *

Ну, а уж коли похмелился, можно теперь и представиться. Кличут меня Гоша Куба. Именно кличут, поскольку это кличка. Зовут меня немного иначе. А вот кличут так потому, что когда напьюсь, всегда вспоминаю Кубу, где мне довелось, еще в прошлой жизни, пару раз отдыхать с семьей. Говорят, ору, что Куба в моем сердце, что она зовет меня, и завещаю похоронить мой прах в Варадеро, развеяв его над Атлантическим океаном. Все ржут, конечно, подкалывают. А я и не помню даже этого. Ну, вы в курсе — алкогольная амнезия, лоскутная память. Всё это рок-н-ролл, как пели кумиры прошлых лет. Некоторые из них, кстати, тоже спились. Это хорошая мысль, приятная, успокоительная: дескать, если уж даже они, то и мне не так обидно! Все пьют, просто мне не повезло.

Хотя, если вы хоть раз бывали на пляже Варадеро, вы меня, конечно, не осудите. Помню, читал где-то, что Колумб, впервые увидев Кубу, записал в дневнике что-то типа: "Это прекраснейшая из земель, которую когда-либо видели глаза человека…". И я с ним полностью согласен. Может, кто-то захочет поспорить с этим утверждением, но я лично спорить не буду, ибо на вкус и цвет, как известно, товарищей нет. Но полупустынный бесконечный белоснежный пляж из кораллового песка с накатывающими на него лазурными волнами — это лучшее из воспоминаний моей прошлой жизни. Я помню алеющий закат над океаном, летящих над волнами пеликанов, пальмы, склоненные над песком и себя, сидящего в шезлонге с книжкой на коленях, любующегося на эту красоту и мечтающего запомнить этот час на всю жизнь. Ну, по крайней мере, хоть это я не забыл.

Есть у меня, конечно, и нормальное имя, как меня когда-то называли мать с отцом, а потом и жена — Егор. По паспорту — Егор Николаевич Соколов, бывший интеллигентный человек — БИЧ, как говорили еще во времена СССР. Сейчас правда именуют иначе — БОМЖ, но суть от этого не меняется. Да и нет у меня никакого паспорта, еще года три назад продал "черным" за литр. Как нет и квартиры или другого постоянного места жительства. Последние несколько месяцев с Лёлей в этом подвале кантуемся. Ну, или я один с глюком.

И мысль опять свернула на Лёлю. Кто она такая, откуда взялась, как докатилась до жизни такой — я не знаю. Вроде бы как-то обмолвилась, что медсестрой работала или даже врачом, но я тему продолжать не стал. Медсестрой, врачом или коновалом, мне какая разница? Сейчас просто бомжиха Лёля. Хотя и странная. Я уже говорил, что никогда не видел ее на "промысле". И никто из моих знакомых не видел. Но к вечеру, когда я возвращаюсь, она всегда уже там, всегда с "уловом", и всегда неплохим — пожевать, там, и выпить. Я никогда не спрашиваю, откуда. Какая мне разница? Здесь главное результат.

Я, собственно, одиночка, не люблю компании, особенно, когда трезвый или с похмелья. Когда выпью, конечно, все алкаши — братья, а все бабы — красавицы. Но это уже не я, это водка во мне выпендривается. Так-то я, скорее, интроверт, мне одному никогда не скучно, а компании на трезвую голову раздражают. Но водка меняет человека, это всем известно.

Поэтому плелся я как всегда один по бульвару, а народ от меня тоже привычно шарахался. Воняю я, наверное, ужасно, но я-то этой вони уже не чувствую. Умом знаю, что должна быть, а нюхом не чую и всё тут. Стерпелся с ней, сросся, снюхался. А потому и на народ, шарахаюшийся от меня, внимания не обращаю, в конце концов, это их проблемы. Мне и своих проблем хватает. Вернее, только одной проблемы, самой главной, самой насущной и жизненно важной: где найти выпить?

Варианты есть разные. Можно, например, по мусорным бакам пошарить, что-то всегда найдется. Но я не люблю, муторно это. Хотя давно уже ничего не стесняюсь.

Можно попытаться что-то украсть, но и это у меня никогда нормально не получается. Ну, нет у меня коммерческой жилки. Странно, но почему-то всегда коммерция у меня в голове соединяется с воровством, мне кажется, что для того и другого нужны схожие качества. Это как, знаете, полиция и бандиты на самом деле люди одного склада и лишь случай разводит их по разные стороны закона. В этом мне тоже не однажды приходилось убеждаться на собственной шкуре. Другой раз уж лучше к бандитам попасть в руки, чем к ментам.

Понимаю, что не все, наверное, такие и, возможно даже, что хороших ментов больше. Но мне почему-то в основном плохие попадаются. Наверное, хорошие менты попадаются только хорошим людям. В чем, по большому счёту, есть даже некая социальная справедливость.

Июньское солнце припекало грязную обросшую голову, и я перешел на другую сторону бульвара, туда, где тень от старых тополей давала хоть какую-то защиту. Утренние 150 грамм, выпитые в подвале, постепенно выветривались. Опять становилось тошно, как на душе, так и во всем теле. Привычно заныл шрам под сердцем — память об Афгане, куда меня ещё в лохматом 1982 году загнали молодым солдатиком, глупым и наивным, твёрдо верящим в идеалы и справедливость, в интернациональную помощь братскому народу, выбравшему социалистический путь развития. Что, конечно, на войне из меня быстро выветрилось.

Нет, я не десантура какая, типа — "Никто, кроме нас" и остальные понты. Видел я их на войне всякими. Это вам не пьяными в фонтане купаться или тельняшки перед девчонками рвать. Война сразу показывает, кто есть кто. Вы не подумайте, я против них ничего не имею, нормальные ребята, воевали как все. Но основную работу все-таки делали не они, а такие, как я — обычные лошадки войны, на которых все и держится. Короче, пехота, если по-старому. А по-современному — мотострелковые войска.

Что обидно, все полтора года после учебки ни единой царапины, а под самый конец, когда уже дни до дембеля считал, да парадку подшивал — на тебе! Как будто Афган не хотел отпускать меня, не оставив о себе ничего на память.

Мы тогда колонну сопровождали, обычное дело, наша рота этим в основном и занималась последние месяцы. Да и участок относительно спокойный был, поскольку не самый удобный для засады. Поэтому мы не особо и бдели, если честно, кто-то даже дремал. Известно, что солдат пользуется каждой минутой, чтобы поспать. Это правило в армии быстро усваиваешь. Я, например, научился спать даже стоя в строю по стойке смирно. Короче — расслабились мы. На этом нас и подловили. А потому, когда сверху застучали автоматы, я только и успел, что голову вскинуть, как одна из первых же пуль нашла свою цель. Мне словно кувалдой в грудь с размаху засадили, швырнув меня в спасительную тьму.

Дальше почти ничего не помню. Так, какие-то смутные образы, обрывки воспоминаний, да и то я не уверен, что это мне не привиделось в бреду. Но тварь в моих снах именно тогда и появилась.

По настоящему очнулся уже только в ташкентском госпитале, где я проходил курс реабилитации после операции, которую сделали еще в Кабуле. Хирург сказал — чудо меня спасло, еще бы пару миллиметров и пуля вошла в сердце.

Я сейчас часто жалею о том, что меня тогда не убили. Не шарился бы сейчас по помойкам в поисках жратвы. И дочь моя другого мужика не называла бы папой, потому что не было бы у меня дочери. Эх, ладно, что об этом думать, всё равно ничего не изменишь!

В общем, пока валялся по госпиталям, время дембеля подошло. И поехал я домой. Да что там рассказывать, жизнь как жизнь. Вполне нормальная жизнь, в общем. Пединститут, работа учителем математики в сельскохозяйственном техникуме. Любовь, свадьба, рождение дочери, планы, надежды.

Развал СССР пережили, конечно, тяжело. Учителей тогда, в 90-е, вообще за людей не считали. Тогда-то я потихоньку и начал выпивать. До этого практически в рот не брал. Ну, если рюмку — другую в компании по праздникам, да под хорошую закуску. Это было начало, самые первые шаги по направлению к тому подвалу, где я сейчас обитаю. Правда, тогда я этого не понимал. Думал, как-то всё устроится, наладится. Все так думают вначале, никто никогда на чужом опыте не учится. Всем кажется, что уж у них-то будет совсем не так. Наивные…

Хорошо, жена у меня бухгалтер по образованию, устроилась в частный банк. Ну, то есть, это я сначала думал, что хорошо. На ее зарплату, считай, и жили. Но именно это, в конце концов, и погубило нашу семью. Если, конечно, не считать мои всё учащавшиеся загулы. В общем, всё в совокупности и привело к краху семьи, а заодно и моей жизни. Жена-то у меня красавица была, получать стала много, начались корпоративы по праздникам и разным датам. Меня она с собой не брала, стеснялась, наверное. А может, просто боялась, что я там напьюсь и устрою пьяный дебош. Это она зря, я мирный вообще-то, когда пьяный. Но…

В общем, дальше больше. Роман с коллегой, успешным менеджером какого-то там звена. Нет, я ее не сужу, понимаю даже в чём-то. Она еще молодая была, красивая, да и дочь растить надо, зачем ей муж неудачник? А потом, хотя она и держала свои связи в тайне, но это же всегда видно!

И от всего этого я стал выпивать еще больше. Выпьешь — и, вроде, не так всё плохо. Но только, знаете, не средство это, потому что на утро все становится только хуже. Проблемы не уходят, а лишь усугубляются. Таково непременное свойство алкоголя. Я это ещё поначалу понимал, но в безысходности окружающей жизни было уже всё равно. Начались запои, с работы выгнали. А потом, как-то очнувшись от пьяного угара, обнаружил, что жена со мной развелась. Поскольку я на суд не явился, развели без меня, показаний свидетелей жены хватило.

Ушел я сам, с одним рюкзаком за плечами. В никуда ушел, поскольку родители несколько лет тому, как отошли в мир иной, квартиру мы их продали, чтобы купить ту, в которой жена с дочерью осталась. А других родственником у меня и нет. Ну, таких родственников, чтобы приняли алкаша. Алкаши не нужны никому, разве что родной матери. Да и той до времени.

С тех пор живу на улице, больше двадцати лет. Долгожитель, по здешним меркам. Ветеран бомжачьего труда. Тех, с кем бомжевал в самом начале, уже давно никого в живых не осталось. Да и те, кто приходил позже, тоже в большинстве копыта откинули. Целое поколение за это время выросло! А я вот еще топчу землю. Но я это уже говорил, вроде. Не обращайте внимания, со мной такое часто бывает.

Короче, я Гоша Куба. Разрешите, так сказать, представиться. Хотелось бы сказать — "Честь имею!", но ни чести, ни совести, ни уважения к себе — не имею уже давно. Всё пропито, забыто, да и хрен с ним!

* * *

Этого мужика я приметил сразу. Последнюю неделю он, как бы случайно, постоянно попадается мне на пути. Но я уже понял, что совсем не случайно. Смотрит на меня издалека, наблюдает. Но пока не подходит. Я особо не боюсь, на органы меня не порежут, ибо всё уже внутри на ладан дышит, кому такие органы нужны? Собаки, наверное, есть не станут. На тех, которые бомжей в рабство забирают, он тоже не похож. Те наглые, бешенные, они не присматриваются — кулаком в зубы и в багажник. Всё равно никто никогда искать не станет. Меня ведь официально как бы и не существует. Да и воздух в городе чище, когда бомжей меньше. Короче, хорошо всем, кроме, понятно, самих бомжей. Но даже эти на меня не позарятся, настолько плохо я выгляжу: старик стариком, какой из меня работник? Окочурюсь в первый же день, больше возни со мной будет, чем прибытка. Они же тоже не дураки, хотя и отмороженные на всю голову.

Однако мужика этого я все же немного опасался, мало ли, может, маньяк какой? Их, судя по газетам, сейчас развелось, что блох на бродячей собаке. Но опасался все же не особенно, настолько мне на свою жизнь было давно наплевать.

Так я плелся в теньке тополей, зыркая по сторонам и, соображая, где бы выпить еще? Впереди была кафешка со столиками на улице в тени тополей, там продавали, в том числе и разный алкоголь на разлив. Был небольшой шанс, что кто-то оставит пару глотков. Встречаются порой такие сердобольные. Но могут, конечно, и погнать. Здесь уж как карта ляжет.

И тут этот мужик всё же ко мне подошел. Среднего роста, в очках, сразу видно, дорогих. Знаете, такие бывают — не солнечные, но с затемненными стеклами, что по рецепту делают. Белая рубашка с коротким рукавом и крокодилом на кармашке, бежевые легкие брюки и бежевые же туфли. Тоже очень дорогие, сразу видно. Кожаная сумка через плечо. На глаз — мой ровесник, хотя, конечно, сравнивая нас, никому такое и в голову не придет. Он — крепкий, холеный мужчина, а я… ну, вы в курсе.

Незнакомец не стал ходить вокруг да около и сразу пошел с козырей:

— Выпить хотите?

Я ответил быстро и честно:

— Хочу.

— Пойдем. — Он указал на кафешку. — Я угощаю.

— Ага, — кивнул я.

Что я, дурак что ли, такой шанс упускать? Понятно, что ему от меня что-то надо, никто задарма поить не будет, тем более, таких, как я. Он должен выпивать с ровней себе, а не с бомжом. И в этом тоже есть социальная справедливость. Но в данный момент вопросы социальной, как, собственно, и любой другой справедливости меня совершенно не волновали. По любому сначала нальет, а потом уже разговаривать будет. Мне только то и надо, сейчас главное — выпить. Там и голова лучше соображать начнет, эта липкая вата в мозгах, глядишь, развеется.

Мы подошли к столику в теньке и сели напротив друг друга. Прямо, стол переговоров! — промелькнуло в голове.

Подошедшей официантке мужик заказал две большие кружки черного крафтового живого пива, блюдо креветок и двести грамм водки.

— Есть будете что-нибудь? — спрашивает меня.

— Пока не хочу, а там посмотрим. — Отвечаю нагло. А чего? Это же ему от меня что-то нужно!

— Тогда пока всё. — Это он официантке. И тут же, без перерыва, обернувшись ко мне:

— Меня зовут Александр Валерьевич. Позвольте узнать ваше имя?

— Гоша Куба.

— Надо же! — прищурился новый знакомый. — А в паспорте как записано?

— Никак, нет у меня паспорта.

Он хмыкнул и улыбнулся:

— По крайней мере, чувство юмора еще не пропили. Ну, ладно, а мама с папой как назвали?

— Мама больше "сыночкой", папа мог порой и "балбесом". — Я поколебался, но всё же добавил, — Егор я, Егор Николаевич.

— Ну, вот и познакомились, Егор Николаевич.

— Самое время выпить за знакомство, — делаю я большой намек, что пора бы уже заняться тем, зачем он меня позвал. Иначе, что это за разговор, в самом деле?

Он понимающе кивает, очень внимательно рассматривая меня. И взгляд этот мне кого-то очень сильно напоминает. Только вот кого, я так сразу и не соображу. Может, мы с ним были знакомы в прошлой жизни, потому и пригласил? Но зачем тогда имя спрашивал? Чтобы убедиться? Так-то оно так, во мне сейчас трудно узнать подающего надежды преподавателя, писавшего кандидатскую диссертацию по математике.

А тут и официантка подкатывает с кружками в одной руке и блюдом креветок в другой.

— Что ж, — он поднял свою кружку, — за знакомство!

Я молча присосался к своей. Мне пока не до вежливых тостов, надо погасить внутренний пожар. В общем, эту кружку я сделал зараз. После чего удовлетворенно откинулся на спинку стула и посмотрел на своего спасителя:

— Александр Валерьевич, сигареткой не угостите? — решил я завести светскую беседу.

— Не курю, но сейчас купим. Вы какие предпочитаете?

Я даже растерялся. В последнее время я предпочитаю любые, лишь бы, как говорится, дым шел.

— Ну, давайте "Честерфилд", что ли… — вспомнил я свои давние пристрастия. Курить я начал поздно. Практически одновременно с тем, как начал пить. И поначалу, конечно, как и все, предпочитал известные марки.

Официантка, принесшая сигареты, строго предупредила:

— У нас курение запрещено!

— В курсе. — И уже Валерьичу, — я отойду, подымлю?

— Давай! — Согласился он, не проявляя беспокойства о том, что я могу сбежать. А чего ему беспокоиться, спрашивается? Водка-то на столе! А она для меня самый надежный крючок — не сорвешься! Даже если скажут, что он тебя потом прирежет, я отвечу: может, потом и прирежет, а может, и нет, но сначала я выпью.

В общем, стою я, курю в сторонке и думаю. Пиво приятно разливается по телу и прочищает мозг, в котором постепенно появляются и другие мысли, не только о выпивке. Что же ему от меня все-таки надо? И не стоит ли мне все же, наплевав на водку, лучше потихоньку смыться отсюда? Вдруг, и правда прирежет? Может, он какой-нибудь маньяк, вообразивший себя санитаром, очищающим город от грязи. Задарма никто не угощает, это я на своей шкуре уже много раз испытал, и крепко усвоил. Но, с другой стороны, а что я теряю? — А терять мне и правда, совершенно нечего. Жизнью я давно не дорожу, а больше у меня ничего и нет. Мелькнула мысль о Лёле, но тут же пропала. Лёля и сама о себе способна позаботиться. Да и неясно еще ничего, а водка — вон она, стоит и, между прочим, греется. Мысль о Лёле что-то тронула в мозгах, какая-то ниточка потянулась и… оборвалась.

В общем, жажда выпить победила. Докурил я, затоптал бычок, да и вернулся опять в кафешку, где ждал меня улыбающийся Александр Валерьевич.

* * *

— Вы пейте, — еще раз белозубо улыбнулся он, когда я уселся за стол — я в это время крепкие напитки не употребляю.

Я в ответ тоже оскалил свои нечищеные и потянулся к столу. А что? Даже ещё и лучше, мне больше достанется! Короче, возражать и отнекиваться я не стал. Довольно твердой уже рукой налил себе стопарь и ловко опрокинул его в рот. Другая рука потянулась к блюду с креветками.

Когда вновь откинулся на стуле и поднял голову, опять поймал этот его изучающий взгляд. На этот раз память не подвела, прочистилась память от водочки-то! Я сразу вспомнил, кого мне этот взгляд напоминает. Вот, что водка животворящая делает! Да Лёлю же, ёлы-палы! Она точно так же меня порой рассматривает, как будто микроба какого-нибудь под микроскопом — с чисто научным интересом. Я поежился, но Валерьич вновь белозубо улыбнулся, и наваждение спало. Чего это я, действительно? Какая еще Лёля? Где бомжиха Лёля, а где это ухоженный, явно не бедный мужик.

— Может, всё-таки, что-то горячее заказать? — вновь поинтересовался мой благодетель.

— А что? Можно! — На этот раз я не стал отказываться, ибо аппетит потихоньку начал просыпаться.

Он подвинул ко мне меню:

— Выбирайте.

Я пробежался глазами по строкам и заказал себе плов с бараниной подошедшей официантке. Валерьич ничего заказывать себе не стал. Наверное, тоже по утрам не ест.

Пока не принесли мой заказ, я, не спрашивая, налил себе ещё стопарик и с удовольствием выпил. Да, давненько я такой водочки не пробовал! Это вам не та дрянь, что барыги по дешевке продают.

Далее, как и полагается, алкоголь, добравшись до мозга, нажал там какой-то переключатель, который обычно переводит меня из категории интровертов в категорию экстравертов. И меня тут же потянуло на общение.

— Ну, Александр Валерьевич, выкладывайте, что вам от меня нужно. Только не говорите, что вы поите меня исключительно из благородного чувства жалости. Всё равно не поверю.

— И не подумаю. — Ответил он. — У меня к вам есть интересно предложение.

— Квартиры и вообще никакого имущества у меня нет. — Сразу расставил я все точки над ё.

— Ну что вы, Егор Николаевич! Я не настолько плохо разбираюсь в людях, чтобы предположить у вас наличие квартиры, — ухмыльнулся он, — мои интересы лежат совсем в другой области.

— В какой же? Надеюсь, вы нормальной ориентации?

Он непонимающе уставился на меня, нахмурив брови. Но тут, видно, дошло, и он захохотал до слез. Утираясь белым в синюю полоску платком, ответил:

— Ну, даже будь я голубым, поверьте, на вас в вашем сегодняшнем обличии, я бы вряд ли соблазнился.

Хотите — верьте, хотите — нет, но мне это почему-то показалось очень обидным. Вот, вроде бы, с чего? Но, однако же! Видимо, водка заиграла, а потому я грубо спросил:

— Чего тогда тебя от меня надо, мил-человек?

— Хм. Ну, скажем, я изучаю поведение человека, попавшего в экстремальные обстоятельства.

— Я-а-сн-о, ищете подопытного кролика? — протянул, нелогично вновь перейдя с дерзкого "ты" на более неопределенное "вы".

— В некотором смысле, но точно не в том, в каком вы предполагаете.

— А в каком я предполагаю?

Он помолчал, изучая меня "лелиным" взглядом. А потом вдруг как ляпнет:

— Как вы думаете, Егор Николаевич, сколько вам осталось жить?

Странный вопрос, согласитесь. Однако водка гуляла, и я с вызовом ответил:

— Да сколько бы ни осталось, всё моё!

— Это понятно. Вот только осталось вам жить совсем немного. Если точнее, вы умрете этой ночью. Нет, нет! Не подумайте ничего такого. Вас никто не убьёт и вообще не причинит никакого вреда. Просто не выдержит сердце, — банальный инфаркт, — правда, обширный. Я вообще удивляюсь, как у вас сердце до сих пор не отказало. Да вы ведь и сами часто думаете о себе как о долгожителе среди вашего брата, правда?

Что-то кольнуло в груди. Тоже мне, Нострадамус выискался!

Дело в том, что я почему-то сразу ему поверил. Сам не понимаю, почему. Но было в его словах, его тоне, а особенно, в его глазах что-то такое, что исключало обман. Просто незачем ему было меня обманывать, он ведь, по его словам, изучал реакцию человека в экстремальных условиях. И я как раз идеально подходил на роль подопытного кролика. Странность была в другом. Он говорил о моей смерти как о чем-то, что уже практически свершилось и всем известно. Да, точно! — Как об общеизвестном и бесспорном факте. Это не передать словами, но на уровне ощущений очень чувствуется. Поэтому я даже не стал допытываться, откуда ему это известно. Ох, непростой мне человек попался!

На самом деле, как уже докладывал, я вовсе не боюсь смерти. Частенько даже зову её, особенно в часы тяжких похмельных мучений. Но одно дело думать об этом вообще, так сказать, чисто теоретически, и совсем другое — точно знать, что через несколько часов тебя не станет.

— Это точно? — спросил я севшим голосом.

— Абсолютно.

— А…, скажите, это будет очень больно?

— Не бойтесь, Егор Николаевич, вы умрете во сне так, как уже успели привыкнуть умирать.

— То есть?

— Ну, зарубит вас эта тварь опять. Только в этот раз по-настоящему. Будет больно — да, но недолго. Да не переживайте вы так, дело-то житейское — все умирают!

Меня словно мешком по голове ударили. Я ошарашенно уставился на него. О своих снах я вообще никому никогда не рассказывал! Или… все же рассказывал? Блин, эта лоскутная память уже давно ничего не гарантирует. Наверняка, сболтнул кому-то спьяну. Вот он обо мне и вызнал. Но зачем ему это?

Я потянулся к графину и вылил в стопку остатки водки. Чего там — смерть старого бомжа и правда, дело вполне себе житейское. Официантка принесла заказ и поставила передо мной тарелку с таким видом, будто ей пришлось нести заказ в общественный туалет. Но на реакцию людей на свой вид я давно внимания не обращаю. Я выпил и принялся за плов — механически отправляя в рот ложку за ложкой и не чувствуя вкуса.

Значит, сегодня ночью всё закончится. Я огляделся вокруг вдруг протрезвевшим взглядом, понимая, что вижу все это в последний раз. Что ж, — совершенно спокойно и абсолютно трезво усмехнулся я про себя, — билет куплен, места распределены, поезд отправляется; пассажиров просят занять свои места, а провожающих покинуть вагон. А в моем случае, даже провожающих нет.

— На самом деле всё не так уж и плохо, — прозвучал тихий голос моего собеседника. Есть хороший шанс жить еще долго и, возможно, счастливо. Кто знает? — Пожал он плечами. — Всё будет зависеть от вас.

— Что? — очнулся я от своих мыслей.

— Я говорю, — Александр Валерьевич склонился ко мне, — всё зависит от вас. Есть шанс. Нужно лишь захотеть воспользоваться им.

— Какой шанс?

— Шанс на новую жизнь.

— Объясните! — потребовал я, ощущая, что трезв как стеклышко, но, вот странно, не страдая от этого. Ясность в голове, такое давно забытое ощущение, была приятна сама по себе, но я почти не обращал внимания на сию вопиющую странность. Не до того было.

— Ну, что же, давайте попробуем. Но сначала ответьте, пожалуйста, на один вопрос. Есть что-то такое, о чем вы жалеете больше всего, что хотели бы изменить? Если бы, конечно, такая возможность представилась?

Я крепко задумался, отчего-то понимая, что это не праздный вопрос, а, наоборот, очень важный. Вопрос, от ответа на который зависит многое. Даже не так: ответ, от которого зависит всё. По крайней мере, для меня лично.

Итак, что бы я хотел поменять? Вернуть семью? Может быть, хотя уже не факт. Да ведь это и не выход. Если всё остальное останется, как было, конец будет тот же. К тому же, если совсем честно, бывшую жену я не люблю давно. Как мы говорили в детстве: прошла любовь, завяли помидоры, сандалии жмут и нам не по пути. Другое дело — дочь. Хотя и здесь всё сложно. Первые годы разлуки с ребенком были для меня настоящей пыткой. Скучал по ней страшно, мучительно. Порой выть по ночам хотелось. Она была как бы частью меня, которую из меня калеными шпицами вырвали без всякого наркоза.

Но шли годы и чувства слабели. Я на собственном опыте все больше убеждался, что время — лучшее лекарство от любви и разлуки. Память о прошлом постепенно вытесняется потоком новых событий, радостей, проблем и переживаний. И прошлое — нет, не уходит, но как бы тускнеет, выцветает. Дочь выросла и уже не было больше того смешного карапуза, которого я когда-то боготворил. Вместо нее был незнакомый мне человек, который вырос без меня. Умом я понимал и принимал, что это мой ребенок, признавал свою ответственность за нее и т. д. А вот чувства слабели, и всё чаще я ловил себя на том, что редко даже вспоминаю о ней. Слишком много лет прошло, слишком сильно мы оба изменились. И важно здесь именно то, что изменились именно мы оба: и я и она. Возможно, звучит не очень красиво, но такова суровая проза жизни. Да, к тому же, я уверен, что и она тоже не испытывает ко мне больших дочерних чувств, с чего бы вдруг?

Мысль о семье потянула за собой поток воспоминаний. Окончание ВУЗа, надежды, любовь, свадьба. Рождение дочери, радость в доме, счастливое лицо жены. Как ни странно, но любимая работа. Мне нравилось преподавать свой предмет этим оболтусам. Хотя техникум в СССР — это было достаточно почетно, двоечники и троечники туда попадали редко. Тем была прямая дорога в ГПТУ[4], которое все расшифровывали как "Господи, помоги тупому устроиться". А быть преподавателем в техникуме в то время — это вам не учитель средней школы! Это статус! Особенно в многочисленных маленьких городках, не имевших собственных ВУЗов.

А еще я писал диссертацию, и мой куратор хвалил меня! Могла бы вполне получиться карьера, кафедра в университете, например, если бы… и здесь я нахмурился. Точно! — Если бы не Перестройка и не развал СССР. Именно с этого всё началось. Именно это стало началом краха всей жизни подающего надежды молодого преподавателя математики. Я не смог подстроиться к новой жизни, не смог найти себя в ней. Всё остальное просто следствие. И, наверное, не смогу, если даже попробовать еще раз. Ну, не моя это жизнь, не к тому нас готовили в детстве, в детском садике, в школе, в институте. Я раньше думал, что хочу такой жизни. Я стремился к ней, ждал ее наступления. Радовался вместе со всеми свободе, демократии, капитализму. Потом оказалось, что я не смог всему этому соответствовать.

Нет, вы не подумайте, я вовсе не отношу себя к фанатам СССР. Упаси Бог! Мне было 27 лет, когда страна развалилась и, в отличие от некоторых представителей современной молодежи, прославляющей советскую империю, никогда ее даже не видя, я ту жизнь помню очень хорошо: сплошной дефицит всего и вся. Крах СССР, в том виде, в каком он пришел к началу 80-х годов двадцатого века, был, вероятно, неизбежен. Общие настроения того времени хорошо выразил Виктор Цой в одной из своих знаменитых песен: "Перемен, мы ждем перемен!". И мы действительно все ждали перемен. Мы все хотели, чтобы жизнь была как на Западе, хотя и видели эту жизнь только в кино. Но она казалось нам почти раем, мы все стремились к ней. Потому, собственно, СССР и распался — ни у кого не было желания сохранить его. Даже у тех, в чью обязанность эта охрана вменялось.

Проблема в том, что тех перемен, которые обрушились на головы простого народа, не ждал никто. И никто не был к ним готов. Вот, если бы это как-то…, смягчить, что ли…, как-то по-другому всё чтобы прошло — вот это было бы просто замечательно!

Что же, зато понятно, что я хотел бы изменить.

— Я вижу, вы определились, — донесся до меня голос моего знакомого незнакомца.

— Да, — твердо ответил я, — я хотел бы изменить историю своей страны.

— А конкретнее?

— Конкретнее так, чтобы не было в нашей стране "лихих 90-х".

— Сохранить СССР?

— Нет. Нечего там уже было сохранять. Я хочу, чтобы Перестройка и переход к капитализму прошли в самом щадящем для народа режиме. Чтобы меньше было безработных, бездомных, нищих. Чтобы обнаглевшие чиновники и западные концессионеры не обворовывали государство, а если кто и становился богатым, то честно, а не на грабеже простых людей и не на распродаже народной собственности. Чтобы бандиты сидели по углам, боясь милиции, а не стали хозяевами жизни.

Александр Валерьевич заразительно захохотал и долго смеялся, утирая выступившие слезы белым в тонкую голубую клетку платком. Отсмеявшись, он коротко сказал "Извините!" и надолго задумался. Я в это время успел доесть плов.

— Да, не ожидал я в образе опустившего бомжа встретить такого идеалиста-утописта! Простите великодушно! Но, я смотрю, вы так и остались романтиком. Впрочем, странно было бы ждать от вас иного.

Мой собеседник надолго задумался, откинувшись на спинку стула и глядя куда-то вдаль.

— Что ж, это может получиться забавным, — наконец поднял он голову и посмотрел на меня, — Пожалуй, я даже предоставлю вам несколько дополнительных бонусов. Без них у вас точно ничего не выйдет, что совершенно понятно. Не может обычный человек в одиночку ничего изменить. Обладай он хоть какими знаниями — не может и всё! Будь он хоть супер героем — все бесполезно. А с моими бонусами — чем черт не шутит! К тому же, это и правда может выйти очень забавным! — еще раз хохотнул он.

— О чём вы? Какие бонусы? Я ничего не понимаю.

— Это не страшно. Поймете в своё время. А сейчас ответьте мне четко и ясно: готовы ли вы вернуться на 36 лет назад, в 1984 год, и попробовать немного изменить мир в одной шестой его части?

И опять, без всяких вопросов для меня было отчего-то точно понятно, что это не шутка, не розыгрыш, не скрытая камера.

— Кто вы? — спросил я.

— А какая тебе разница? — Неожиданно перешел на "ты" Александр Валерьевич. — Итак, ответ?

— Я готов.

Он еще раз внимательно посмотрел мне в глаза, кивнул какой-то своей мысли, и поманил меня пальцем. Я, как под гипнозом, наклонился к нему над столом, и он плотно прижал большой палец своей правой руки к моему лбу. Что-то щелкнуло в голове, и весь мир провалился во тьму.

* * *

Очнувшись, я с удивлением открыл глаза. Сижу в той же кафешке, за тем же столом, но уже один. Огляделся, и нигде не увидел странного человека, назвавшегося Александром Валерьевичем. Человека? Хм. Это тоже вопрос, кстати.

Передо мной на столе стояла бутылка водки, кружка черного живого крафтового пива, тарелка креветок и полная миска с пловом. А рядом, придавленная фужером, лежала купюра, номиналом в пять тысяч рублей.

Я опять оглянулся. Официантки нигде не было видно. Я одним длинным глотком выпил пиво, потом достал из кармана потертый, но еще крепкий пакет с надежными ручками и быстро переложил в него все со стола. Еще раз, воровато оглянувшись, я схватил купюру и бочком, бочком рванул за угол, где и припустил в полную силу. Перебежал улицу, нырнул в подворотню и, пробежав еще метров двести, перешел на спокойный шаг. Погони не было.

Я улыбнулся, сегодня у нас с Лёлей будет шикарный ужин! Разговор с тем мужиком полностью выветрился из головы. Кажется, он там плакался о том, что его жена бросила. Ну, что ж, у всех свои проблемы. Зато я сегодня буду сыт, пьян и, как говорится, нос в табаке!

* * *

Лёля проснулась утром, села на сваленном грязном тряпье, заменявшем им постель, и зажгла свечу. После этого повернулась и спокойным долгим взглядом посмотрела на лежащего рядом Гошу Кубу. Без всяких сомнений, он был мертв. Она кивнула головой и вдруг улыбнулась.

Если бы кто-то мог видеть это со стороны, то он, пожалуй, на всю жизнь запомнил всё, произошедшее дальше. Фигура бомжихи Лёли стала постепенно таять и терять очертания. Потом вдруг, на секунду, вместо Лёли возник какой-то мужик, в котором Гоша Куба, будь он жив и в сознании, несомненно, узнал бы Александра Валерьевича. Но зрителей не было. Образ моргнул, вместо него появилась красивая молодая девушка, отдаленно похожая на Лелю, и вдруг растаяла в воздухе, как и не бывало.

Лишь огрызок свечи какое-то время освещал пустой подвал и сваленную в углу кучу тряпья. Потом вдруг всё как-то сразу и одновременно вспыхнуло и загорелось. Подвал заполнился дымом…

Где-то, через час, приехавшие по вызову пожарные нашли в подвале обгоревший до полной неузнаваемости труп мужчины. Один мужской труп.

Глава II

Июнь 1984 года.

Я вновь пробираюсь по сумрачному осеннему лесу. Одежда промокла насквозь и прилипла к телу. Вода течет по лицу с облепивших голову волос. Мне по-прежнему страшно, но ужас больше не сковывает моих движений. Я внимателен и осторожен. Я ищу эту тварь. Теперь я охотник. В руках у меня мой старый АК-74, с которым я прошел весь Афган. Ну где же ты, тварь? Давай, посмотрим, как ты будешь чувствовать себя под стволом автомата, скорострельность которого 600 выстрелов в минуту? Это покруче топора будет, как ты думаешь?

Конечно, такими мыслями, я больше сам себя успокаиваю и настраиваю. Поскольку, если я не убью тварь, то она убьёт меня. Так что, пора с этим покончить. Точно так же, как пора покончить с прошлой жизнью. Пришло время, настал час, теперь всё будет иначе. А с неба все моросит и моросит эта слякоть, но холода я не чувствую. Наоборот, жар во всем теле. Хочется пить. Я поднимаю голову, открываю рот и пытаюсь поймать падающие с неба и с деревьев капли.

Движение справа. Я резко разворачиваюсь и приседаю, выставив автомат вперед. Никого. Боковым зрением замечаю движение слева и сзади. Резко падаю вниз с разворотом — лицом вверх. Господи, как же гнусно выглядит эта мразь, воистину, порождение кошмара! И быстрая, как… не знаю, с кем сравнить, но нечеловечески быстрая. Будто в замедленной съемке я наблюдаю за тем, как топор летит мне прямо в грудь и я, еще даже не коснувшись спиной земли, начинаю стрелять. Вижу, как пули впиваются в тело и в морду твари, она ревет, но лезвие топора уже входит в мою грудь. Проваливаясь в темноту, успеваю заметить, что падает и тварь. И в этот момент раздается сухой щелчок — магазин пуст. Убил я ее или нет? И не проверить ведь! Ударяюсь спиной о землю, боль и…

* * *

И я просыпаюсь. Первое, что ощущаю, даже не успев открыть глаза, это солнечный свет, пробивающийся сквозь веки. Я вырубился где-то на улице? Такое вполне возможно и не раз бывало. Благо сейчас лето и ночи теплые.

Открываю глаза. Большая комната, залитая светом, льющимся через огромное открытое окно. Десяток кроватей, на которых спят люди. Я лежу на той, что у окна. Приподнимаюсь и осматриваю всё вокруг. Подо мной белая простыня! Нет, не белоснежная, просто белая и к тому же, сильно застиранная. Но это кровать, я на ней лежу, а под головой подушка! И простыня сверху накрывает тело. Судя по всему, раннее утро, поскольку люди на других кроватях еще спят. Что-то мне это напоминает, что-то глубоко внутри подсказывает, что все это я уже где-то когда-то видел. Пытаюсь поймать воспоминание, но мысль ускользает.

Присмотревшись, обнаружил с краю простыни, которой укрываюсь, какое-то пятно. Я подтянул его ближе к глазам, точно — штамп. Читаю выцветшие буквы: "340-й общевойсковой госпиталь ВС СССР". Что?!

И тут как прорвало, воспоминания нахлынули волной, посыпались лавиной. Я вспомнил, где я это видел. И когда. 1984 год, Ташкент, общевойсковой госпиталь — точно, 340-й! Я туда попал после ранения тогда, перед самым дембелем.

Я откинул простыню и уставился на свежий красный шрам на груди. Последний раз я видел его старым, белым, расплывшимся. Потом перевел взгляд ниже, на синие "семейные" трусы, каких я не носил с армии. А тело… оно… совсем не похоже на тело престарелого бомжа. Скорее, это тело молодого парня.

И тут в памяти всплывает улыбка моего вчерашнего незнакомца, как его? — Александра Валерьевича, точно! В ушах звучит его голос: "Ответьте мне четко и ясно: готовы ли вы вернуться на 36 лет назад, в 1984 год, и попробовать изменить мир в одной шестой его части?". И мой собственный ответ: "я готов". Он еще коснулся пальцем моего лба после этого, и я на какое-то время вырубился и не видел, как он ушел. Но как я мог это забыть? И… это что, не шутка была, не пьяный разговор? Я откинулся на подушку, зажмурился изо всех сил, полежал так какое-то время и вновь открыл глаза. Вокруг ничего не изменилось. Щипать я себя не стал, какой в этом смысл? Я и так понимал, что все реально, потому что запахи здесь совсем другие, не те, что в нашем подвале. Так, необходимо срочно проверить.

Я откинул простыню и сел на кровати. Еще раз оглядел это молодое тело в синих трусах и завертел головой по сторонам. Ага, вот. Рядом с кроватью стул, на спинке которого висит некогда, видимо, коричневый с синим воротником халат, который из-за многочисленных стирок давно потерял свой цвет. То, что надо! Под ногами стоптанные шлепанцы из кожзама, с какими-то цифрами на носках, написанными белой краской. Инвентарный номер?

Я сунул ноги в негнущиеся шлепанцы, накинул сверху халат и двинулся к выходу из палаты. Почти у самых дверей находилась раковина с краном, а над ней… зеркало! Да, это то, что мне нужно.

Подойдя к раковине, я долго стоял, не смея поднять глаза, понимая, что встреча со своим отражением изменит всё. Наконец, решился, поднял голову и вгляделся в такие забытые, но такие родные черты. Несомненно, это я. Как, несомненно, и то, что мне сейчас не пятьдесят шесть, а двадцать лет. И я в Ташкенте, в военном госпитале, а сейчас 1984 год. Следовательно, я в своей стране, поскольку Узбекистан еще почти семь лет будет частью СССР.

Я на автомате вышел в коридор, прошел до туалета, облегчил мочевой пузырь, вернулся в палату и, завалившись на кровать, закрыл глаза. Мне было о чем подумать, пока еще госпиталь спит.

* * *

Итак, первое. Мужик не соврал. Кто же он такой, что одним прикосновением отправил меня в прошлое? Ангел, дьявол, маг какой-нибудь или сумасшедший учёный? Ладно, это оставим на потом, слишком мало информации. По сути, её совсем нет. Я ничего не знаю о нём. Что дальше?

Второе. Я в прошлом, в своем молодом теле. Это факт — не сон, не глюк, хотя… есть вариант, что я настоящий лежу сейчас в коме. Видел такое в каком-то фильме. Этот вариант не стоит сразу отбрасывать. Подсознание порой творит с нами удивительные вещи. Но пока тоже не проверишь. Однако если я в коме, это обязательно как-то должно проявиться. Или нет? Эту теорию тоже оставим, но помним о ней на всякий случай. Хотя вряд ли, если задуматься: кто будет держать на дорогой аппаратуре в коме какого-то бомжа?

Третье. Всё реально и мое сознание перенеслось в прошлое, в мое собственное тело. Возьмем эту версию за основу. Пока. А там будет видно. И что мне с этим делать? Ведь я не просто вернулся, я вернулся, обладая знанием будущего! Опять же, если это не какой-нибудь параллельный мир. Помню, тоже что-то читал об этом, статьи по квантовой физике читаются порой интереснее любой фантастики!

Допустим, это наш мир, что мне дает знание будущего? Хм. Ну, например, можно попробовать как-то лучше устроиться в жизни, заранее подготовиться к грядущим переменам. Стоп, погоди! Я же должен попробовать…, а что я должен попробовать? — Да ничего особенного, просто изменить будущее своей страны к лучшему. Делов-то!

И как вы это представляет себе в реале? Что может сделать двадцатилетний мальчишка, будь он хоть суперменом? Я даже не историк, я вообще не знаю, что сейчас происходит в верхах и кто чем рулит. А если бы и представлял? Ну, подумайте сами, что можно сделать? Придумаете, напишите мне. Сам же я сам пока не имею ни малейшего понятия.

Зачесался шрам, и рука привычно потянулась к груди. Я посмотрел на него, и мне показалось, что он стал бледнее, чем когда я увидел его впервые полчаса назад. Перед глазами привычно всплыл Афган, колонна, пылящая по горной дороге. Я сижу на БТР-е[5], ухватившись рукой за поручень. Рядом парни из нашего отделения. Нижняя часть лица у меня завязана тряпкой, чтобы не глотать пыль. А сам я в своих мечтах уже дома, где меня все встречают как героя! Друзья восхищаются, Танюха целует, мама плачет от счастья…. И вдруг, сквозь грохот ревущего мотора слух привычно выделяет хлесткие автоматные очереди сверху. Рывком поднимаю голову, одновременно хватаясь за автомат, и в этот момент меня ударяет в грудь словно кувалдой. И всё проваливается во тьму.

Потом я уже узнал, что бой был скоротечным. Духи обстреляли колонну и свалили, не став ввязывать в перестрелку. Наши вызвали вертушки, и меня с несколькими другими ранеными отправили в госпиталь, в Кабул. Где мне сделали операцию и переправили в Ташкент. Всё это я помню как в тумане, урывками. Ранение было сложное, пуля прошла рядом с сердцем и я, наверное, был под препаратами. Врачи потом говорили, что мне сказочно повезло, каких-то пару миллиметров в сторону и операция мне больше никогда бы не понадобилась.

Ладно, всё это рок-н-ролл. Что делать дальше? Как ни крути, а я здесь совсем не для того, чтобы повторить уже однажды прожитую жизнь. Меня передернуло — нет, ни в коем случае! Лучше сразу повеситься. Но и изменить мир, пусть даже только в одной шестой его части, — это для меня задача явно невыполнимая. Давайте признаем это сразу. Как я вообще могу это провернуть? Обратиться к генеральному секретарю ЦК КПСС, фактическому главе государства? И кто, спрашивается, меня к нему пустит? Да и за такое, пожалуй, в психушке сгноят, даже если допустить, что я смогу к нему попасть и что-то рассказать.

Кто у нас, кстати, сейчас генсек? Если не ошибаюсь, то на дворе должно быть начало июня 1984 года, а это значит…, это значит, что у руля партии и государства сейчас полуживой Константин Устинович Черненко и до его смерти осталось меньше года. Разговаривать с ним нереально, он тяжело болен, и ему, похоже, вообще ни до чего. А в Кремле, сто процентов, вовсю развернулась подковерная борьба, которая меньше чем через год приведет к власти Михаила Горбачёва. А дальше — инициированная им Перестройка, вывод войск из Афганистана и из Восточной Европы, а в 1991-м полный развал СССР. А потом "лихие 90-е", будь они прокляты!

Где сейчас Горбачёв, какой пост занимает, я вообще не имею ни малейшего понятия. Никогда особо не интересовался политикой, а уж в те времена для молодого пацана это вообще был темный лес.

Так что же делать? Ехать домой и продолжать учебу в институте, как в прошлый раз? А смысл, я ведь прекрасно помню, чем это закончилось, да и по второму разу проходить всю эту канитель совсем не тянет. Нет, так-то студенческие годы были веселыми, но ведь придется опять писать и сдавать всё, что я уже писал и сдавал когда-то — ещё целых четыре года! Компьютеров нет, смартфонов нет, об интернете в СССР пока и не слышали. Да и на Западе он в зачаточном состоянии. Значит, всё вручную — поиски в библиотеках, переписывание в тетрадь и все остальные "прелести" образования докомпьютерной эры — тихий ужас! И как мы тогда учлись? Хотя, когда не знаешь альтернативы, сравнивать не с чем.

Нет, лучше уж потом купить диплом, нежели по второму разу все это проходить. Если только он мне вообще понадобится…

Конечно, можно дождаться Перестройки, разрешения кооперативов и открыть своё дело. Говорят, в первые годы даже налогов не было и люди на одной жвачке с кока-колой делали миллионные состояния. Но я-то себя знаю — я не торгаш, не бизнесмен. Нет у меня этой жилки. А значит, я точно прогорю. Ну, или бандиты, власть которых тоже уже на подходе, закопают где-нибудь. Думай, Гоша, думай! Времени осталось не так много. Хотя и не горит ещё, конечно.

Так, давай еще раз, чисто теоретически. Как я могу изменить мир в одной шестой его части? Не допустить развала СССР? Это задача сверхсложная, но, допустим. И что дальше? Я ведь прекрасно помню это время. Это потом, в будущем, наслушавшаяся сказок молодежь, да прошедшее все круги ада в 90-е население старшего возраста будут превозносить СССР, и ностальгировать по прошлому. А сейчас, в середине 80-х, всем на это глубоко наплевать. Все мечтают о колбасе двадцати сортов в магазинах, да слушают по ночам "Голос Америки" и "Немецкую волну", превозносящие западную жизнь. И все хотят жить так же. А потому и Перестройку встретят на ура, потому и будут радоваться развалу СССР, поскольку каждый будет мечтать о том, что заживет теперь весело и богато. Да ведь я и сам был таким, что тут говорить! И все вокруг меня. Хотя и не очень верилось до последнего момента. СССР представлялся всем нам несокрушимым монолитом. Но надеялись, мечтали, пусть даже как об утопии! Да уж, а развалился Союз как прогнившее здание, каковым, по сути, он и являлся к концу 80-х. И что бы потом ни говорили, как бы ни приукрашивали советское время, оно было таким, каким было. Если, конечно, быть честным. Это вовсе не значит, что всё было плохо, но система разваливалась на глазах, как ни крути. И это понимали все.

Я прикидывал так и этак, но все время получалось так, что хоть что-то изменить в существующем порядке вещей совершенно нереально для меня одного. Да здесь даже Сталина нет, к которому все литературные попаданцы сразу направляются и тот их непременно слушается! М-да, смех смехом, но здесь, скорее всего, целый клубок змей в Политбюро, со своими интересами и амбициями. Причем, клубок старых змей, давно съевших все зубы на партийной борьбе.

Эх, а как я все-таки мыслю, а! Любо дорого наблюдать за тем, как перерабатывает информацию молодой, не пропитый и не прокуренный еще мозг. Точно, ведь в армии и долго еще после армии я не курил! Теперь точно знаю, что не стоит даже и пробовать. А уж от спиртного вообще надо держаться как можно дальше, слишком свежа в памяти жизнь спившегося и полностью опустившегося бомжа. Можно сказать: постоянно перед глазами стоит. Б-р-р-р!

Ладно, по любому сначала надо возвращаться домой, родители ждут. А там будет видно. И я задремал.

* * *

Сижу на лавочке у железнодорожного вокзала "Ташкент пассажирский". Настоящий кожаный дипломат лежит на коленях. Страшный дефицит, между прочим, здесь и сейчас. Купил в Кабуле, на рынке. Предмет зависти дома. Я улыбнулся. Вот, кстати, тоже: обычный небольшой чемоданчик, что за проблема была завалить такими чемоданчиками весь Союз, при наличии бешеного спроса? Но ведь не купишь нигде, только у спекулянтов! Из этого всё и складывалось: то дефицит, это дефицит…, как я могу это изменить? — Да никак не могу. Не по Сеньке шапка — вспомнились вдруг слова одной вздорной знакомой из будущего, презрительно обращенные ко мне.

Поздний вечер, практически ночь уже. Теплая узбекская ночь, когда дневная жара схлынула, и наступило самое комфортное в плане температуры для жителя средней полосы России время. До московского поезда еще два часа, а потом двое с половиной суток трястись на верхней полке плацкартного вагона до Москвы. И от Москвы еще часа три — четыре. Но Москва — это уже почти дома, там всё своё, учитывая, что мне там частенько приходилось проводить летние каникулы у бабушки — матери отца (Царство ей Небесное!). Прикольно, многих детей из Москвы отправляли к бабушке в деревню, а меня из провинциального райцентра, для москвичей — деревни, отправляли в столицу! А всё потому, что мой отец и все предки по отцовской линии — москвичи. В отличие от многих современных москвичей, чьи родители родом из деревни.

Я улыбнулся и еще раз осмотрел себя. На мне моя ушитая красавица — парадка, над приведением которой в подобие произведения солдатского искусства я трудился долгими вечерами. Молодцы парни, прислали! Хотя сейчас, с высоты моего возраста мне ужасно смешны все эти ушивки, перешивки, кантики и прочие немудреные мальчишеские украшательства. Однако, надо соответствовать.

На погонах по две "сопли" — младший сержант. Все-таки дали звание перед дембелем, а то с одной ефрейторской лычкой ехать домой было бы стремно. У нас шутили, что лучше дочь проститутка, чем сын ефрейтор. Это потому что, если младшего сержанта давали обычно после окончания учебки, то ефрейтора можно было заслужить, частенько, только хорошо подлизывая задницу начальству.

Но ведь не откажешься же, правда? Тем более, мне тогда дали ефрейтора вместе с медалью "За боевые заслуги". В том бою немало наших ребят полегло, а мне, вот, повезло. Поэтому свои парни меня не подкалывали, но ведь каждому не объяснишь и рот не заткнешь.

А вот "младшего" дали уж в госпитале. Сам генерал-лейтенант Леонид Евстафьевич Генералов, командующий 40-й армией, приехал собственной персоной![6] И вместе с погонами, вручил он мне солдатскую мечту — медаль "За отвагу", нагрудный знак "Воину-интернациолисту СССР"[7], афганскую памятную медаль и золотистую нашивку за тяжелое ранение.

Кстати, хотя ранение и тяжелое, с повреждением внутренних тканей, но срослось все на удивление хорошо, жизненно важные органы не пострадали. Поэтому комиссия признала меня ограниченно годным к воинской службе, и поехал я домой не комиссованным, а настоящим дембелем. Пока лежал в госпиталях, вышел приказ о демобилизации нашего призыва и большинство моих сослуживцев уже разъехались.

И это первое расхождение с прошлой реальностью. Небольшое, но все же. Тогда у меня как-то не очень хорошо всё срасталось, а сейчас зажило как на собаке, врачи только удивленно руками разводили. И тогда меня комиссовали по ранению, подчистую.

Интересно, с чем это связано? Просто разовый подарок от Александра Валерьевича или у меня теперь всегда всё так заживать будет? Ладно, разберемся и с этим.

Больше всего я, конечно, гордился медалью "За отвагу", то и дело косил глаза на грудь, фиксируя каждый заинтересованный взгляд прохожих. "За боевые заслуги" тоже, конечно, неплохо, но медаль "За отвагу" — это же легенда, что-то типа дореволюционного георгиевского креста. И в той реальности у меня ее не было, а это уже второе различие! Тогда мне дали только афганскую медальку с надписью "От благодарного афганского народа", которую давали фактически всем. Что ж, будет, чем похвастаться перед друзьями и, конечно, девчонками. Три медали все же лучше смотрятся, чем две. К тому же одна из них — "За отвагу"! Да ещё плюс знак воина-интернационалиста, да нашивка за ранение — вот вам и герой, держитесь, красавицы!

Я замечтался, представив, как я сижу в нашем городском парке на такой же скамейке — в захваченном с собой летнем комплекте "афганки" и с медалями на груди, а вокруг ходят нарядные девушки, бросая на меня заинтересованные взгляды. И так меня эта картина захватила, что я даже ощутил на лице прохладный ночной ветерок с лёгким запахом ила, дующий с озера, что возле парка, и увидел старые тополя, растущие вдоль аллеи, а сейчас скрывающиеся в июньских ночных сумерках.

И вдруг я понял: что-то и правда не так. Что-то вокруг изменилось. Исчез шум вокзала, исчез свет привокзальной площади, а вокруг тишина, силуэты старых тополей в полумраке и ветерок доносит с детства знакомые запахи с озера.

Я ошалело вскочил и огляделся. Ночь, но уже потихоньку пробивается первая предрассветная белесая дымка. Людей не видно. Вот, слева виднеются силуэты качелей "лодочки", рядом, с одной стороны — одноэтажное здание с кассами, с другой — колесо обозрения. А прямо — сетчатая ограда танцплощадки. Все знакомое с детства, родное до боли в груди. На этой танцплощадке я когда-то танцевал со своей первой любовью, бережно положив ей одну руку на плечо, а другую — на талию, затаив дыхание от восторга. А тут же, рядом с площадкой, дрался с парнями из другого района, по каким-то совершенно пустяковым, но очень важным тогда поводам.

Я рванул вдоль по аллее, и через минуту передо мной распахнулась водная гладь древнего, говорят, еще ледникового периода образования, озера. Застыв, как вкопанный, я еще раз внимательно осмотрелся вокруг. На другой стороне озера виднелись огоньки поселка. Я дома. Охренеть — по-другому и не скажешь!

Постояв в полном сумбуре чувств еще какое-то время, я медленно вернулся на лавку, к дожидавшемуся меня "дипломату", и тихо сел. Ощупал руками лавку. Знакомые деревянные рейки с облупившейся краской. И вновь передо мной всплыл образ загадочного Александра Валерьевича и его слова: "Пожалуй, я даже предоставлю вам несколько дополнительных бонусов. Без них у вас точно ничего не выйдет. А с ними — чем черт не шутит!".

Вот вам и бонус, как было обещано. Если считать вместе со способностью быстро заживлять раны (если она у меня и правда есть), то уже второй. Телепортация. Ничего себе! Это же полная фантастика! А ну-ка! Я сосредоточился и представил себе привокзальный сквер в Ташкенте и лавочку, на которой я сидел. И тут же после темного парка в глаза ударил свет фонарей с привокзальной площади, и навалилась теплота ташкентской ночи. Все же здесь заметно теплее, хотя и там у нас тоже июнь. С противоположной скамейки на меня ошарашенно смотрела женщина из местных, пожилая узбечка с кучей каких-то узлов рядом.

— Здрасьте! — крикнул я ей весело, и засмеялся.

— Шайтан! — взвизгнула она и, забыв про свои баулы, побежала по аллее, продолжая верещать.

— Э, нет, — тихо сказал я сам себе, — так она и милицию сейчас приведет. Будут тут с "шайтаном" разбираться. Ничем мне не грозит, конечно, но к чему пустые хлопоты?

И я вновь представил городской парк на берегу древнего озера. Переход произошел мгновенно и совершенно незаметно. Вот сейчас я там, и вот уже здесь. Есть о чем подумать: внезапное появление человека из ничего способно вызвать панику, а паника — слухи, а слухи — интерес соответствующих органов. Это через несколько лет, когда каждый день на улицах будут кого-то взрывать или расстреливать, у них не будет времени на проверку слухов и всяких странных явлений — жертв нет и ладно! А пока ещё они бдят.

Надо будет с этой способностью хорошенько попрактиковаться, возможно, там есть какие-то настройки или режимы, как-то можно всё регулировать? Если нет, придется иначе приспосабливаться. Ничего, разберусь, теперь у меня время есть.

* * *

Сейчас нужно решить, идти домой или дождаться утра, чтобы не будить родителей среди ночи. До дома, максимум, полчаса пешком. В нашем маленьком, но очень старинном городке, вообще всё близко. Население — тысяч тридцать человек с хвостиком, совсем маленький городишко. Конечно, глубокая провинция. До Москвы 200 километров.

Хм. А что, если рвануть к Танюхе? Я крепко задумался, поскольку подумать и правда, было над чем.

Оно, конечно, было бы классно завалиться к ней прямо сейчас! Уверен, она была бы рада. Объятия, поцелуи и все прочее, за ними следующее, наверняка обеспечено. Мы с ней все два года переписывались. Последнее письмо получил в госпитале: любит, ждет. А до армии больше года встречались.

Вот только есть одна проблема. Я и в прошлом варианте своей жизни догадывался, конечно, но предпочитал верить в лучшее. Как там, у Александра Сергеевича — "Ах, обмануть меня не трудно! Я сам обманываться рад!"?[8] Но сейчас-то я точно знаю, что она постоянно мне изменяет, изменяла, и будет изменять в будущем. Из-за чего, в конце концов, у нас с ней ничего и не сложиться.

Нет, так-то всем она хороша, но ждать от неё верности — это обманывать самого себя. Да и дело сейчас вообще не в этом. То, что она мне изменяет, меня в данном случае совершенно не смущает и никак не меняет моё к ней доброе отношение. В конце концов, я знаю, что моей женой она не будет никогда. Но она мне нравится и мне с ней хорошо. А сейчас, пока я еще не женат и даже не собираюсь, это главное.

Дело здесь вот в чём. Поскольку она не знает, что я сейчас в городе, и в ближайшие два-три дня не ждет моего приезда, то, велика вероятность нарваться на постороннего мужика в её постели. А этого мне бы совсем не хотелось, ну, совершенно! Может, конечно, всё не так, и она спокойно спит одна, а во сне видит меня, любимого, но…. Таких девушек, как она, во избежание всяких эксцессов, о своём приходе следует предупреждать заранее. Это закон, нарушать который не следует никогда. А потому — потерпим, решил я.

Итак, остается самый верный вариант — иду домой, к маме с папой. Уж от них никаких сюрпризов точно не будет.

Глава III

Гуляю по Москве. Если точнее, — иду вдоль Чистых прудов. Самое начало июля, но это уже почти середина лета. И у меня есть план на ближайшее время жизни. Но обо всём по порядку.

Родители встретили так, как и полагается родителям: слёзы матери, крепкие объятия отца, суматоха, стремление мамы срочно меня накормить. В общем, всё, как я и ожидал, как это случалось до нас в миллионах семей, как будет продолжаться и после нас. Стандартный, но близкий сердцу сюжет, пусть уже и разыгранный второй раз на моей памяти. От этого он не стал менее радостным и волнительным.

Я бы даже сказал, что он был еще волнительнее, нежели в прошлый раз. Ведь мои родители, которых я уже похоронил в прошлой жизни, вновь предстали передо мной, еще совсем не старые и вполне крепкие. Маме 48 лет, отцу — 47. Странное ощущение, я вам скажу: 56-летнему сыну встретить своих родителей, которые младше его по возрасту. Да, выглядел и ощущал я себя на двадцать, но вот мозги… мозги оставались мозгами мужика на шестом десятке. Не знаю, как мне дальше с этим жить. Посмотрим, может, как раз и нормально будет.

Я смотрел на моих родителей и улыбался счастливой улыбкой. Вы не можете даже представить себе, какое это счастье. Помню, после их смерти я часто жалел, что так мало с ними общался, став взрослым. Мало говорил, что люблю их, что благодарен им за всё. Постараюсь в этой жизни исправить ошибки жизни прошлой.

Проговорив с родителями до утра, сытый и чистый после ванной, я, наконец, завалился спать и проспал до обеда. А проснувшись, прошел в трусах на лоджию, выход на которую был как раз из моей комнаты, и с высоты девятого этажа девятиэтажного дома долго смотрел на мой родной город, в котором я, с учетом прошлой жизни, не был уже очень много лет. Вид открывался отличный, весь городок, как это обычно и бывает здесь летом, утопал в зелени.

Конечно, взгляд привычно подмечал и старый, потрескавшийся, с колдобинами асфальт и облупившуюся штукатурку домов, и множество частных деревянных домишек на нашей улице, которые потом почти все снесут. И глядя на это, я всё больше проникался осознанием того, что я действительно вернулся назад, в СССР образца 1984 года.

* * *

Пообедав, я решил прогуляться и заодно зайти в военкомат, встать на учет. Достал "афганку", мама её тут же погладила, я бережно прицепил к ней медали, знак воина-интернационалиста и золотую нашивку за ранение. От парадки отпарывать не стал, у меня в военторге была запасная на этот случай куплена. Сунул военный билет с остальными документами в нагрудный карман, натянул кепи с зеленой, защитного цвета, звездочкой и отправился на людей посмотреть и себя показать.

Я шел, а люди на меня оборачивались. Всё же форма моя сильно отличалась от той, к которой у нас, в Союзе, привыкли. Прошедший по дороге взвод солдат во главе с младшим сержантом, из расположенной поблизости саперной части, вообще пялился на меня с откровенной завистью: дембель, явно из Афгана, в классной форме, да еще с боевыми медалями на груди и нашивкой за ранение!

Откровенно говоря, первый же патруль мог до меня докопаться. Форма на мне была не по уставу, в Союзе дембель должен ходить исключительно в уставной парадной форме. Но я надеялся, что к раненому герою не станут сильно придираться. В любом случае, сделать они мне ничего не могут, ибо я уже уволен из рядов вооруженных сил. Хотя, конечно, нервы потрепать еще в состоянии.

Военкомат располагался на соседней улице Коммунаров и шёл я до него ровно пять минут, если судить по трофейным часам "Сейко". Дешевая печатка, конечно, но на Родине сейчас и это предмет зависти. Хотя имеются уже отличные отечественные электронные часы "Электроника" с несколькими режимами. Но это же фирма?! А всё заграничное в России при всех режимах всегда в моде. Пожалуй, кроме ядерных ракет и автомата Калашникова.

В военкомате я представился дежурному и тот направил меня на второй этаж, в кабинет, где ставили на учёт дембелей. Я глядел вокруг со странным чувством. Последний раз я был в этом здании два года и тридцать шесть лет назад, а лет через десять вперед я видел его разрушенным и почти разобранным. Но сейчас здесь был военный порядок и уютная прохлада после уличной жары.

Я постучал в нужный кабинет и приоткрыл дверь:

— Разрешите войти?

— Входите. — На меня смотрел майор в годах, явно приближающихся к военной пенсии, даче и рыбалке.

— Младший сержант Соколов прибыл для постановки на воинский учёт после прохождения срочной службы.

— Проходи, сержант, присаживайся. — Майор кивнул на стул с другой стороны его стола. Его взгляд ухватил сразу всё: и мою неуставную форму, и медали на груди, но он не сказал ни слова.

Я сел и протянул свои документы. Он принял их, внимательно просмотрел, останавливая профессиональный взгляд на нужных отметках. После чего поднял голову и внимательно посмотрел на меня, еще раз задержав взгляд на медалях и нашивке за тяжелое ранение.

— Ну, как там? — наконец, спросил он.

Я пожал плечами:

— На войне, как на войне.

— Понятно. — Он помолчал. — Как получил ранение?

— Духи устроили засаду на колонну, которую мы сопровождали. Первая пуля, похоже, была моя. Хирург сказал, еще бы пару миллиметров и прямо в сердце. Обидно, несколько дней до дембеля оставалось. Но сейчас всё хорошо, даже не комиссовали.

— Да, я вижу. Спасибо тебе сержант, что вернулся. Знаешь, сколько я уже ваших схоронил? Так что, спасибо, что не пришлось нести черную весть и твоим родителям.

Я замялся, не зная, что ответить. Хороший мужик, этот майор, не очерствел сердцем на бумажной работе.

— Ладно, за военным билетом зайдешь послезавтра. А сейчас загляни в соседний кабинет.

— Разрешите идти?

— Иди, Соколов, иди.

В соседнем кабинете я обнаружил милицейского капитана, как выяснилось, замполита нашего РОВД. Тот сразу предложил мне поступить в милицию, пообещал хорошие перспективы, льготы, третью — сержантскую — лычку на погоны. Я ответил, что мне надо подумать и на том мы с ним распрощались.

Но из военкомата я вышел крепко задумавшись. А что, не устроиться ли мне и правда, в милицию? Для достижения моей цели может очень пригодиться. Во-первых — удостоверение, а это определенная власть и пропуск в разные места, куда не всякого пустят. Во-вторых, доступ к оружию, с чем в СССР очень проблематично. Ну и, возможно, доступ к каким-то сведениям, о которых простые граждане СССР не знают. Зачем мне это надо? Интересный вопрос. Я пока не знаю, зачем. Но есть предчувствие, что зачем-то надо.

Впрочем, если уж и поступать в милицию, то, конечно, не здесь. Надо ехать в Москву, туда, где находится центр управления всей советской империей. И это вариант, который стоит серьезно обдумать.

А сейчас, вне всяких сомнений, стоит заглянуть к Татьяне, она должна быть на работе, здесь неподалеку, в двух шагах от военкомата.

Подходя к ее конторе, я, конечно, волновался. Ребята, мне же двадцать, и я ощущаю это каждой клеточкой своего тела! Мои гормоны устроили какой-то возмутительный и одновременно удивительный шабаш в преддверие ожидаемой встречи. Такое забытое и такое приятное ощущение! Что еще более приятно, в этой истории, имея опыт и знания пятидесятишестилетнего человека, я спокойно могу эти свои гормоны контролировать. А это далеко не всегда удавалось мне в прошлой молодости, что приводило порой к пикантным ситуациям.

А вообще это совершенно непередаваемое соседство — молодое тело с опытом и знаниями взрослого человека. Кажется, это как раз тот случай, когда можно удачно осуществить народную мечту: если бы молодость знала, если бы старость могла! Я теперь многое знаю, чего не знал в молодости, имею большой жизненный опыт и пока еще в физическом плане на многое способен. Ну, посмотрим, что мне это даст практически.

Сама встреча прошла хорошо. Мягко говоря. Лучше сказать — бурно, превыше всяких ожиданий, если бы, конечно, я не помнил прошлое, ставшее будущим, а потому именно этого и ожидал. Что немного смазало эффект, все же в незнании и неопытности молодости есть свои плюсы. Например, прекрасное ощущение новизны. Сейчас такого уже не было. Впрочем, полученного удовольствия это мне не испортило.

Домой я вернулся лишь под утро, но родители были предупреждены, поэтому особо не волновались. Это был 1984-й год, и причин для серьезных волнений тогда было слишком мало. Все волнения моего народа у него еще впереди. Но он этого пока не знает, наивно считая серьезными свои сегодняшние проблемы — такие несерьезные, в сравнении с предстоящими.

Мне было очень жалко этих людей, ничего еще не подозревающих, живущих обычной мирной жизнью. Они как дети, будут радоваться Перестройке, пока её последствия не придут в их дома. Как и я в своем прошлом радовался.

Кто-то из них станет хищником, но большинство — жертвой. Кто-то станет богатым, хозяином жизни. Кого-то выгонят из их домов, изнасилуют, изобьют, продадут в рабство, убьют. Десятки, и сотни тысяч людей погибнут на полях межнациональных конфликтов и террористических войн. Тысячи закончат свои жизни в бандитских разборках. Миллионы лишатся средств к нормальному существованию. Вновь появятся бездомные и беспризорники. Утренняя картинка роющихся на помойках людей станет привычной.

Нет, конечно, будут и те, кто сумеет устроиться, а потом будет вспоминать грядущее десятилетие как самое лучшее время своей жизни. Что и говорить, свободы там будет и правда через край: свободы говорить, свободы прессы, телевидения, инакомыслия, религиозной терпимости — всё это будет. И это будет по-настоящему прекрасно! Честно, я помню, как упивался этой свободой, такой недоступной еще вчера. В этом смысле я и тогда, в 2020-м и сейчас, в 1984-ом вспоминаю это время с ностальгией.

Плохо лишь то, что эта свобода пойдет рука об руку со свободой бандитам грабить и убивать, свободой богатым обирать свою страну и свой народ. Свободой не платить пенсии и зарплаты по несколько месяцев. Свободой сдохнуть от голода посреди шумного города. К сожалению, у любой медали всегда есть две стороны, но при этом каждый видит только свою и ничего не хочет знать о другой. Ведь она его не касается. Или пока не касается.

И вновь, не дающая мне покоя мысль: как я могу помочь? Что я могу с этим сделать? И могу ли я вообще хоть что-то сделать? Хоть что-то изменить к лучшему? Может, телепортироваться прямо в Кремль и расстрелять Горбачева с Лигачевым, да и Ельциным уж заодно? Вот только, как знать, не станет ли от этого лишь хуже? К тому же, я солдат, а не убийца.

Я ведь даже не представлял себе, какой груз ответственности свалится на меня, когда давал свое согласие в той кафешке тогда, тридцать шесть лет вперёд. Да и не особо верил я тогда этому мужику, если честно. Меня большая волновала тогда дармовая выпивка и жрачка.

* * *

Три недели я пробыл дома, вдоволь наговорился с родителями. Я смотрел на них и не мог насмотреться, не мог нарадоваться тому, что они здесь, что они живы, что мы снова вместе, что они еще относительно молоды и полны сил. Сходили с ними на могилки к бабушке и к тете, старшей маминой сестре. А потом, сказав родителям, что хочу навестить столицу, поехал в Москву.

Электричкой до Александрова, потом так же электричкой от Александрова до Москвы. Можно, конечно, было бы и на автобусе или на прямом поезде, но так выходило дешевле, хоть и чуть дольше — ведь электрички у "каждого столба" останавливаются. А с деньгами пока было не очень. Конечно, у меня было что-то около 400 чеков, которыми нам, вместо денег, платили "за речкой", 300 из которых я получил за тяжелое ранение. Но их еще надумаешься обменять или отоварить. Отоварить можно было только в сети магазинов "Березка", по предъявлении военного билета. А можно было продать спекулянтам или, как их называли — фарцовщикам, в среднем по три с половиной рубля за чек. Что я и собирался сделать в первую очередь.

Поэтому, выйдя на Ярославском вокзале, я сразу свернул в метро. Вы не поверите, какой это кайф — вновь проехать в метро за пять копеек! В общем, доехал я до станции Академическая и направился по Профсоюзной улице к дому N16, где располагался магазин "Березка", торгующий промтоварами. Вообще, в Москве таких магазинов было множество, но они все были специализированными: где торговали обувью, где продуктами, где мебелью или электроникой и т. д. Мне, по сути, было всё равно, но в этом магазине я просто уже бывал, когда приезжал в отпуск — прикупил себе кое-что из одежды на будущее.

Как обычно, возле магазина крутились симпатичные молодые люди, та самая фарца или — фарцовщики. Кстати, я потом как-то поинтересовался, откуда пошло такое название, погуглил в сети. Оказывается, что, скорее всего, корни выводятся от старого одесского слова "форец". Так называли человека, который забалтывает покупателя и сбивает цену, скупая у него товар по дешевке и тут же рядом продавая втридорога.

Но для советского закона того времени это были спекулянты, то есть, ребята в своем роде отчаянные, поскольку постоянно ходили под статьей, которая, насколько я помню, как максимальное наказание предусматривала смертную казнь. Так что бизнес у них был веселый, рисковый, очень прибыльный, но для многих — не очень долгий.

Подойдя к магазину, я стал демонстративно осматриваться вокруг. Через минуту ко мне подкатил молодой человек в кроссовках "Адидас", такой же футболке, джинсах, солнечных очках — капельках и с сумкой через плечо. На сумке, понятно, тоже красовался логотип "Адидас" В общем, как тогда говорили: весь упакованный в фирму?. И сразу же между нами произошел разговор следующего содержания:

— Добрый день! — вежливо поздоровался он. — Желаете что-то купить, продать, обменять?

— Желаю продать чеки. — Так же вежливо ответил я.

— Моряк? — оглядел он меня.

— Нет, из-за "речки"[9].

— Понятно. Сколько всего продаешь? — быстро перешел он на "ты".

— Триста девяносто шесть чеков.

Он возвел глаза к небу, видимо, производя в уме быстрый подсчёт, и выдал результат:

— Могу дать тысячу сто рублей.

Теперь уже я возвел очи к небесам, включая свой внутренний калькулятор. Хм, получается, где-то по 2 рубля 70 копеек за чек.

— Не пойдет, — ответил я.

— Даже так? — наигранно удивился он, — сколько же ты хочешь?

— Я слышал, что твердая цена по три с полтиной за чек. Итого — одна тысяча триста восемьдесят шесть рублей. Шесть рублей могу оставить на чай, — нагло ответил я. А чего теряться, это же мои деньги, я за них воевал и чуть, кстати, не погиб. Нет, конечно, воевал я вовсе не за деньги, я же не наемник какой-нибудь, я советский солдат! Но всё же, всё же…

Я ждал, что он начнет сбивать цену и готов был уступить немного, но он неожиданно согласился:

— Как скажешь, служивый, — улыбнулся мой покупатель, — но здесь шумно, давай отойдем за угол.

К этому я был готов. Действительно, кто же производит уголовно наказуемые финансовые операции у всех на глазах?[10] Но вот его быстрое согласие меня насторожило. Я слышал, как они "кидают лохов", подсовывая вместо денег "куклу"[11] или ловко "ломая" пачку купюр, то есть — незаметно оставляя часть денег в своей руке. А залетного солдатика, с их точки зрения, грех не кинуть. Значит, нужно быть настороже.

Я кивнул, и мы прошли в ближайшую подворотню, где уже другой его коллега вел свой гешефт с испуганной и поминутно оглядывающейся по сторонам женщиной.

— Показывай, — потребовал мой "купец".

Я достал из своего дипломата тоненькую стопку чеков и подал ему. Он быстро осмотрел, убедился в подлинности, и вернул.

После этого уже он, в свою очередь достал из сумки пачку красных десяток, и быстро отсчитав нужную сумму, протянул ее мне, предложив пересчитать.

Я пересчитал, десятки не хватало.

— Не хватает десяти рублей.

— Неужели ошибся? — удивился он. Но я видел, что удивление его деланное, эти люди в подсчете денег никогда не ошибаются. — Ну-ка, дай мне.

Я вернул ему пачку десяток, и он стал демонстративно их пересчитывать. И тут с моим зрением случилась странная метаморфоза. Я смотрел на его руки и как на рентгеновском снимке, видел их насквозь. И время словно замедлилось. Я с удивлением наблюдал за тем, как он очень и очень медленно пересчитывает деньги, после чего его рот открывается, и из него медленно выплывают слова:

— Нн-аа-дд-оо жжее, ии пп-рр-аа-вв-дд-аа оо-шш-ии-бб-сс-яя!

Так же медленно, будто с трудом преодолевая толстый слой воды, он достаёт из кармана десятку, добавляет её к остальным, переворачивает руку с купюрами ладонью вниз, и я вижу эту руку насквозь. Вижу, как он большим пальцем сгибает часть купюр снизу пополам, чуть сжимает кулак, и другой рукой вытягивает оставшиеся купюры, зажимая в кулаке те, что "сломил", и, протягивая оставшиеся мне.

"Надо же", — удивился я, — "как ловко у него это выходит"! Что, однако, не помешало мне схватить медленно удаляющуюся в направлении кармана руку с моими кровными денежками ("А ведь и правда — кровными" — мелькнуло в голове, — "деньги-то за ранение") развернуть её вверх и раскрыть сжатую ладонь со "сломленными" деньгами.

— А-а-а! — вскрикнул от боли парень, и стало ясно, что время вернулось к своему нормальному течению.

Я забрал свои деньги и внимательно посмотрел на мошенника, проделывая все эти действия как на автомате и понимая, что обдумывать случившееся я буду позже. Сейчас надо действовать:

— Что будем делать?

— А чего ты хочешь? — Зашипел он, тряся в воздухе вывернутой рукой и злобно сверкая глазами. — Забирай своё бабло и проваливай, пока цел. И не забудь чеки отдать.

И здесь опять что-то накатило на меня и я, глядя ему прямо в глаза, четко и раздельно сказал:

— Доставай все деньги, что у тебя есть.

Парень как-то быстро моргнул, и глаза его застыли. Так, с застывшим взглядом, он стал доставать деньги из сумки и карманов. Я глянул, там были наши рубли и зеленые доллары и чеки. Я взял деньги, кинул их в "дипломат", а все чеки, включая свои, протянул обратно — зачем они мне?

— Держи.

Он также молча взял чеки и, сунув их в сумку, застыл, глядя на меня неподвижным взглядом.

— После того, как я произнесу "три", ты выйдешь из подворотни, вернешься к магазину, а обо мне забудешь. Ты меня никогда в жизни не видел. Понятно? — слушал я себя как бы со стороны, удивляясь произносимым мною словам. Откуда это во мне?

— Понятно, — безжизненным деревянным голосом ответил он.

— Ну, тогда — раз, два, три!

Парень молча развернулся через плечо и направился к выходу на улицу. Я пошел следом за ним, но если он свернул к "Березке", то я зашагал в противоположную сторону, по направлению к метро.

Я шел, и в голове у меня билась одна единственная мысль: "Ничего себе! Ну, ничего себе, а?!". Сказать, что я был удивлен, значит, не сказать ничего. Я был полностью ошеломлен, в некотором смысле даже подавлен произошедшими чудесами. Радости не было, была тревога. Всё это мне как-то не очень нравилось и требовало немедленного осмысления.

* * *

Доехав до метро "Кировская"[12] и, немного не дойдя до Чистых прудов, я сел на первую свободную лавочку и крепко задумался.

Итак, что мы имеем? На сегодняшний день я выявил у себя следующие способности. Первое — быстрая регенерация поврежденных тканей тела. Надо бы выяснить, насколько быстрая? Это очень важно. Я достал из заднего кармана джинсов перочинный ножик, который лежал там на всякий случай, и быстро провёл лезвием по большому пальцу. Полилась кровь, я сунул палец в рот и задумался о том, чем его перевязать, если он откажется заживать немедленно. Однако уже через минуту я с удивлением и удовлетворением смотрел на тоненький белый рубец на месте ранки. Что ж, пожалуй, собак из поговорки по части заживления ран я переплюнул. С этим более-менее ясно. Хотя, конечно, ничего не ясно. Но — работает.

Что у нас дальше? А дальше у нас телепортация. Здесь нужна практика, а я как-то побаиваюсь, если честно. Вынырнешь так перед носом несущейся машины, и поможет ли тогда свойство быстрой регенерации — бабка надвое сказала. Ладно, потом разберемся, ибо это очень важное умение. Сейчас следует обдумать остальные выявленные способности. Как бы их назвать?

Ну, допустим, способность ускоряться (а то, что это именно для меня время ускорилось, а не для фарцовщика затормозилось, я уже сообразил) можно так и назвать: "ускорение". Хотя, на самом деле, конечно, это вовсе не я сам ускорился. Такого ускорения моя бренная плоть просто не выдержала бы и развалилась под действием биомеханики. Уж это-то я понимал. Тут что-то со временем, поскольку я не чувствовал никакого физического ускорения. Значит — ускорилось время. И только для меня. Как это работает, и могу ли я включать "ускорение" времени по собственному желанию или оно включается автоматически, по мере необходимости? Я посмотрел по сторонам и попытался мысленно приказать времени ускориться, посмеиваясь над самим собой: гляди, какой повелитель времени выискался! Однако люди, шедшие мимо, послушно зависли как мухи, попавшие в сироп. Я приказал про себя: "Еще быстрее!". И люди на аллее почти зависли. Пока молодая пара с ребенком в коляске делала один шаг, я успел сделать вокруг них несколько кругов и усесться обратно на лавку, а они еще так до конца и не шагнули.

Я мысленно скомандовал отбой, и молодая семья пошла вперед нормальным прогулочным шагом. Впрочем, сами они ничего, похоже, не заметили, даже то, что я вообще вставал с лавки и ходил вокруг них. Возможно, что-то и мелькнуло у них перед глазами, но не похоже, чтобы они обратили на это внимание.

Так, с этим тоже ясно, в смысле — не ясно, а понятно. В смысле — не понятно, но знаем, как работает. Ничего особенного, я ведь не знаю, как работает телевизор, но умею его включать и выключать. То же самое и здесь.

Что там следующее? Ага, внушение. Еще одна очень важная способность. Я постарался припомнить точно, как я тогда все делал. Похоже, необходимо, чтобы человек глядел тебе в глаза. Ну-ка, попробуем. Я встал и шагнул навстречу спешащей куда-то женщине среднего возраста в желтом платье и с такого же цвета сумочкой через плечо.

— Извините, пожалуйста!

— Да? — Женщина остановилась и подняла на меня глаза.

Я поймал взглядом ее зрачки и почувствовал, что она попалась и полностью в моей власти.

— Вы очень хотите мороженое. Вы сейчас вернетесь и купите себе мороженое у мороженицы, мимо которой вы только что прошли.

Женщина очень характерно, прямо как тот фарцовщик, очень быстро моргнула, и взгляд ее застыл, не в силах оторваться от моих глаз.

— Какое мороженое? — спросила она каким-то бесцветным голосом.

— Ну, скажем, эскимо. Вам понятно?

Женщина кивнула.

— И еще, — добавил я, — как только отвернетесь, тут же забудете обо мне. Идите.

Женщина спокойно, но несколько механически развернулась, но потом пошла по направлению к лотку мороженицы уже вполне нормальным шагом. А я сел на лавочку и наблюдал за ней издали. Купив эскимо, она опять направилась в мою сторону и прошла мимо, совершенно не обращая на меня никакого внимания. Она лизала мороженое с задумчивым видом, очевидно, удивленная своим неожиданным поступком.

Я весело засмеялся, не удержавшись. Она оглянулась, неодобрительно посмотрела на меня, одновременно проводя рукой сзади по подолу, Видимо, пытаясь определить, не вызвано ли мое веселье чем-то в её туалете. Но я уже отвернулся и задумался. Итак, вероятно, это какой-то очень сильный гипноз. Тоже требует исследования границ применения.

И последняя оставшаяся способность, это — "рентген". Так я назвал умение видеть насквозь. Я ведь насквозь видел руку мошенника, "сломавшего" пачку денег. Как бы это проверить? Я стал глядеть на прохожих, пытаясь внутренне настроиться, но ничего не получалось. Хм, а если попробовать, как и с предыдущими способностями, — просто мысленный приказ? Я произнес про себя "Рентген!" и мимо меня пошли скелеты. То есть, конечно, обычные люди. Но я и правда, видел их насквозь. Не только нижнее белье и то, что под ним, но и то, что под кожей, что внутри желудка, кишечника и всего остального. Ох, блин, ничего себе!

— Стоп! — мысленно крикнул я и всё прекратилось. А я покрылся липкой испариной, и тошнота подступила к горлу. Все же я не изучал медицину, в моргах не практиковался и изнутри людей никогда не рассматривал. Тем более, живых людей. Конечно, на войне пришлось видеть всякие ранения, в том числе и кишки, вывороченные наружу. Но всё же это совсем другое.

Я попробовал мысленно представить себе колесико, регулирующее глубину проникновения взгляда, и чуть прокрутил его назад. Фу, елки, это же другое дело! Мимо пошли нормальные люди, я видел их нижнее белье и то, что под бельем, но не глубже. Никаких скелетов и внутренностей, просто голые люди и всё. Я еще немного уменьшил мощность "рентгена" и нижнее белье надежно укрыло интимные части тел. Зато я прекрасно видел, что в карманах и сумочках.

Так, а если в обратную сторону? Я провернул регулировочное колесико в обратную сторону до конца. И вот уже мимо меня поплыли прозрачные, еле угадываемые силуэты, которые совершенно не заслоняли для меня окружающий пейзаж. Я вернул все обратно и откинулся на спинку лавочки.

И тут, наконец, накатило. Мне неожиданно стало так страшно, что буквально заколотило всё тело. Затряслись не только конечности, но, кажется, даже внутренности. Да кто же я такой вообще? В кого меня превратили? Человек ли я еще? Тот ли я, за кого себя принимаю? Что со мной сделал этот Александр Валерьевич? И для чего? Что ему от меня нужно? Какие цели он преследует? И какое место в его планах отводится мне? И вообще: кто он? Дьявол, ангел? И кто я для него: забавная игрушка или инструмент достижения целей, которые мне не известны? Весь опыт моей прежней жизни кричал о том, что добрых волшебников не бывает. И если тебе что-то дают, то потом за это сдерут с тебя три шкуры.

Просидев так с полчаса и немного успокоившись, я почувствовал голод. Последний раз я завтракал дома рано утром, а сейчас время уже послеобеденное. Решив, что переживания и страхи ничего не изменят, я решил перекусить. Деньги у меня теперь были. Кстати, сколько?

Я открыл "дипломат", стараясь держать его крышку так, чтобы прохожим не было видно находящееся внутри. Закончив подсчет и засунув тонкую пачку трешек в карман, я закрыл замки и задумчиво посмотрел вдоль аллеи. Итак, я стал обладателем четырех с половиной тысяч рублей и пятисот долларов США. Четыре с половиной тысячи рублей по нынешним меркам очень большие деньги, а вот за доллары, если их у тебя обнаружат, можно и в тюрьму загреметь. Но я уже мало беспокоился о том, что могут мне сделать люди, пусть даже люди в форме. Пожалуй, теперь это им следует беспокоиться за себя при встрече со мной.

Я встал и направился в сторону кафе "Джалтаранг", в просторечии именуемому "Джангом" или просто "стекляшкой", поскольку фасады здания были облицованы прозрачными и черными стеклянными панелями в алюминиевых рамах. Помнится, в 80-е годы меню этого кафе и ресторана на втором этаже носило некий индийский колорит. А также здесь варили неплохой кофе.

Вообще, заведение для Москвы того времени было культовым. Вечерами здесь собиралась модная тусовка, и попасть внутрь было проблемно (только не для меня нынешнего). Однако сейчас стоял день, поэтому я вошел внутрь без каких-то проблем. Сев за свободный столик, я взял меню. Да уж, цены такие, что глазам не верится! Но именно такими они тогда и были. К примеру, кофе черный без сахара — 6 копеек, кофе с лимоном — 12 копеек, с ликером — 25 копеек, с коньяком — 56 копеек.

Я заказал кофе черный за 6 копеек и целую тарелку треугольных жареных индийских пирожков с курицей под названием "самоса" по 25 копеек за штуку. С ними подали какой-то очень жгучий красный соус, ингредиенты которого, кроме перца, я определить не смог. Я поглощал один пирожок за другим, макая в соус и запивая действительно неплохим, с такой интересной кислинкой кофе (индийский?), смотрел на водную гладь пруда, решая, что делать дальше.

* * *

Пожалуй, мой план по устройству в милицию придется пересмотреть. Просто, в свете вновь открывшихся обстоятельств, это было совершенно ни к чему. Удостоверение и доступ к оружию, конечно, неплохо, но для меня больше не актуально. Всё, что мне понадобится, я могу достать и сам. Как и попасть туда, куда мне надо. К тому же, служба в милиции — это постоянный контроль: ты всегда на виду, тебя окружают сослуживцы, над тобой куча начальства. Нет, пожалуй, это вовсе не то, что мне нужно. Мне нужна какая-то тихая и незаметная работа, дающая как можно больше свободы. А желательно, вообще лишь фиктивное устройство дворником, например. Деньги у меня есть, закончатся — добуду еще. Криминальных денег по Москве всегда много ходит, можно их реквизировать как нетрудовые накопления. А вот где-то жить я должен. То есть нужна московская прописка и формальное устройство на работу. Сейчас не 21-й век и даже не 90-е годы 20-го, без прописки и работы на свободе не проживешь, поскольку за тунеядство и отсутствие регистрации существуют соответствующие статьи уголовного кодекса. Хотя… с моими-то способностями, что мне эти законы?

Я подумал и решил, что проблем со всем этим у меня не будет, учитывая, что после демобилизации у меня есть законные два месяца, в которые я могу не работать. Значит, нужно решить вопрос с жильем, а потом уже решить вопрос с целью и смыслом моей новой жизни. С тем для чего я здесь и чего хочу сам.

И так вот продолжался мой внутренний диалог молодого меня со старым мной до тех пор, пока я окончательно не успокоился, доел пирожки, и решил, наконец, заняться делом.

Подозвав скучающего неподалеку официанта и посмотрев ему в глаза, я велел сесть. Тот, характерно моргнув, послушно сел и уставился на меня "деревянным" взглядом. Я же приступил к разговору:

— Я твой лучший друг, понял?

— Понял.

— Как тебя зовут, друг?

— Андрей.

— Андрюха, дружище, знаешь, где можно снять хорошую квартиру?

— Знаю.

— Сведешь меня с хозяевами?

— Хозяева на два года уехали в загранку, ключи оставили мне. Я могу сдать. Хозяева — мои родственники. Они не будут против этого. Такой вариант мы с ними обговаривали. Только при условии соблюдения полного порядка.

— Ты же мне веришь?

— Конечно, я тебе верю.

— Квартира далеко?

— На Мосфильмовской.

Я прикинул, это метро Киевская, потом несколько остановок наземным транспортом. Район неплохой, тихий, рядом несколько посольств.

— Большая квартира?

— Двушка со всеми удобствами, 45 кв. м, телефон, лоджия.

— Сколько стоит?

— 60 рублей в месяц.

Да уж, совсем не дешево, но я решил не мелочиться. Все же деньги мне не тяжким трудом достались.

— Годится. Когда можно вселиться?

— Я могу принести ключи, они у меня с собой. Поезжай и живи.

— Неси.

Официант Андрей сходил за ключами, принес, сел напротив, и придвинул ключи по столу ко мне.

Я открыл "дипломат" и отсчитал 360 рублей.

— Это за полгода вперед.

Андрей молча кивнул.

— Называй адрес.

Он назвал адрес, этаж, номер квартиры, всё так же, не отводя своего взгляда от моих глаз. Похоже, он был просто не в состоянии это сделать.

— Андрей, запомни, — заговорил я. — Как только я сейчас рассчитаюсь с тобой за заказ и выйду, ты забудешь обо мне, совсем забудешь о квартире на Мосфильмовской и о том, что ты ее кому-то сдал. Триста шестьдесят рублей ты подобрал под столом, какой-то лох посетитель, потерял их. Всё понятно?

— Да.

Я положил на стол трехрублевую купюру, и пафосно произнеся "Сдачи не надо!"[13], встал и вышел из кафе. Через стеклянную стену я еще немного посмотрел за Андреем, но тот, как ни в чём не бывало, стал убирать со стола. Я улыбнулся и подумал, что мог бы вообще не отдавать ему деньги за квартиру. Но это было бы уже как-то совсем подло, что ли…. И еще я подумал, что слишком уж гладко у меня всё идет.

* * *

По пути зашел в "Гастроном" и купил хлеба, масла, сыра, колбасы и чая. На завтрак хватит, а обедать и ужинать можно в других местах. Все равно повар из меня никакой.

Квартира оказалась и правда нормальной, чистенькой. В общем, то, что доктор прописал! Включив холодильник и загрузив туда продукты, я присел на диван, раздумывая, чем бы заняться. Несмотря на то, что дело шло к вечеру и у меня были открыты все окна, летняя жара заставила раздеться до трусов. Кондиционеров здесь, к сожалению, пока нет. Эх, искупаться бы сейчас! Где-нибудь на пляже Варадеро погрузиться в прохладные воды Атлантического океана! Стоп, а что мне мешает?

Я быстро взглянул на часы: шесть вечера. Отнимаем восемь, получается, на Кубе сейчас десять часов утра. Самое время для водных процедур! Я надел джинсы, футболку и кеды. Встал посреди комнаты и мысленно представил себя на побережье острова Куба в том месте, где я бывал 20 лет вперед. И даже не открывая глаз, понял, что все получилось. Стало еще жарче, но по-другому, это уже была не московская духота. И прямо в лицо веял лёгкий ветерок, неся запахи океана, тропической зелени и песка.

Я открыл глаза и прошептал: "Ну, здравствуй, Атлантика, давненько мы с тобой не виделись! Я вернулся". Замерший и абсолютно счастливый я стоял и не мог оторвать взгляда от завораживающей своей запредельной красотой мощи. Помню, когда мы с женой впервые увидели Атлантической океан, это было в Доминиканской республике, мы какое-то время не могли говорить, просто не было слов для выражения своего восторга. Мы без слов счастливо, как дети, смеялись, гладя вокруг. Кто был, тому не надо рассказывать. А кто не был, пусть вспомнит рекламу "Баунти — райское удовольствие". Вот эта самая картинка, будто ожившая, предстала тогда перед нашими глазами.

А потом мы открыли для себя Кубу. По природе и красоте всё то же самое, между островами всего восемьдесят километров. Тот же океан, тот же пляж с белым коралловым, почти не нагревающимся даже в самую жару, песком. Но народу на пляже в разы меньше, ведь на Кубу не пускают туристов из США, в Доминикане же они составляют большинство отдыхающих. Да, конечно, сервис на Кубе, может, и похуже, но красота пустынного пляжа для нас решила всё.

А сейчас я вообще стоял один, на расстоянии взгляда абсолютно никого. Только океан, дышащий легкими волнами и ласкающий взгляд глубиной ультрамарина, а с другой стороны — океан пальм, склоненных над пляжем. Никаких рукотворных строений не видно. Лишь величественно парящие над водой пеликаны. Если я как-то могу представить себе рай, то он должен выглядеть очень похоже на то, что предстало пред моими глазами.

Ну, точно, это же почти самое окончание острова, здесь до противоположного берега меньше километра. Возможно, в 80-е здесь еще и не было никаких отелей? Если не ошибаюсь, кубинцы только в 90-е стали сдавать землю в аренду мировым сетям, которые здесь и расположились. Но, может быть, отсутствие людей объясняется как-то иначе. Я не стал ломать себе этим голову.

Еще раз огляделся вокруг — никого. Плавки я в суматохе не захватил, а трусы мочить неохота. Если никто не видит, то можно искупаться и голышом. Что я и сделал: сбросил с себя одежду, и, загребая песок ногами, с улыбкой до ушей побежал навстречу сказочной синеве, где медленно погрузился в теплую июньскую воду, ощущая давно забытое блаженство.

Я лежал на воде, раскинув руки и ноги, глядя в небесную синеву и время от времени бросая взгляды на пустой берег. Лежал и думал о своем прошлом, которое было в будущем. Там бомж Гоша Куба просыпался в сыром подвале на куче грязных тряпок, и бомжиха Лёля угощала его остатками вчерашней отвратительной палёной водки. Две жизни, два мира, два совершенно разных человека. И всё это обо мне. А дальше…, дальше, похоже, всё будет еще веселее. Или не будет.

Наплававшись досыта и пожалев, что не прихватил с собой полотенце я, подобрав одежду, мгновенно перенесся в московскую квартиру, ставшую на какое-то время моим домом. Принял душ, вытерся и, глядя на себя в зеркало, ощутил такое чувство, что что-то не так, чего-то не хватает. И пришлось сильно напрячься, прежде чем я понял, что не вижу шрама от ранения. На его месте была лишь молодая и ровная кожа. Ничего себе! А ведь этот шрам был и в пятьдесят шесть лет — белый, расплывшийся, но был! Вот это регенерация! Как бы проверить ее пределы, а? Но с этим я решил подождать. Боязно все же.

А пока решил, что пора навестить родителей, переночевать дома, а с утра уже совсем переселяться в Москву. Надо обдумать, что сказать маме с отцом, поскольку использовать против них свое искусство гипноза я не собирался. Ну, если только совсем чуть-чуть, для их же спокойствия.

Глава IV

Апрель 1985 года

10 марта умер Генеральный секретарь ЦК КПСС Константин Устинович Черненко. Уже на следующий день на его место был назначен относительно молодой в череде "кремлевских старцев" и прогрессивный Михаил Сергеевич Горбачев. И уже седьмого апреля начнется то, для чего Горбачев и пришел: СССР объявит мораторий на размещение ракет в европейской части страны до ноября текущего года. И это будет первый шаг к разрушению всей, тщательно выстроенной системы обороны государства. В июле, насколько я помню, министром иностранных дел будет назначен Шеварднадзе, сделавший в том варианте истории многое для развала СССР. А в ноябре Горбачев впервые встретится с Рейганом, президентом США. Позднее Рейган вспоминал о своей первой встрече с Горбачевым так: "Когда я шёл на встречу с советским генсеком, то ожидал увидеть одетого в хрестоматийное большевистское пальто и каракулевую пилотку товарища. Вместо этого меня представили одетому в модный французский костюм господину с часами "Rado Manhattan"… Взглянув на них, я подумал — "Д-а-а… Он продаст нам всё!". Рейган не ошибся, до полного развала государства осталось чуть больше пяти лет. К слову, сам Рейган носил тогда одну из моделей "Сasio" — совсем недорогих, но добротных часов, без всяких наворотов.

* * *

Что касается меня, то за прошедшее время я многое понял, отточил все свои способности и обжился в новом старом времени. Здесь я чувствовал себя уютно, ведь это было время моей молодости. Да и сам я был молод и полон сил. Я уже давно забыл, как это — быть молодым и здоровым. Каждый день был для меня полон удовольствия, просто потому, что в отличие от остальной окружающей меня молодежи, я точно знал, как бывает по-другому. Может быть, кому-то из моих современников не хватало бы здесь интернета, компьютеров и прочих гаджетов, но я же бывший бомж, у меня и там-то их почти не было. Когда я, так сказать, "ушел в штопор", расставшись с обществом нормальных людей, всё это только еще становилось общедоступным, поэтому привыкнуть к компьютеру и смартфону я просто не успел. А потому и не скучал по ним. А прессу и книги я читал до самой смерти, на помойки их много выбрасывают.

Родители думали, что я учусь в МГУ, что, кстати, было чистейшей правдой. Поскольку, записавшись на прием к ректору, я легко убедил его зачислить меня в университет на второй курс физмата (все же я закончил уже первый курс пединститута) и выписать мне студенческий билет. Я просто его очень убедительно попросил об этом и он, конечно, не отказал. Как ему удалось это провернуть, мне было совсем не интересно. Наверняка имелись возможности. Кто-то скажет: почему в МГУ, что за понты? Ну, потому что, во-первых, это и правда один из лучших ВУЗов СССР, и диплом его котируется очень высоко. А, во-вторых, как бы для кого-то цинично это ни звучало: просто потому, что имею такую возможность. Вот, в прошлой жизни не было у меня шансов, а в этой есть. И я его использовал, независимо от того, нравится это кому-то или нет. К тому же, учиться я собирался по-настоящему, и закончить с красным дипломом. Потому что даже самому себе порой нужно доказывать, что ты что-то можешь.

Конечно, я очень много путешествовал по всему миру. Теперь для меня легче было перечислить те страны, где я не был, нежели те, в которых довелось побывать. По-прежнему купаться и загорать я больше всего любил на Кубе, поражая московских аборигенов великолепным загаром посреди зимы. Уже одно это заставляло их предполагать мою принадлежность к советской элите, поскольку выезд за рубеж был по-прежнему малодоступен для большинства населения. Не то, чтобы совсем нельзя было побывать за границей, но это было не так просто — да и то, в основном, лишь в соцстраны.

Нет, если ты был знаменитым артистом или, там, выдающимся ученым, спортсменом или дипломатом — то это совсем другое дело. Но у этих прослоек советского общества жизнь была совсем иная, и сравнивать с ними остальное население не было никакого смысла.

Мне же, как вы понимаете, разрешение на посещение любой точки мира ни от кого не требовалось. К тому же, поэкспериментировав с телепортацией, я научился сначала открывать "окно" с односторонней видимостью в то место, куда хочу переместиться. То есть, я вижу все, а меня никто не видит, как, собственно, не видит и никакого "окна". Я с самого начала догадывался, что такая опция должна быть, иначе телепортироваться всегда было бы просто опасно для жизни. И это "окно" позволяло мне предварительно осмотреться и скорректировать место прибытия, поскольку свидетели мне были не нужны. Да и перспектива оказаться внутри стены, например, или перед бампером несущегося автомобиля или, не приведи Господь, электрички долго меня пугала.

Смешно, но однажды я схлестнулся с местной шпаной в США. Сам, конечно, виноват. Предупреждали меня: не ходи в Гарлем, особенно вечером, ведь ты белый и один. Но, к тому времени я уже возомнил себя суперменом. И вот иду я себе по одной из прямых, как стрела улиц этой северной части острова Манхэттен и вдруг вижу, как несколько парней пинают одного, валяющегося на асфальте и громко орущего. А путь мой прямо мимо них пролегает. Что делать? Вроде бы, свои у них разборки, тем более — все черные, какое мне дело? Может, вообще за дело его буцкают? Но как бы ни так, я же супермен!

Короче, подошел я к ним и потребовал, чтобы они прекратили это безобразие. Я был так уверен в собственных силах и сверхъестественных способностях, что даже не заметил банального трюка. Один из них тихонько зашел сзади и пока остальные что-то мне орали, тюкнул деревянной дубинкой мне по темечку. И я отъехал в дальние и темные края, куда отъезжают все, теряющие сознание люди. Очнулся в полицейском участке, спасибо местным копам за то, что регулярно патрулируют эти места. Они хоть и тоже черными были, но меня спасли. А то был вариант, что запинают до смерти: белый, да еще и в их разборки вписался!

В участке меня стали опрашивать, но я, сделав вид, что сильно болит голова (так оно и было на самом деле — и не только голова, все тело!), попросился в туалет — дескать, вырвет меня сейчас. Коп поморщился и указал рукой направление. Сопровождать меня не стали, ведь я потерпевший, а не обвиняемый. Поэтому, тихо зайдя в туалет, я сразу же перенесся в московскую квартиру, где в первую очередь, кинулся к аптечке за аспирином. После чего, измученный, с ноющим во всех местах телом, я лег спать. Так закончилось мое знакомство с нашими братьями по борьбе с эксплуататорским строем — американскими неграми. В СССР тогда негров неграми называли, не дожили еще тогда до толерантного, но непонятного наименования "афроамериканцы". Ведь нет же "европоамериканцев" или, скажем, "австралоамериканцев", правда?

Слава Богу, способность к регенерации не подвела, и утром я проснулся как новенький. Но урок для себя извлек: способности способностями, но осторожность это никак не отменяет. Будешь дураком, никакие способности не спасут.

А буквально через несколько дней довелось мне познакомиться и с местной московской шпаной. Просто какая-то везуха мне на шпану! Как говорится: смотрите новый хит продаж — "Супермен и шпана 2", на этот раз в Москве!".

Но что это была за шпана в сравнении с отморозками из Гарлема, а уж тем более — нашими местными бандитами грядущих 90-х! Просто скромняги и пай-мальчики! Однако драться они любили и умели. Да и деньги на портвейн им тоже надо было где-то брать.

* * *

В общем, все началось с прозаического "Закурить не найдется?". Я даже засмеялся, услышав это, ибо летят десятилетия и даже века, а классика бандитского жанра не меняется. Сколько ограблений, драк и всевозможных разборок начиналось, начинается и будет начинаться в будущем именно с этого классического вопроса. Хотя, в более отдаленном будущем, может, и нет, поскольку в 21-м веке все же по всему миру наблюдалась явная тенденция к снижению числа курильщиков. Ну, будет что-то другое.

Случилось это в самом конце прошлого лета. Я тогда возвращался домой поздно вечером, и гоп-компания окружила меня совсем недалеко от нашего двора. Вообще-то я встречал их и раньше, они в этом районе, как говорят — "держали шишку" и их боялись даже взрослые, не говоря уже о ровесниках. Очевидно, какое-то время они приглядывались ко мне, а вот теперь решили "пощупать". Да и кого им бояться, если их с десяток, а я один? Московская шпана, скажу я вам как специалист, ничем не отличается от шпаны в любом провинциальном городке нашей необъятной Родины. Ну, разве что, одеты чуть лучше. Они всегда нападают стаями, беря численным превосходством и связанной с этим самоуверенностью. И если уж они до тебя докопались, нужен серьезный аргумент, чтобы они вдруг изменили свои планы.

А потому с самого начала я понимал, что миром не закончится. К тому же, следовало преподнести им урок, чтобы подобное никогда больше не повторялось, все же это не Америка, я здесь живу и хожу по этим улицам постоянно. Другого языка они, к сожалению, не понимают. Поэтому, я ответил коротко и нагло:

— Нет.

Знаю я эту фишку! Если у тебя спрашивают закурить, а ты в ответ говоришь, что не куришь, то тут же попадаешь в нехитрую ловушку хулиганов: "А тебя никто и не спрашивал, куришь ты или нет. У тебя сигарету попросили!". Поэтому я и не стал рассказывать им о своих привычках или их отсутствии.

— Парни, да он, оказывается, жмот!

В каждой такой полукриминальной компании есть своя иерархия и распределенные роли для всех остальных. В частности, начинают всегда "торпеды" — как правило, более мелкие и младшие по возрасту, но очень наглые пацанчики. Конечно, наглость их проистекает из уверенности, что за ними стоят старшие, сильные и авторитетные. Те, как правило, потом как бы вступаются за, якобы, обиженных маленьких. Оно даже, вроде как благородно! Я же говорю — классика жанра!

Повесив на лицо наглую улыбку, я произнес как можно более язвительный тоном:

— Курить вредно, ты разве не слышал, малыш?

— А ты чё, спортсмен, чё ли? — продолжал коверкать язык в подобии блатного жаргона мелкий. Видимо, ему казалось, что так круче.

— Ну, типа того.

— Ща проверим, какой ты спортсмен. А ну, выворачивай карманы!

— Пошел на хер! — Немного другие буквы были на конце последнего слова, но суть та же. Эх, не люблю я материться, честное слово. Но здесь требовалось подстегнуть события, не до утра же с ними препираться! А лучший способ для этого — нарываться в полную силу.

— Э-э-э, ты чё, борзый?

Я спокойно повторил свое предложение проследовать по натоптанному маршруту.

Нет, я оценил их правильно. Уж в этот раз, поверьте, я был настороже. Повторения американской истории я допускать не собирался. Компания была слаженная, роли распределены заранее, как и порядок действий. Короче, они бросились на меня все одновременно — быстро, умело. Было видно, что опыт у них имелся. Ну, так им казалось, по крайней мере. Для меня же они просто застыли как в густом сиропе — в самых разных позах, но все устремленные ко мне с решительными лицами. Любо-дорого посмотреть — картина маслом: "Решительный штурм лоха отважными героями подворотен"!

Я не торопясь обошёл эту скульптурную группу, плотно заматывая носовым платком правый кулак, чтобы не сбить костяшки пальцев. Начал я с главного — рослого и даже красивого, если бы не портящие лицо подростковые прыщи, парня лет 18-ти — 19-ти, с наколотым перстнем на пальце левой руки. Значит, скорее всего, уже успел побывать в местах, которые почему-то принято называть "не столь отдаленными", хотя порой они расположены далековато.

Нет, я не ветеран дворовых сражений. Старался их по возможности избегать. Да и силачом никогда не был. Однако случалось в моей жизни всякое, в том числе драки. Куда ж без них? К тому же, класса до восьмого я ходил в секцию бокса. Вершин, правда, не достиг, а потому и бросил. Чего задаром по голове получать, если чемпионство тебе не светит? Так что, кое-какой опыт и некоторые навыки у меня все же были.

Резко, с разворота, ударил в нос и одновременно в губу главному "авторитету". Сильно не старался, боясь убить. Ведь мое время ускорено, значит, и сила удара повышается в разы. И так гарантированно кровь брызнет оттуда и оттуда. Но не сейчас, лишь когда я разрешу, дав мысленный отбой ускорению. Следующий удар в ухо наверняка увеличит его в размерах. И напоследок — хук в солнечное сплетение. Да, не забылись навыки, хотя о боксе сейчас только сломанная переносица напоминает. Кстати, надо бы ее в этой жизни выправить!

Так, этому хватит, я перешел к следующему. В общем, не буду я описывать сцену избиения, скажу лишь, что досталось всем прилично, но разнообразно. Я дал волю своей фантазии. При этом я старался никому ничего не ломать, зубы не выбивать и т. д. Мне нужно было преподать урок, а не покалечить. Да и честно говоря, жалко было этих глупых ребят, обманутых блатной романтикой. Они хотели красивой жизни, но кого-то из них ожидали лишь тюремные нары и сломанные судьбы. Совершенно ничего красивого в такой жизни нет. Подумав об этом, я даже немного отвлекся, задумавшись о том, как мы в юности были уверены, что надо попробовать всё, чтобы потом в старости было о чем вспомнить. Наивная ошибка, свойственная многим молодым людям! Горькая ирония этого юношеского лозунга заключается в том, что большинство из того, что мы тогда отчебучивали, в старости вспоминать вовсе не хотелось. Наоборот, хотелось это забыть, как будто и не было ничего. Почему? — Да просто потому, что становилось стыдно за те выходки, что по дурости младой мы себе позволяли. Они ведь только молодым придуркам кажутся крутыми. Да и вообще, в старости ты чаще вспоминаешь, куда же положил свои очки, нежели что ты там вытворял в возрасте незрелого помидора.

Закончив, я отошел в сторону, щелкнув воображаемым переключателем. Вот только что они с решительными и уверенными лицами неслись разобраться с залетным фраером… И вот они уже падают с криками боли на грязный асфальт, в свете уличного фонаря брызжа кровью из разбитых носов, губ и бровей. Да уж, ничего себе! Эффектная картина получилась!

Впрочем, хватило с первого раза не всем, что и понятно — ребята молодые, здоровые, горячие, привыкшие, что их все боятся. Многие просто не поняли. И всё повторилось сначала. На этот раз никто вставать не спешил — лежали, стонали, охали, приходили в себя.

Я подошел поближе:

— Ну и что мы тут разлеглись, девочки? — вспомнил я американские фильмы. — Не на пляже в Гаграх. Давайте, вставайте, продолжим беседу.

— Слышь, мужик, — приподнимаясь и сплевывая кровь, прохрипел вожак. — Ты ваще кто такой?

— Я-то? Я твой личный ночной кошмар. А вот кто ты, щенок?

— Ты, слышь, извини. Мы, того, ошиблись малёхо.

— Вставай, есть разговор, — протянул я ему руку.

Он подумал и принял помощь. А я подал ему все равно уже испорченный платок.

— Вытри кровь, и давай отойдем.

Отойдя в сторонку, мы сели на лавочку под кустами акации. Прямо, как на первом свидании — романтика! А запах какой, ум-мм!

— Обзовись, — начал я "серьезный базар".

— Федя я, ну, то есть — Фёдор, — поправился новый знакомец. — Погоняло "Кошак".

— Кошак?! — хохотнул я.

— Да, бл…, фамилия у меня — Кошаков.

Я ухмыльнулся и кивнул на наколку-перстень:

— Бывал у хозяина?

— Было дело. — Он помолчал, но все же добавил: — Малолетка на Костроме.

Я кивнул, как будто для меня все это было хорошо знакомо.

— Баклан? — задал я следующий вопрос.[14]

— Ну! — сплюнул он кровью.

— Меня Егором зовут, я вон в том доме хату снимаю.

— Да я в курсе, — ответил Федя Кошак.

— Будем знакомы? — предложил я, протягивая руку. Все же с местной гопотой лучше быть в хороших отношениях. Да и мало ли пригодятся для чего?

— Надо бы обмыть знакомство, — ухмыльнулся он, вяло пожимая мою ладонь.

М-да, контингент, конечно, неисправимый. Я вообще всегда удивлялся, отчего колонии для заключенных называют исправительными? Я лично не знаю никого, кто бы там исправился. Хотя я и не эксперт в этом вопросе, но с бывшими сидельцами в прошлой жизни общаться приходилось много. Практически все мои коллеги — бомжи из прошлого будущего отсидели не по одному разу. От них я, в общем, и нахватался жаргона и прочих тюремных ухваток.

— Дело хорошее, — кивнул я, — засылай гонцов. И протянул ему красненькую[15].

Вот так мы и познакомились с местными представителями мелкого криминалитета. С теми, кто, если всё пойдет как в прошлой истории, станут быками, торпедами и авторитетами грядущих "лихих 90-х" и, в большинстве своем полягут молодыми на полях криминальных войн, удостоившись памятника с надписью "От братвы" — всё, чего они добьются в своей короткой жизни. И завидовать такой судьбе могут только полные дебилы. Которых, к сожалению, всегда хватает.

* * *

В общих чертах я для себя всё решил. Я постараюсь сделать так, чтобы Перестройка в моей стране прошла в щадящем для простых людей режиме. Как именно это сделать, я по-прежнему представлял смутно, но цель уже наметил. Не то, чтобы я был сторонником социалистического образа жизни, вовсе нет, но мне бы хотелось совместить лучшее, что было в СССР с лучшим, что есть в капитализме. А всего плохого там и там, по возможности избежать.

Скажете, утопия? — Конечно, утопия. А разве всё, случившееся со мной, это обыденное событие? Так что, посмотрим. Попытаться-то можно, правда? А там видно будет.

В общем, я начинаю. Кто не спрятался, я не виноват.

Глава V

Генеральный секретарь Центрального Комитета Коммунистического Партии Советского Союза Михаил Сергеевич Горбачев сидел в своем кремлевском кабинете за столом красного дерева в удобном коричневом кресле. Слева, под рукой, возле окна, находился маленький столик с рядом белых телефонов. А над головой висел портрет Ленина.

Время позднее, надо собираться домой. Раиса уже звонила, ругалась, что опять допоздна работает — не бережет здоровье. Михаил Сергеевич улыбнулся, он по-прежнему любил ее, хотя столько лет уже вместе. Дочка Ирина давно выросла, кандидатскую по медицине защищает! Внучка Ксюша подрастает — 5 лет уже! Самые родные люди. Именно для них, в первую очередь, он старается. Его дочь и внучка будут жить в новой стране. Ну и они с Раисой еще далеко не старики, еще увидят новый мир! Горбачев очень в это верил. А еще он очень хотел, чтобы его имя осталось в истории навечно. Чтобы памятники ему стояли по стране, радом с памятниками Ленину. Что ж, у каждого свои слабости.

Он уже хотел нажать кнопку селектора, чтобы вызвать секретаря, как прозвучал голос:

— Здравствуйте, Михаил Сергеевич!

Горбачёв вздрогнул и резко поднял голову. Прямо перед ним, по другую сторону стола, в кресле для посетителей сидел молодой человек и, улыбаясь, смотрел ему прямо в глаза. Генеральный секретарь ЦК КПСС уже открыл рот, чтобы задать вопрос, но глаза незнакомца вдруг расширились до размеров огромной воронки, в которую он и провалился.

* * *

— Здравствуйте, Михаил Сергеевич! — сказал я и увидел, как он вздрогнул, резко поднимая голову. Наши глаза встретились, он быстро моргнул и взгляд его застыл. Уже становящаяся привычной картина.

— Скажите секретарю, чтобы он вас не беспокоил в течение получаса, никого к вам не пускал и ни с кем не соединял.

Горбачев нажал кнопку селектора и повторил сказанное мною. Я посмотрел сквозь стену, включив "рентген" и увидел, что секретарь занялся чтением каких-то бумаг. Итак, у нас есть полчаса. Должно хватить.

До этого я несколько раз открывал телепортационное окно, были и подходящие моменты, но я никак не мог решиться. Всё же, как ни крути, то, что я хотел сделать, было историческим моментом. И я откровенно побаивался той ответственности, которую решил взвалить на собственные плечи. Да, в прошлой истории итоги Перестройки были плачевными и кровавыми. Но не сделаю ли я только хуже? Не увеличит ли мой шаг общее количество зла в мире? Кто я вообще такой, чтобы решать, что лучше, а что хуже?

С другой стороны, а кто такой этот человек с пятном на голове, чтобы решать судьбу миллионов граждан СССР и мою собственную судьбу тоже? Он чем-то лучше меня? Он больше знает и понимает? История показала, что нет. Всё, что он смог сделать — это разрушить, построить ничего он так и не сумел. Разрушить огромную страну, которую не он строил. Разрушить миллионы жизней, включая и мою жизнь. Кто ему дал на это право?

Я понимал, что придумываю оправдания для себя. Более того, я с ним был согласен в том, что Перестройка в стране необходима. Я не собирался от нее отказываться. Я лишь хотел избежать трагедии для страны и для людей, в ней живущих. В будущем президент России Путин скажет, что самая большая трагедия 20-го века — это развал СССР. Предсказуемо, никто на Западе и даже никто из местной оппозиции, даже не попытался разобраться в том, что он имел в виду. Его тут же обвинили в ностальгии по тоталитарному государству. А вот мне кажется, что он имел в виду совсем другое, что понятно из контекста тех его слов. Он имел в виду трагедии миллионов людей, лишенных работы, лишенных средств к существованию, лишенных защиты от правоохранительных органов, лишенных всех своих накоплений, а часто лишенных и своих домов, квартир, да и самой жизни. Там, на Западе, это, конечно, никого не волновало. Для них это просто очередная строчка в новостной ленте. Что тоже понятно, каждого заботят лишь свои проблемы. А проблемы тех, кого десятилетиями пропаганда рисовала как врагов, даже радуют. Таков человек в этом падшем мире.

Но вот я решился и нахожусь здесь, а передо мной человек, который уничтожит СССР. Не он один, конечно, не он один… Но он главный.

Вообще, Горбачев мне даже нравился. Мне кажется, что он романтик, искренне верящий в то, что делает, и сильно переживавший потом о провале своих планов. Однако романтиков во власти, по моему мнению, вообще следует опасаться больше всего. Слишком уж кроваво обходится народу воплощение их идей. К тому же Горбачев слишком тщеславен, а это тоже мешает видеть реальность.

Ну, что ж, пожалуй, хватит рефлексировать, надо дело делать. Приступим:

— Михаил Сергеевич, вы меня слышите?

— Да, слышу.

Голос деревянный, значит, гипноз глубокий. То, что сейчас нужно. Вообще, я за прошедшее время научился регулировать и силу внушения. Все оказалось достаточно просто. То же самое виртуальное колесико, которым я прибавляю и убавляю мощность. Можно сделать внушение легким и незаметным ни для окружающих, ни для самого пациента. Он до конца жизни будет думать, что это были его идеи, его чувства, его планы. Но если нужно что-то сделать быстро и максимально эффективно, то — колесико выворачиваем на полную мощность, как сейчас. В этом случае человек полностью теряет контроль над собой и превращается в бездумного исполнителя твоих указаний. Как тогда, первый раз, с тем фарцовщиком.

— Внимательно запоминайте всё, что я скажу. Если необходимо, записывайте. Понятно?

— Да. — Горбачев взял ручку и придвинул к себе лист бумаги.

— Сейчас в Дрездене служит сотрудник КГБ СССР Путин Владимир Владимирович, 1952 года рождения. Находится он там по линии внешней разведки КГБ под прикрытием должности директора дрезденского Дома дружбы СССР — ГДР. Записали?

— Да.

— Этот человек вам нужен, он вам крайне необходим. Вы сделаете всё, чтобы вызвать его в СССР и зачислить в свой аппарат на должность… ну, скажем, советника по особым вопросам. Когда он скажем вам следующую фразу: "Михаил Сергеевич, я давно мечтал пожать вашу руку!", вы поступаете в его полное распоряжение, выполняете все его указания и следуете всем его советам, какими бы они ни были. Прикажет умереть — умрете, прикажет убить — убьёте. Но это должно сохраняться в тайне, все должны быть уверены в том, что главный именно вы, а он ваш подчиненный. Полная секретность! Это ясно?

— Ясно.

— Сейчас вы сосчитаете до трех и откроете глаза. Открыв глаза, вы навсегда забудете о моем посещении. Вы никогда в жизни меня не видели. Вы будете уверены в том, что идея о привлечении Путина — ваша личная идея. Но, повторяю, как только он появится в Москве, вы с ним встретитесь и он произнесет пароль, вы поступаете в полное его подчинение. Это партийное задание высшего уровня секретности. Об этом знают только два человека: вы и Путин. Понятно?

— Да.

Я задумался, всё ли сказал? Ничего не забыл? Вроде, всё. Ладно, надо уходить, время выходит.

— Начинайте отсчёт.

— Раз, два…

Счет "три" я не услышал, ибо сидел уже на диване в своей квартире. Надо же, уже привык считать ее своей! Надо будет в ближайшее время озаботиться.

* * *

За два дня до этого. Дрезден, Германская Демократическая Республика.

Майор Путин ехал на своей верной "шестерке"[16], возвращаясь домой, на Радебергерштрассе, 101, где в панельной пятиэтажке размещалась его трехкомнатная квартира. Тоже мне, шпион под прикрытием! Весь Дрезден был в курсе, что этот дом был построен для офицеров "Штази"[17] и КГБ. Путин в очередной раз улыбнулся этой мысли, тормозя на светофоре. Что-то мелькнуло справа, он повернулся и встретился взглядом с человеком, который каким-то непостижимым образом оказался на еще секунду назад пустом соседнем сиденье. Будущий президент России вздрогнул и дернулся, но его взгляд уже попал в ловушку, и бездонная черная пропасть разверзлась перед ним.

Я смотрел на него и думал о том, что кандидатура на роль спасителя России слишком неоднозначна. Многочисленные либералы будущих времен однозначно осудили бы меня как пособника палача и диктатора. Хотя мне всегда были симпатичны либеральные идеи. Впрочем, не время для лозунгов. Лозунги всегда красивы, но воплощение их в жизнь порой слишком кроваво.

— Владимир Владимирович, вы меня слышите?

— Да.

— Пожалуйста, поезжайте дальше, соблюдая все правила дорожного движения. Остановитесь на первой же удобной автостоянке.

Путин молча двинул автомобиль вперед. Мы проехали еще метров шестьсот и свернули на стоянку возле большого магазина.

— Заглушите мотор. Так. Теперь возьмите меня за руку.

Когда его рука оказалась в моей руке, я закрыл глаза и мысленно представил место, куда мы должны были перенестись. Этот островок где-то посреди Тихого океана я нашел несколько месяцев назад. Всего лишь скала вдали от любых маршрутов, километра три площадью, не больше. Но при этом там была крохотная бухточка с маленьким песчаным пляжем, в конце которого, возле скал была миниатюрная пальмовая рощица из двенадцати деревьев. А из скалы бил небольшой водопад пресной воды, образовавший в скале озерко, метров семь в диаметре. Видимо, вода уходила где-то внизу, через очередную расщелину.

Я поставил здесь, возле водопада, навес, с тремя стенами, зашитыми досками, которые переправлял по три — четыре штуки зараз. Только вид на пляж и океан оставался открытым. Также я притащил сюда пару удобных пластиковых кресел, пластиковый столик и пластиковый шезлонг с пляжным матрацем, которые удачно приобрел по дешевке на распродаже в одном небольшом городке в Канаде. Сейчас на столе стояла сумка-холодильник (купленная там же), в которой лежали несколько бутылок "Байкала", а рядом в небольшой корзинке твердокопченая колбаса, хлеб и купленные в кондитерской пирожки с разной начинкой. Сумку и корзинку с провизией я переправил полчаса назад, а сам островок посещал, когда мне хотелось побыть одному и что-то обдумать. Идеальное место для размышлений.

* * *

За день до этого.

Я проснулся утром и глянул на часы. Ого, уже десятый час! Привык я к богемной жизни, как говорила моя тёща — "совсем обарился". Надо быстро собираться и мчаться в университет, хотя бы на последнюю пару успею.

Но как же хорошо просыпаться молодым и здоровым, да еще и не с похмелья! Просыпаться, когда ничего не болит — это такое счастье, которого молодость не понимает. А не понимает просто потому, что пока не знает альтернативы, не знает, как бывает по-другому. Но я-то прекрасно помнил все болячки престарелого человека, с которыми постепенно сживаешься и забываешь, как это — просыпаться здоровым, когда ничего не болит. Даже анекдот есть такой бородатый анекдот: "Если ты после сорока лет проснулся утром и у тебя ничего не болит, значит, ты умер".

Я встал и, пройдя на кухню, сварил себе кофе и сделал бутерброды с маслом и сыром. Быстро позавтракав, отправился в ванную чистить зубы и принимать душ. Я всегда сначала завтракаю, а уж потом иду мыться. Такая уж привычка у меня, еще с прошлой жизни. А когда вышел из душа, то обнаружил в большой комнате, сидящую в кресле девушку очень знакомой наружности, которую видел первый раз в жизни. Не придирайтесь: как подумал, так и написал.

Это, конечно, я все так спокойно рассказываю задним числом, а тогда я, мягко говоря, был ошарашен. Очень, мягко говоря. Ну, вот, представьте себе, что вы дома один и дверь надежно заперта. Вы спокойно выходите из душа голышом, зная, что никого нет, и вдруг обнаруживаете сидящую у вас в квартире красивую девушку, с улыбкой смотрящую на вас. Представили? Вот, что бы вы на моем месте сказали?

Лично я сказал:

— Э-э-э!

Она молча смотрела на меня. Я подумал и добавил:

— Ты как здесь оказалась?

И услышал в ответ такой знакомый, с хрипотцой, голос:

— Ну, здравствуй, Гошик! Я, конечно, тебя во всяком виде видела, и должна сказать, что сейчас ты выглядишь гораздо лучше, чем во время нашей последней встречи. Но все же: не хочешь накинуть на себя что-нибудь? Разговор у нас будет серьезный.

Да это же, это же…, нет, не может быть!

— Лёля? — прошептал я, вытаращив глаза.

— Лёля, Лёля! — засмеялась она. — Признал, слава Богу! Но только давай договоримся сразу: в этой жизни нет Лёли. А меня зовут Ольга, для тебя, так и быть — Оля.

Я молча развернулся — а что тут скажешь? — прошел в спальню и оделся. Вернувшись, я сел на диван напротив нее и стал внимательно разглядывать гостью. Она не торопила меня и молча улыбалась, давая мне время опомниться, и рассмотреть ее как следует. Бомжиху Лёлю напоминал только знакомый насмешливый взгляд и угадываемые черты лица. В остальном же передо мной сидела молодая, очень красивая и ухоженная девушка лет двадцати или чуть меньше (или чуть больше?), никогда не умел угадывать возраст, с копной золотистых волос длиной по плечи, уложенных в какую-то замысловатую прическу.

Наконец, собрав кое-как мозги в кучу, я выдавил из себя:

— Кто ты?

Безусловно, это был главный вопрос. Все остальные вопросы, типа "Как ты сюда попала?" были второстепенными и зависели от ответа на главный. Но то, что я услышал в ответ, показалось мне сначала шуткой:

— Я инкарнация серафима.

Что называется: приехали! А ведь я подозревал, что сошел с ума. Может, белая горячка или, все же, кома и предсмертные галлюцинации умирающего разума?

Видя мой поплывший взгляд, она вдруг в одно мгновение преобразилась, заполнив собой всю комнату, и сильный ветер закружил вокруг меня вихрем. Этот вихрь исходил от трех пар трепещущих крыльев существа, головой своей упирающегося в высокий потолок. Золотистые волосы превратились в слепящий нимб, окружающий лицо, прекраснее которого я никогда ничего в жизни не видел, и никогда больше ничего не увижу. Это лицо будет мне сниться до самой смерти, ибо оно совершенно. Оно покоилось на такой же совершенной шее, а дальше, до самого пола ниспадали вниз белоснежные одежды, перехваченные по талии золотым поясом и отделанные золотыми сверкающими узорами. И все это переливалось каким-то неземным светом.

Мои ноги сами собой подогнулись и как-то неловко умудрившись сползти с дивана, я бухнулся на колени, охваченный безумным восторгом. В этот момент я готов был служить этому существу всю свою жизнь, понимая, что высшим наслаждением для меня будет исполнение любых его желаний, а смерть за него — счастьем, которое еще надо заслужить. Слезы восторга лились по моим щекам, и я закричал:

— Скажи, что мне сделать для тебя? Прикажи, что хочешь!

— Ну, во-первых, поднимись с колен и сядь на диван, — услышал я знакомый, с хрипотцой, голос, — будешь так орать, соседи милицию вызовут.

Я моргнул и вдруг понял, что видение исчезло. В кресле сидит Ольга, а я стою перед ней на коленях. Хм. По стене ползет утюг, ты не бойся — это глюк?

— Оля, это ты?

— Это я. Да сядь ты уже!

Я поднялся и сел на диван.

— Егор, я не глюк и ты не бредишь. Всё происходит по-настоящему, — улыбнулась она.

— А что это было вот только что?

— Это был мой истинный облик, доступный для человеческого глаза. Гордись, мало кто из людей при жизни удостоился лицезреть серафима в славе его.

— А-а-а-а, это…, подожди…, но ведь серафим мужского пола? — Не знаю почему, но этот вопрос вдруг показался мне очень важным.

И она тихо засмеялась своим удивительным смехом.

— Милый Егор, у ангелов нет пола, они же не люди. Они существа духовные.

— Э-э-э, а как же тогда? — промямлил я.

— Ты, наверное, хочешь спросить, почему ты видишь перед собой женщину?

— Ну, в общем…, — почему-то смутился я так, что даже уши зажгло, а лицо налилось пунцовой краской. В голове всплыли наши подвальные "случки" и лицо моё запылало еще сильнее, что казалось невозможным.

— Когда ангелы воплощаются на земле, то принимают тот человеческий облик, который ближе к сути того или иного ангела. От них это не зависит, они не могут выбирать пол. Это трудно объяснить, но я всегда воплощаюсь именно женщиной, значит, такова суть человеческой инкарнации серафима, воплощением которого я являюсь.

— Подожди, я ничего не понял. Так ты серафим или нет?

— И да, и нет. Я инкарнация серафима. Другими словами — я его воплощение в человеческом теле. И я женщина. Настоящая, живая. — Она мягко улыбнулась и добавила, — но не человек. Или не совсем человек.

Мы помолчали. Я — обдумывая услышанное и увиденное, а она, очевидно, давая мне на это время.

— А-а-а, почему ты была тогда там, в той жизни, со мной — жила в подвале, бомжевала?

— Эх, Егор, ты видел то, что хотел видеть. Как, в общем-то, и все люди. Вы существа очень несовершенные и легко внушаемые. Сами что-то себе придумываете, а потом в это верите.

— Не понял, это как?

— Не уверена, что поймешь.

— А ты постарайся, хотя бы упрощенно — как для "чайников".

— Ну, если только как для "чайников"… Ваши пять чувств — это сенсоры, передающие информацию в мозг. Сенсоры довольно слабые, следует сказать. Например, ваши акустические сенсоры — уши — не воспринимают целый спектр звуков таких как, скажем, ультразвук или инфразвук. Или, другой пример — человеческий глаз воспринимает электромагнитные волны очень узкого диапазона частот. И так, в общем, со всеми остальными чувствами. Таким образом, вокруг вас постоянно происходит множество событий, которых вы не видите и не слышите. Мозг, воспринимая эту неполную информацию от сенсоров чувств, формирует определенную картину мира, основываясь, в первую очередь, на жизненном опыте человека, во вторую очередь, на его образовательном уровне и, в третью очередь — на той картине мира, которая имеет наибольшее распространение в данный исторический период. Поэтому разные люди, живущие в разное время и имеющие разный опыт и уровень знаний, при виде одного и того же явления, могут интерпретировать его по-разному. Скажем, человек, живущий в Средние века, наблюдая светящийся объект в небе, будет уверен, что видел сияющего ангела или демона со сверкающим мечом. Современный человек скажет, что это метеорит или, например, спутник. И все будут клясться, что видели это собственными глазами!

Что касается тебя, то кто ты был тогда? Опустившийся бомж-алкоголик. И ты, конечно, был уверен, что если в твоем подвале и может поселиться какая-то женщина, то это будет такая же спившаяся бомжиха. Глаза видели меня, а мозг, интерпретируя картинку в соответствии с твоими представлениями и ожиданиями, выдавал тебе информацию о бомжихе Лёле. Вот, вспомни сам, часто ты меня видел, а?

— Хм, да…, в общем-то…, только вечером, приходя с промысла, и утром, когда просыпался. Ты же промышляла отдельно.

— А ты уверен, что я вообще промышляла? Уверен, что я вообще существовала как часть этого мира тогда, когда ты меня не видел?

— Охренеть! — только и смог выдать я.

Ольга опять засмеялась своим "фирменным" смехом:

— Есть многое на свете, — писал Шекспир, — что даже тем, кто считается мудрецами, и в голову не приходило. Просто запомни: вы, люди, ничего не видите таким, каково оно есть на самом деле. Ваш мозг показывает вам "кино". Поэтому, забей и угости девушку чаем.

Я кивнул и отправился на кухню. В голове был полный сумбур, хотя и нельзя сказать, что я услышал что-то такое, о чем никогда не имел никакого представления. Какое-то имел. Все-таки я математик, да и там, в будущем, периодически почитывал попадавшиеся мне научные журналы. На помойках есть всё! Но именно — какое-то представление, очень смутное и приблизительное.

— Тебе что к чаю? У меня тут есть какие-то конфеты и печенье "Юбилейное".

— Спасибо, ничего не надо. Я уже завтракала. — Она вошла вслед за мной на кухню и так, как будто жила здесь давно, достала из шкафа над мойкой чашки и чайные блюдца, расставив все это на кухонном столе.

Вода закипела, я залил заварку в фарфоровый чайник, и накрыл его сверху специальной толстой салфеткой — чтобы запарился.

Мы сели друг напротив друга, и я задал следующий вопрос:

— Кто такой Александр Валерьевич? Вы ведь действуете с ним заодно?

Ольга едва заметно поморщилась:

— Он Падший.

— Падший?

— Да, падший ангел.

— В смысле — демон, дьявол, сатана или как там правильно?

— Ну, не надо все так буквально воспринимать. Я же рассказывала тебе о свойствах вашего мозга. Вы формируете для себя картину мира, исходя из тех крох информации, что способны получить. Вы много добились в науке и технике, но знания, о которых идет речь, для вас практически недоступны. Поэтому та картинка, что формируется религиями, достаточно примитивна и довольно далека от духовной реальности. Я бы даже сказала, что в основном это фантазии на тему. Хотя, безусловно, есть духовные прорывы, есть… К тому же, в соответствии с правилами религий, представления любой религии статичны, они не развиваются, ибо почитаются откровением. Говоря иначе, люди двадцатого века продолжают пользоваться образами и представлениями, сформированными в далеком прошлом людьми, жившими совсем в других условиях, знавшими гораздо меньше, а понимавшими еще меньше. И попробуй, отредактируй эти представления в соответствии с современными знаниями и представлениями — ересь! А потому никакая религия никогда не приводит человека к Богу.

— А как же тогда? — пролепетал я.

— Приводит человека к Себе только Сам Бог. Понятно?

— М-м-м-м, — промычал я.

— Знаешь, я не уверена, что ты поймешь правильно. А вернее, я уверена, что поймешь неправильно. Поэтому скажу лишь, что всё совсем не так однозначно. Крайне неоднозначно и нестабильно для человеческого разума. Все не черно-белое. К примеру, падшие — не враги Бога и человека. Вернее, может быть по-разному. Но это не какая-то заложенность их природы. Так же, как и среди людей. А они такие же дети Божии, как и все. Но за определенные проступки сами себя (не Бог!) лишившие некоторых…, — она замялась, подбирая слово, — качеств, что ли. Не знаю, как это лучше объяснить. Чтобы восстановить свой статус они должны пройти очищение. И это их решение, если хочешь — их совести. Никто их к этому не принуждает и из ангелов не изгоняет. Да и не может ангел, созданный как слуга Бога, изменить своей сути. Ангелы, в отличие от людей, не имеют свободы воли, подобной человеческой.

— Да?

— Ты пойми, Егор, всё, что я сейчас тебе говорю — это достаточно примитивные аналогии. Настолько примитивные, что даже не совсем верные получаются. А, возможно, и совсем неверные. Но именно в таком только виде твой мозг может воспринять подаваемую информацию в духовной области.

Она задумалась и добавила:

— По крайней мере, сейчас.

Я обдумал сказанное, разливая чай по чашкам.

— А дьявол, сатана там, бесы, демоны всякие, война на Небе?

— По большей части персонажи народных сказаний древних народов, обожествлявших силы природы, плюс определенная религиозная интерпретация.

— Но в Библии же написано!

— Библию надо уметь читать. Да и написана она для людей 1-го века в соответствии с их представлениями о мире и о Боге, так, чтобы они поняли. Нельзя воспринимать всё, написанное в этой Книге, вне исторического контекста. В этой Книге есть центр, парадигма, и есть периферия. Периферия тоже важна для правильной и спокойной жизни здесь — все эти моральные и нравственные правила. Но центр, конечно, несравнимо важнее. К сожалению, религии сосредоточились, в основном, на периферии. Впрочем, как обычно.

— И всё же — ты его руководитель? Или, как там, наставник?

— Скорее, его психотерапевт. Если уж пользоваться терминологией для "чайников".

Я еще подумал и, тряхнув головой, спросил:

— А я? Причем здесь я?

— Ты слышал что-нибудь о пророках?

— Что-то слышал.

— Так вот, ты не пророк.

И она захохотала, из чего я заключил, что это, очевидно, было такой ангельской шуткой. Отсмеявшись, она сказала:

— Извини, пожалуйста. Не смогла удержаться, глядя на тебя, сидящего с открытым ртом.

Я нахмурился.

— Егор, ну, не будь ребенком, я же извинилась! Лучше скажи, кто такие, по-твоему, пророки?

— Н-у-у…, это, типа, люди, избранные Богом для того, чтобы возвещать Его волю.

— Молодец. Чувствуется, что Библию ты читал. — Инкарнация серафима по имени Ольга подмигнула мне. — Пророк — это человек, избранный по благодати Бога для исполнения того, чего хочет Бог[18]. Но, повторюсь, ты не пророк. Ты избран не для возвещения воли Бога, и избран не Богом, а мной. С Божьего, конечно, благословения.

— Почему я?

— А почему нет? Ты ничем не хуже всех остальных.

Её ответ поставил меня в тупик.

— А Падший?

— Я просто попросила его.

— И для чего же я избран тобой?

— Вспомни, Егор, — Ольга протянула свою руку и ласково положила ее на мою ладонь. — Ты сам озвучил свое призвание тогда, за столиком кафе. Тебя никто ни к чему не принуждал. Избрание — это такая штука, которая всегда добровольная и… как бы это сказать, чтобы было понятнее…, взаимная, что ли. Тебя не избирают для того, чтобы пройти некий путь. Ты сам выбираешь этот путь, для которого тебя избирают. Прости, лучше объяснить не могу. Ты не поймешь правильно. Если бы тогда отказался, тебя никто не стал бы принуждать. Ты просто умер бы в том подвале и на этом всё.

— А я умер… там?

— Умер, умер, не переживай. Всё, как положено, человек не может находиться в двух местах одновременно. Чтобы уж наверняка не случилось никаких накладок, твое тело я сожгла.

— Да уж, — опечалился я, — и никто не узнает, где могилка моя.

— Почему не узнает? Все в курсе, кому надо. Твоя дочь похоронила останки тела, и даже памятник поставила.

Я почувствовал, что в глазах стало мокро. Надо же, похоронила! А я считал, что она обо мне и не помнит, кому нужен такой отец? А вот, гляди ж ты!

Я взял салфетку из пластмассовой салфетницы и вытер глаза. Помолчал, глядя в пол, потом сказал:

— Я слушаю тебя, Ольга.

Она как-то изучающе посмотрела на меня и мягко произнесла:

— У тебя всё получится, как надо, Егор. Даже если всё получится не так.

— Опять загадки?

Она пожала плечами, как бы говоря: "ну, извини".

— Скажи, — вдруг вспомнил я, — это мое настоящее прошлое? Это не иллюзия, не параллельный мир?

— А какая разница? — пожала она плечами. — Для тебя здесь и сейчас самое, что ни на есть настоящее. А всё остальное, поверь, не имеет никакого значения. Просто не забивай этим голову.

— Солипсизм[19] какой-то, получается, — пробормотал я.

— Нет, Егор, не солипсизм, вокруг всё реально. Объективно реально. Но, скажем так, это лишь одна из возможных реальностей. Но вокруг тебя живые, самые настоящие люди, те же самые, вернее — они же самые, что были в твоей первой молодости. Или почти те же самые. Ты на самом деле в своем прошлом, самом настоящем — каким ты его сам представляешь. А остальное, опять вынуждена извиняться, ты пока просто не в состоянии понять. Но я уверена, что однажды поймешь.

— Ладно, — вздохнул я, — замнем пока этот вопрос, для ясности.

Она опять засмеялась, и этот её смех вдруг успокоил меня. Я подумал: что есть, то есть. Уже так много чудес произошло в моей жизни, что одним больше, одним меньше — совершенно не принципиально. Не важно, настоящее это прошлое или нет, тот же самый мир или аналогичный. Или вообще, иллюзия. На мое восприятие всё это никак не влияет. А потому буду считать всё вокруг настоящим и единственно возможным. Так мне проще, да и выбора нет. Над остальным пусть физики с теологами головы ломают. Если, конечно, последние не побояться впасть в ересь.

— Скажи откуда у меня все эти необычные способности?

— Способности ты открыл в себе сам. Или, если так удобнее, считай, что они даны тебе мной. — Она подмигнула, глядя на мое вытянувшееся лицо. — Без них ты здесь никто и звать тебя никак. А с ними что-то да получится.

Я почесал в затылке и окончательно решил, что без стакана здесь не разберешься. Но поскольку я не пью, даже это мне не светит. Ну и ладно, буду, как советует Ольга, наслаждаться молодостью и не задавать вопросов, ответов на которые нет. Или пока нет.

— Итак, Егор, соберись и ответь теперь на мой вопрос: что ты намерен делать? Может, и я на что сгожусь? — "Новые приключения неуловимых" она явно смотрела. Поэтому, я машинально тоже ответил фразой из фильма:

— Может, и сгодишься.

И задумался. А что я намерен делать? Я и сам не знал. Все мои планы при ближайшем рассмотрении были какие-то смехотворные.

— Ну, — начал я, — можно, например, воздействовать на Горбачева, чтобы он скорректировал Перестройку.

— Хороший ход. Честно. Но, надеюсь, ты понимаешь, что время СССР сочтено? Союз все равно развалится по вполне себе объективным причинам.

— Я понимаю, что сегодня Союз скорее мертв, чем жив. Это видно мне, да и прошлый раз я помню хорошо. Но какие причины ты имеешь в виду? Вдруг, я чего-то не знаю, а мне это пригодится?

— Причин, приведших к развалу Союза, к сожалению, много, целый комплекс. Здесь и крах идеологии, да ты и сам знаешь, что никто уже не верит в светлое советское будущее. Все мечтают о квартире, даче, машине, импортной косметике и т. д. То есть, нет уже людей, готовых отказаться от всего личного для воплощения идей социализма. Ни среди руководства, ни среди простого народа. Время энтузиастов давно прошло.

Здесь и всеобщий дефицит, порожденный плановой экономикой. Самые простые вещи, вроде телевизора, холодильника, да даже туалетной бумаги сейчас надо доставать по блату. Кто на Западе может представить, что простая туалетная бумага в СССР — предмет роскоши, далеко не всем доступный? Что большинство населения подтирается вчерашними газетами? Это просто жуткое отставания от уровня жизни, не то, что в капиталистических странах, но даже в странах соцлагеря.

Все это порождается экстенсивной экономикой, при которой выпуск продукции повышается в той же мере, что и величины используемых производственных основных фондов, материальных ресурсов и численности работников. А если не возрастает эффективность производства, то не остаётся средств на обновление основных производственных фондов — оборудования, помещений, не на что внедрять научно-технические новшества. Производственные фонды СССР попросту износились до крайности. И уровень этой изношенности гораздо выше, чем ты себе можешь представить. В той истории Горбачев попытался с этим справиться, введя комплекс мер под названием "Ускорение". Но это было каплей в море, к тому же было поздно.

Здесь и финансовый кризис. Все деньги тратятся на гонку вооружений. И, принимая во внимание вышесказанное, а именно — неэффективность экономики, СССР прочно подсел на нефтяную иглу. Основные деньги государство получает от импорта нефти и газа. Но, здесь этого не говорят, однако цена на нефть как раз сейчас начала падать и к 1986 году просядет еще сильнее. Деньги брать будет вообще неоткуда.

А тут еще, со слабостью центральной власти и ухудшением жизни простых людей, начинают все больше и больше проявляться центробежные националистические силы. К чему это приведет в дальнейшем, ты в курсе.

Здесь и кризис власти, отсутствие доверия к ней народа и, как следствие — отсутствие уважения. Ты же помнишь, никто не захочет за эту власть и за эту соцсистему воевать. Всё сдадут без боя. И это, Егор, еще далеко не все проблемы.

Чем дальше она говорила, тем в большее уныние я впадал. Да как же мне справиться со всем этим?

— А тебе и не справиться. — Ответила Ольга на мой невысказанный вопрос. — Тебе нужен лидер. Нет — Лидер, с большой буквы. Тот, кто сможет взять на себя ответственность и вывести Россию из всего этого с наименьшими потерями и наибольшими преференциями.

— Ты сказала — Россию?

— Да, Егор, Россию. Союз уже не спасти никому. Если бы лет десять назад, тогда еще можно было попытаться, а сейчас точно поздно.

— Тогда почему меня не закинули в семидесятые?

— Здесь тоже есть свои законы и правила, обойти которые не можем даже мы. Только Он. — Она указала пальцем вверх. — Но Он обычно предпочитает не вмешиваться. У Него свои дела, о которых не ведает никто.

К тому же, сохранение Союза утратило смысл со смертью идеи о социальной справедливости социализма в умах большинства людей. Оказалось, что при капитализме социальной справедливости может быть не меньше, а порой и больше. Пример — та же Швеция. Именно это истинная причина. Дух всегда первичен, здесь материалисты точно ошибаются.

— К тому же, — добавила она, подумав, — для возрождения России нужно скинуть лишний балласт в виде многих национальных окраин. Пусть с ними Европа с Америкой возятся. Только скинуть нужно правильно, все лучшие и стратегически важные территории и производственные мощности оставив себе. А не как в прошлый раз.

Не то, чтобы я с ней полностью был согласен, но я русский и живу в России. Поэтому и буду заботиться об интересах России. Был бы я, например, украинцем, сделал бы всё для укрепления Украины. Поэтому я не стал возражать, лишь спросил:

— Кто этот лидер? — спросил я.

— А ты как думаешь?

— Я? Честно, понятия не имею.

Ольга глотнула из чашки и подняла на меня глаза:

— Путин.

— Кто?!

— Владимир Владимирович Путин.

— Нет!

— Да.

— Нет!

— Да.

— Я не желаю, и не буду иметь с ним никаких дел!

— Будешь.

— Обоснуй! — потребовал я, поскольку вовсе не относил себя к "путинистам" и всяким прочим "нашистам". До своего алкогольного падения я вообще почитал себя большим либералом и западником. Это уж потом я несколько пересмотрел свои взгляды, хотя ярым почитателем Путина все равно не стал. А потому предложение этой кандидатуры, выражаясь пафосно, претило всей моей свободолюбивой натуре. Даже просто мысль о такой возможности вызывала отторжение.

— А что тут обосновывать, Егор? Давай будет реалистами. Не надоели еще лозунги? Он сильный и харизматичный лидер, способный заслужить доверие людей и повести их за собой. Один раз он это сделал. Даже только этого уже достаточно.

— Он авторитарный лидер! Нас опять санкциями обложат с его политикой! — воскликнул я.

— А разве ты не знаешь, что СССР и сейчас обложен санкциями? Без всякого Путина, между прочим. Разве ты не помнишь, что тот же закон Джексона-Вэника, ограничивающей торговлю с Россией и другими странами, действовал, в том числе, даже в самые либеральные елцинские 90-е, без всякого СССР, когда уже давно были устранены все причины, его породившие, и был отменен только в 2012 году? Откуда в тебе такая наивность, Егор? Капитализмом всегда правила выгода и никогда — идеи. Другое дело, что некоторые идеи бывают очень выгодными, — улыбнулась Ольга. Та же демократия или либерализм как идеи выгодны, в первую очередь, для бизнеса. А то, что воплощение этих идей дает еще и социальные гарантии в виде откупных от денежных мешков, так это лишь приятный бонус и не более.

К тому же, поверь, Путин сейчас совсем не тот, каким будет через тридцать пять лет. Он сейчас живет на Западе, хоть и социалистическом. Он в состоянии сравнивать уровень жизни. Он очень умен, он прекрасный стратег и одновременно неплохой тактик. Вспомни, когда-то его считали своим и ультралиберальный Собчак и Ельцин. А это о чем-то, да говорит! Он и на самом деле был таким. Вспомни еще его первые шаги на посту президента в международных делах. Помнишь, эту его протянутую руку США и Европе, искреннее желание быть заодно, быть друзьями и союзниками? Готовность даже привести Россию в НАТО! Поверь, ранний Путин совсем не похож на позднего Путина. Тем более — на сегодняшнего Путина. Кто знает, если все повернется иначе, то, возможно, именно Путин станет знаменем либеральной русской интеллигенции? К тому же сейчас другого человека, который смог бы потянуть историю за хвост, всё равно нет.

— Ладно, пожалуй, я соглашусь с тобой. Хотя и с трудом. Просто потому что, если уж воплощенному серафиму не верить, то кому тогда можно верить вообще? Итак, что я должен делать?

— Слушай и запоминай, — склонилась над столом Ольга.

* * *

Через день после этого.

— Владимир Владимирович, пожалуйста, снимите пиджак, повесьте его на стул, а сами ложитесь в шезлонг на спину.

Когда он лег, я подошел к нему и сказал:

— Вы очень хотите спать. На счет три вы засыпаете, и будете спать, пока я вас не разбужу. Раз, два, три!

— А ты молодец, лихо научился управляться с даром! — Похвалила Ольга, вставая с кресла.

— Ты про гипноз? — отозвался я.

— На самом деле это не совсем гипноз, а очень глубокое нейролингвистическое программирование.

— Насколько мне известно, это направление ученые считают шарлатанством.

— Конечно, с теми техниками, что у вас сейчас есть, это самое настоящее шарлатанство. Но, поверь, то, что делаешь ты, основывается совсем на других принципах.

— Главное, что действует! — улыбнулся я.

— Вот именно! Ну, что ж приступим?

Я молча кивнул и сделал приглашающий жест. Ольга, вся такая воздушная, в каком-то очень легком светлом платье или, не знаю, как это называется, шагнула босыми ногами к шезлонгу, на котором спал Путин. Самое пекло еще не наступило, здесь было раннее утро, наверное, лучшее время. Если, конечно, не считать вечер.

И я вновь увидел это: шестикрылый серафим со сверкающим ореолом вокруг головы, наклонился над телом будущего президента Российской Федерации (если в этом варианте не случится иначе) и накрыл его крыльями. На этот раз рост серафима был, на глазок, метров десять, если не больше. Видимо, прошлый раз потолок помешал развернуться в полную силу. Размах крыльев поражал воображение. Когда он (она, оно?) склонился над телом, то крылья объяли его полностью, вместе с шезлонгом. Свет, исходящий от него, на мгновение вспыхнул нестерпимо ярко, слепя глаза, так что мне пришлось зажмуриться. А я когда я вновь смог видеть, рядом стояла Ольга — уже не сверкающая, но от этого не менее, а на мой вкус, даже более, прекрасная. Потому что, что там ни говори, а вид серафима откровенно пугал своей идеальной красотой и ощущением невероятной мощи. Так, например, бывает, красив самолет-истребитель, несущий смерть.

— Готово, — сказала она, — когда проснется, будет помнить всё, до 2020 года включительно. Заодно я поправила его здоровье и дала приличный запас на будущее. Хватить должно лет на сорок без болезней. Конечно, если в него не будут стрелять в упор из автомата. Ну и, в соответствие с твоими пожеланиями немного подправила психику, увеличив моральную составляющую, включая совесть, долг, ответственность, и уменьшив тщеславие и самолюбие. Плюс добавила по максимуму способности к стратегическому и тактическому мышлению. Хотя, они у него и так были неплохие. Зато теперь будут блестящие. Увеличила способность к коммуникабельности и на полную катушку врубила харизму. Думаю, этого достаточно.

Я кивнул и спросил:

— Уходишь?

Видимо, в моем голосе было что-то такое, что она, взглянув на океан, сказала:

— Ну, немного время на то, чтобы искупаться, у нас есть. Ты со мной?

Я опять молча кивнул. Слова куда-то все пропали, в голове была звенящая, но очень приятная пустота.

— Отвернись!

Я отвернулся и уставился на спящего Путина, мечтая только о том, чтобы у меня прямо сейчас вырос глаз на затылке.

— Догоняй! — раздался удаляющийся голос и легкий скрип песка под ногами.

Обернувшись, я увидел Ольгу, совершенно обнаженную, бегущую к океану, словно, словно…, вот елки, у меня слов нет.

Я быстро содрал с себя всю одежду и ринулся следом за ней, размышляя о том, зачем было просить меня отворачиваться? Женщины!

Когда я добежал до воды, она уже быстро плыла по направлению к группе рифов, которые, словно стражи, преграждали вход в нашу небольшую бухточку. Я нырнул и поплыл вдогонку. Когда я плыл, глядя на нее, ухватившуюся рукой за кончик рифа, торчавший над водой, и, улыбаясь, поджидавшую меня, то думал… В общем, я думал о том, о чём думают все мужчины, видя красивую обнаженную женщину. И еще, где-то на краю сознания билась дурацкая мысль: "Ведь у нас с ней уже всё было, там, в том подвале, значит, можно!"

Когда я подплывал, она, взметнув кучу брызг, вдруг прыгнула навстречу и повисла у меня на шее. Я еле успел ухватиться рукой за риф, как её руки и ноги обвили меня, её губы впились в мои губы долгим поцелуем и волшебный, сладкий туман поплыл в моей голове…

* * *

Спустя очень короткое по субъективным ощущениям, но, как оказалась, объективно достаточно длительное время Ольга растворилась в воздухе, и я повернулся к лежащему в шезлонге человеку, мысленно повернув колесико гипноза, как его по привычке называл, почти на самый минимум. Это обеспечивало не более чем доверие ко мне. При этом человек оставался совершенно нормальным, а не зомби, как при полной мощности.

Сказать, что я волновался — значит, не сказать ничего. Как ни поверни, а это был поистине исторический момент. Как мне казалось, даже важнее, нежели то, что произошло в кабинете Горбачева. Поскольку Горбачев мыслился в моей комбинации как исполнитель. А тот, кто сейчас лежал передо мной, был главным действующим лицом той истории, которая, возможно, перевернет привычный для меня мир.

Нет, я не сомневался, что он справится. Тем более, после усовершенствований, внесенных серафимом. Но…, такое большое дело начинаем, что меня все равно немного потряхивало. А это неправильно, нужно выглядеть спокойным и уверенным.

Я повернулся к Путину:

— Просыпайтесь, Владимир Владимирович!

ВВП открыл глаза, огляделся вокруг и остановил взгляд на мне.

— Добрый день, Владимир Владимирович. Меня зовут Егор Николаевич Соколов. Если хотите пить или есть, то на столике "Байкал", колбаса, хлеб и пироги. Удобства пока в кустах, — развел я руками.

Оля предупредила меня, что проснувшись, он должен будет испытывать голод.

Путин молча встал и осмотрелся вокруг:

— Где мы?

— Какой-то крохотный островок в Тихом океане. Я даже не знаю, называется ли он хоть как-то или нет. Очень уединенное место. Когда мне надо о чем-то подумать, я иногда отправляюсь сюда.

— И как я здесь оказался?

Я пожал плечами:

— Я вас сюда телепортировал.

— Даже так?

Я вновь пожал плечами и развел руками, всем своим видом выражая раскаяние и полную зависимость от обстоятельств.

ВВП хмыкнул и тоже пожал плечами:

— Я надеюсь, Егор…, простите, не расслышал, как ваше отчество?

— Николаевич.

— Я надеюсь, Егор Николаевич, вы мне всё объясните?

— Конечно, Владимир Владимирович, мы здесь именно для этого. Чтобы никто не мог ни подслушать, ни помешать нашему разговору.

Я немного помолчал и спросил опять:

— Товарищ майор, вы, наверное, хотите есть? Так вы не стесняйтесь, это всё для вас!

Он внимательно посмотрел мне прямо в глаза:

— А вы, конечно, знали, что так и будет, поэтому всё приготовили заранее.

Это был не вопрос, а констатация факта, поэтому, я тоже не стал спорить, коротко ответив:

— Конечно.

— Ну, что же, давайте посмотрим, что у вас есть. Голод и правда, зверский.

— Пойдемте! — и я первым направился к столу.

Мы уселись в пластиковые кресла, и я открыл сумку-холодильник, доставая пару бутылок "Байкала", и припасы из корзинки.

— Приятного аппетита! — пожелал я.

— Спасибо, — ответил ВВП и принялся за еду. Было видно, что он сильно голоден.

— Вы готовы меня выслушать, Владимир Владимирович?

— Да, уж будьте добры. Только, если вы не возражаете, я продолжу истреблять ваши запасы.

— Да на здоровье! Они для вас и приготовлены.

Глотнув ледяной газировки, я вздохнул и начал свой рассказ:

— Как я уже сказал, меня зовут Егор — Егор Николаевич Соколов. С одной стороны, мне двадцать один год и в прошлом году я демобилизовался из армии. Сейчас студент физмата МГУ.

— Где служили? — быстро спросил Путин.

— 66-я отдельная мотострелковая бригада, в составе 40-ой общевойсковой армии, младший сержант.

— Афганистан?

— Так точно.

— Долго воевали?

— Почти полтора года. Несколько недель не дотянул до дембеля, ранило. Демобилизовался уже из госпиталя.

— Ясно, — кивнул ВВП. — Но вы сказали, что это с одной стороны. Есть и другая?

— Есть. И с этой другой стороны, мне пятьдесят шесть лет и я дожил до 2020-го года.

Путин покачал головой:

— Надеюсь, вы это как-то объясните.

— Попробую. Но прежде, скажите, пожалуйста, вы сейчас помните будущее?

— Очень четко все помню до 2020 года. Поэтому, собственно, не очень удивился вашему рассказу. Но, скажите, как это вообще возможно?

— Если честно, я не знаю как, но, может быть, что-то прояснит мой рассказ.

И я рассказал ему свою историю. Не всю, конечно. Незачем ему знать о том, что я был опустившимся бомжом. Пусть это будет моя маленькая тайна. Сказал лишь, что в день, накануне моей смерти, некто обратился ко мне с интересным предложением. А поскольку терять мне было нечего, я это предложение принял. Рассказал о том, что условием переноса моего сознания в прошлое было мое решение попытаться изменить мир к лучшему, по крайней мере, для населения России. Для этого мне были даны некоторые способности, одной из которых является способность к телепортации и внушению. О регенерации, "рентгене" и "ускорении" я промолчал.

Я рассказал о том, как смог устроится в этом времени и о тех шагах, которые уже предпринял для осуществления своей миссии. В частности, о программировании Горбачева.

— В общем, Владимир Владимирович, в самое ближайшее время вас вызовут в Москву, будьте к этому готовы. Там вам предложат должность советника генсека по особым вопросам. После того, как произнесете условную фразу, Горбачев поступит в ваше полное подчинение. Абсолютно полное, будет делать всё, что вы ему прикажете или посоветуете. В его глазах вы будете его самым главным начальником, преданность которому он сохранит до смерти. Ну, если, конечно, вы согласитесь взвалить на свои плечи груз по изменению реальности. В моем прошлом будущем, вы уже это сделали. И вы сейчас уже знаете все, что было в той версии грядущих событий. Вы знаете обо всем этом гораздо больше меня, поскольку имели доступ ко всем тайнам произошедшего, а с какого-то времени сами стали частью этой истории. Вы помните все удачные решения и все ошибочные, которых можно было избежать. И я почему-то уверен, что у вас уже есть первые наметки того, что необходимо сделать.

— Да, история странная и загадочная, — протянул Путин. — Но знаете, я вам верю. Наверное, после того, что вы мне продемонстрировали, а особенно после того, что вы сделали с моими мозгами, у меня нет оснований вам не верить. Ведь я сам точно знаю, что все это случится и как это случится. Поэтому, я согласен. Пусть это прозвучит пафосно, но будем спасать Россию. Надеюсь, вместе?

— Конечно, — кивнул я.

— Что ж, называйте кодовую фразу, поскольку время и правда, коротко. Можно сказать, каждый день на счету.

— Фраза, которую вы должны произнести, следующая: "Михаил Сергеевич, я давно мечтал пожать вашу руку!"

— Я запомню, — улыбнулся Владимир Владимирович.

Он уже закончил с едой и сейчас просто сидел, глядя на прибой.

— Надо же, Тихий океан! — Произнес он. — С ума сойти!

И мы оба рассмеялись.

Помолчав, я все же спросил:

— Владимир Владимирович, как думаете, можно еще что-то сделать?

Он долго молчал, потом тихо начал говорить:

— Исходя из моего послезнания, я думаю, что Союз уже не спасти. А, может быть, и не нужно его спасать. В том виде, в каком он существует сейчас, он абсолютно нежизнеспособен. Конечно, можно продлить агонию, но, по сути, это ничего не изменит. А вот сделать, чтобы все пошло совсем не так, как в известном нам варианте, не только можно, но и необходимо. Здесь нам с вами пахать и пахать.

— Как рабам на галерах, — вздохнул я.

Путин подозрительно покосился и шутливо погрозил мне пальцем. Надо же, помнит!

Мы еще долго говорили, обменивались мнениями, даже немножко спорили. После чего я вернул его в Дрезден, в дожидавшуюся его "шестерку".

Глава VI

15 мая 1985 года.

Михаил Сергеевич Горбачев сидел за своим рабочим столом в кремлевском кабинете. Прозвучал зуммер селектора и голосом секретаря сообщил:

— Михаил Сергеевич, пришел майор Путин из КГБ. Ему было назначено на 16.00.

Горбачёв взглянул на часы: 16.00. Кто такой этот Путин он совершенно не помнил, но почему-то был уверен, что с ним необходимо переговорить. Видимо, кто-то посоветовал, а он, закрутившись, совсем забыл. Столько дел, что не мудрено!

— Хорошо, пусть войдет.

Открылась дверь и спортивной походкой борца в кабинет вошел человек небольшого роста со светлыми, редкими волосами. Пройдя до середины кабинета, он остановился и, приняв стойку смирно, доложил:

— Товарищ Генеральный секретарь Коммунистической партии Советского Союза, майор Путин прибыл по вашему приказанию!

— Ну, что вы, товарищ майор, зачем эти чины? — Горбачев встал из-за стола навстречу вошедшему майору. — Давайте знакомиться. Меня зовут Михаил Сергеевич, — генсек протянул руку.

— Михаил Сергеевич, я давно мечтал пожать вашу руку! — улыбнулся Путин, изображая дружеское рукопожатие.

Услышав условную фразу, Горбачев на минуту как-то неестественно застыл. После чего, вытянув руки по швам, четко произнес:

— Товарищ Путин, я готов к выполнению любого вашего приказания.

— Присаживайтесь, Михаил Сергеевич! — Путин указал на одно из двух кресел, стоявших возле стола генсека напротив друг друга. — Разговор у нас будет серьезный.

Горбачев послушно сел, всей своей позой изображая предельное внимание. Путин сел напротив. Некоторое время майор молча рассматривал генсека, возможно, сравнивая его с тем образом, который он "помнил" из будущего.

— Итак, Михаил Сергеевич, слушайте первый приказ. Завтра на заседании Президиума Верховного Совета СССР будет рассматриваться, и приниматься указ "Об усилении борьбы с пьянством". Закон пусть будет принят, но суть его должна заключаться в стратегии постепенного повышении цен на алкогольную продукцию с одновременным расширением ассортимента и борьбой за качество продукции. Вот здесь ваш доклад по этому вопросу, со статистикой, прогнозами, выводами специалистов о том, что будет, если бороться по ранее предложенному плану и т. д., — Путин протянул Горбачеву стопку листов. — Сейчас продажа алкоголя составляет до 30 % бюджета страны. Учитывая, что в следующем году цена на нефть достигнет своего минимума, СССР не должен лишать себя доходов от продажи алкоголя. Наоборот, нужно открывать больше винных магазинов, но при этом, как я уже сказал, постепенно, но неуклонно повышать цены на все виды алкогольной продукции. Не резко, но неуклонно, мотивируя это гарантированной чистотой продукта. Люди должны привыкать к тому, что пить — это дорогое удовольствие. К этому должна прилагаться реклама здорового и трезвого образа жизни — везде: в прессе, на радио, телевидении, в кинематографе. В докладе подробно объясняется, как это делать. Реклама в первую очередь должны быть направлена на молодёжь. Но об этом я еще специально поговорю с руководством Союза журналистов, Союза писателей и Союза кинематографистов. Задача понятна?

— Так точно, товарищ майор! — попытался вскочить Горбачев.

— Сидите, — остановил его Путин. — Если понятно, слушайте дальше. Второе. Одновременно должен быть принят указ о борьбе с курением. Точно по такому же принципу. Не прекращение продажи сигарет, а повышение их качества и, соответственно, цены. Цены на табачную продукцию тоже будем повышать постепенно, но неуклонно. Опять же, человек должен привыкать к тому, что курить — это дорого и крайне вредно для здоровья. Это должно вбиваться с экранов телевизоров, люди у нас телевизору пока верят. Плюс к этому антиреклама на сигаретных пачках. Там, в докладе все указано.

Далее. Я в курсе, что вы планируете в следующем месяце провести первого секретаря компартии Грузии Эдуарда Шеварднадзе на должность министра иностранных дел СССР. Я категорически запрещаю вам это, понятно?

— Так точно, Шеварднадзе не будет министром иностранных дел СССР!

— Министром иностранных дел СССР должен быть назначен Сергей Викторович Лавров, который в данное время является старшим советником Постоянного Представительства СССР при ООН в Нью-Йорке. Он, конечно, еще молод, но пора уже опираться на молодые кадры, парад катафалков всей стране давно приелся. План о том, как вы это собираетесь провернуть, представите мне завтра утром.

— Сделаю!

— Далее. Никаких объявлений односторонних мораториев на испытания ядерного оружия! Я знаю, что вы вынашиваете такие планы, надеясь на ответные шаги. Не обольщайтесь, не дождетесь. Вас будут хвалить и славить, но сами ни за что на уступки не пойдут. Только обоюдные и взаимовыгодные договоры. Это на будущее запомните крепко. Уяснили?

— Так точно, уяснил — никаких односторонних уступок ни в чем.

— Далее. Мне должно быть присвоено внеочередное звание полковника КГБ СССР. Вы должны вывести меня из подчинения Конторы и переподчинить вам лично. Я должен быть назначен вашим советником по специальным вопросам с самыми широкими полномочиями. Мне должны быть выданы такие "корочки", с которыми передо мной открывались бы любые двери и самые высокие чины рассматривали бы мои слова как ваше личное указание. А к осени этого года я должен стать Председателем КГБ СССР. Всё понятно?

— Так точно, товарищ Путин.

— Тогда немедленно приступайте к исполнению. Завтра утром я заеду за назначением, присвоением звания и получением документов.

— Разрешите исполнять? — Горбачев встал и вытянулся по стойке смирно. И откуда в нем только эти солдафонские замашки появились?

— Разрешаю. Об исполнении докладывать мне лично и немедленно по мере готовности. — Путин тоже встал. — И последнее: для всех я ваш подчиненный, на людях соблюдаем полную конспирацию.

И развернувшись, Путин вышел из кабинета.

* * *

Весь этот разговор я внимательно отслеживал через телепортационное окно. Когда Путин вышел из кабинета Горбачева, я закрыл окно и откинулся в кресле. Итак, "лед тронулся, господа присяжные заседатели"!

Теперь передо мной стояла следующая проблема, которую необходимо было срочно решать. Эта проблема носила имя Александра Николаевича Яковлева — главного идеолога Перестройки. Вернее, того, кто в будущем должен стать главным её идеологом. Этим летом в прошлом варианте истории его назначат заведующим отделом пропаганды ЦК КПСС, а в следующем, 1986 году — он будет избран членом ЦК КПСС и секретарём ЦК, курирующим, совместно с Е. К. Лигачёвым, вопросы идеологии, информации и культуры.

Итак, что мы знаем о Яковлеве? Если судить по официальной биографии, то здесь, кажется, всё в порядке. Но есть одна деталь: с 1958 по 1959 годы он стажировался в Колумбийском университете США. По некоторым данным, на стажировке Яковлев был в одной группе с сотрудником КГБ Олегом Калугиным, который после эмиграции в США в 1995 году, опубликовал там разоблачительную книгу "Первое главное управление. Мои 32 года в разведке и шпионаже против Запада", где, по сути, выдал все секреты советской/российской разведки, а так же выступал в прессе и свидетелем на судебных процессах против выявленных с его же помощью и арестованных наших разведчиков. А научным руководителем Яковлева в США был Дэвид Трумэн — один из видных антикоммунистов.

Согласитесь, этот факт биографии Яковлева заставляет задуматься на тему: а не был ли он тогда завербован ЦРУ и не являлся ли он все эти годы агентом влияния? Однако никаких доказательств этого не существует. Или никакой вербовки не было, или ЦРУ пока хранит этот секрет. Но факт остается фактом: именно при активном пособничестве Яковлева СССР был развален. Александр Николаевич был убежденным сторонником конфедеративного устройства и даже, совместно с Шеварднадзе создал в 1991 году избирательный блок под названием "Российское движение демократических реформ".

Вывод представляется мне однозначным: Яковлев должен уйти с политической сцены. Вопрос: как? Ну, не убивать же его? Я не настолько кровожаден, к тому же, у меня имеются другие инструменты, гораздо более гуманные, но при этом не менее эффективные. Например: отставка с выходом на пенсию, все же седьмой десяток человеку пошел, имеет право. Пускай Александр Николаевич огурцы на даче выращивает и в политику больше не суется. Решено, так и сделаем. Где там у нас сейчас Яковлев?

* * *

Директор Института мировой экономики и международных отношений Александр Николаевич Яковлев стоял у окна своего кабинета в высотке на улице Профсоюзной, 23. Рабочий день подходил к концу, и он устал. А потому ни о чем не думая, просто смотрел на открывающуюся панораму вечерней Москвы. Сегодня был насыщенный день, но основная работа еще впереди. Поэтому, решил он, поеду-ка я сейчас домой и хорошенько высплюсь.

И в этот момент боковым зрением он уловил какое-то движение справа. Повернув голову, увидел стоящего рядом с ним и глядящего в окно молодого человека. Яковлев вздрогнул от внезапного сильного испуга, схватился за сердце и непроизвольно вскрикнул.

— Прошу прощения, Александр Николаевич, — заговорил молодой человек, — вероятно, вы так задумались, что даже не заметили, как я вошел.

Яковлев шумно выдохнул и тихо спросил:

— Вы кто такой? И как вы здесь?

Молодой человек повернулся к нему лицом и их глаза встретились. И тотчас Яковлев стал падать в бесконечную черную воронку.

* * *

Глаза Яковлева моргнули и застекленели. Как и должно быть, ведь виртуальное колесико регулировки мощности гипнотического воздействия на этот раз было вывернуто до предела. Хотя, как сказала Ольга, на самом деле это вовсе не гипноз, а нечто, гораздо более крутое. Пусть так, не будем спорить о терминах, тем более, я вообще в этом вопросе не специалист. Пожалуй, стоит приступать к программированию.

— Александр Николаевич, вы меня слышите?

— Да, слышу.

— Завтра вы подадите заявление об отставке и выходе на пенсию. Даже если вас будут уговаривать и предлагать хорошие перспективы, вы настоите на своем. После выхода на пенсию, уедете из Москвы и никогда больше здесь не появитесь. Никогда больше не будете заниматься политикой. Все ваши мысли будет занимать лишь семья, рыбалка, грибы там, ягоды, дача и прочие радости пенсионного возраста. Вы меня поняли?

— Да, я всё понял. Разрешите исполнять?

Да, елки, что ж это они все по-военному разговаривать сразу начинают?

— Еще одно. После того, как я уйду, вы забудете обо мне и о нашем разговоре навсегда. Вы никогда в жизни меня не видели. Но все, что я вам сейчас сказал, выполните беспрекословно, воспринимая как свое личное твердое решение. Если всё ясно, приступайте к исполнению задачи.

— Есть!

И я перенесся в свою московскую квартиру, где меня уже поджидала Ольга.

* * *

Александр Николаевич очнулся и с удивлением подумал: "Надо же, уже стоя засыпаю! Нет, хватит мне работать, пошло оно всё! Я свое отпахал. Решено: ухожу в отставку и на пенсию!".

Он счастливо улыбнулся, подумав вдруг, что только что принял самое правильное в своей жизни решение.

* * *

— Я не могу этого сделать, — твердо сказала инкарнация серафима.

— Я прошу тебя только проконсультироваться. Я уверен, что мне разрешат применить защиту хотя бы на ограниченной территории. — Падший был спокоен и уверен в себе. — К тому же, ты не хуже меня знаешь, что такая защита уже применялась.

— Да, применялась, но в таких масштабах — никогда. Это уже слишком серьезное вмешательство в естественный ход истории.

— Какой истории? — улыбнулся Падший. — Это всего лишь один из множества вариантов.

— С точки зрения духовной реальности, не забывай об этом. Для каждого существа в этом мире это единственная история, которую нельзя будет потом исправить. — Серафим нахмурил брови.

— Но разве мы не спасем этим множество жизней? — вкрадчиво спросил тот, кого Гоша Куба знал под именем Александра Валерьевича. — Ведь Егор непременно склонит Путина к удару по Пакистану. А это может послужить началом Третьей мировой войны, после которой люди на планете просто вымрут.

— Жизнь человека — это краткий миг, заканчивающийся смертью. Все они всё равно умрут. Так или иначе, чуть раньше или чуть позже.

— Люди называли бы тебя отвратительным циником. — Падший улыбнулся.

— Люди слишком мало знают о себе и своей природе, им свойственно переоценивать ценность этой жизни. Я же просто реалист. — Ответно улыбнулась инкарнация серафима.

— Но разве твоя обязанность не заключается в том, чтобы помочь мне?

— Ты прав, жди, я попытаюсь.

Пылающие глаза на миг закрылись и вновь открылись:

— Твое предложение принято. Но только СССР, Куба и Афганистан.

— Спасибо, я твой должник.

— Не стоит благодарить, я просто исполняю свой долг.

Если бы кто-то в это время находился на самой высокой точке Эвереста, то он мог бы заметить странную картину. На снегу в позе лотоса сидела молодая девушка в легком летнем платье. Это при температуре -20 градусов по Цельсию! Она молчала, закрыв глаза. Возможно, медитировала. Но если бы этот кто-то смог, чисто гипотетически, подойти еще ближе, то он бы увидел, как лицо девушки периодически меняется, и на месте симпатичного девичьего личика вдруг проявляется лицо взрослого импозантного мужчины. И тогда этот кто-то постарался бы тихо и незаметно исчезнуть так, чтобы больше никогда в жизни даже близко не подходить к Эвересту.

* * *

Когда я открыл дверь квартиры, то сразу почувствовал запах своего любимого кофе "Сubita". Конечно, это Ольга и, конечно, она знала, когда я приду. Серафим, все же, пусть и инкарнация. Я заглянул в кухню и с наслаждением потянул воздух носом.

— Привет, — обернулась Ольга, — кофе будешь?

— Даже не сомневайся! — ответил я, одновременно попытавшись обнять ее. Что у меня не получилась. Она ловко вывернулась из моих рук и строго посмотрела на меня:

— Егор, прекрати! Мы же договорились. К тому же у нас серьезный разговор.

С того случая на острове Ольга вела себя со мной подчеркнуто официально, не позволяя мне никаких вольностей. И даже взяла с меня слово, что я не буду пытаться склонять ее к интиму. Что несказанно меня разочаровало. Главное, я не мог понять: почему, что случилось? Ясно было только одно: среди нас двоих главная — она. И она решает, чему быть, а чему нет. И такое положение невозможно оспорить, она ведь не женщина. Ну, или не совсем женщина. Она — существо, несопоставимо высшее, нежели я. А потому выбор у меня отсутствовал. Я имею в виду — выбор в том самом вопросе. А в остальном — я еще не понял, кто я — свободный человек или марионетка высших сил. Но надеюсь, и с этим постепенно разберусь. Поскольку марионеткой быть очень не хочется, претит всему моему существу.

Я сел за стол и сложил руки, как прилежный и послушный ученик:

— Да, мэм. Слушаюсь, мэм.

Она не выдержала и рассмеялась, но тут же сделала строгое лицо:

— Пей кофе и внимательно слушай.

И по ее тону я понял, что сейчас будет озвучено нечто действительно очень важное.

Ольга села напротив и, сделав глоток кофе, начала разговор:

— По запросу Падшего принято решение создать над территорией Советского Союза, территорией Демократической республики Афганистан и Республикой Куба защитный купол, невидимый и неопределяемый никакими современными средствами обнаружения, но не пропускающий внутрь никакие враждебные этим государствам силы, будь то люди или технические средства. Скажем солдаты, террористы, бандиты или шпионы, враждебные этим странам, не смогут преодолеть этот барьер никаким образом. Любая враждебная военная техника или гражданская техника, используемая с военными целями, просто будет глохнуть на границе, а обстрел любыми средствами не принесет результата. Пули, снаряды, ракеты и прочее, направленные в сторону СССР, Афганистана или Кубы извне, при прохождении барьера будут просто исчезать из этого мира, телепортируясь на одну из безжизненных планет соседней Галактики.

При этом мирные гражданские суда, самолеты, поезда, автотранспорт и люди, не преследующие враждебных целей, смогут беспрепятственно пересекать барьер так, как будто его и не существует.

Предупреждая твой вопрос, отвечаю сразу: барьер односторонний. То есть, со стороны СССР, Афганистана и Кубы он проходим для войск, военной техники и проницаем для любых обстрелов враждебных сил любыми средствами, кроме ядерных вооружений. На ядерные обстрелы наложено вето, поскольку… поскольку…. поскольку у вас и так харя треснет от таких подарков, — захохотала Ольга. — Не хватало еще, чтобы вы, пользуясь безнаказанностью, начали ядерными ракетами пулять. Так можно и планету уничтожить. К сожалению, такие прецеденты во Вселенной имеются.

— Обалдеть! — только и смог выдавить я, глядя на нее вытаращенными глазами. После чего замолчал, пытаясь переварить услышанное. Минут через пять, оправившись от шока и раскинув мозгами, я задал вопросы, которые она, конечно, ожидала услышать.

— Когда барьер начинает действовать?

— Он уже действует.

— Почему только Союз, Куба и Афган? А как же дружественные страны Варшавского договора?[20]

— Скажи спасибо, что и это разрешили. Защищать страны ОВД будете сами. Если, конечно, захотите. Слишком уж они ненадежные союзники. Сам знаешь, как многие из них после развала Союза переметнутся в НАТО.

— Ладно. И на том спасибо просто безмерное. Вот уж подарок, так подарок! — я до сих пор никак не мог придти в себя, понимая, что все это еще следует досконально обдумать.

— Еще вопросы есть? — подняла на меня глаза Ольга.

— Как долго будет действовать защита?

— В Афганистане до тех пор, пока там находятся советские или российские войска. Когда и если войска будут выведены, защита с Афганистана будет снята. На Кубе — до тех пор, пока она дружественна СССР или России и враждебна ее врагам, и пока там находятся советские/российские войска и /или военные советники. Кстати, если СССР развалится, то по мере отпадения от него территории, с этих отпавших территорий также будет удаляться защитный барьер. Он будет оставаться только над Россией, как бы она не называлась — Российская империя, СССР или Российская Федерация в течение ближайших двадцати пяти лет. После чего будет снята. Таковы условия и их нельзя поменять.

— Оля.

— Да?

— Можно тебя поцеловать?

— Обойдешься, герой-любовник. Тебя и без того ждут великие дела.

И она просто исчезла. Вот, блин, а? Я, конечно, не очень сильно расстроился, тут такие дела грядут! Но все же обидно, да?

* * *

— Скажите, Егор Николаевич, — Путин протянул шампур с крупными кусками шашлыка, приготовленного им лично в ожидании моего прибытия, — вы воевали в Афгане, знаете ситуацию изнутри. Мне интересно ваше мнение, что нам вообще с этой войной делать дальше? Конечно, обладая послезнанием президента РФ, я, вероятно, знаю о ней гораздо больше вас. Но я там не был. А вы были. Хотелось бы знать мнение простого солдата.

Я не торопясь взял шампур и зубами снял с него еще скворчащий кусок мяса. М-м-м, как вкусно! Потом надолго задумался, глядя в тлеющие угли и вспоминая горные дороги Афгана и друзей, вернувшихся домой как груз 200[21]. ВВП мне не мешал, спокойно нарезая огурчики с помидорами. Наконец, я оторвал взгляд от огня и сказал:

— Как вы верно заметили, Владимир Владимирович, я простой солдат, видел только краешек войны и не знаю всей картины. Здесь нужно с полководцами советоваться. Но если хотите знать мое мнение, то войну надо заканчивать. Ребята просто не понимают, зачем они там гибнут. Ради чего? Ради какой идеи? Они видят, что население в большинстве своем относится к ним как к оккупантам и не верят замполитам, рассказывающим сказки о помощи братскому народу.

А когда возвращаются домой, и здесь им не рад никто. Ну, кроме родителей, понятно. К тому же, вы и сами знаете, что эта ненужная нам война станет одним из факторов развала СССР. С этим все аналитики будущего согласны, как наши, так и зарубежные. Но вот как из нее выйти с наименьшими потерями и с наибольшими преференциями для СССР — большой вопрос. Мне кажется, что нужно постепенно выводить строевые части, необученных мальчишек, одновременно вводя больше подразделений спецназа. Которые, кстати, как вы понимаете, еще следует сформировать. И формировать их надо исключительно из контрактников. Давно пора вводить в СССР профессиональную армию. И это было бы неплохим началом.

— Согласен, — кивнул ВВП.

— И еще. Многие воюющие в Афгане жалуются на нерешительность нашего руководства, которое, в свою очередь зависит от политиков. Если бы нам наносить воздушные и ракетные удары по разведанным базам и учебным центрам везде, в какой бы стране они ни были расположены, как это будут делать в дальнейшем американцы, и, в первую очередь, конечно, в Пакистане, то многих смертей наших ребят мы могли бы избежать.

— Я во многом согласен с вами, Егор Николаевич. В первую очередь, в том, что военным следует развязать руки. И, конечно, в том, что войну надо заканчивать, но не так, как в прошлой истории, а выходить как победители, полностью выполнившие свою задачу. И по поводу замены призывников на профессионалов, я тоже согласен. И по поводу кампании по призыву контрактников мы примем необходимые решения и развернем рекламу в ближайшее время. А вот что касается уничтожения баз боевиков в Пакистане…, мысль, конечно, хорошая, хотя и не новая. Вот только бы не прилетела нам ответка от натовцев…

— Не беспокойтесь, Владимир Владимирович, у меня есть для вас сюрприз, узнав о котором, ваши страхи исчезнут.

И я рассказал ему о наложенном защитном барьере, замечая, как по мере моего рассказа глаза будущего главы России расширяются.

Выслушав меня, он долго молчал. Очень долго, не менее получаса. Думал. Я в это время умял шашлык и развалился его переваривать. Наконец, подняв на меня глаза, в которых сквозила решимость, сказал:

— Это и в самом деле всё меняет просто кардинально. Честно говоря, это вообще полностью развязывает нам руки. Если только это правда.

Я пожал плечами:

— Ну, это легко проверить.

* * *

Со стороны Польши к границе СССР подошли три танка Т-80 Cеверной группы войск СССР, дислоцированной в Польской Народной Республике, и остановились в трехстах метрах от границы. Со стороны СССР так же в трёхстах метрах от границы с Польшей были установлены большие деревянные щиты, составляющие заграждение семь метров высотой и пятнадцать метров в длину. Всё вокруг на расстоянии десяти километров было наглухо перекрыто войсками КГБ СССР, как со стороны Советского Союза, так и со стороны Польши. Никакие представители братского польского государства не были допущены и близко. Со всех участников эксперимента и солдат заграждения была взята подписка о неразглашении, сроком на двадцать пять лет, предусматривающая наказание вплоть до расстрела.

Пять часов утра, вокруг тихо, птички поют. Что им людские забавы? У них свои, очень важные для них дела. Роса на траве белая, как молоко. Красота неописуемая. Буйство жизни, несовместимое со смертью. Почему-то в голове у меня зазвучали слова известной песни в исполнении ВИА "Ариэль":

Тишина, над полем боя снова тишина.

Как будто не было, и нет войны.

И мы в объятьях мирной тишины —

Нет войны.

В отдалении, на КП[22] приникли к окулярам биноклей и стереотруб личный представитель Генерального Секретаря ЦК КПСС, его помощник по специальным вопросам полковник Владимир Владимирович Путин, Председатель КГБ СССР генерал армии Виктор Михайлович Чебриков, руководитель ГРУ генерал армии Петр Иванович Ивашутин, главнокомандующий ВВС маршал авиации Александр Николаевич Ефимов, главнокомандующий РВСН[23] генерал армии Юрий Павлович Максимов, министр обороны СССР маршал Советского Союза Сергей Леонидович Соколов и начальник Генштаба ВС СССР маршал Советского Союза Сергей Фёдорович Ахромеев.

— Ну что, товарищи маршалы и генералы, давайте посмотрим, что за сюрприз приготовил для нас товарищ полковник? — хохотнул Соколов, — Отдавайте приказ к началу.

Чебриков, прищурившись, покосился на Путина. Этот новоявленный полковник, как с неба свалившийся и мгновенно обретший великую власть, был выведен из его подчинения лично Генсеком. Но приказ уже дан, все службы роют землю по этому вопросу. Посмотрим, кто кого. Подумав об этом, он мысленно улыбнулся и дружелюбно кивнул Путину. Путин что-то сказал радисту, и тот четко произнес в микрофон:

— Внимание танкистам! Операция "Щит"! Огонь!

Три Т-80 одновременно выстрелили с территории ПНР, целясь в щиты, установленные на территории СССР. Сразу за первым выстрелом застучали следующие, приказ был отстрелять весь боекомплект, все сто двадцать снарядов с трех танков.

Когда смолк грохот орудий, и на КП наступила тишина, некоторое время никто не решался ее нарушить. Все видели, как танки стреляли. Но при этом не то, что ни один щит не был поражен, вообще никаких следов на территории СССР не было — ни воронок от разорвавшихся снарядов, ни каких-либо других разрушений, если предположить невозможное — что все три танка ни разу не смогли попасть по щитам.

Наконец, прозвучал взволнованный голос главнокомандующего ВВС:

— Давай, запускай моих!

Радист вновь приник к микрофону:

— Внимание, авиации! Операция "Щит"! Штурмовикам — атака!

Со стороны польской границы послышался шум авиационных турбин. В атаку шли два штурмовика СУ-25. Не долетая до границы несколько километров, они произвели запуск высокоточных ракет Х-29 класса "воздух-поверхность", имея целью группу щитов на стороне СССР.

На КП все видели запуск ракет, все видели, как ракеты устремились к цели и… как они просто исчезали, пересекая условную линию границы СССР.

Тишина на КП словно бы зазвенела и, наконец, лопнула, прорвавшись хриплым голосом маршала Соколова:

— …ть!

И, словно это было сигналом, все вдруг одновременно заговорили, зашумели, засмеялись, хлопая друг друга по плечам. Больше всего хлопков досталось плечам Путина.

— Ну, теперь держитесь, пи….! — зловеще ухмыльнулся маршал Ахромеев, грозя кулаком куда-то в сторону запада.

* * *

В лесу неподалеку от города Хмельницкий. Командный пункт одной из баз РВСН. Звучит зуммер, и командир расчета произносит быстро и четко:

— Внимание, расчет! Получен приказ. Действовать по плану пятьдесят пять!

— Подтверждаю приказ: действовать по плану пятьдесят пять!

— Приказ подтвержден!

Опять звучит зуммер.

— Внимание расчет, получен приказ: готовность повышенная!

— Подтверждаю приказ: готовность повышенная!

— Предоставить донесение о повышенной готовности пусковых установок!

— Все ПУ готовы, задержек к пуску не имеют.

— Аппаратура связи в режим дежурного приема переведена!

— Донесение представлено. Расчету занять готовность повышенную!

— Есть занять готовность повышенную!

— Внимание, расчет: приказ "пуск"!

— Есть передача в линию связи!

— Подтверждаю приказ "пуск".

— Набор верен. Командный пункт в режим автономии переведен.

— Внимание, расчет! Приказ "шифр"!

— Приготовиться к совместным действиям!

— Есть!

— Внимание! Пуск!

— Есть передача в линию связи!

— Есть донесение с пусковых установок!

— Внимание всему личному составу! Техникам в укрытие! Воздушная тревога!

— Пуск принят! Начало пуска всеми!

— Есть. Принял!

— Расчету — пристегнуться!

— Есть давление в баках!

— Принял.

— Пуск!

— Есть донесение с пусковых установок. Пуск состоялся: первый, пятый, второй, шестой, девятый, десятый, седьмой, третий, четвертый, восьмой!

— Докладывает восемьсот восемьдесят третий: пуск состоялся!

Запоздалые прохожие в Хмельницком останавливались и удивленно смотрели, как в небе над ближним лесом разливается красное зарево.

* * *

Над границей СССР и Афганистана на высоте пятнадцати километров, казалось, зависли четыре новейших советских ракетоносца ТУ-160. Потом их назовут "Белый лебедь". Пилоты в кислородных масках предельно собраны. Практически синхронно раскрываются ракетные люки, из которых по одной падают крылатые ракеты Х-55, общим количеством 48 штук. На пару секунд зависают в воздухе, затем включаются двигатели и каждая из ракет отправляется по своему, заранее заложенному в мозг ракеты маршруту. Ракеты совершают свой полёт на дозвуковых скоростях на предельно малых высотах с огибанием рельефа местности.

Бомбовые люки закрываются и "Белые лебеди" приступают к маневру поворота на обратный курс, на аэродром приписки.

* * *

На территории Пакистана ночь уже на исходе. В многочисленных тренировочных лагерях моджахедов и разведцентрах ЦРУ личный состав спит глубоким сном. Лишь часовые на вышках топчутся, пяля слипающиеся глаза в предрассветную дымку. Красиво!

Они первые и увидели вдруг какие-то непонятные предметы в небе, приближающиеся к ним с огромной скоростью. Только вот ничего сделать они уже не успели, даже поднять тревогу. Слишком быстро приближалась крылатая смерть.

На всем протяжении афгано-пакистанской границы на стороне Пакистана этим ранним утром бушевало яростное пламя, и грохотали взрывы. А когда оставшиеся в живых решили, что все закончилось и стали вылезать из разных щелей и ям, прилетели стратегические ракеты. И тогда оказалось, что то, что было перед этим, не было самым страшным. Это были лишь преддверие ада, сам же ад наступил только сейчас.

* * *

Сутки в международном политическом пространстве стояла тишина, проводились многочисленные заседания, консультации и согласования. И на следующий день началось! США выражают свое возмущение, высылают 50 наших дипломатов и готовят расширенный пакет санкций. Великобритания, ФРГ, Франция и некоторые другие страны НАТО поступают аналогично. "Международное сообщество", подчиненное США дружно выражает свое возмущение "беспрецедентным нарушением всех международных норм, прав, договоренностей и т. д.". Западная пресса и их подпевалы дружно приходят в ужас от "русского варварства". Срочно созывается Совет безопасности ООН, который, по понятным причинам, не выносит никакого решения. Все его обвинительные резолюции блокируются СССР. Пакистан грозит ответным ударом.

А еще через день следует совместное заявление Президиума Верховного Совета СССР и Политбюро ЦК КПСС, в котором вся вина за произошедшее возлагается на власти Пакистана, США и руководство блока НАТО. В нем подчеркивается, что удар был произведен не ядерными средствами и только против тех, кто практически открыто готовит бандитов для войны с Советской Армией, кто убивает советских солдат. По сути, это необъявленная война, которую НАТО ведет против СССР. А на войне все средства хороши для достижения победы. А потому, руководство СССР официально предупреждает мировое сообщество: все, совершившие или готовящие преступления против советских граждан, будут уничтожаться в любой точке мира без исключения. Подлежат уничтожению все разведанные базы, готовящие наемников для борьбы с Советской Армией в любой точке мира.

После этого заявления войска НАТО, включая ядерные силы, были приведены в высшую степень боевой готовности. Мир как никогда близко подошел к самой грани Третьей мировой войны.

* * *

И уже на следующее утро США показали клыки. Была произведена попытка ракетного удара по республике Куба. И это несмотря на то, что там дислоцировались советские войска в составе трех отдельных мотострелковых батальонов, танкового и реактивного дивизиона, роты разведки управления бригады, инженерно-саперной роты управления бригады, роты связи, взвода ПВО управления бригады, взвода химической защиты управления бригады, отдельной зенитной батареи управления бригады и десяти узлов связи. Не считая материально-технического обеспечения.

В общей сложности удар был нанесен ста пятьюдесятью девятью ракетами, запущенными как со стратегических наземных ракетных комплексов, так и группой самолетов с новейшими ракетами системы "воздух — поверхность".

Удар был хоть и не ядерный (никто из американцев не желал подрывать ядерные заряды вблизи своих берегов), но по мощности и разрушительной силе близкий к ядерному удару. Вернее, должен был быть таким. Но не стал. С обеих сторон наблюдали, одни с восторгом, другие с несказанным удивлением, за тем, как, приближаясь к границам острова, смертоносные ракеты просто исчезали, будто растворяясь в воздухе.

Мир сначала зашептал в кулуарах высших коридоров власти, а потом и закричал с газетных заголовков о новом, невиданном оружии СССР.

* * *

В связи с чрезвычайным обстоятельствами, 29 июня 1985 года был отправлен в отставку Председатель КГБ СССР генерал армии Виктор Михайлович Чебриков. Как было сказано в официальном сообщении: по его личной просьбе в связи с состоянием здоровья. На его место был назначен молодой полковник Путин Владимир Владимирович, в связи, с чем ему было присвоено звание генерал-майора.

Первым его приказом было учреждение нового управления КГБ СССР с названием "Центр специального назначения КГБ СССР" (ЦСН КГБ СССР).

Одновременно Маршалом Советского Союза, Министром обороны СССР Соколовым Сергеем Леонидовичем был отдан приказ начальнику Главного разведуправления Генерального штаба Петру Ивановичу Ивашутину о резком увеличении численности войск специального назначения.

В Министерстве внутренних дел срочно создавались Отряды милиции особого назначения (ОМОН) для борьбы с внутренним врагом. Приоритет при наборе отдавался русским и белорусам, тем, кто прошел через афганскую войну и психологически был готов убивать, выполняя приказ.

Защищенный со всех сторон СССР делал ставку на диверсантов за границами Союза и спецназ внутри страны, так как Советский Союз явно приближался к своему развалу, несмотря на все предпринятые усилия. Теперь, наверное, времени будет больше для того, чтобы будущей России как следует подготовиться и прикрыть все свои тылы. Несколько лет мы выиграли однозначно.

Глава VII

Первого июля 1985 года на заседании Президиума ЦК КПСС был утверждён проект Указа Президиума Верховного Совета СССР о передаче Одесской, Николаевской, Запорожской, Донецкой, Луганской, Харьковской, Днепропетровской, Сумской областей, а также автономной республики Крым из состава Украинской ССР в состав РСФСР.

Пятого июля 1985 года Совет Министров Украинской ССР своим постановлением счёл целесообразным передачу этих областей, а также АР Крым в состав РСФСР. Он обратился к Президиуму Верховного Совета УССР с просьбой рассмотреть вопрос о передаче перечисленных административных единиц, а также с просьбой войти в Президиум Верховного Совета СССР с соответствующим постановлением. В тот же день Президиум ВС УССР постановил передать перечисленные области, а также АР Крым в состав РСФСР и направил своё постановление на утверждение Президиума ВС СССР. Заседание Президиума Верховного Совета УССР прошло в присутствии представителей исполнительных органов перечисленных областей, АР Крым и города Севастополя, а также руководителей органов юстиции, Верховного суда и прокуратуры УССР.

Двенадцатого июля 1985 года в связи с постановлением Президиума Верховного Совета УССР о передаче Одесской, Николаевской, Запорожской, Донецкой, Луганской, Харьковской, Днепропетровской, Сумской областей, а также АР Крым в состав РСФСР Президиум ВС УССР постановил просить Президиум ВС СССР передать перечисленные области и АР Крым из состава УССР в состав РСФСР.

Девятнадцатого июля 1985 года Президиум ВС СССР издал Указ "О передаче Одесской, Николаевской, Запорожской, Донецкой, Луганской, Харьковской, Днепропетровской, Сумской областей, а также автономной республики Крым из состава УССР в состав РСФСР", которым утвердил совместное представление президиумов Верховных Советов РСФСР и Украинской ССР.

Двадцать шестого июля 1985 года ВС СССР соответствующим законом утвердил этот указ и постановил внести соответствующие изменения в статьи 22 и 23 Конституции СССР. В тот же день Верховный Совет СССР принял закон об изложении статей 22 и 23 Конституции СССР, устанавливающие административное деление РСФСР и УССР в новой редакции. Одесская, Николаевская, Запорожская, Донецкая, Луганская, Харьковская, Днепропетровская, Сумская области, а также АР Крым были исключены из конституционного перечня административных единиц УССР (статья 22 Конституции СССР) и включены в перечень административных единиц РСФСР (статья 23). Указ от 19 июля и законы от 26 июля подписал председатель Президиума Верховного Совета СССР Андрей Андреевич Громыко.

Второго августа 1985 года упоминание данных областей, а также автономной республики Крым было исключено из статьи 18 Конституции (Основного Закона) Украинской ССР, а семнадцатого августа — внесено в статью 18 Конституции (Основного Закона) РСФСР.

Третьего августа 1984 года указом Верховного Совета РСФСР автономная республика Крым была аннулирована и переименована в Крымскую область РСФСР. Соответствующая правка была включена в перечень административных единиц РСФСР.

* * *

Думаете, не нашлось противников такого передела? Ха, еще сколько!

Нет, народ, как это и положено советскому народу, ликовал и восхищался мудростью Коммунистической партии и советского правительства. Передовицы всех центральных газет были отданы прочувственной и многословной речи генсека Горбачева, объясняющей данную перестановку началом политики Перестройки и переходом государства к социализму с человеческим лицом. Так во всем мире узнали слово "Перестройка". А заодно и про разные лица социализма, о чем, впрочем, многие давно догадывались.

Но вот в партийных коридорах всего СССР такая борьба началась, что мама не горюй! Понятно, Украина была недовольна. Но не только Украина, заволновались и все остальные республики. Ведь, если это стало возможно проделать с Украиной, то ничего не мешает сделать нечто подобное и в других республиках.

Однако силовые подразделения КГБ СССР совместно с ОМОН действовали быстро и решительно. Снятые с должностей и арестованные исчислялись десятками, невзирая на лица и регалии. Лефортовская тюрьма КГБ была переполнена. Заодно, под шумок подчистили многих, кто в том варианте истории были основными фигурантами развала Союза, а впоследствии главными врагами Российской Федерации. Ни о каком гуманизме речи не шло, на кону стояли десятки тысячи жизней тех, кто в той истории погиб при развале СССР.

А вот что произошло дальше, этого на Западе, думаю, вообще никто не ожидал. По этому поводу Владимир Владимирович сказал мне следующее, когда я попытался с ним поспорить:

— Вы поймите, Егор Николаевич, я сам за демократию. Но если мы, как в прошлом варианте, отпустим Прибалтику, она обязательно будет в НАТО и там, совсем рядом с Ленинградом, будут враждебные нам военные базы, аэродромы подскока, радары, система ПРО[24] и т. д… Вы же в курсе, что я не преувеличиваю, именно так в том варианте истории и случилось. Поэтому, пока еще есть время и возможность, этого нельзя допустить. Всех недовольных прибалтийцев, которые захотят покинуть СССР, мы выпустим без вопросов. Хоть вообще все пусть уезжают. Зачем нам пятая колонна? Конечно, кто возьмет в руки оружие, тот ответит по закону СССР. А так — скатертью дорога на западные хлеба. У нас в России много народу еще живёт в коммуналках. Думаю, они не прочь будут переселиться на место тех, кто добровольно уедет. Глядишь, и квартирный вопрос частично решится.

Я понимал, что с точки зрения интересов России, кто бы там что ни кричал, он был прав. Хотя, наверное, и не прав со всех остальных точек зрения. Я, наверное, не смог бы такого сделать, исходя из собственных принципов. Но я рассуждаю о морали и нравственности, а Путин — государственник до мозга костей, у него даже с подправленной моралью интересы России на первом месте. Поэтому, собственно, именно на него и была сделана ставка.

И вся процедура советского законодательства была вновь запущена по проторенной дороге. Как и положено, Верховные советы Эстонской, Латвийской и Литовской ССР обратились к ВС РСФСР и ВС СССР с просьбой о ликвидации этих государственных образований и вхождении их в состав РСФСР в качестве Рижской области, Вильнюсской области и Таллинской области. И маховик юридического крючкотворства закрутился. Впрочем, все было сделано быстро и уже к середине августа 1985 года в РСФСР прибавилось три области, а СССР "похудел" на три республики.

Но народу эмигрировало много. Из бывшей Эстонии выехало за рубеж почти 200 000 человек из 1 565 000 населения. Из 3 689 000 человек населения бывшей Литвы уехали около 350 000 человек. Бывшая Латвия, имея население в 2 666 000 человек, опустела на 180 тысяч. Итого население СССР сократилось почти на семьсот тридцать тысяч человек. Тем, кто добровольно покидал СССР, позволяли взять с собой все, что они хотели и могли, включая личные автомобили и денежные накопления, соответственно переводя их в валюту требуемых страна, по курсу Центробанка. Не чинилось никаких препятствий, оформляли так быстро, что складывалось впечатление, что их выгоняли. Хотя, на самом деле, по сути именно так и было. Россия избавлялась от потенциального внутреннего врага. К тому же, большинство людей все же решили остаться. Что, безусловно, радовало.

Но вопросы, требующие немедленного решения, никак не хотели заканчиваться. Мы помнили о том, что одной из причин развала СССР, который к началу 80-х годов прочно сел на нефтяную иглу, стало резкое падение цен на нефть в середине этого десятилетия. Но как можно решить этот вопрос, никто пока не знал.

А тут еще грянуло ожидаемое, но очень болезненное. В связи с бомбардировкой Пакистана и упразднением прибалтийских республик, США, большинство стран Западной Европы, Великобритания, Турция и другие объявили СССР экономическую блокаду. Наши торговые суда арестовывались в западных портах, транспортные и пассажирские самолеты разворачивали истребители стран НАТО, фуры с экспортными товарами выстроились в многокилометровые очереди на границах. Под угрозой оказались нефтяные и газовые контракты.

Требовались какие-то решительные меры, но какие?

* * *

22 августа 1985 года.

В зале заседаний, примыкавшем к кабинету Генсека, собралась та же самая компания, что собиралась совсем недавно при проверке "Щита" на границе СССР и Польши. Только еще присутствовал сам Горбачев, да и Председатель КГБ был уже не Чебриков, а генерал-майор Путин.

— Товарищи, — начал Горбачев, как всегда, излагая свои мысли непонятно, но с намеком, — вы знаете, что обстановка для СССР складывается совершенно невозможная. Надо что-то решать, а то мы так всё потеряем! Главное, что сил уже нет никаких терпеть такое безобразие, вот где собака порылась! Я в данном случае с Иисусом Христом. Он был первый социалист у нас. Тут уже ничего не поделаешь. Прошу высказаться по этому вопросу!

— Разрешите? — встал министр обороны СССР маршал Советского Союза Соколов.

— Да, пожалуйста, Сергей Леонидович. Тем более, народ уже прояснил, кто тянет назад страну, кто подбросил нам эту жизнь.

Соколов удивленно посмотрел на Михаила Сергеевича, но решил не обращать внимания:

— Я выскажусь от имени всех, здесь собравшихся. Мы с товарищами посовещались и решили, что единственный возможный выход из создавшегося положения — это демонстрация силы и неуязвимости. Мы имеем гарантированную защиту всей территории СССР от любых ударов, включая ядерные. Ни одна нога вражеского солдата не сможет вступить на нашу территорию, ни один танк или самолет противника не преодолеет границу. То есть, мы сейчас находимся в таком сильном положении, у нас имеется такое неоспоримое преимущество, которого не имел никто и никогда.

— И что же вы предлагаете?

— Я предлагаю нанести несколько демонстрационных неядерных ударов по объектам военной инфраструктуры на территории США и других стран НАТО силами РВСН. Дело в том, что "Щит" закрывающий нашу страну, делает бесполезными все их системы раннего оповещения. Они просто не увидят ни одного пуска. А когда смогут обнаружить ракеты на подлете к целям (если вообще смогут), то будет поздно. Можно рассчитывать, что не менее половины ракет достигнут своих целей. И это по самым скромным подсчетам.

Конечно, последует ответный удар, как только они обнаружат наши ракеты. Что нам и требуется, поскольку очень важно продемонстрировать не только нашу готовность атаковать, но и нашу неуязвимость для ответных атак. Как только это станет очевидно (а на это потребуется какое-то время), мы объявляем ультиматум, в котором предлагаем странам, наложившим санкции на СССР, добровольно от них отказаться. А так же добровольно освободить все суда и другие транспортные средств СССР, незаконно удерживаемые на территории этих стран. Если этот ультиматум не будет принят, мы пригрозим продолжить обстрел их территорий, если понадобится, даже ядерными зарядами. Они же не знают, что на время действия "Щита" это невозможно, значит — поверят. И точно обоср…., э-э-э-э. Прошу прощения. Да даже если мы нанесем неядерные удары, в случае отказа, этого им хватить, чтобы обоср…, тьфу ты! Еще раз прошу прощения!

— Кстати, кто вообще этот "Щит" придумал и установил? — влез со своим вопросом Ахромеев.

— Это секретная разработка наших ученых. — С места ответил Путин.

Все понимающе закивали, и на минуту в кабинете повисла тишина, которую, наконец, нарушил Горбачев:

— Товарищи, дайте, я скажу то, что сказал. Но это же жертвы! Это, по сути, война!

— Разрешите, товарищ Генеральный секретарь? — поднялся Путин.

— Да, конечно, пожалуйста, Владимир Владимирович!

— Верно, это жертвы. Но не забывайте, что мы защищаем свой народ, свою страну. Страшно представить, что станет с Союзом, если санкции продолжатся. А наши аналитики утверждают, что санкции не только продолжатся, но будут усиливаться. По данным нашего аналитического центра, примерно, через год это приведет к восстаниям и бунтам, особенно на национальных окраинах, в результате которых начнется Гражданская война и быстрый развал СССР. Таким образом, у нас нет выбора. Или мы их, или они нас.

Только одно уточнение. Я предлагаю нанести удары не только по военной инфраструктуре стран НАТО, но и по крупнейшим нефтяным и газовым месторождениям США и стран ОПЕК. Это приведет к резкому росту цен на нефть и газ, что позволит нам после снятия санкций продавать наши энергоресурсы по гораздо более выгодным ценам.

— А вот это, я считаю, очень правильно! — поддержал своего негласного начальника Горбачев. — Завтра же соберем Политбюро, и я уверен, что товарищи войдут в положение и примут правильное решение. Нас уже закалила ситуация, мы знаем, кто есть ху на самом деле!

* * *

29 августа 1985 года СССР нанес ракетный неядерный удар по военным базам и командным пунктам США, Великобритании, Германии и Турции. Больше всего досталось США. Несколько МБР[25] РТ-2П, несущие по 600 кг мощнейшей взрывчатки, и МБР РТ-2ПМ "Тополь" с 1 200 кг забрасываемого веса разнесли комплекс ЦРУ в Лэнгли и штаб квартиру Министерства обороны США — Пентагон в Арлингтоне, Виргиния. Досталось и ракетным, и военно-воздушным базам, центрам связи и управления, и базам морской пехоты. В Англии, Турции и Германии бомбили тоже исключительно базы США, показывая тем самым, на кого именно направлен главный удар. Кроме этого были потоплены два новейших американских авианосца.

А в Саудовской Аравии, Канаде и США были еще разнесены крупнейшие месторождения нефти и газа, а также важнейшие перерабатывающие комплексы.

Удар был настолько неожиданным, из-за действия Щита натовцами не было засечено ни одного ракетного пуска на территории СССР, а потому перехватить удалось лишь около 20 % ракет. Еще около 10 % самоликвидировались по техническим причинам. И около 3 % ракет не взорвались. Но и оставшихся 67 % процентов долетевших и взорвавшихся было более чем достаточно.

Само собой, ответный удар последовал незамедлительно. Он был бы страшен. И только я знал, что пришелся он по какой-то далекой и безжизненной планете в соседней Галактике. Наше ПВО была в полной боевой готовности, но отличиться ребятам так и не довелось. Ни одна ракета не упала на территорию СССР. И это хорошо видели натовские операторы в своих навороченных центрах слежения.

За первым ударом последовал второй и третий. Как вы понимаете, всё впустую. Мир замер в шоке.

А 31 августа 1985 года агентство ТАСС передало ультиматум советского правительства. В нем предлагалось десять дней для того, чтобы любая блокада и все санкции с СССР были сняты. В случае неисполнения требований ультиматума была обещана новая бомбардировка, но на этот раз с применением ядерных зарядов.

* * *

Нет, я, конечно, предполагал, что не все пройдет гладко.

Ультиматум Запад принял, а куда деваться? Против лома нет приема, если нет другого лома. А у них его не было. Как мы все думали…

Но вот 7 ноября, прямо на трибуне мавзолея из снайперской винтовки был убит выстрелом в голову Михаил Сергеевич Горбачев. Стрелка нашли быстро. Мёртвого, без документов. По отпечаткам пальцев определили, что это майор Головин, штатный снайпер одного из спецподразделений ГРУ. Следствие, как говорится, ведется.

Горбачева похоронили со всеми причитающимися почестями, и на следующий день объявили исполняющим обязанности Генсека Лигачева Егора Кузьмича. А это был один из инициаторов Перестройки в той истории и автор провальной "антиалкогольной компании"[26].

А 15 ноября в служебном автомобиле был взорван Председатель КГБ СССР Владимир Владимирович Путин. Водитель умер на месте, Путин скончался утром следующего дня.

Часть II

И обратился я, и видел под солнцем, что не проворным достается успешный бег, не храбрым — победа, не мудрым — хлеб, и не у разумных — богатство, и не искусным — благорасположение, но время и случай для всех их. Ибо человек не знает своего времени.

Как рыбы попадаются в пагубную сеть, и как птицы запутываются в силках, так сыны человеческие уловляются в бедственное время, когда оно неожиданно находит на них.

Библия, Книга Екклесиаста, 9:11,12

Глава I

Эти сумерки не закончатся никогда. Этот моросящий дождь вечен. Эта дорога без конца. Этот лес, окружающий дорогу со всех сторон, давно умер. И эти твари, скользящие по мертвому лесу, смотрят на меня и пускают слюни. У каждой в руке огромный топор. У каждой глаза горят тлеющими углями. Каждая хочет меня убить.

Но теперь я знаю то, чего не знал раньше. Мне нельзя бояться, потому что они питаются моим страхом. И тогда, когда ужас доходит до предела, когда паника захватывает мозг, тогда они нападают. Но только тогда. До тех пор, пока я иду спокойно по дороге, пока не паникую, пока из последних сил сдерживаю страх, они ко мне не приблизятся. Они так и будут скользить по мокрому лесу вдоль бесконечной дороги. Дорога — это моя жизнь, пока я иду по ней, я безопасен. А потому я больше не боюсь, я улыбаюсь и ору во все горло гимн советских пионеров:

Взвейтесь кострами синие ночи,

Мы пионеры — дети рабочих.

Близится эра светлых годов,

Кличь пионера "Всегда будь готов!"[27]

* * *

Апрель 1985 года.

Я, кажется, задремал. Открываю глаза, зеваю и потягиваюсь. Где это я? И вдруг понимание накатывает волной. Всё вернулось.

Я сидел на свободной лавочке у Чистых прудов. Сейчас апрель 1985 года. Всё вернулось назад. Но почему? Что случилось?

— Откат.

Я вздрогнул и повернул голову. Рядом со мной сидел Александр Валерьевич, он же — Падший. Ну, конечно, тот, с кого всё началось, и встречает меня первым.

— Что? Откат? Какой откат? Почему? — посыпались из меня вопросы.

— Я попробую объяснить, — спокойно ответил он. — Однажды случившееся изменить, теоретически, можно. А вот практически это очень трудно. Время обладает огромной пластичностью, но не бесконечной. Когда предпринимаемые усилия чрезмерны, оно откатывается назад, к моменту, с которого все и началось.

— Что именно я сделал не так?

— Ты ни при чем, это моя ошибка. Щит с односторонней проницаемостью уже сам по себе чрезмерное вмешательство. Но последовавшие за ним бомбежки и советские ультиматумы всему миру, сделали откат неизбежным.

— Это значит, — сказал я, — что все сейчас живы. И Горбачев и Путин?

— Живы, конечно, живы. Первый еще не Генсек, а второй всё еще обычный майор КГБ, в социалистическом Дрездене.

— И что же теперь делать?

— Что делать? — Падший, прищурившись, глянул на меня искоса. — Да что хочешь. Все твои новые способности, данные Ольгой, остались при тебе, но больше никакой поддержки от меня или от Ольги не будет. Теперь только ты сам, используя свой разум и свои возможности.

— Кстати, о способностях, — уцепился я как за соломинку за вовсе не нужные мне сейчас объяснения, — как такое вообще возможно? То же "ускорение" противоречит всем физическим законам. Ударь я кого-то с такой скоростью и силой, не просто убил бы на месте, но еще и голову оторвал. Не говоря уже о том, что и мою руку оторвало бы напрочь. Но ничего подобного не происходит. Почему?

— При чем тут физические законы? — пожал плечами Падший. — Это просто небольшое чудо. А чудо — это как раз то, что не подчиняется или, если хочешь — нарушает физические законы этого мира. Так сказать, по определению.

Он помолчал.

— И еще, я обязан сказать тебе. Ты больше ничего не должен. Все твои обязательства по улучшению мира, аннулированы. Таковы правила, мы не можем требовать от тебя больше одной попытки. Поэтому, просто наслаждайся жизнью, у тебя ведь теперь есть вторая попытка. Постарайся не профукать ее так же бездарно, как первую. Удачи тебе, Егор! И прощай.

— И мы никогда больше не увидимся? — мне отчего-то стало грустно и жалко его, падшего ангела.

— Кто его знает, — он улыбнулся и подмигнул мне, — пути Господни неисповедимы.

— А Ольга? Как же Ольга?

Александр Валерьевич пожал плечами:

— Серафимы даже в своих инкарнациях передо мной не отчитываются.

Он встал и пошел по аллее в сторону метро. Я же сидел и смотрел ему вслед, совершенно не представляя, что мне делать и как дальше быть. Было обидно до слез. Так всё хорошо пошло, так красиво! Врезали всем по зубам, так что никто и пикнуть не смог! И получается, что всё зря. Оказывается, ничего как бы и не было.

Но чем дольше я сидел и смотрел на прохожих, тем больше в меня проникало понимание того, что всё правильно. Что так было нельзя. Нельзя действовать нахрапом. Надо быть умнее и хитрее. Надо действовать осторожнее.

* * *

И вот уже третий день я пытаюсь думать. Пытаюсь понять себя и то, чего я хочу. Сегодня я это делаю дома, лежа на диване и глядя в потолок. Сердце требует реванша, но разум охлаждает сердце. Что же делать? Может, пошло оно всё, а? Получить диплом, выехать на Запад и там, в какой-нибудь уютной Германии или Швеции пережить ужасы 90-х. Успокоиться, наконец, понимая, что один человек ничего не может изменить. Не дураки же придумали пословицу "Один в поле не воин"?

Всё это правильно и, наверное, так бы и стоило поступить. Вот только есть у меня такая штука, называется — совесть. И откуда бы ей взяться? Из чего бы вырасти? Но вот ведь, нудит и нудит и нудит что-то во мне о том, что так нельзя. О том, что у меня есть возможности, которые я могу использовать для спасения хотя бы кого-то. Я задаю сам себе резонный вопрос: почему не использовать их просто для себя? В конце концов, мне выпал уникальный шанс: живи, как хочешь, ни в чем не зная нужды, все развлечения и возможности мира — твои, только пожелай! Особняки, яхты и прочая хрень. Ты можешь стать богат, или знаменит, или то и другое вместе. Или сделать уникальную карьеру, почти все пути открыты! Ага, как же, карьеру фокусника ты можешь сделать. А что? Тоже неплохо. Копперфильд иззавидуется! Что не так? Почему не хочешь?

И сам себе я так же спокойно отвечаю: потому что мне все это не интересно. Точно не интересно? — на всякий случай переспрашиваю того, кто сидит внутри. Да точно, точно! — отвечает он. И я знаю, что он прав, ведь он — это я. Возможно, сейчас кому-то покажется, что я выпендриваюсь, но какое мне дело до того, кто там что думает? Я знаю, что я никогда не гонялся за деньгами и никогда ими не дорожил. Нет, конечно, никогда и не отказывался, но, как говорится — как пришло, так и ушло. Хотя, надо признаться, что жизнь меня деньгами никогда и не баловала. Но меня это и не напрягало, как многих других моих знакомых. И вот, сейчас появилась возможность, а мне безразлично. А правильнее — не интересно. Да, вот так — просто не интересно. Скучно.

Но тот я, что внутри меня, он тот еще спорщик! Теперь он занимает другую позицию: причем здесь деньги? Дело не в деньгах, а в тех возможностях, которые они открывают! И здесь я с ним частично согласен, возможности открываются большие. Но не беспредельные. Многое в мире, просто нельзя купить ни за какие деньги. Как ни банально и затаскано это звучит, но любовь за деньги не купишь. Тело — да, сколько угодно. Благодарность, преданность, даже привязанность — вполне возможно. Но вот то чувство любви, особенно это касается первой любви, которое взрывает мозг — не-а, ни за какие деньги.

Или, когда кто-то в бою защищает своей грудью боевого товарища, отдает молодую жизнь — во сколько оцените? Он ведь не телохранитель, не наемник, который рискует за деньги. Обычный мальчишка — призывник. Ему своей грудью защищать товарища никакой выгоды нет.

И здесь мои мысли сделали закономерный зигзаг, что для них вообще-то дело обычное, и перенеслись в Афган, где я оттрубил почти полтора года. Может быть, я что-то могу сделать для ребят, которые там сейчас гибнут? Но что? Телепортироваться в лагерь духов и перебить их всех голыми руками? Тоже мне, супермен… А ведь что-то крутится в голове, что-то связанное с апрелем 1985 года.

И тут меня торкнуло — точно, сейчас ведь апрель 1985 года! А это значит, что, возможно, прямо сейчас погибают наши пленные ребята, восставшие в крепости Бадабер.

Так, быстро, что я о них знаю? Помню, как-то мне попалась газета со статьей на эту тему.[28] В общем, подробностей никто точно не знает, известно лишь, что около двадцати пленных советских солдат, к которым присоединилось некоторое количество плененных солдат афганской правительственной армии, подняли восстание, когда моджахеды на лагерном плацу совершали вечерний намаз. Воспользовавшись тем, что охранников осталось в тюрьме всего двое, наши солдаты разоружили их, заодно освободив и афганских пленников. Все вместе они выбрались наружу, сняли часовых у складов с оружием и на тюремной вышке.

Им удалось захватить все склады с вооружением. Но духи быстро опомнились. Они подняли по тревоге всех обитателей лагеря и приступили к блокировке зоны складов. Им на помощь подошли части 11-го армейского корпуса пакистанской армии. После чего последовало подряд два штурма. Но советские солдаты и их афганские товарищи отбили все атаки. О том, что произошло дальше, существует две версии.

Согласно первой, пакистанские власти отдали приказ нанести по складам артиллерийский и авиационный удары, в результате чего находившиеся там боеприпасы сдетонировали и похоронили всех повстанцев. Именно в тот момент радиоразведка нашей 40-й армии зафиксировала радиоперехват переговоров между экипажами пакистанских самолётов, бомбивших склады.

По другой версии, восставшие, поняв безнадёжность своего положения, сами взорвали себя. Понесли серьёзные потери и духи. Сколько было уничтожено рядовых моджахедов, не известно, но среди убитых числились девять представителей пакистанских властей, двадцать восемь офицеров пакистанской армии и шесть американских инструкторов. Кроме того, восставшие уничтожили три реактивные установки залпового огня "Град", около 2 тысяч ракет различного типа и снарядов, около 40 единиц орудий и пулемётов.

Там были ребята со всего Союза. Показательно, что на Украине, в Казахстане и в Белоруссии своих солдат посмертно удостоили высших боевых наград этих стран. Имена этих людей фактически занесены в списки национальных героев.

Солдат же из России ждала более прохладная реакция со стороны властей. Ещё в 2004 году наградной отдел министерства обороны сообщил Комитету по делам воинов-интернационалистов о том, что якобы главному военному ведомству страны не известна достоверная информация о событиях в Бадабере, мол, "имеющиеся отрывочные данные являются противоречивыми и трудно объективно оценивать те события и конкретные личные заслуги их участников".

Так, это всё было 26-го апреля 1985 года. А сегодня какое число? Ответ пришел мгновенно: сегодня 26-е апреля 1985 года! Совпадение? Нет, я в такие совпадения не верю. Это называется иначе: предопределение. Не зря я вспомнил об этом именно сегодня, не зря вернулся именно в апрель 1985 года, а не в июнь 1984-го, как в прошлый раз! А потому я тут же открыл телепортационное окно с односторонней прозрачностью, задав простые координаты: "Пакистан, крепость Бадабер, наши пленные".

И сквозь открывшееся окно увидел усталых ребят, сидящих в каком-то, очевидно складском помещении. Обросшие, небритые, в каких-то лохмотьях, некоторые уже с бородами, но все вооруженные до зубов. Кто-то ранен и наскоро перевязан. Всего их было пятнадцать человек. А вот лица их мне не понравились. На лицах была обреченность. Где-то с улицы доносились звуки отдельных выстрелов, но в самом помещении было тихо. Ребята явно совещались. Или прощались. Я прислушался.

— Бойцы, нам нужно решать, что делать. Красный крест к нам явно никто допускать не будет. Сейчас подтащат пушки или минометы и нас просто здесь уничтожат. Если кто-то хочет сдаться, я препятствовать не буду, — говорил черноволосый молодой парень с седыми висками.

— Да какое там сдаться, товарищ лейтенант! Будем биться до последнего! — крикнули из угла. — Они ж просто так нас не убьют, издеваться будут долго. Так что успеешь миллион раз пожалеть о том, что сам не застрелился. Я этих тварей изучил!

— Вот я и предлагаю взорвать здесь всё к чертовой матери, и самим уйти красиво, прямо на небеса, — послышался хриплый голос.

Все загудели. Но тот, которого назвали лейтенантом, поднял руку:

— Тихо, тихо парни! Вы же и без того все прекрасно понимаете, что мы уже по любому мертвые. Так уж лучше так, чем тебя будут избивать, издеваться, а потом как барана зарежут. В общем, я поддерживаю предложение сержанта Васильева. Приказать вам не могу, поэтому, кто против такого решения, уходите, и пусть будет, что будет.

Солдаты на этот раз сидели молча. Прошла минута, другая, третья. Никто не встал и не ушел.

Тогда поднялся лейтенант и начал командовать:

— Рядовой Левчишин и младший сержант Коршенко, давайте к окнам и смотрите внимательно! Остальные — ищем взрывчатку.

Все задвигались и стали вставать.

Я же, наконец, решился, повернул колесико виртуальной мощности "гипноза" на среднее положение, что обеспечивало мне очень высокую степень доверия тех, к кому я буду обращаться, и сделал шаг вперед.

— Привет, парни!

А что я еще мог сказать? И тут же почувствовал, как ствол автомата уперся мне между лопаток.

— Тихи, тихо! Я свой. Я здесь для того, чтобы вытащить вас.

— Свои сидят дома. Ты кто такой и откуда здесь взялся? — подошел ко мне лейтенант Сабуров. И как только эта фамилия всплыла у меня в голове! А ведь точно, я читал о нем, и фото похоже: лейтенант Сергей Сабуров из 56-й десантно-штурмовой бригады, хакас по национальности, потому и жгучий брюнет. А седина на висках у молодого парня говорит о том, что немало ему пришлось перенести.

— Я младший сержант Соколов, 66-я отдельная мотострелковая бригада. Только я уже дембель, товарищ лейтенант Сабуров.

— Откуда знаешь меня?

— Долгая история, а времени у нас нет. Когда появится, расскажу. А сейчас надо уходить отсюда.

— Куда уходить? Как? Везде духи, все щели перекрыли!

— Перестань психовать, лейтенант! — повысил я голос. — Вы или верите мне, и спасаетесь, либо остаетесь здесь и погибаете. Другого выхода для вас нет. Кстати, а где остальные наши, где аскеры?[29]

— Здесь все, кто остался. — Пожал он плечами и, видимо, приняв решение, спросил:

— Что нужно делать?

— Скомандуй всем встать в круг и взяться за руки.

Лейтенант отдал команду.

Солдаты подходили, недоверчиво глядя на меня. Но в их взглядах, где-то совсем рядом с недоверием, ярко светилась надежда. Надежда на чудо. Надежда на вот этого уверенного чистенького парня в белой футболке, джинсах и кроссовках, такого, всем своим видом нездешнего, из другой жизни, с другой планеты. Оттуда, где нет войны, а по улицам СССР ходят вот такие чистенькие ребята и девушки в красивых платьях. И так хотелось верить в то, что он сейчас каким-то образом все уладит, и они окажутся далеко отсюда, в безопасности, у своих.

А я смотрел на них и думал о том, что в той жизни они все погибли здесь, на этом месте. Солдаты уже почти забытой войны, брошенные своей родиной, так и не вспомнившей о них официально, так и не признавшей их своими героями. И если я сейчас сумею их вытащить, это будет значить, что я уже прожил свою жизнь не зря. Потому что один этот поступок, возможно, оправдает все мои прошлые обманы и подлости. Кто знает, может, в этом и заключается весь смысл моей жизни? Может, именно для этого я родился и жил, и умер, и воскрес? Может, именно для этого прошел через все испытания и унижения прошлой жизни, чтобы вот сейчас, здесь, наконец, выполнить свое предназначение?

Вот только получится ли всех сразу? Это вопрос. Пока я телепортировал только одного человека. Но было у меня подозрение, что масса здесь никакого значения не имеет, важен непосредственный контакт со мной. Как сказал Падший, это просто чудо и все. Ладно, в худшем случае, сделаю несколько заходов, много времени это не займет.

— Парни, — сказал я, — ничего не бойтесь, я вытащу вас. Просто поверьте мне, и возьмитесь за руки.

И они, увешанные оружием с ног до головы, подходили и вставали в круг, брали друг друга за руки, переглядывались с надеждой в глазах. Надежда — великая вещь! Она придает силы и умирает, как верно говорят, последней.

Я замкнул круг и представил себе тот маленький островок посреди Тихого океана, где я совсем недавно, в прошлом будущем (или как там теперь, я совсем запутался) разговаривал с Путиным, а до этого целовал Ольгу. Увидимся ли мы еще? — Так, отставить сопли, товарищ младший сержант, ты вновь на войне!

* * *

И тут же послушно в глаза ударило солнце, послышался шум водопада и дальний плеск прибоя.

Они так и стояли, держась за руки, ошалело оглядываясь вокруг. Я осторожно освободил свои ладони из ладоней соседей.

— Всё парни, всё! Здесь вас никто не достанет, никто не найдет. И Афган, и Пакистан очень и очень далеко — за лесами, морями и океанами.

— А где мы? — спросил рядовой Радик Рахинкулов из Башкирии.

Я встал в середину круга и громко сказал:

— Мы находимся на небольшом необитаемом острове посреди Тихого океана. Остров лежит вдали от торговых путей, здесь тепло, тихо, есть пресная вода. — Я кивнул в сторону водопада. — Поэтому пока отдыхайте, мойтесь. А я смотаюсь за едой и прочим. Да. И еще: какие нужны медикаменты, есть ли тяжелораненые?

— Подожди! — крикнул кто-то, — как мы здесь оказались вообще?

— Телепортация, — пожал я плечами, — слышал что-нибудь о такой штуке? Новейшая военная разработка.

Все притихли, обдумывая мои слова. Думаю, они не очень и поверили, но вокруг было солнце, океан, пальмы, водопад — и с этим не поспоришь.

— Тяжелых нет, — ответил за всех лейтенант. — Если сможешь стандартные армейские аптечки достать, этого будет пока достаточно. А там посмотрим, надо раны промыть и определить степень повреждения. Но сначала ответь на вопрос: ты кто вообще такой?

— Свой я, лейтенант, и это главное. Всё остальное — потом. Не бойся, расскажу всё и даже больше. Но пока отдыхайте.

И я исчез, оказавшись в московской квартире.

* * *

Вот имена ребят, принявших свой последний бой в безнадежной ситуации, в крепости Бадабер, а сейчас оказавшихся на затерянном острове. Они погибли в том варианте истории, но здесь и сейчас они стоят на песке пляжа и удивленно озираются вокруг. Это рядовой Игорь Васьков, 1963 года рождения, Костромская область; ефрейтор Николай Дудкин, 1961 года рождения, Алтайский край; рядовой Сергей Левчишин, 1964 года рождения, Самарская область; рядовой Николай Саминь, 1964 года рождения, Казахстан; рядовой Александр Зверкович, 1964 года рождения, Белоруссия; младший сержант Сергей Коршенко, 1964 года рождения, Украина; рядовой Иван Белекчи, 1962 года рождения, Молдавия; сержант Владимир Васильев, 1960 года рождения, г. Чебоксары; моторист-сверхсрочник Виктор Духовченко, 1954 года рождения, Украина; младший лейтенант Геннадий Кашлаков, 1958 года рождения, Ростовская область; ефрейтор Александр Матвеев, 1963 года рождения Алтайский край; рядовой Радик Рахинкулов 1961 года рождения, Башкирия; лейтенант Сергей Сабуров, 1960 года рождения, Хакасия; вольнонаёмный водитель Николай Шевченко, 1956 года рождения, Украина; рядовой Владимир Шипеев, 1963 года рождения г. Чебоксары.[30]

Мы не знаем, как они попали в плен, но в вариант с добровольным переходом на сторону врага я не верю. Добровольные предатели так не умирают, они принимают ислам и берут в руки оружие, чтобы убивать своих бывших товарищей. Если даже они в чем-то провинились, например, в самовольной отлучке из части, то они полностью искупили свою вину, уничтожив большое количество живой силы и вооружения противника, и погибли, не сложив оружия.[31] Вечная им память и воинская слава!

* * *

Как старший по званию, лейтенант ВДВ Сергей Сабуров, опомнился первым и начал командовать:

— Так, бойцы, мы не знаем, где мы, и этому типу доверять, пока оснований нет. Пока мы знаем только то, что он нас спас от верной смерти. Но не знаем, что он нам приготовил. Мало ли куда он нас затащил. Поэтому, слушайте мою команду: все, способные передвигаться, по двое расходимся в разные стороны и прочесываем местность. Сигнал тревоги: выстрел в воздух. Мы с младшим лейтенантом Кашлаковым, занимаем позицию здесь. Приказ ясен?

— Так точно, — послышался нестройный ответ. И ребята с оружием наперевес стали расходиться в разные стороны. Как нужно проводить зачистку местности, большинство из них знало по опыту.

Лейтенант Сабуров и младший лейтенант Кашлаков залегли в ближайшем кустарнике и стали приводить в порядок оружие.

— Слышь, Гена, — начал Сабуров, — что думаешь обо всем этом, а?

— А хрен его знает, — честно ответил Геннадий Кашлаков, командир танка во время срочной в Союзе, а после окончания курсов подготовки военных переводчиков персидского языка Военного института, направленный в Афганистан. — Я пока вообще ничего не думаю, думалка плохо работает. Одно понятно, мы очень далеко от Пакистана. Воздух здесь другой. Всё остальное — неясно.

— Вот я тоже ничего понять не могу, — пробормотал Сергей, окончивший Рязанское высшее воздушно-десантное командное училище лишь в 1982 году, и до своего плена командовавший первой ротой первого парашютно-десантного батальона 56-й Отдельной десантно-штурмовой бригады. — Понимаю лишь пока, что этот тип нас всех от смерти спас. Вот только зачем? Отвык я за годы плена верить в сказки и красивые обещания. Больше привык к грязи, насилию и обману.

— То, что он не представляет армейские структуры, понятно, — кашлянул Гена. — Но кого-то он представляет?

— КГБ, ГРУ или, может, вообще ЦРУ или МИ-6?

— Ну, последнее вряд ли. Те нас и там спокойно обработать могли. Нет смысла показывать какие-то, наверняка, суперсекретные технологии.

— Тоже верно, — кивнул лейтенант. — Ладно, подождем.

И они удобно расположились в кустарнике, выставив вперед оружие.

* * *

А я в это время раздумывал, что делать и как поступить. Деньги были и все можно купить, но это долго, да и магазины уже закрылись. Так, в первую очередь, медикаменты. Мне нужен какой-то военно-медицинский склад. Я попытался наугад дать координаты: медицинский склад ГРУ и открыл телепортационное окно. Ого! Кажется, я попал, куда надо. Огляделся — вокруг никого, только полки со снаряжением. Я сделал шаг и оказался в складе, подсвечивая прихваченным фонариком. Удачно рядом на полке были сложены добротные и объемные военные рюкзаки. Я взял парочку и стал набивать их бинтами, промедолом в шприц-тюбиках, кровеостанавливающими жгутами, антибактериальными, обеззараживающими средствами, анальгетиками, антибиотиками и всем прочим, что попадалось под руку. Набив рюкзаки под завязку, и прихватив с собой еще несколько пустых, я вернулся со всем этим добром в квартиру.

Угу. Дальше мне нужен продовольственный склад. И лучше всего, что-то типа склада елисеевского магазина, где лежат дефицитные в СССР продукты. Сейчас уже поздний вечер и там никого не должно быть. Я взял фонарик, несколько пустых рюкзаков, задал координаты "Склад дефицитных продуктов" и попал на место без происшествий. Огляделся, водя фонарем вокруг — и присвистнул от удивления. Да, мыши на этом складе о сплошном дефиците в СССР, очевидно, никогда не слышали.

Но на размышления времени не было, и я стал забивать рюкзаки копчеными колбасами, сырами, хлебом, банками с красной и черной икрой, другими рыбными и мясными консервами, какими-то конфетами и еще Бог знает чем. Набив рюкзаки, я вернулся домой, оставил их там, и захватил оставшиеся два пустых рюкзака, вновь шагнул на склад.

На этот раз я брал бутылки с газировкой — "Саяны", "Тархун", "Крем-сода", "Байкал", соки, прихватил и несколько бутылок дорогой пшеничной водки. У ребят стресс, выпить просто необходимо. Из холодильника взял пару больших шматов сала, из хозяйственного отдела несколько упаковок душистого мыла, несколько тюбиков зубной пасты "Поморин" и пятнадцать зубных щеток, пятнадцать махровых полотенец, расчески, ножницы, даже несколько бутылок шампуней — и вернулся домой. Думаю, на первое время хватит. Я оглядел экспроприированное имущество. Да, вот я и превратился в вора. Вором, правда, себя не чувствую. Я все взял для тех, кто заслужил это больше многих в нашей стране. Страна у нас народная — а они ее народ: страна возвращает своим героям лишь маленькую толику того, что она им задолжала. И все в этой стране Советов принадлежит народу, согласно Конституции СССР. Значит, берем своё. Я улыбнулся, подумав, что ни один советский суд не принял бы такие оправдания. Ну и ладно.

Еще будет нужна одежда, но сначала надо узнать размеры. Это подождет. Что еще?

Я метнулся к шкафу и достал из него две большие и, видимо, дефицитные, скатерти. Ну, не на песке же им есть! А с хозяевами я потом рассчитаюсь. Еще взял стопку газет, которые я сегодня купил в ларьке Союзпечати. Вроде, пока всё?

Вопроса как все это переправить не возникало, ибо технология у меня уже была отработана. Открываю окно на остров на уровне земли и по одному выставляю на песок рюкзаки. После чего выхожу сам. Пока я возился, прошло часа три.

* * *

За пару часов бойцы обошли весь остров и вернулись с докладами. Получалось, что это и правда, остров, не больше трех — четырех километров в диаметре, абсолютно безлюдный. Ни людей, ни животных, ни птиц. Так, скала в океане, вернее — мертвый коралл. Но с источником чистой пресной воды и небольшим озерцом, в котором лейтенант и разрешил искупаться по трое. Хотя бы поверхностную грязь смыть с себя. Сам он с младшим лейтенантом сделал это последним. И кто бы мог представить себе, какое это было счастье! — Только тот, кто провел много месяцев в грязи и духоте душманского плена.

Не успели они закончить водные процедуры, как прямо из воздуха на пляже стали появляться рюкзаки. А потом появился и сам их спаситель.

— Еще раз, всем привет! — крикнул он, и указал на рюкзаки, — здесь медикаменты, здесь мыльно-рыльные принадлежности, а здесь еда и прочее. Если вы назовете мне размеры, то я притащу и одежду.

— Подожди, друг, — остановил его Николай Шевченко, вольнонаёмный водитель с Украины. — Мы хотим знать, кто ты такой и что вообще происходит?

Он оглядел всех и в его поддержку послышались одобрительные восклицания.

— Шевченко! — окликнул его лейтенант.

— Что "Шевченко"? — огрызнулся тот. — Бой окончен, а я вольнонаемный и тебе не подчиняюсь.

Сабуров пожал плечами и промолчал. А что тут возразишь?

— И правда, товарищ лейтенант! — Поддержал земляка моторист-сверхсрочник Виктор Духовченко. — Без информации никак нельзя. Надо сначала всё выяснить.

— Да я ж не против, я только за! — взмахнул руками лейтенант и обернулся к их благодетелю:

— А и правда, младший сержант Соколов, пора уже нам всё рассказать.

— Младший сержант запаса, — в ответ жестко усмехнулся Соколов, — так что, я тоже никому здесь не подчиняюсь. Но вы правы, пора расставить точки над ё. Давайте, сделаем так. Вы пока перевяжите раненых, накройте столы. Вот здесь скатерти, если что. Можно разложиться вон там, в теньке. А я сейчас смотаюсь в одно место и сразу назад.

И парень растворился в воздухе, к чему все уже стали привыкать. Все помолчали, глядя на то место, где он только что стоял. Общее молчание нарушил младший лейтенант Гена Кашлаков:

— Сержант Васильев!

— Я! — откликнулся сержант Володя Васильев из г. Чебоксары, до плена — заместитель командира взвода 56-й Отдельной десантно-штурмовой бригады.

— Давай, организуй тут перевязку и кого-нибудь назначь накрыть поляну.

— Есть! — сержант повернулся и начал отдавать приказания.

Всё пришло в движение. Рюкзаки распаковывались, доставались припасы и распределялись по предназначению.

— Ух ты! — только и слышалось со всех сторон по мере того, как парни доставали продукты и водку.

* * *

А я загрузил дома сумку посудой и стопками с рюмками — всё, что нашел в серванте и на кухне в мойке, туда же свалил ложки, ровно 16 штук — я и сам давно не ел. Ножи, как я видел, у многих есть. Открыл "окно" и отправил сумку туда же. Потом подошел к ящику стола, достал свой паспорт, военный билет и присел на диван, чтобы собраться с мыслями и дать ребятам время на перевязку и подготовку поляны.

Итак, я их спас. Что дальше? Если они, например, захотят вернуться домой, что делать? Доставить к папам с мамой, женам и т. д. и что потом? Как они объяснят всем, откуда они здесь взялись? Их просто арестуют как дезертиров и, там, где надо, выбьют из них все, что видели и слышали. Конечно, всегда можно заставить их всё забыть, но, во-первых, это как-то несправедливо по отношению к ним. А, во-вторых, я и сам ничего не знаю про эту свою способность "гипноза". Вдруг у спецслужб есть какие-то методики по раскрытию некогда забытого?

Или, второй вариант: кто-то из них захочет вернуться в свои части, чтобы продолжать воевать и отомстить за месяцы и годы в плену. Это тоже вариант не очень хороший, поскольку их ожидает, несомненно, такая же печальная участь. Сразу в оборот их возьмут спецотделы: как попал в плен, что там делал столько времени, не участвовал ли в расстрелах своих товарищей, как удалось сбежать, как нашел путь обратно, как смог добраться по враждебной территории и т. д.?

Возникает вопрос: а какую альтернативу могу предложить им я? Эх, если бы мне самому еще знать, что я хочу!

Ладно, одна голова хорошо, а шестнадцать голов лучше. Пойду, поговорю с ними, может, они что подскажут?

Но, прежде чем отправиться на остров, я предпринял еще одну вылазку. На этот раз целью стал склад вещевого довольствия 40-й армии, где я затарился тремя десятками комплектов полевой формы, в просторечии — "афганки". На глазок я оценил ребят — от 41 до 44 размеров, где-то в этом промежутке точно не ошибусь. А потом совсем обнаглел, рванув на склад морской пехоты США (даже не в курсе, где он находился, при телепортации координаты не высвечиваются) и набрал такое же количество берцев[32], красивого песочного цвета, 100 % кожа, толстая пружинящая подошва с протекторами. У нас и в 21-м веке такие для армии делать не будут. Заодно уж прихватил там носки и нижнее белье, пусть ребята людьми себя почувствуют. Если с размерами не подгадаю, обменяю прямо с острова.

Да, чуть не забыл, а спать им на чем? Долго шарился с фонариком по немалому пространству склада, пока, наконец, не обнаружил то, что искал — спальные мешки. Классные мешки, между прочим, качественные! Ребята, думаю, будут довольны.

Хотел уже уходить, но вдруг кое-что вспомнил и стал оглядываться по сторонам. Ага, вот и то, что мне надо. Пакеты с одноразовыми станками "Schick", пена для бритья (такого в Союзе еще и не видели!) и прекрасные наборы, в которые входила механическая бритва для волос и ножницы — большие и маникюрные. То, что надо!

Возвратившись домой, я уже хотел отправляться к парням, но вдруг стукнул себя ладонью по лбу. Я-то не курю, а они, наверное, курят. Все же на дворе середина восьмидесятых. Хоть и вряд ли им давали курить в плену, но эта привычка так быстро не проходит. Я опять метнулся на склад дефицита и прихватил там пять блоков "Столичных" фабрики "Ява" и пару упаковок спичек. Вот теперь всё!

И когда, наконец, после переправки всего этого добра через телепортационное окно, я материализовался на острове, оказалось, что все уже успели вымыться найденным мылом. И даже выстирать свою одежду, развесить ее сушиться, и ждали меня, рассевшись в трусах (а кто-то и в набедренной повязке) вокруг уложенных на землю в тени пальм скатертей, с выложенными на них продуктами. Раненые были аккуратно перевязаны. Все же, они еще остались солдатами, эти ребята, и дисциплину не забыли. Я же видел, что никто из них не дотронулся ни до пищи, ни до напитков, ни до водки. Хотя, наверняка, изошли уже слюнями.

— Прошу прощения, пришлось немного задержаться, но это для вашей же пользы, — быстро проговорил я, вываливая экспроприированное добро рядом с ними. — Это одежда для вас, потом разберете. Тут еще станки для бритья, сигареты, спальные мешки и многое другое.

Все молча смотрели на меня. Никто не произнес ни слова, никто не сдвинулся с места. Но все изучали меня, глядя, я бы даже сказал, с немалым подозрением. Ну да, я всё понял: бесплатный сыр только в мышеловке бывает. Именно об этом они сейчас и думают.

Ну, что ж, придется всё объяснить. Я оставил виртуальное колесико мощности "гипноза" ровно посредине, чтобы они не зомбировались, а просто верили тому, что я им буду рассказывать — и сел в круг, между лейтенантом Сабуровым с одной стороны, и сержантом Васильевым, с другой. Молча протянул лейтенанту паспорт и военный билет. Тот внимательно просмотрел каждую страницу и передал документы младшему лейтенанту Кашлакову, сидевшему рядом с ним. Тот так же внимательно и молча стал изучать их. После чего передал следующему. И пока мои документы гуляли по рукам, я предложил:

— Ну что, парни, мы с вами одну войну прошли. Только мне повезло больше, хотя я чуть не погиб. Но погибнуть, на мой взгляд, все же проще, чем попасть в плен. А потому я предлагаю выпить за ваше спасение. Стопки вон в той сумке, там же ложки и еще что-то, уже не помню.

Васильев глянул на лейтенанта, тот кивнул и всё закрутилось. Кто доставал и расставлял стопки, кто резал колбасу, хлеб, сыр, сало. Кто-то вскрывал консервы, кто-то водку, кто-то лимонад. А некоторые, самые, видимо, страдающие, уже распечатывали пачки с сигаретами.

Когда суета закончилась, и водка была разлита, все вновь уселись вокруг импровизированного стола. Я взял стопку в руки и сказал:

— За вас, солдаты! За то, что вы не струсили и выполнили свой долг до конца. Вы все герои и я горжусь вами.

Все выпили и набросились на еду. После того, как первый голод был утолен, встал лейтенант Сабуров:

— Товарищи солдаты! Я понимаю, что все мы голодали много времени. И именно поэтому я хочу предостеречь вас от набивания желудка. Врачи говорят, что после длительной голодовки от этого можно даже умереть. Поэтому, товарищи, это не приказ, это просьба моя к вам как к боевым товарищам и моим личным друзьям: ешьте понемногу. Когда почувствуете сытость, остановитесь. Для вашей же пользы. Лучше, давайте выпьем по второй.

Когда все со смехом разлили по второй, лейтенант продолжил:

— Братья! Мы все были в аду, и мы оттуда вернулись. Я не знаю, как и почему, надеюсь, наш спаситель все нам объяснит. Но, прежде чем мы предоставим ему слово, я предлагаю всем выпить за него. Потому что, если бы не он, мы уже давно были бы мертвы.

И все выпили по второй. Даже я, поскольку понимал, что отказываться в этот момент никак невозможно. Ладно, стопочки я взял маленькие, пятидесятиграммовые.

Наконец, Сабуров повернулся ко мне:

— Мы слушаем, младший сержант запаса Егор Соколов. Надеюсь, ты нам всё объяснишь.

— Я попробую, — честно ответил я и приступил к рассказу.

Глава II

— Только прошу меня не перебивать, хорошо? Что бы я ни говорил. Все вопросы потом. — Я оглядел всех, все согласно кивнули.

— Итак, я родился в марте 1964 года. Как и все, ходил в ясли, в садик, потом в школу. После окончания десятилетки в 81-м поступил в пединститут. В июне 82-го после окончания первого курса, призвали в армию. Ну, военный билет вы все уже видели. В июне 1984 года был демобилизован из ташкентского госпиталя, где проходил реабилитацию после ранения. В сентябре восстановился в институте на втором курсе и продолжил учебу. Дальше тоже все обычно. В 88-м году окончил институт по специальности "математика".

В этом месте ожидаемо все вскинули головы. Что и понятно, ведь сейчас еще 1985-й![33]

— Тихо, тихо, парни! — я поднял руки. — Мы же договорились: сначала слушаем, потом все вопросы.

— В общем, сумел устроиться в своем родном городе преподавателем в техникум, что было совсем неплохо. Заочно поступил в аспирантуру, начал писать диссертацию. Женился по любви. Дочка родилась в 1991 году. Это был страшный год, год развала СССР.

Горящие глаза уставились на меня, но все молчали, выполняя уговор.

— Ладно, здесь, вижу, надо подробнее. Хорошо. В курсе вы или нет, но совсем недавно, в марте умер генсек Черненко. На смену ему пришел Михаил Сергеевич Горбачев. Он и начнет то, что весь мир запомнит под названием "Перестройка". В этот период будут сняты многие запреты. СМИ начнут печатать все, что захотят, без всякой цензуры. По телевизору тоже станут показывать все то, что до этого было запрещено. Узаконят частное предпринимательство. Но, несмотря на все это, а, может, и из-за этого, не знаю, все будет становиться только хуже. Примерно, с 88-го года начинается сплошной дефицит даже самых элементарных продуктов питания. Вводятся талоны на продукты. В начале 89-го выведут из Афгана последние войска. Но не как победителей, а как бездарно всё просравших. Всё зря: все победы, все погибшие, раненые, калеки. На родине на нас будут смотреть косо. Мы не герои, а не пойми кто. Чуть ли не каратели, напавшие на мирный афганский народ.

Здесь все зашумели, но лейтенант поднял руку и народ замолчал.

— Дальше начнутся волнения на национальных окраинах. А в 1991-м году СССР развалится. На его месте возникнут самостоятельные государства, самое большое из которых, объявившее себя преемницей СССР — Россия или, иначе — Российская Федерация в границах РСФСР.

90-е годы потом назовут "лихими девяностыми" и это будет, ребята, страшное для простого народа время. Полное безвластие в стране, по сути, бандиты будут единственной властью, и все будут их бояться. Даже менты. Каждый день на улицах городов будут греметь взрывы, кого-то будут убивать. Короче, страна встанет на капиталистический путь развития. Начнется искусственно инициированная обвальная инфляция, зарплату будут выплачивать в миллионах, но и это будет просто бумага. Коробок спичек, например, будет стоить 100 рублей. Да-да, ровно в десять тысяч раз дороже, чем сейчас. Предприятия окажутся в частных руках, рабочие и пенсионеры не будут получать зарплаты и пенсии месяцами, иногда по полгода и больше. Часто будут выплачивать зарплату продукцией своих же предприятий. Помню, проезжая на поезде город Гусь Хрустальный, видел толпы людей, продающих на перроне некогда дефицитную хрустальную посуду. Так с ними расплатился завод.

Потом вообще многие фабрики и заводы будут закрываться, работать станет негде. Безработица подскочит до невиданного ранее уровня. Люди перестанут рожать — а как детей прокормить? При этом полки магазинов будут ломиться от продуктов и любой одежды, в основном — все импортное. Вот только многие будут ходить в эти магазины как в музеи — поглядеть и пустить слюни.

Армию развалят до такой степени, что уже в 1995-96 годах она не сможет справиться с восставшей крохотной Чечней и проиграет войну на позорных условиях. И так будет продолжаться до 2000-х. Весь мир будет смотреть на это, и ждать окончательного развала России на части. Американцы, ЦРУ-шники будут открыто командовать здесь всем, даже не пытаясь скрываться.

Ситуация начнет меняться, когда в 99-м станет премьер-министром, а в 2000-м президентом России бывший полковник КГБ Владимир Владимирович Путин. Чечню разбомбят и покорят опять, а где-то ко второй половине нулевых жить станет получше. Станут платить зарплаты, народ вздохнет свободнее. Люди станут путешествовать по всему миру, это даже будет не очень дорого.

Пока в 2014 к власти на Украине не придут русофобы. Крым восстанет и попросит о присоединении к России, наши введут туда свои войска и Крым снова станет российским. Восстанет Донбасс, и новое националистское руководство Украины начнет войну против своего народа. Европа и США их поддержат. Конечно, обвинив во всем Россию, которую вновь объявят своим врагом N1. Россия будет помогать Донбассу оружием, советниками, продуктами. И тогда начнется международная блокада нашей страны во главе с США, каждый год будут приниматься новые санкции, болезненно отражающиеся на экономике страны, а значит — на уровне жизни, цены начнут расти. Путину удастся во многом преодолеть убытки, развивая свою промышленность и сельское хозяйство, ибо до этого страна прочно сидела на импорте.

По сути, начнется новая холодная война. Бывшие союзники, даже страны Прибалтики войдут в НАТО. Короче, это очень долго рассказывать. Хотя нельзя сказать, что к 2020 году, когда я умер, народ в России жил совсем плохо. Автомобили были практически у всех. Многие, даже простые работяги ездили отдыхать в Турцию, Египет — да, в общем, куда хотели, куда денег хватало, туда и ездили по всему миру. Со многими странами был введен безвизовый режим — просто бери билет и отправляйся, виза не нужна. Я бы сказал, что жизнь стала даже лучше, чем в СССР 80-х.

М-да, но это в самых очень общих чертах о том, что будет со страной. Что касается меня, то жизнь моя тоже сахаром не была. Но это уже не интересно. Умер я в 2020 году. Сердце не выдержало.

Но утром, накануне смерти, подошел ко мне один мужик. Богатый с виду, ухоженный. Угостил в кафешке пивом. И сделал предложение, от которого я не смог отказаться. Так после смерти, настигшей меня той же ночью, я очутился опять в своем молодом теле в ташкентском госпитале, после ранения, в июне 1984-го года. Вот такая, если очень коротко, история.

Я помолчал, а потом, понимая, что надо разрядить обстановку, сказал в тишину, сгустившуюся вокруг:

— Спрашивайте, не стесняйтесь.

— Что произошло дальше? — задал вопрос лейтенант.

— Да, собственно, ничего. Приехал домой, побыл с родителями и рванул в Москву. Там снял квартиру, поступил в МГУ и вот, вспомнив о вас — а информация в будущем все же была о том, что вы совершили, даже фильмы снимались, — решил помочь. На этом всё.

Историю первого, неудачного моего вмешательства в историю, я решил не рассказывать. Ни к чему им об этом знать.

— Разливайте по третьей, — скомандовал Сабуров.

Все встали, взял в руки посуду, и помолчали, думая о своем. Потом так же молча выпили[34] и стали рассаживаться.

После этого я отодвинул рюмку от себя подальше. Сержант Васильев, уже захмелевший, удивленно спросил:

— Ты чего, братишка?

— Да я вообще зарекся пить после смерти, — сказал я, и все вокруг заржали. И это было хорошо, это значит, что ребят отпустило.

— Слушай, — влез с вопросом рядовой Игорь Васьков из Костромской области, — а как там, на том свете?

— Не знаю, — развел руками я, — или я там не был, или не помню. Лег спать в 2020-м, а проснулся в госпитале в 1984-м.

— Так, может, ты там и не умер? — это уже ефрейтор Николай Дудкин из Алтайского края, заинтересовался.

— То, что умер, это точно. Даже знаю, что тело потом сгорело. И что дочка моя останки схоронила. Извини, источник сведений назвать не могу.

Васьков с Дудкиным понимающе кивнули, и настаивать не стали. Все же "гипноз" работал, и доверие к моим словам у всех было высокое.

— А телепортации где научился? — это уже младший лейтенант Кашлаков.

И все притихли, вопрос был интересный и важный. А я не знал, как на этот вопрос ответить, поэтому решил не врать, но и правду не говорить. Ответил так, как понятнее солдатам:

— Извините парни, но этого я рассказать не могу. Я такие подписки давал, что меня живым закопают!

— Ладно, — решил лейтенант, — сегодня отдыхаем, высыпаемся, а думать будем завтра.

И вокруг загудело, засмеялось, заговорило, зазвенело, застучало и зачокалось.

Я наклонился к лейтенанту?

— Что с ранеными?

— Легкие царапины.

— Врач нужен?

— Ну, вообще-то, неплохо, если бы посмотрел специалист. Но, на мой взгляд, само зарастет.

— Ладно, специалиста я завтра обеспечу. А вам на отдых даю три дня, — я решил расставить приоритеты, показав, кто здесь главный. Это было важно, анархия в таких случаях страшнее всего, особенно, когда у всех оружие. — После этого опять соберемся и будем решать, что делать с вами.

Он подумал и согласно кивнул головой. А я отошел за пальму, чтобы никого не смущать и перенесся в свою московскую квартиру. Если на острове время близилось к вечеру, что-то, около 18.00, то в Москве сейчас было утро — 10 часов и, таким образом, ночь у меня была бессонная. Надо срочно компенсировать. И я завалился спать.

Проснувшись поздно вечером, и прикинув, что у них там утро, я быстро перекусил, помылся и отправился добывать врача.

* * *

Александр Михайлович Ботанович[35], подполковник медицинской службы и старший ординатор хирургического отделения 650 военного госпиталя в Кабуле лишь к середине дня смог вздохнуть спокойно. Операции на сегодня закончились, и можно было заняться нудной, но и успокаивающей бумажной работой. Он сидел в своем кабинете, пил индийский чай, привезенный коллегами из Союза, вместе с любимыми конфетами "Коровка" и наслаждался тишиной и покоем. Александр Михайлович любил эти редкие минуты, когда можно отвлечься от бесконечного кровавого конвейера, регулярно поставлявшего ему работу, и побыть одному. И тут как назло в дверь постучали. Виталий Михайлович поморщился, но служба есть служба.

— Войдите.

В кабинет вошел парень в афганке с лычками младшего сержанта на погонах. На груди сверкали награды, среди которых наметанный глаз подполковника сразу выделил медаль "За отвагу".

— Разрешите, товарищ подполковник?

— Уже разрешил, — буркнул Ботов. — Ты кто такой?

— Младший сержант Соколов! — Представился вошедший. — Разрешите обратиться?

— Да давай уже, что у тебя там? — Его взгляд скользнул по нашивке за ранение, и подумалось, что это, наверное, кто-то из его прошлых пациентов.

Соколов сделал несколько шагов вперед и, оказавшись рядом со столом врача, наклонился и внимательно посмотрел в глаза хирурга. И в голове у того завертелась черная воронка, в которую он и стал падать.

Сержант произнес ровным голосом, не отрывая взгляда от застывших глаз старшего ординатора:

— Недалеко находятся 15 бойцов, среди которых есть раненые. Вам необходимо взять с собой всё необходимое и отправиться со мной для оказания медицинской помощи. Это понятно?

— Да.

— Соберите все необходимые медицинские принадлежности, других людей привлекать не надо. Никому об этом не сообщать. Скажете, срочный вызов — и всё. Ясно?

— Так точно!

— Тогда — вперед!

* * *

Вчера засиделись допоздна лишь некоторые, самые выносливые и не раненые. Хотя водки было немного на всех, тем не менее, для истощенных и измученных организмов хватило и этого. Часам к 10 вечера вырубились все. К ночи заметно похолодало, но американские спальные мешки были теплые. А с рассветом стали просыпаться, потягиваться, оглядываться, убеждаясь, что это все им не приснилось. Что они на самом деле на свободе, на тихом островке. Кто-то побежал купаться. Кто-то сразу полез к продуктам. Но проснувшийся лейтенант сразу пресек эти попытки. Продуктов мало, а когда прибудет пополнение запаса (если прибудет) — пока не ясно. Этот младший сержант запаса, вроде, парень слова, но распускать людей нельзя, от военной службы их никто еще не освобождал. А здесь как? — Дашь слабину один раз, второй, они и на шею сядут. Поэтому, дисциплина — это главное.

Назначив двоих готовить завтрак, лейтенант Сергей Сабуров решил тоже искупнуться. Но только он это решил, как посреди пляжа появились двое, с чемоданами в руках. На чемоданах красные кресты. "Кажись, обещанные медики прибыли", подумал Сергей.

И точно! Правда, медик среди них был один. А второй — их спаситель. Но на этот раз по форме: в новенькой афганке, с погонами и наградами. Сергей пригляделся, пока те подходили. Ага, понятно: медаль "За боевые заслуги", медаль "За отвагу", какая-то афганская висюлька, памятный знак воина-интернационалиста и золотая нашивка за тяжелое ранение. Все соответствуем записям в военном билете, но все же, вот так, наглядно, вызывает уважение. Сразу видно, что парень не прятался за чужие спины и воевал честно.

Подойдя, Соколов принял подобие стойки смирно (такая расхлябанность тоже характерна для Афгана, машинально отметил про себя Сабуров) и, вскинув руку к кепи, отрапортовал:

— Товарищ лейтенант, младший сержант Соколов, прибыл в соответствие с договоренностью, — а в глазах пляшут веселые чертенята. — Разрешите представить: товарищ подполковник, главный ординатор хирургического корпуса Кабульского госпиталя. Он сейчас окажет помощь нашим раненым.

Лейтенант взглянул в застывшие глаза подполковника и спросил:

— Соколов, а что это с ним?

— Всё нормально, лейтенант, не боись! — перестал играть комедию в начальника и подчиненного Соколов. — Просто он под небольшим ментальным воздействием, чтобы потом ничего не вспомнил. Но на его работе это никак не скажется. Давай, веди к своим раненым.

— Да, Соколов, не прост ты, ох, не прост! — Сабуров покачал головой и повел подполковника под пальмы, где находились раненые.

Там спасителя окружили солдаты и стали о чем-то расспрашивать. Но он отмахнулся от них, и аккуратно сложив одежду, отправился купаться.

Через час доктор закончил. Как мы и думали, тяжелых ранений не было, никто в срочной госпитализации не нуждался. Все нужные перевязки он сделал, где кому надо — зашил, лечение назначил, и доложил о готовности.

После чего Соколов его забрал, и они исчезли с острова.

Рядовой Коля Саминь из Казахстана подошел к своему другу рядовому Александру Зверковичу из Белоруссии и, приобняв, его, тихо сказал:

— Слышь, Зверь, а тебе не кажется, что мы из огня да в полымя попали, а?

На что тот коротко ответил:

— Не бзди.

Он вообще был немногословным.

* * *

С этой разницей во времени, я совсем день с ночью перепутал. Но все же, по моим подсчетам, сейчас там должно быть утро, раз уж здесь вечер. Три дня, данные мной на отдых, прошли и я, сначала переправив сумки с продуктами, телепортировался на остров сам. Предстоял, как мне казалось, трудный разговор. И здесь я как в воду смотрел.

Когда все вновь собрались за столом, вольнонаемный Николай Шевченко недовольно и громко спросил:

— А водка-то где!?

На что я тоже громко ответил ему в рифму. Нет, не про Караганду.

Народ заржал, но в смехе чувствовалась нервозность, да и вообще некое напряжение витало в воздухе. Что ж, это понятно, я и сам нервничал.

— Значит, так, парни, — начал я. — Никто из вас ничем мне не обязан. Я спасал вас не для того, чтобы потом как-то использовать в своих интересах, а просто потому, что мог спасти. Мне лично от вас ничего не нужно, никаких условий я никому из вас предъявлять не будут. Это понятно?

— Пока понятно, — ответил за всех лейтенант.

— Тогда продолжаю. — Вновь взял слово я. — В любой момент каждого из вас я могу отправить туда, куда он хочет. Но прежде я должен сказать о том, что вы должны знать и, возможно, знаете. Но напомнить не помешает.

Я помолчал, собираясь с мыслями:

— Первое. Если кто-то из вас пожелает отправиться домой, то такой человек пусть ожидает ареста и долгих допросов. Ему предстоит ответить, как минимум, на следующие вопросы: как он здесь оказался, где был, как сумел сбежать, как пробрался в СССР, кто помог, что делал в плену, не участвовал ли в расстрелах советских солдат, кем завербован, какое задание, чем докажешь свою невиновность и т. д. и т. п. Конечно, можно спрятаться и лет шесть просидеть под кроватью, пока никому до вас дела не станет, но тут уже кому что нравится.

Второе. Если кто-то захочет вернуться в свою часть, то сценарий будет практический идентичный, разве что не будет вопроса о том, как пробрался в СССР, но вот о том, как сумел пройти из Пакистана по враждебной территории, спрашивать будут крепко. Спецотделы на таких делах собаку съели.

Третье. Обо мне и вообще, обо всем, что было после того, как вы сидели на том складе в крепости Бадабер, готовясь к смерти, и вплоть до того, как вы очнетесь там, где очнетесь, вы помнить не будете ничего. Извините, но мне совершенно ни к чему светится перед органами, да и вообще перед кем бы то ни было. Поэтому сказать вам будет нечего, кроме как "споткнулся, упал, очнулся — и вот я здесь". Так что свои истории вам придется придумывать самим, — о том, как вы всё это провернули. И, боюсь, вам не поверят. Я бы точно не поверил.

Четвертое. Я могу снабдить вас оружием и боеприпасами и отправить в Афган. Пробивайтесь к нашим с боем. Но как-то не верится мне, что дойдете. А если кто и дойдет, того встретит тот же спецотдел с теми же вопросами.

Пятое. Хотите, могу отправить в любую точку мира — в Америку, Западную Европу, Австралию и т. д. Но там тоже придется отвечать на подобные вопросы, и я не гарантирую, что вы не окажетесь в тюряге. Впрочем, здесь уж кому как повезет. И еще: как у вас с иностранными языками? Я всё сказал.

И я замолчал. Молчали и все остальные, переваривая услышанное. Первым нарушил молчание рядовой Иван Белекчи, из Молдавии:

— Я вот знаю немного румынский, у нас языки очень похожи. Может, мне в Румынию, а?

Я тут же ответил:

— Да без проблем! Вот только Румыния сейчас лучший друг СССР, соцстрана. Тебя выдадут без размышлений. И вообще, это всех касается, кто думает о том, чтобы рвануть за бугор, — возможно, идея сама по себе не такая уж плохая. В свете того, что скоро в нашей стране начнется. Но если кто думает, что там вас ждут с распростертыми объятиями, то он горько ошибается. Поверьте, это далеко не так. В общем, если кому такая идея запала, продумайте сначала всё очень хорошо.

— Ну и нахрена тогда ты нас вообще вытащил? — послышался чей-то злой голос. Не пытаясь определить спрашивающего, я просто предложил:

— Кто хочет обратно, это тоже легко устроить.

На этот раз молчали дольше.

— А ты сам-то, чем намерен заняться? — как бы невзначай спросил лейтенант Сабуров. Но я сразу увидел, как народ навострил уши.

— Я-то? — я широко улыбнулся, как бы подчеркивая несерьезность всего, что сейчас скажу. — Не знаю пока, но есть у меня мысль заняться совершением разных подвигов, которые, возможно, хоть немного помогут моему народу в грядущие тяжелые времена.

* * *

Серафим парил над планетой Земля, и взгляд его был прикован к небольшому островку в Тихом океане. Конечно, никакой спутник, даже с самой новейшей аппаратурой никогда бы не заметил его. Ведь серафимы — существа духовные, в них нет ничего материального, за что можно было бы зацепиться умным приборам.

Однако самого серафима, конечно, это совершенно не интересовало. А интересовала его небольшая группа людей, решавшая сейчас жизненно важные для своей дальнейшей судьбы вопросы. И серафим тоже решал для себя вопрос исключительного морального характера: обосновано будет или нет, с точки зрения божественной морали (не путать с моралью человеческой) внести сейчас некоторые изменения в мозги этих человечков?

Нет, серафим не боялся Бога или Его гнева, ибо знал, что Богу нет никакого дела до того, что он собирается сделать. Мысли и дела Бога далеки от забот человеческих. Как там сказано в их Библии? Ах, да, точно: "Мои мысли — не ваши мысли, ни ваши пути — пути Мои, говорит Господь. Но как небо выше земли, так пути Мои выше путей ваших, и мысли Мои выше мыслей ваших".[36]

Но, несмотря на это, люди созданы Творцом свободными и их свобода воли должна быть обеспечена. Это с одной стороны, так сказать, в идеале. С другой стороны, после грехопадения[37] их свобода стала обусловленной и зависимой от множества обстоятельств и ограничений, подверженной воздействию множества факторов. Одним фактором больше, одним меньше — по сути это не меняет нечего. Решать всё равно им. Впрочем, как и отвечать за свои решения. На то она и свобода воли. Если кто-то думает, что свобода подразумевает безответственность, то он глубоко и фатально ошибается. Ответственность не несет только тот, кто лишен выбора. Чем больше свобода выбора, она же свобода воли, тем выше ответственность за свои решения, поступки и их последствия.

Именно с этим и была связана моральная дилемма серафима: может ли он оказать воздействия на решение этих людей? Ведь это будет означать уменьшение их ответственности за те действия, которые они совершат, следуя по пути, указанному воздействием? А если это будет уменьшением ответственности, то, как следствие, это будет и уменьшением свободы, данной Творцом?

Наконец, серафим решил, что воздействие не может оказать фатальных последствий на их свободу воли и тихонько дунул в сторону группы людей на острове.

* * *

— И что, у тебя уже есть какой-то план? — продолжал свои вопросы лейтенант.

— Кое-какие мысли есть, — не стал я вдаваться в подробности. Во-первых, потому, что никакого плана у меня не было. А, во-вторых, никто из них еще не озвучил своего решения о том, что каждый из них собирается делать.

А поэтому я решил дать им время, о чем и объявил:

— Значит так, ребята. На раздумья вам сутки. Думайте, решайте, советуйтесь друг с другом. Если решите со мной, то я беру всю ответственность за вас на свои плечи. Вплоть до официальной легализации в Союзе, что означает встречу со своей семьей и все остальное. А у меня пока есть еще свои дела. До завтра!

Дел у меня никаких не было, а вот подумать тоже требовалось. Поэтому я перенесся на Кубу, где купался, бродил по пляжу вдоль прибоя и думал. Обгореть я не боялся, поскольку за последние дни загорел уж до бронзового цвета.

Итак, что я вообще могу? Теоретически, не так уж и мало. Владею телепортацией и могу перетаскивать с собой грузы и, минимум, пятнадцать человек зараз. И почему-то мне думается, что это далеко не предел. Почему-то я считаю, что важна связь со мной, а не масса или количество. Но это проверяемо.

Кроме того, я владею способностью программирования людей, фактически — полного подчинения их своей воле. Еще я могу видеть людей буквально насквозь. А также, владею способностью ускоряться и способностью к быстрой регенерации. Что это мне дает?

Нет, вопрос поставлен неправильно. Что это мне дает, как раз вполне понятно. А вот как это можно использовать для изменения будущего СССР или Российской Федерации? Так, подожди, давай определимся с тем, чего я вообще хочу. Первый вопрос: хочу ли я сохранения СССР? — В том виде, в каком он есть сейчас, точно нет. Что-то типа будущего Китая? — Возможно, хотя я знаю о Китае только из СМИ. А это не факты, а их интерпретация.

Хочу ли я развала СССР и создания Российской Федерации? — Опять же, в том виде, как это происходило в моей первой жизни, точно нет. А так, как это стало году к 2012-му, так, в общем и целом, совсем неплохо. На мой взгляд, гораздо лучше, чем в позднем СССР. А другого я ничего и не знаю.

Нет, я встречал многих ура-патриотов СССР, которые идеализировали жизнь в нем. Что они делали? — Они сравнивали самое лучшее из того, что было в СССР, с самым худшим из того, что стало в Российской Федерации. А это неправильное сравнение. Много хорошего и плохого было и там и там. Вопрос в том, где в целом лучше жить среднему человеку?

Давай попробуем сравнить. Статистики у меня нет, придется делать анализ по собственным воспоминаниям и ощущениям.

Итак, первое. Образование. В СССР было полностью бесплатное образование, и оно было в целом неплохим. Это плюс. Но были и минусы. В некоторые ВУЗы, самые престижные, дающие самое лучшее образование, дипломы которых наиболее ценятся, можно было поступить только по блату[38]. Нет, это не значит, что все там учились лишь по блату, многие проходили по конкурсу, на общих основаниях. В то же время, очень многие поступали именно по блату, занимая места достойных, которым отказывали. Это факт.

В Российской Федерации общее образование тоже бесплатное, хотя за многое родителям приходится доплачивать. Система поборов денег с родителей широко распространена. Ну, ладно, не везде, по-разному бывает. Высшее образование есть бесплатное, есть платное. Бесплатное образование — в государственных ВУЗах, если ты прошел по конкурсу. Там же можешь поступить на платное обучение, если не прошел по конкурсу, но есть места. Впрочем, для "платников" места всегда оставляют. Есть коммерческие ВУЗы, где любое обучение полностью платное. Это, в общем и целом.

Далее. Медицина. В СССР медицина полностью, всегда и везде бесплатная. Но также есть блат, есть деньги в конвертах — за более качественное обслуживание. В целом, качество медицины среднее. Но зато гарантированное.

В Российской Федерации, по идее, медицинское обслуживание тоже бесплатное, по медицинскому полису страховой компании, который выдается всем. Но большая проблема в том, что многие услуги бесплатно можно ждать месяцами по записи, а если заплатить в платной клинике, — то их же пройдешь очень быстро, но дорого. Так же очень трудно попасть к бесплатному врачу-специалисту. К такому же платному врачу — приходи в любое время, но дорого. Плюс — реформа медицины происходит, на мой взгляд, ужасно. Если говорить конкретно, то, думаю, многие со мной согласятся, за период с 2010 года и далее медицина была доведена до самого плачевного состояния. Что тому виной — непродуманные реформы, незнание реального положения на местах или холодный расчет, сказать не могу. Но то, что все плохо и с каждым годом только хуже, ясно и врачам и пациентам. Не ясно только, похоже, министру и прихлебателям. Они живут совсем в другом мире. Ну, или полностью некомпетентны, и их надо давно гнать в шею. Впрочем, вопрос некомпетентности руководства в России, как бы она в разные исторические периоды ни называлась, всегда стоял очень остро.

Что там еще? А, квартирный вопрос, куда ж без него! В СССР большинство людей получали квартиры бесплатно. Они вставали на очередь на производстве или по городской (районной) очереди и, рано или поздно, но квартиру получали. Все же, если честно, в большинстве случаев — поздно. После развала СССР миллионы людей так и жили в бараках и коммуналках — это факт. Но зато квартира была бесплатная и даже передавалась по наследству. Правда, квартира была не твоя, она принадлежала городскому фонду или производству, но фактически являлась все же почти собственной. И что очень важно, коммунальные услуги стоили копейки. И "копейки" — это не оборот речи. Кроме этого, в СССР было кооперативное жилье: строились дома, в которых люди квартиры могли купить. Но строилось мало, и по советским меркам это было недешево. Были частные дома, но в основном это деревянные деревенские развалюхи и дачи. Хотя встречались и неплохие домики, по тем меркам, конечно.

В Российской Федерации бесплатного жилья нет. Ну, кроме ведомственного, даваемого пока ты работаешь на таком-то месте. Правда, последние годы у армейцев, кажется, жилье остается даже после увольнения, точно не знаю — может, они его выкупают. А так все жилье покупается и стоит оно недешево. Если есть деньги, купишь, что хочешь, хоть трехэтажный дом с бассейном и теннисным кортом. Если нет — будешь ютиться в бабушкиной коммуналке, ну или снимать квартиру. Очень многие к 2020-му году живут именно на съёмных квартирах, этот бизнес очень распространен. Плата за коммунальные услуги очень высокая и каждый год растет. В отличие от зарплат.

Далее. Питание и одежда. В позднем СССР царит дефицит практически всего: нет в магазинах ни нормальной одежды, ни мяса, ни колбасы, ни сыра, ни… в общем, почти ничего, кроме рыбных консервов. Утрирую, конечно, но близко к этому. Жители Москвы, Ленинграда, столиц союзных республик и городов-миллиоников меня, возможно, не поймут. Там это было, хотя и тоже в ограниченных количествах.

Короче, в позднем СССР царил повальный дефицит всего и вся.

В Российской Федерации с этим всё просто прекрасно: полки магазинов завалены в любом уголке нашей необъятной родины. Любые продукты, любая одежда. Вот только цены растут постоянно, все это достаточно дорого. И это при том, повторюсь, что зарплаты расти не спешат. А потому уровень жизни неуклонно понижается.

Что осталось? Свобода слова и свобода перемещения? Ну, конечно, свободу слова в 2020 не сравнишь с той же свободой в 90-е, она очень сильно урезана. Вот только хорошо это или плохо, я сам для себя так решить и не могу. Хотя, в общем, интернет есть, а там можно найти всё, что угодно. Ну, по крайней мере, пока я был там, хотя уже и тогда все стали прижимать. Чем это там закончилось, не знаю.

Что касается СССР, то там со свободой слова вообще был полный швах. Нет, в позднем СССР, конечно, за анекдоты не хватали, но в прессе и на ТВ безраздельно царила цензура. Хотя самые последние годы существования СССР, года, примерно, три, вожжи были отпущены, и полезло наверх всё подряд. Так, что уже и не разобрать, где, правда, а где ложь. Но по привычке советских людей верить любому печатному слову, верили любому дерьму, лишь бы это в газете напечатано было или по телевизору сказано. Постепенно, конечно, эта привычка поотпустила, а у нового поколения ее не было с рождения.

Свобода передвижения. В СССР теоретически тоже можно было путешествовать по миру. Но практически это было очень трудно, а для многих и невозможно. Особенно в капиталистические страны. Конечно, спортсмены ездили на соревнования, ученые на симпозиумы, музыканты — на концерты и фестивали, дипломаты, как и разведчики — по работе, торговый флот перевозил грузы, летчики пилотировали самолеты. Но отбор и надзор были строгими. И это все же была очень небольшая часть населения. Можно было, например, по профсоюзной путевке, сгонять в Турцию, как в фильме "Бриллиантовая рука". Но путевок этих было очень мало, выдавались они частично передовикам производства, а большей частью — нужным людям, по блату. В 80-е с этим стало чуть-чуть лучше, но именно что чуть-чуть.

В Российской Федерации всё зависит от наличия денег. Есть деньги — можешь ехать куда хочешь. Ну, или почти куда хочешь. Многие приморские страны, бюджет которых зависит от туризма, вообще заключили с Россией безвизовые соглашения. Это значит, что главное для тебя иметь деньги на поездку и загранпаспорт, который выдавался всем свободно. Виза не нужна ни в Турцию, ни в Египет, ни в Израиль, ни на Кубу или в Доминиканскую республику, ни в Тунис, ни в Аргентину или на Багамские острова, ни в Бразилию, ни в Индию, ни в Мексику, ни в Эмираты, ни в Таиланд, ни… в общем, долго перечислять. По сути, виза, в основном нужна для въезда в страны Европейского Союза, но ее получить нетрудно. А вот в США — трудно, к 2020 году не очень охотно они наших граждан принимают, если ты, конечно, не видный оппозиционер.

А потому, куда ни приедешь на отдых, в какой отель ни заселишься, везде слышна русская речь. И это не бизнесмены с миллиардерами, в такие отели мне ход заказан — где деньги? Это обычные работяги, пенсионеры и офисный планктон. И это, кстати, говорит о том, что несмотря ни на что, деньги у народа есть и жили они там не так уж и плохо, как это часто представлялось.

Ну и какой же из всего этого вывод? Чего я хочу, суммируя всё?

Я подумал и честно сказал себе, что я не хочу сохранения СССР в том виде, в каком он существует сейчас. Я хочу не допустить ужасы 90-х, которые неизбежно последуют за развалом Союза. И вот здесь вопрос: а как этого вообще можно избежать? Хотя бы теоретически? И честный ответ на этот вопрос будет звучать так: я не знаю. Я вообще никакой не специалист, я в этом ничего не понимаю.

Это, в свою очередь, означает то, что мне нужен тот, кто понимает. И кто это такой? Кто сможет справиться со всем этим? Ну, не те же бедолаги, собранные мною на безымянном острове? Те вообще ничего не понимают в происходящем. Зато они умеют воевать. А именно это от них и требуется.

Я улыбнулся. Нет, все они ребята хорошие и каждый из них — герой, но задача им явно не по зубам. Нет ни знаний, ни опыта. Да, блин, его ни у кого сейчас в стране нет!

Глава III

Я брел по пустынному пляжу и в какой-то момент вдруг понял, что вижу впереди грибок. Обычный пляжный грибок от солнца для этих мест: воткнутое в песок бревно, на котором укреплен зонтик из нескольких слоев пальмовых листьев. А под грибком, в теньке — широкий шезлонг с толстым пляжным матрасом, на котором кто-то лежит. Странно, сколько здесь бываю, никогда никого и ничего вокруг нет. Мое сердце сжалось от предчувствия, я ускорил шаг. Не может быть! Но чем ближе я подходил, тем яснее видел лежащую в шезлонге девушку, которая была очень похожа…, нет, не может быть. Да! Это Ольга! Я бросился бегом и в один момент преодолел оставшиеся метры. Кажется, я даже непроизвольно "ускорился".

И вот я стою перед ней, а она смотрит на меня и смеется. Как всегда — с легкой хрипотцой:

— Привет, Егор!

— Оля! — я упал перед ней на колени и стал покрывать поцелуями ее лицо, шею, плечи, руки. Она обхватила мою голову и впилась в губы долгим поцелуем, от которого у меня всегда кружилась голова. Потом она отстранила меня и спросила:

— Искупаемся?

— Ага! — ошалело ответил я. Я вообще был готов на всё, что бы она сейчас ни предложила. Я, конечно, скучал по ней, но даже сам от себя не ожидал, что буду так рад увидеть ее. Она — человек из той жизни, делившая со мной грязный, вонючий подвал. И пусть я знал, что это не совсем так, но ведь и так, в том числе! А потому, пусть она и не человек вовсе, но для меня остается самым близким человеком в этом мире. Может быть, даже ближе родителей. Нет, понятно, родители — родителями и я их очень люблю. Но они не делили со мной подвал в самые тяжелые дни моей жизни. В чем, конечно, нет никакой их вины, их и в живых-то тогда уже не было. А она была.

Мы долго плескались в теплой воде. Я ловил ее, она ускользала. Потом вдруг сама запрыгивала на меня и целовала, целовала, целовала… Светило яркое кубинское солнце, переливалась то синевой, то аквамарином вода. А мы пили друг друга и никак не могли напиться, никак не могли утолить жажду. Я забыл обо всем на свете. Какие еще проблемы? Какое спасение мира? Пошло оно всё, ведь со мной Ольга! Здесь и сейчас только она и я.

А потом мы вместе лежали в обнимку на широком шезлонге и произносили слова, которые не имеют ни значения, ни смысла, ибо они лишь музыка любви. Они — танец, в котором значение имеют не смысл слов, а движения рук, ног, бедер, блеск глаз и суета губ.

Вы знаете, что такое счастье? Подумайте об этом. Счастье — это когда ты выжил в смертельном бою. Когда у тебя родился ребенок. И когда ты вместе с любимым человеком в полном согласии с желаниями души и тела. И поэтому счастья никогда не бывает много. Но когда оно приходит, его не спутаешь ни с чем. Счастье — это те минуты и часы, о которых ты будешь вспоминать до смерти. Ты многое забудешь, сотрется все неважное и второстепенное, считавшееся когда-то важным и нужным, и останутся лишь воспоминания о тех счастливых моментах жизни, что ты когда-то пережил.

И вдруг, в какой-то момент я понял, что нет океана, нет пляжа, а мы сидим за столиком в уличной кафешке, а Ольга делает заказ официанту в черных брюках и белой рубашке с короткими рукавами. Причем, делает это по-испански. Я глянул на себя и увидел, что полностью одет: футболка, джинсы, легкие летние туфли. Ольга была в каком-то совершенно легкомысленном, но очень шедшем ей платье. А вокруг было что-то смутно знакомое, я когда-то был здесь. Но где это? На той стороне площади возвышался величественный собор.

— Это старая Гавана, ты когда-то был здесь. — Конечно, она читала мои мысли. Но разве можно запретить это серафиму!

— Да, точно! — улыбнулся я, даже не спрашивая о том, как мы здесь оказались. На площади уже зажигались фонари, вокруг звучала латиноамериканская музыка. Дневной зной спал, и приятная свежесть ласкала разгоряченное тело.

Принесли вино для Ольги, а для меня "Пина-колада" без алкоголя.

— Поговорим? — голос Ольги вырвал меня из мечтательного состояния.

— А? Да, давай! Как у тебя дела?

И снова этот смех, сводящий меня с ума! Но потом она сделал серьезное выражение лица и вежливо ответила:

— Спасибо, у меня всё хорошо. Как твои дела?

— Да какие у меня дела? Вот, осваиваюсь после "отката" и думаю, чем заняться.

— М-м-м, а он у нас еще и скромный! Прямо, завидный жених! — Ольга подмигнула. — А про то, как ребят от смерти спас, рассказать не хочешь?

— Рассказать, конечно, можно, но ведь ты и сама всё знаешь, правда?

— Правда, — серьезно ответила она. — Но вот чего я не знаю, так это то, что ты собираешься делать дальше?

— А тебе это надо знать обязательно? — я тоже перешел на серьезный тон. И как раз в это время принесли ужин.

— Не обязательно, Егор, не обязательно, только…, а справишься?

И тут я неожиданно для самого себя выпалил:

— Оля, выручи, а? Мне нужен Путин!

— Ты же уже пробовал?

— Хочу еще раз попробовать.

— Ты не обязан.

— Я знаю. Падший сказал мне. Но это и мое личное желание — помочь своему народу.

— Благородно, — улыбнулась она. — Вот что. И Путин и Горбачев вернулись к состоянию на апрель 1985 года, но при этом, они, как и ты, помнят всё, что произошло в предыдущей попытке. Понимаешь?

— То есть, — протянул я, — Путин знает всю историю вплоть до 2020 года, плюс помнит нашу неудачную попытку?

— Именно. И я уверена, что он ждет тебя.

— А Горбачев?

— И Горбачев тоже помнит и горит желанием реванша. Твоя программа по-прежнему в нем действует, и вчера он уже поручил вызвать к себе майора Путина из Дрездена. И Путину даже не надо произносить условную фразу, Горбачев и так в его полном подчинении. Тайно, конечно.

— Вот это новость! — я откинулся на спинку удобного плетеного кресла.

— Я думаю, тебе срочно нужно встретиться с ВВП, дорогой. Через час его самолет приземляется в Шереметьево. Но прежде возьми вот это, — и она протянула мне небольшую коробочку.

— Что там?

— Ну, если хочешь, это прибор такой. А если точнее, браслет, содержащий в себе сок древа жизни из Эдема. Достаточно одеть его на руку или просто приложить к живому существу, как все его болезни и раны, какими бы смертельными они ни были, моментально исцеляются. Я понимаю тот соблазн, который у тебя появится, но, Егор, ты не вылечишь весь мир, людям положено болеть и умирать. Это закон падшего мира. Поэтому, браслет настроен только на тебя. Он не поможет больше никому. За единственным исключением. Это те солдаты из Бадабера и твои родители. К каждому ты приложишь или оденешь на руку этот браслет, и в течение суток после этого их здоровье станет идеальным и даже чуть лучше. Я повторю. На каждого из этих пятнадцати ребят, браслет окажет воздействие однократно. Как и на твою маму и твоего папу. Этого идеального здоровья всем им хватит на пятнадцать лет. В течение этого времени они не будут болеть ничем вообще, а раны, полученные ими, будут заживать быстрее и качественнее. Потом все опять пойдет своим обычным образом. Потому что таков закон мироздания.

Ты же должен носить браслет постоянно, он настроен только на тебя. После применения его для перечисленных лиц он станет обычной безделушкой для всех, кроме тебя.

— А Путин? — спросил я.

— С его здоровьем, как ты помнишь, мы уже разобрались.

И она поцеловала меня в висок. Почему в висок? Да откуда ж мне знать?

Открыв коробочку, я увидел внутри обыкновенный коричневый ремешок с застежкой, на вид — из кожзаменителя, ничем не примечательный, похожий на браслет для дешевых часов. Вот, часы я на нем и буду носить, подумал я.

* * *

Владимир Владимирович Путин сидел в салоне самолета ТУ-154М и смотрел в иллюминатор. Подумать было о чем. Он прекрасно помнил тот день, когда умер. Это было 15 октября (будет?) этого, 1985 года и это была бомба, заложенная в машине Председателя КГБ СССР — машине, которая проверяется постоянно. А что это значит? — А это значит, что совершил диверсию кто-то из ближнего круга. Из тех, кто имеет доступ. Эх, как же не хватает верных, преданных людей!

Последнюю фразу он, похоже, произнес вслух. И тут же услышал ответ:

— Преданные люди у меня для вас есть, Владимир Владимирович.

Уже оборачиваясь к только что пустовавшему соседнему креслу, Путин знал, кого там увидит. Поэтому его лицо расплылось в улыбке:

— Егор Николаевич! Вы не представляете, как я рад вас видеть!

— Взаимно, товарищ майор, взаимно!

И мы крепко пожали друг другу руки.

— Я так понимаю, Егор Николаевич, всё вернулось на круги своя?

— Совершенно верно. Кажется, в прошлый раз мы переусердствовали и время спружинило. Оказывается, оно имеет такое свойство. История не терпит чрезмерных усилий по своему изменению. А потому изменения не должны быть глобальными, но, скорее, точечными. А для этого они должны наноситься в нужное время, в нужном месте, нося минимальный характер, но приводя к максимальному результату в будущем. По крайней мере, мы сейчас это знаем. Отрицательный результат — это тоже результат, ибо дает необходимый опыт. Есть желание начать все сначала?

— Даже не сомневайтесь, буду начинать сначала столько раз, сколько позволят высшие или, уж не знаю, какие там, может, наоборот, дьявольские силы.

— Высшие, Владимир Владимирович, высшие силы, даже не сомневайтесь в этом, — успокоил я Путина, решив не упоминать о Падшем. Я хотя и не понимал до конца, кто он вообще такой, но лучше Путину не знать о его существовании. Ни к чему это, ибо "кто умножает познания, тот умножает скорбь".[39] К тому же, как я понял, все мы, всё человечество, тоже в определенной степени, падшие. Но это уже теология, сейчас Путину не интересная. Это в будущем он станет показательно, хотя и своеобразно верующим. И, есть подозрение, что исключительно для пользы дела. Хотя, это, конечно, не точно. Возможно, он и правда уверует искренне.

— Ну и, слава Богу! Как вы считаете, Егор Николаевич, Горбачев еще в моем подчинении?

— Да, и он с нетерпением ждет ваших указаний. И, кстати, как человек эмоциональный, горит желанием реванша и рвется в бой!

Путин улыбнулся:

— Да, Михаил Сергеевич человек порыва. Хороший, в общем, человек. Жаль, слишком тщеславен.

Мы помолчали.

— Егор Николаевич, вы что-то говорили о преданных людях?

— Да. Вы слышали что-то о восстании в крепости Бадабер?

— Конечно. Жаль, что там так всё вышло. И жаль, что мы так и не знаем, что там на самом деле произошло.

— Ну, это поправимо. Я этих ребят вытащил, можно сказать, прямо из лап смерти. Они уже готовы были подорваться там со всем арсеналом. Сейчас они на том маленьком островке в Тихом океане, помните?

— Как же мне не помнить!

— И мне кажется, если вы с ними правильно поработаете, более преданных людей вам не найти. Людей, прошедших через ад и готовых уже погибнуть с оружием в руках, но не сдаться.

— Спасибо вам, Егор Николаевич, за этих ребят. Будет время, мы по справедливости оценим то, что вы делаете. Сколько их?

— К сожалению, удалось вытащить лишь пятнадцать человек. В основном, молодые ребята. Самый старый там моторист-сверхсрочник Виктор Духовченко, 1954 года рождения.

— Ну, тридцать лет — это еще далеко не старость, — улыбнулся Путин.

— Как только решите вопрос с Горбачевым, их нужно будет где-то пристроить. Не могут же они постоянно жить на крохотном островке!

— Пристроим, не беспокойтесь. Они мне не меньше нужны, чем вам. Неплохо бы их соответствующим образом, как только вы умеете, обработать, — внимательно посмотрел на меня ВВП.

— Давайте так. Решение они будут принимать сами, по своей собственной воле. А вот тех, кто даст такое согласие, немного подправим в лучшую сторону.

— Да, я тоже считаю, что так будет правильно.

— Владимир Владимирович, — задал я главный вопрос, — что вы на этот раз намерены делать? Предупреждая ваш вопрос, кстати, отвечу сразу: защитного купола в этот раз не будет. Чтобы не было соблазна всех ракетами обстреливать.

Он кивнул и долго молчал, глядя в иллюминатор на сплошной слой облаков внизу.

— С учетом того, что вы сказали о сопротивлении времени и истории, я считаю, что действовать нахрапом, как в прошлый раз, нельзя. Обойдемся без купола. Так даже лучше, осторожнее будем. Но Крым и некоторые области Украины к РСФСР приберем все равно, самым законным образом. Это нужно обязательно сделать в рамках СССР. Чтобы потом у нас не было тех проблем, что в прошлой реальности. А вот Прибалтику трогать не будем. Я уверен, что они пошли на крайние меры как раз именно из-за Прибалтики. Вернее, она была последней и решающей каплей. Хрен с ними, пусть отделяются. Только в этот раз мы их такими условиями свяжем, что никакого НАТО там, в видимой перспективе не будет. Вообще мы запрет на расширение НАТО обязательно обговорим как условие вывода наших войск из стран Варшавского договора. И выход Германии из НАТО, и запрет на размещение там иностранных военных баз на переговорах по объединению Германии. Иначе никакого объединения им не видать.

Он еще помолчал.

— Но это дело будущего. А пока разберемся с внутренними врагами, которых, как оказалось, хватает.

На этот раз кивнул уже я. А что тут скажешь?

— То есть, Владимир Владимирович, вы по-прежнему считаете, что СССР не сохранить?

— Не только считаю, но и уверен, что не нужен он нам, висит на России тяжким бременем на сплошных дотациях.

— Нельзя его разваливать так, как в прошлый раз! Сколько людей погибло, сколько в нищете загнулось, Владимир Владимирович!

— Это и моя главная задача, Егор Николаевич. А вы, надеюсь, мне в этом поможете.

— Чем смогу.

* * *

Прошли сутки, и я вновь переместился к бывшим пленникам Бадабера. Но на этот раз не один, а с Путиным. Он уже обговорил все дела с Горбачевым, поставил ему задачи и получил новое назначение. Теперь в его кармане лежало удостоверение полковника госбезопасности и корочки помощника Генерального секретаря ЦК КПСС по специальным вопросам. В них было прописано, что все партийные, советские, милицейские и военные власти СССР обязаны оказывать предъявителю этого документа любое, затребованное им содействие. Семье Путин уже сообщил, они там готовятся к вылету в Союз, где им была из партийных фондов выделена просторная квартира в Москве.

Ребята встретили нас приветливо, но с некоторой настороженностью. Раздались выкрики:

— Сколько мы здесь будем сидеть?

— А что, кто-то соскучился по афганским застенкам? — резко спросил я. — Или по советским?

Наступила тишина, в которой уже было меньше приветливости и больше настороженности.

— Ладно, парни, — улыбнулся я, — не переживайте. Всё будет так, как договорились. Надеюсь, вы уже подумали и что-то решили. Итак, кто озвучит ваше решение? Я думаю, старший по званию? — посмотрел я в сторону лейтенанта.

Тот вышел вперед и спросил:

— А кто это с тобой, Егор?

— Разумный вопрос, — я обернулся к тому, кого я помнил как Президента России.

— Меня зовут Путин Владимир Владимирович, я полковник КГБ и помощник Генерального секретаря ЦК КПСС по специальным вопросам. Прошу ознакомиться с моими документами, товарищ лейтенант.

ВВП передал Сабурову обе свои корочки. Тот внимательно их рассмотрел, отдал обратно и, вытянувшись по стойке смирно, отчеканил:

— Прошу прощения, товарищ полковник государственной безопасности!

— Ничего, вы всё правильно сделали. — Путин обвел глазами ребят, которые, услышав о том, кто к ним прибыл, уже соорудили некое подобие строя. — Товарищи офицеры, сержанты, ефрейторы, рядовые и вольнонаемные, по поручению Генерального секретаря ЦК КПСС, от имени партии и правительства я уполномочен выразить вам благодарность за службу. Уверяю вас, подвиг ваш не будет забыт, и в свое время все вы будете представлены к государственным наградам.

— Служим Советскому Союзу! — нестройно пронеслось над пальмами.

— Товарищи, мы с Егором Николаевичем сегодня здесь для того, чтобы услышать ваше решение. Но прежде, чем вы его озвучите, я лично обещаю вам, что теперь, после некоторых предпринятых нами с Егором Николаевичем усилий и гарантий, данных лично Генеральным секретарем ЦК КПССС, никакие допросы никому из вас не грозят. Кто захочет поехать домой, тот поедет домой — со всеми положенными документами. Кто захочет вернуться в свою часть, тот вернется и будет дальше служить как герой, а не как предатель. Но есть третий вариант: вы поступаете на службу во вновь формируемое спецподразделение, задачей которого будет противостояние врагам государства, как внешним, так и внутренним. Тем, кто, как вы слышали от Егора Николаевича, поставит страну на колени, развалит ее, обречет на нищету миллионы людей, а десятки тысяч — на смерть. Лично я буду курировать это подразделение, которое лишь формально будет числиться по ведомству Комитета государственной безопасности, но фактически будет подчинено только Генсеку лично. В любом случае, какое бы решение вы не приняли, все вы получите месяц отпуска для того, чтобы обнять своих родных и близких. Товарищ лейтенант, прошу озвучить ваше решение.

— Так точно, товарищ полковник государственной безопасности! Мы посовещались и это наше общее решение. После того, что мы услышали о грядущем будущем нашей Родины, мы, ее солдаты, в соответствие с присягой, готовы служить Родине там, куда она нас пошлет, мы хотим помочь ей преодолеть трудные времена. И, если это возможно, избавить от них.

— Это решение каждого? — уточнил Путин. — Это очень важно, поэтому, я прошу, чтобы каждый из вас ответил лично, подтверждает ли он слова товарища лейтенанта.

— Так точно, товарищ полковник! Докладывал ефрейтор Дудкин.

— Так точно, товарищ полковник! Докладывал рядовой Васьков.

— Так точно, товарищ полковник! Докладывал рядовой Левчишин.

— Так точно, товарищ полковник! Докладывал рядовой Саминь.

— Так точно, товарищ полковник! Докладывал рядовой Зверкович.

— Так точно, товарищ полковник! Докладывал младший сержант Коршенко.

— Так точно, товарищ полковник! Докладывал рядовой Белекчи.

— Так точно, товарищ полковник! Докладывал сержант Васильев.

— Так точно, товарищ полковник! Докладывал вольнонаемный служащий Духовченко!

— Так точно, товарищ полковник! Докладывал младший лейтенант Кашлаков.

— Так точно, товарищ полковник! Докладывал ефрейтор Матвеев.

— Так точно, товарищ полковник! Докладывал рядовой Рахинкулов.

— Так точно, товарищ полковник! Докладывал рядовой Шипеев.

— Так точно, товарищ полковник! Докладывал вольнонаемный служащий Шевченко.

Путин посмотрел на меня, я улыбнулся и подмигнул ему. Да, я не сомневался в этих парнях. Тот, кто побывал на самом краю, всегда иначе смотрит на жизнь.

— Сегодня Егор Николаевич переправит всех вас на государственную дачу в Крым, в Форос. Договоренность с генсеком уже есть (вернее, отданный ему приказ, но ребятам это знать ни к чему), там вас приведут в порядок, подкормят, подлечат, выправят все необходимые документы и, как я и обещал, вы поедете на месяц в отпуск. Утешите своих родных, а после вас ждут такие тренировки, что я вам не завидую, — хмыкнул ВВП.

Настало время моего выступления. Я вышел вперед и скомандовал:

— Внимание! Я сейчас встану возле водопада. Как только я дам знак, по одному подходим ко мне, начиная с правого фланга. Остальные в это время остаются на месте. Как только отходит один, подходит следующий, но не раньше. Каждому из вас я должен сообщить нечто личное. Всё понятно?

— Так точно!

Я отошёл к водопаду с тем расчетом, что шум падающей воды будет приглушать мои слова и их не будет слышно уже на небольшом расстоянии. Мысленно представив себе регулирующее колесико "гипноза" я поставил его на самую большую мощность и крикнул:

— Первый — ко мне!

Первым был правофланговый лейтенант Сабуров.

Каждому подошедшему на несколько секунд я оборачивал браслет вокруг руки. И когда я это делал, то видел, как человек на мгновение окутывался голубым сиянием. Но, кажется, кроме меня этого не видел никто. После этого я приказывал посмотреть мне в глаза и, заметив характерное быстрое моргание с последующим застыванием взгляда, начинал закачку:

— Ты абсолютно предан России, как бы она ни называлась, лично мне и Владимиру Путину. Ты всегда готов выполнить любой приказ, отданный одним из нас. Ты знаешь, что любой наш приказ служит на благо страны и всех людей, в ней проживающих. Ты не боишься никакой боли, ты в состоянии заблокировать любую боль усилием воли. Ты не боишься смерти, ты вообще ничего не боишься из того, что может причинить вред лично тебе. Но понимая, что твоя жизнь нужна родине, ты всегда внимателен и острожен. Ты должен убить врага и сам остаться живым. Однако ты отдашь свою жизнь без размышлений, если это будет необходимо или если поступит такой приказ. Ты будешь прилагать все силы для того, чтобы стать лучшим воином, овладевая военным искусством с удовольствием и прилагая к этому все старания. Ты всё понял?

— Так точно!

— Как только ты сделаешь первый шаг, то забудешь всё, что я сейчас говорил и делал. Ты никогда не вспомнишь об этом, но всё, заложенное мною в тебя, будешь выполнять беспрекословно, считая это своим собственным решением и убеждением. О нашем разговоре ты будешь помнить только то, что я поблагодарил тебя за твой выбор и пообещал, что ты никогда не пожалеешь о нем. Всё понятно?

— Так точно!

— Кругом! Шагом марш!

Ну, вот так примерно, ребята. Я, Егор Соколов, перед Богом и людьми беру на себя ответственность за то, что я сейчас с вами сделал. Кто-то скажет, что это ужасное насилие над свободой человека. Но эти люди свой выбор сделали сами. Я лишь помог им потенциально стать лучшими в мире солдатами. Кого это объяснение не удовлетворяет — подайте на меня в суд.

После этого я приказал всем построиться в круг и взяться за руки, после чего мы перенеслись в Форос. Где я оставил их на попечение Путина, а сам отправился домой. Нет, не в Москву, к родителям.

* * *

Домой я поехал на электричке, с пересадкой в Александрове. Захотелось, знаете, посидеть, подумать, посмотреть на мелькающие за окном деревья и поселки. Вот я и ехал, смотрел, думал.

Несмотря на то, что решил для себя на острове, думал я о том, какое имею право распоряжаться судьбами людей. Вот этих бывших пленников Бадабера, например. Да, они сами сделали свой выбор, я на них не давил. Но подтолкнул их к этому выбору именно я. Но разве они не были уже мертвы в той истории? Разве я не распорядился их жизнью по своему усмотрению уже тогда, когда спас ее?

А с другой стороны, те, кто через шесть лет сделает выбор за всю огромную страну, они какое право на это имеют? И то, что делаю сейчас я, это защита, защита от той нелепицы и предательства, что прокатилось и переломало жизни миллионов людей. А то, что я сделал с мальчишками потом, после их выбора, это подарок им от меня. Всё, что я могу для них сделать. Надеюсь, это им поможет, а, может, кого-то и спасет. От смерти или от позора.

А я еще я думал вот о чем: то, что я делаю, многие будут проклинать. И больше всего те, кто в результате этих моих действий останется жив, не потеряет работу и средства к существованию. Потому что они об этом никогда не узнают. Сейчас им хочется свободы, колбасы и джинсов. Утрирую, конечно. И моя задача заключается в том, чтобы дать им это все. Но так, чтобы они не прокляли эту свободу и того, кто им ее подарил. Как это случилось в прошлый раз. Только им ведь все равно будет мало. Всегда мало. Нашу оппозицию надо воспитывать веками, по крайней мере — десятилетиями, пока они научаться оппонировать власти, не разрушая страну, а созидая и укрепляя ее. А то ведь у нас всякий, получивший диплом о высшем образовании, уже числит себя демократической элитой, а власть — сатрапами. Причем, так будет при любой власти без исключения. Потому что нет политической культуры. Да, собственно, пока еще неоткуда ей взяться. И потому свободу нужно обретать постепенно. Я ненавижу революции, я за эволюционный путь развития. Как в тех же США или Западной Европе. Но для этого нужно время. Много времени. А вот ждать никто не хочет. Тем более скоро возобладает в "свободных умах" на Западе теория о том, что демократию можно насадить путем бомбардировок и внутренних восстаний.

Я не хочу, чтобы плакали матери молодых ребят, погибших в дикой междоусобной войне в Грузии и Абхазии, Азербайджане и Армении, Приднестровье и Молдавии, в Чечне и Дагестане, в Южной Осетии, в России и Украине. Чтобы не было бомжей и беспризорных детей на улицах наших городов. Чтобы девочки не мечтали стать проститутками, а мальчики бандитами.

Вот этого я хочу всем сердцем своим и всем разумением своим и всей душою своею. Если хоть что-то из этого мне удастся воплотить, не допустить, изменить, то это и будет моей наградой. И для того, чтобы хоть что-то из предыдущего сценария не случилось, я готов на многое. В том числе, посылать людей на смерть и убивать самому. И умирать самому. Если не будет другого выхода.

* * *

Дверь открыл отец. И сразу, обнимая меня, закричал в сторону кухни:

— Мать! Иди, встречай своего любимого сыночка.

Охая, мама выбежала мне навстречу и обняла, и расцеловала. И засмеялась, парируя отцу:

— Да, это мой любимый сыночек! И твой, кстати, тоже.

Господи, как же это прекрасно — видеть их живыми, моих самых дорогих людей! Я смотрел на них и не мог насмотреться, при этом вспоминая их похороны. И зачем это в голову лезет, они ведь еще долго будут жить. А с моим браслетом, может быть, еще дольше.

Я вновь обнял отца и с силой прижал браслет к голой коже его спины. Он, если тепло, всегда дома ходил по пояс обнаженным. И тут же увидел, как голубое сияние окутало его. Потом взял руку матери и на секунду, как будто случайно, прижал браслет к ее запястью. И снова голубое сияние, исчезнувшее через мгновение.

Конечно, мама стала меня кормить, расспрашивать об учебе в университете. А отец ходил из кухни в комнату и обратно, тоже периодически вставляя несколько слов.

Я видел их радость, я видел их гордость за сына, который — на зависть всем, не курит, не пьет, герой, вернулся с войны целым и с медалями. А сейчас учится не где-нибудь, а в МГУ! Ни у кого из знакомых ребенок не поступил в МГУ, а наш поступил! И сейчас вот, приехал не с пустыми руками, привез из Москвы копченой колбасы и сосисок, и конфет.

— Невесту-то не нашел еще себе там? — это отец.

— Какая еще невеста! — вскидывается мама. — Пусть университет сначала закончит. Успеется еще, никуда невесты не денутся.

Ну, конечно, она-то уж уверена, что за ее сыночка любая с радостью пойдет! Милые мои, хорошие, славные. Я купаюсь в вашей любви и постараюсь никогда не подвести вас. Ведь это и из-за вас тоже я вернулся. Там, в том мире, я стал вашим позором. Простите меня, я так больше не буду.

Глава IV

Да уж, когда Егор Николаевич (а этого парня называть надо именно по отчеству, если такие люди его уважают и к его слову прислушиваются) по прибытии в Форос сказал, что будет тяжело, старшина (а тогда еще сержант) Володя Васильев только улыбнулся. Какие еще могут быть трудности для него, сержанта ВДВ, прошедшего войну и зверства духов в той проклятой крепости? Но сейчас, по истечении шести месяцев с того памятного дня, когда они все приняли решение, он был вынужден еще раз убедиться, что, уж если Егор Николаевич что-то говорит, то это именно так и будет.

Их не просто гоняли, их, можно сказать, гоняли насмерть. Их учили убивать из любого оружия, совсем без оружия, голыми руками и любым предметом, подвернувшимся под руки. Их учили водить любой вид транспорта: от мотоцикла, БТРа и танка, до новейшего вертолета! Конечно, всё это на уровне того, чтобы можно было завести, поехать и стрелять или завести, взлететь и сесть, но, блин, кого же из них готовят? А "тропа разведчика"?[40] А "полоса риска" — участок, который преодолевается под самым настоящим боевым огнём из стрелкового оружия? А упражнения из курса горной подготовки? А переправа вплавь через реку c быстрым течением на подручных средствах? А преодоление проволочного забора под напряжением электрического тока? А ныряние на глубину и освобождение там от оружия и снаряжения? А переправа по канату через реку или горное ущелье в полном боевом снаряжении? А плавание в обмундировании и с оружием? А рукопашный бой с двумя — тремя противниками? А наблюдение за вскрытием трупов в морге?

А учебные классы? Английский язык, топография, история, инфокоммуникационные технологии и системы специальной связи, способы обнаружения слежки и ухода от нее, а ещё…, в общем, замучаешься всё перечислять. Похоже, из них готовят суперсолдат.

Но чаше всего Вовка вспоминает, как их награждали в Кремле. Сам Генеральный секретарь ЦК КПСС, в присутствии министра обороны и других высоких чинов, которых он и не знал, произнес прочувствованную речь. Правда, говорил он долго и путано, так что Вовка толком ничего и не понял, но это всё не важно. А потом министр обороны вручал каждому из них звезду героя Советского Союза, орден Ленина с грамотой от Президиума Верховного Совета СССР, также каждому медаль "За отвагу" и почётный знак воина интернационалиста. А потом зачитали приказ министра обороны о присвоении им внеочередных званий. Всем рядовым присвоили звание сержанта, вольнонаемным — звание младшего сержанта, ефрейторам — старшего сержанта, ему, сержанту — старшину дали. Товарища младшего лейтенанта сделали старшим лейтенантом, а товарищу лейтенанту вручили погоны капитана. С одновременным зачислением их в ряды сил специального назначения КГБ СССР.

И поехали они все по домам, в обещанный полковником отпуск. Он в родную Чувашию, в город детства и юности Чебоксары, который не видел уже шесть лет. Да, именно шесть. Призвали его осенью 1979 года, в ноябре. А в конце декабря, после прохождения курса молодого бойца, он уже был в Афгане. Где в апреле 80-го и попал в плен. Тогда, 10 апреля в ночном бою в провинции Пактия около кишлака Калай-Малай его ранили, и он потерял сознание. Почему его не добили, он удивлялся все пять лет страшного плена. Он спрашивал Бога, почему Тот не дал ему умереть тогда, почему обрек на такие мучения? Почему не позволил моджахедам перерезать ему горло, когда он отказался принять ислам? Ведь это же так просто — умереть и всё, вместо того, чтобы каждодневно терпеть унижения и побои, надрываясь на тяжелой работе! Теперь ему казалось, что он знал ответ на этот вопрос: потому что он нужен был для того, чтобы мстить. И будь уверен, Всевышний, я буду верной рукой твоего карающего гнева!

Он вышел на вокзале в Чебоксарах во всем блеске парадной форма. На плечах — васильковые погоны[41] с золотыми буквами "ГБ" и широкой продольной старшинской лентой. На левой стороне груди — звезда героя Советского Союза, под ней орден Ленина и медаль "За отвагу". Справа — знак воина-интернационалиста и золотая нашивка за тяжелое ранение. На лице шрам от виска до подбородка — подарок от моджахеда, решившего позабавиться над рабом и продемонстрировать друзьям умение владения ножом. И полностью седые волосы у двадцатичетырехлетнего парня.

Чтобы потом уже не терять времени, он решил сразу отметиться в управлении КГБ СССР по Чувашской республике. Взял такси на вокзале, благо деньги есть — выплатили сержантское жалование за все годы, и назвал адрес: улица Карла Маркса, 43. Таксист, глядя на него, всю дорогу пытался приставать с вопросами, на которые Володя отвечал односложно и невпопад. И таксист, в конце концов, отстал. А он смотрел на знакомые с детства улицы, которые уже и не надеялся никогда больше увидеть. Слезы текли по его щекам, а он их даже не замечал. Лишь когда удивился тому, что стал видеть хуже, все как-то смазалось перед глазами, поднял руку и, проведя ладонью по мокрым глазам, понял, что плачет. Стыдливо покосился на водителя, и неловко достав из кармана носовой платок, вытер соленую влагу.

В Управлении встал на учет у капитана, удивленного рассматривающего его документы и откровенно пялившегося на награды, но так ничего и не спросившего (не принято в этом заведении коллег расспрашивать, где они были и за что их наградили), лишь предупредившего на прощание:

— Перед отъездом не забудь отметиться.

И вот он подходит к своему дому — хрущевской пятиэтажке, вспоминая, как радовались родители полученной квартире. Он тогда был классе в третьем, и очень гордился тем, что теперь у него будет своя комната! Старшина Васильев осмотрел старый двор, где на их лавочке сидели уже новые, подросшие пацаны, которые были совсем сопляками шесть лет назад, когда его всем двором провожали в армию, и направился прямо к подъезду. Сегодня суббота и родители должны были быть дома. У подъезда на лавочке, как и положено, сидели бабушки, с которыми он вежливо поздоровался. Они ответили, внимательно рассматривая его, но, кажется, так и не узнали. Да и как узнать в этом седом, худощавом солдате соседского парнишку Вовку Васильева?

Он постоял перед дверью родительской квартиры, не решаясь нажать на звонок и прислушиваясь к доносящимся звукам работающего телевизора. Там, где он сейчас служил, существовала такая секретность, что родители до сих пор ничего о нем не знали. Для них он так и был пропавшим без вести, как им сказали в военкомате еще пять лет назад. И сейчас он подумал, что зря не позвонил заранее отцу на работу, чтобы он маму подготовил к такому сюрпризу. Ведь, говорят, случается, что и от радости сердце не выдерживает. А у нее сердце всегда было слабым. Но теперь уже отступать поздно. Наконец, решившись, он вдавил кнопку и услышал такое знакомое дребезжание.

За дверью послышались шаги, щелкнул замок и дверь открылась. В первое мгновение в этой постаревшей женщине он не узнал маму, которой еще не исполнилось и пятидесяти лет. Но потом сердце его сжалось, и он тихо произнес:

— Мама…

Женщина нахмурилась, как-то нерешительно повела головой, внимательно вгляделась в его лицо и вдруг стала молча падать. Он быстро шагнул вперед и подхватил ее, такую легкую, почти невесомую. И стоял в отчаянии, не зная, что делать.

Из комнаты выглянул отец, и Володя крикнул ему:

— Папа, помоги, с мамой плохо!

Отец сделал несколько шагов:

— Ты кто тако…, ох… Вовка? — мелькнуло узнавание в его глазах.

В этот момент мама открыла глаза и тихо спросила:

— Вова?

— Мама, папа, да я это, я — живой и здоровый!

Потом он сидел на диване в обнимку с ревущей в голос матерью и смотрел на бегающего туда-сюда отца, не знающего, что предпринять и только повторявшего без конца:

— Да что же это, да как же так, мы же уже с матерью тебя в церкви отпели!

На что Володя, улыбаясь, бодрым голосом отвечал:

— Так это же хорошо! Значит, долго жить буду!

В общем, не спали с родителями почти до утра. Рассказал им многое, кроме самых жутких моментов. Ни к чему им это знать. Мать и так чуть в обморок не падала. Рассказал о том, как они подняли восстание, вот только конец этой истории в его рассказе был другой. Не было никакого Егора Николаевича, не было телепортации и прочих чудес. А просто подошли наши войска и всех освободили. А он потом лежал в госпитале, где ему и предложили заключить контракт и поступить в войска охраны Кремля, где сейчас очень хорошо, спокойно, тепло и сытно. И совершенно никакой опасности. А сообщить о себе раньше, ну никак не мог! А что вы хотели? Они же все такую подписку о неразглашении всего-всего дали, что попробуй только лишнее слово скажи! Спасибо, что хоть отпуск дали.

Мама, конечно, переживала. Говорила, что надо бы демобилизоваться и поступить учиться. "Ну, так она просто не знает, что ожидает нашу страну в скором времени", — думал он. И это правильно, пусть и дальше не знает. Дай Бог, этого не допустят их начальники. С Вовкиной, конечно, помощью.

Отец смотрел на его награды, на звезду героя и качал головой: вот это дал сынок! Не посрамил отца! Но когда его взгляд падал на шрам через все лицо и на седую голову сына, глаза его нехорошо прищуривались. Как будто он прямо сейчас собирался отправиться мстить за сына.

Мама же просто тихо плакала, гладя сына по седым волосам и целуя тонкий, загорелый, как и все лицо шрам.

Проснулся поздно, к обеду. И сразу услышал, как мама на кухне что-то готовит. Такое забытое совершенно ощущение, откуда-то из детства. Как будто ничего не было — войны, плена, издевательств, и балансирования на грани смерти. В общем, весь день опять с родителями, можно сказать — весь день в обнимку с мамой, потому что она никак вновь обретенного сыночка отпускать не хотела. Но к вечеру Вовка все же выбрался, хотелось погулять по городу, посмотреть на изменения, встретиться с друзьями. Тем более, уже созвонился с двоими, договорился встретиться на "их" месте. Поскольку никакой гражданской одежды на его сегодняшний размер дома не нашлось, одел новую "афганку", американские берцы, сунул в карман военный билет и отправился смотреть гражданскую жизнь. Ну и влип по самое некуда.

Нет, сначала-то всё шло хорошо. С друзьями посидели, девчонки некоторые подошли из старой юношеской компании. Но уже немного их осталось, кто-то уехал учиться, кто-то женился или вышел замуж, кто-то просто переехал. Но посидели хорошо, душевно. Выпили, конечно, как полагается, столько лет не виделись! А Вовка, если честно, в душманском плену уже и не надеялся, что хоть когда-то увидит их вновь. Чаще всего тогда мечтал он о двух взаимоисключающих вещах. Ему одновременно хотелось умереть, ибо порой сил не было терпеть, и хотелось выжить и мстить, мстить, мстить.

Ну и понятно, что кому-то из компании пришла в голову идея тряхнуть стариной и отправиться на дискотеку, что в клубе неподалеку проходила по выходным. Там сначала тоже все хорошо было, Вован танцевал с девчонками медленные танцы, трясся под быстрые — отрывался по полной. Потом оказалось, что станцевал с подружкой какой-то нового местного авторитета. Ну и вызвали его поговорить на улицу. Он вышел без проблем, оглянулся, ища поддержку от кого-то из своих ребят. И никого не увидел. Они потом, конечно, говорили, что не заметили ничего, думали, он просто покурить со знакомым вышел. Но Вовка их не осуждал, что возьмешь с тех, кто смерти не видел ежедневно?

Тех было семь человек. Тот, с чьей девушкой он танцевал, умело поигрывал с ножиком. Что интересно, так это то, что старшина Васильев смотрел на них и не испытал даже тени страха, был абсолютно спокоен и сосредоточен. Оглянулся, увидел позади стенд, отодрал от него брус и быстро побежал на них. Он ничего не спрашивал, не пытался разобраться, он просто хотел их проучить. И плевать ему было, что их семеро, что у них нож, может, и не один. Всё это не волновало Вовку нисколько. У него была задача, и он должен был ее выполнить. "Интересно", — мельком и как-то отстраненно подумал он, — "это так на меня Афган повлиял?" Врезал брусом по руке с ножом, тот бабочкой взлетел вверх и упал на асфальт. Руку, кажется, сломал. Минус один. Сразу, с разворота, не останавливая руки и продолжая движение, подсек брусом другого под ноги. Тот с размаху грохнулся на спину и ударился головой. Минус два.

Надо отдать им должное, они не разбежались, и остальные пятеро набросились на обидчика. Один получил брусом по лицу, нос Вовка ему точно сломал. Но остальные его все же повалили. Вы думаете, старшина испугался? Как бы ни так, он по-прежнему был абсолютно спокоен и сосредоточен. Вцепился одному в горло и начал методично его душить. Остальные били его ногами и руками, но, странное дело, Вовка различал удары, мысленно констатировал, куда попали на этот раз, но боли не чувствовал. Вообще не чувствовал, нисколько! А потому он бы точно задушил того пацанчика. Насмерть. Если бы вовремя не вмешалась родная милиция и не отодрала его руки от горла уже хрипящего парня. Что было, скажем прямо, не просто. Они-то и дубинкам его колошматили, и ногами били, а он как будто и не чувствовал. И невдомек им было, что он и на самом деле ничего не чувствовал.

Разглядев, наконец, форму, Вовка отпустил свою жертву, спокойно встал и, не торопясь, стал отряхиваться. Он видел свои содранные руки, чувствовал, как у него по лицу течет кровь из разбитой брови, носа и губы, но по-прежнему не ощущал боли.

А тут и луноход[42] подъехал. Всех погрузили и отвезли в отделение, где Вовка и переночевал в отдельной камере. После афганских и пакистанских зинданов[43], эта камеры было просто курортом. Поэтому старшина госбезопасности Васильев сразу же уснул.

* * *

А утром, часов в десять его вызвали на допрос. Парень в штатском, представившийся дознавателем лейтенантом Стопятовым, долго молча рассматривал Вовкин военный билет. Потом все же спросил:

— Слушай, ты, правда, Герой Советского Союза? Кавалер ордена Ленина?

— Правда, — Вовка пожал плечами.

Лейтенант вздохнул и придвинул к себе протокол допроса.

Ну, рассказал Вовка, что случилось, ничего не утаивая и не скрывая.

Стопятов, продолжая вздыхать, старательно записывал его показания. Наконец, закончил и поднял голову:

— Честно тебе скажу, старшина, один из этих уродов — сынок нашего городского комсомольского босса. Я бы тебя сразу отпустил, но, боюсь, папаша не простит.

— Слушай, лейтенант, — ответил Вовка, — ты не буксуй, всё будет нормально. Просто позвонили по этому номеру. И он назвал ему московский номер Соколова.

Стопятов номер записал и пообещал позвонить, выразив, однако, сомнение, что это поможет. После чего дал Васильеву подписать показания, которые он, внимательно прочитав, подписал. И отправился назад в камеру в сопровождении милицейского сержанта. В камере Вовка с удивлением смотрел на свои руки — чистые, гладкие, без царапин даже, и думал о том, как же он мог вчера видеть их все ободранные и порезанные? Встал, подошел к маленькому зеркальцу над раковиной, вгляделся в свое лицо. Лицо как лицо. Никаких вам разбитых носов и губ. Вовка сел и крепко задумался, но так и не пришел ни к какому выводу.

А лейтенант молодец, по номеру все же позвонил.

* * *

Прокопьев Илья Павлович, первый секретарь чувашского республиканского обкома КПСС уже заканчивал утреннюю накачку подчиненных, когда раздался звонок по "московскому" телефону. Он взял трубку и произнес:

— Прокопьев у телефона.

Вот чего он не ожидал услышать в ответ, так это голос Председателя ЦК КПСС Михаила Сергеевича Горбачева. Дело в том, что Егор, узнав о случившемся с его подшефным бойцом в Чебоксарах и выяснив у звонившего лейтенанта все подробности и нюансы дела, решил сразу задействовать "тяжелую артиллерию", поскольку предполагал, что главный комсомолец города республиканского значения просто так свою жертву не отдаст, и сломанную руку сыночка любимого не простит. Поэтому, он позвонил Путину, тот, сразу уяснил ситуацию и позвонил Горбачеву, вежливо попросив его решить вопрос с местными властями на своем бронебойном уровне. Так, чтобы было уже без всяких проволочек.

— Здравствуй, Илья Павлович, узнал?

— Здравствуйте, Михаил Сергеевич, как же можно не узнать первого человека партии и государства!

— Очень хорошо, тогда слушай. Там ваша милиция задержала не того, кого надо. Это полное безобразие! Ты лично сам прямо сейчас отправляйся туда и проконтролируй, чтобы при тебе лично его выпустили и уничтожили дело, если его вдруг уже завели. Человек этот не преступник, а потерпевший, понял? Как все сделаешь, мне сразу отзвонишься. А не сделаешь, сам сядешь, понял? Это тебе не при старом режиме! Записывай его данные.

— Михаил Сергеевич, всё сделаю лично, даже не беспокойтесь. Парень же герой, а тут с ними так. Ну, они у меня получат сейчас!

Главный человек в Чувашской АССР положил трубку и вызвал секретаря:

— Быстро ко мне министра внутренних дел, чтобы моментально был у меня!

Через полчаса в кабинет первого секретаря буквально влетел запыхавшийся генерал-майор милиции и министр внутренних дел Чувашской АССР Салмин Евгений Кузьмич:

— Приветствую, Илья Павлович! Что случилось, что за пожар?

— Поедешь сейчас со мной, в машине все расскажу.

* * *

В ОВД по Калининскому району г. Чебоксары царила неторопливая деловая атмосфера, характерная для позднего СССР. Можно сказать, последние годы спокойной службы, когда еще никто и не ведал об организованной преступности, а милиционеры даже оружия не носили.

Старожилы отделения надолго запомнили этот день, когда ворвавшиеся в отдел Первый секретарь обкома КПСС на пару с министром внутренних дел республики построили по стойке смирно всё руководство и устроили им такой разнос, что те только икали и таращили глаза на свекольных лицах. В результате этого цунами старшина ГБ Васильев был с извинениями отпущен и на машине первого секретаря доставлен домой к родителям, где ему и родителям еще раз были принесены извинения от имени руководства республики, и твердые обещания наказать виновных в этом безобразии.

А подъехавшему как раз в это время главному комсомольцу Чувашии, для того, чтобы лично проконтролировать наказание обидчика любимого сына, было предложено в течение часа написать заявление об увольнении. Если не хочет, конечно, попасть на партийный суд и позорную отставку.

А лейтенант Стопятов, гладя на всё это, мысленно благодарил Бога, в которого не верил, за то, что послушал этого старшину и позвонил по телефону. Поскольку хорошо помнил, как Васильев, уходя, подмигнул ему.

* * *

Как и в прошлый раз, передача Одесской, Николаевской, Запорожской, Донецкой, Луганской, Харьковской, Днепропетровской, Сумской областей, а также автономной республики Крым из Украинской ССР в РСФСР прошла спокойно и под победные реляции телевизионных дикторов о единстве народов СССР, нерушимой дружбе и т. д. Теперь, при будущем разделе страны по существующим границам, Украина останется без выходов к морям. Следовательно, с трех сторон окруженная Россией, будет гораздо сговорчивее. Лично я считаю это самым главным итогом 1985 года, огромной победой России, которая уже сейчас изменила многие будущие политические расклады. Я не враг Украины, но именно потому, чтобы у кого-то на ее западе, не возникло в будущем искушения поссорить наши народы, я это и делаю. Хотя их этим, конечно, не остановишь. Но зато возможностей у них будет несравнимо меньше. Как говорится, выбор есть всегда, но альтернатива далеко не всегда приемлема.

На Белоруссию были другие планы. Необходимо было сделать все, чтобы так и не состоявшееся в прошлой истории совместное государство с единой валютой и вооруженными силами, было реализовано максимально быстро на основании всенародного голосования и нужной обработки лидеров. Но это всё потом. До этого еще дожить надо.

Прибалтику трогать не стали, ни к чему лишние проблемы в будущем. Мы сделаем наоборот, когда они заявят о своем выходе, с уважением с этим их выбором согласимся — согласно Конституции СССР, но поставим два условия мирного выхода — гарантии неприсоединения ни к каким военным блокам и гарантии одинаковых прав для всех, проживающих на их территории людей. Согласятся, никуда не денутся. Иначе одним ОМОНом, как в прошлый раз не отделаются. Теперь у нас есть спецназ, натаскиваемый именно на такие ситуации, приучаемый к боям в городских условиях и партизанской борьбе. Так и скажем: или почетное отделение от СССР со всеми гарантиями, либо — введение войск спецназначения. А тогда уже точно — упразднение государственности без всяких вопросов.

Но это, конечно, совсем не желательно. Во избежание всяких временны?х исторических перегрузок, и что у них там еще. Да и просто хотелось бы обойтись без человеческих жертв.

Путин, как и в тот раз, вновь назначенный Председателем КГБ СССР в декабре 1985 года, и введенный в состав Политбюро ЦК КПСС в январе 1986-го, развернул широкую деятельность.[44] В феврале, после полугодовой спецподготовки, в столицу прибыли наши пятнадцать героев, готовые ко всему как морально, так и физически, не боящиеся ни боли, ни смерти, и составили личную охрану Владимира Владимировича. Николай Шевченко стал его личным водителем, а остальные, переодетые в штатское, следовали за ним повсюду.

Сам же комитет чистил свои ряды от предателей, имена которых были известны Путину назубок. Тем же самым было занято и ГРУ, куда были переданы все необходимые сведения. В то же время войска специального назначения КГБ СССР пополнялись новыми бойцами. Предпочтение отдавалось самым лучшим, желательно — имеющим боевой опыт. На сегодняшний день подготовку проходили уже более пяти тысяч человек. Перед вручением им васильковых беретов, являющихся знаком отличия войск спецназначения КГБ, каждый из них проходил собеседование со мной.

Ну, это они считали, что собеседование, когда входили в мой кабинет и выходили из него. На самом деле это была ментальная накачка на верность, на нечувствительность к боли, на ликвидацию страха смерти, на невозможность предательства.

Из ребят делали настоящих волкодавов, которые в будущем должны будут пресечь любые попытки восстаний на территории России и на корню удавить зарождающуюся организованную преступность. Планировалось, что к моменту организованного раздела СССР (а не развала, как прошлый раз!) количество этого рода войск достигнет ста тысяч человек, а после учреждения Российской Федерации они официально выйдут из состава КГБ и составят основу Росгвардии, которая сменит внутренние войска.

Я теперь перешел на заочную форму обучения в МГУ, а официально числился штатным психологом спецназа КГБ. И мне, кстати, было присвоено звание лейтенанта КГБ. Что, конечно, не по правилам, но таково было решение Председателя, который сказал мне так:

— Егор Николаевич, формальности мы уладим. А высшее образование у вас уже есть, пусть оно получено и не в этой истории, но мы же бюрократы.

Конечно, в каждой роте спецназа был свой штатный психолог. Но они занимались своими делами, и я в их дела не лез, поскольку должность психолога у меня была чисто формальной. На самом деле, как вы уже поняли, у меня была несколько другая работа. Хотя в некоторой степени и связанная с психикой человека. Ну, не главным же магом спецназа меня было назначать, в самом деле!

Разница с той историей, которую помнил я, уже начала прослеживаться. Хотя еще и не так заметно. Например, Эдуард Шеварднадзе не был назначен министром иностранных дел СССР. На это место был принят молодой Сергей Викторович Лавров, переведенный из Нью-Йорка, с должности первого секретаря Постоянного Представительства СССР при ООН. Тридцатишестилетний министр иностранных дел — это был фурор, невиданное дело уж долгие десятилетия. Впрочем, как и тридцатитрехлетний Председатель КГБ. Люди видели, что правительство обновляется и людям это нравилось.

Кстати, Сергей Викторович стал третьим посвященным, если считать меня и Путина, которому по моей просьбе Ольга "вернула" память до 2020 года. Так что министр иностранных дел у нас был на самом деле очень опытный.

Что там еще у нас изменилось в сравнении с прошлой историей? Ну, понятно, что в этот раз не допустили вывоза британской разведкой из СССР предателя Гордиевского[45]. На этот момент он уже был осужден и расстрелян. Как и некоторые другие его коллеги — предатели Родины.

Кроме этого, опять же, в отличие от прошлого раза Горбачев не стал объявлять односторонний мораторий на ядерные испытания, помня установку Путина о том, что никаких односторонних уступок быть не должно — только взаимовыгодные. Наши западные "партнеры" любую одностороннюю уступку воспринимают как свою победу и знак нашей слабости.

Так же была предупреждена радиационная авария на атомной подлодке Тихоокеанского флота, которая должна была случиться в августе 85-го, но не случилась. Поскольку в этот раз спецслужбы внимательно наблюдали за тем, чтобы соблюдались все требования ядерной безопасности и технологии при перезарядке активных зон реакторов. К сожалению, большинство аварий случается именно из-за банальной халатности.

Но все это были, хотя и очень важные, но, по большому счету, мелочи. Если, конечно, смотреть в глобальном масштабе. Перед нами сейчас стояла главная задача, поскольку цены на нефть упали до своего рекордного минимума и СССР потихоньку превращался в банкрота.

Глава V

В прошлой истории Центр специального назначения ФСБ РФ был создан по инициативе директора ФСБ Путина только в 1988 году. В этой истории тем же человеком такой центр был создан на 12 лет раньше.

Мой личный кабинет находился в одном из неприметных зданий Центра, недалеко от полигона, созданного по всем правилам тренировки спецназа 21 века. Фактически здесь соблюдалась высокая секретность, так что даже сотрудники центра зачастую не знали, кто есть кто, и кто чем занимается, если это был человек не из собственной структуры.

Сегодня меня вызвал к себе Председатель КГБ СССР, прислав за мной машину. В его кабинете на площади Дзержинского состоялся между нами следующий разговор.

— Егор Николаевич, — обратился ко мне Путин после взаимных приветствий, показывая на два соседних кресла в зоне отдыха, — как вы считаете, не пора ли нам заняться вопросами цен на нефть? Мы с вами оба помним, что в прошлой истории именно резкое падение цен, которое происходит прямо сейчас, послужило одной из важных причин катастрофического распада страны.

— Давно пора, Владимир Владимирович. Только вот, что можно сделать?

Путин откинулся на спинку кресла и внимательно посмотрел мне в глаза:

— Я думаю, здесь без диверсии не обойтись.

Я пожал плечами:

— Вам виднее, Владимир Владимирович. Но при чем здесь я? Я ведь не диверсант.

— Кстати, не хотите пройти спецподготовку? — серьёзно спросил Путин.

— Если честно, то подумываю об этом, не помешает.

— Хорошо, я распоряжусь, но учтите — никаких скидок, никаких особых условий.

Я вздохнул и согласно кивнул головой.

— Но с диверсиями вы можете помочь. И вы знаете как. Для нашей страны это сейчас вопрос выживания.

Конечно, я знал как:

— Создать портал для заброски диверсионной группы?

— Верно. Но не только для заброски, но и выхода. Не бросать же там наших ребят, которых мы столько времени готовим? Они Родине еще пригодятся.

— Разумеется. Что касается меня, то я готов.

— Вот и отлично. Думаю, дня через два приступим к операции. А по ее окончании, если все пройдет хорошо, уже старший лейтенант госбезопасности Соколов, приступит к спецподготовке. Как вам такая перспектива?

— Заманчиво, — улыбнулся я. — Только как быть с учебой? Я ведь еще студент.

— Но ведь вы уже имеете высшее математическое образование?

— Да, конечно. Я даже знаю немного больше, чем сейчас преподают в МГУ. Поскольку еще много лет после учебы интересовался своей любимой темой — математической физикой. Или, как говорят у нас, физико-математикой.

— Ну, вот видите! Поэтому, за учебу не переживайте, всё уладим.

— Спасибо, Владимир Владимирович!

— Вот и договорились!

Путин встал и протянул мне руку. Поднявшись, я крепко пожал ее.

— Егор Николаевич, — вдруг сказал Путин, когда я уже собирался уходить. — Я всё время вот о чем думаю. Ведь, по правде говоря, вы у нас самый ценный человек во всей стране. Если не в мире. Давайте приставим к вам охрану.

Я посмотрел в окно, подумал и ответил:

— Владимир Владимирович, кто я сейчас такой? Студент-заочник, лейтенантишка, один из многих тысяч, никому не интересный. И вот к этому никому не интересному лейтенанантишке вдруг приставляют охрану из крутых спецов. Как думаете, что произойдет?

Путин, не думая, ответил:

— Он сразу станет человеком, который интересен всем — и нашим и, конечно, иностранным резидентурам.

Я развел руками:

— Ну, вот вы сами и ответили на свой вопрос.

Путин покивал головой и мы, наконец, распрощались. Уже подходя к двери, я остановился и неожиданно для себя самого добавил:

— К тому же, думаю, вы преувеличиваете мою значимость. Если совсем честно, то я сейчас могу лишь кое в чем помочь, но, в общем, вы спокойно можете обойтись теперь и без меня. Вы ведь знаете будущее. А кто предупрежден, тот вооружен. В любом случае, спасибо за заботу.

Путин тут же среагировал:

— Вы не правы Егор Николаевич. Дело здесь вовсе не в знаниях и умениях. Как бы это лучше объяснить? Я всегда был уверен, и в той и в этой жизни, что самая большая ценность в жизни — это люди, на которых можно положиться во всем, как на самого себя, которые не предадут тебя ни в каких обстоятельствах. Поэтому я всегда с презрением относился к этой западной демократии, хотя, признаюсь, долгое время был ей увлечен. Там много хорошего и правильного — с этим глупо спорить, это просто надо делать и у себя. Копировать всё самое лучшее. Но среди правящей элиты там нет друзей: есть партнеры и попутчики на данном этапе и не более того. И они постоянно воюют друг с другом — за прибыли, за влияние, за власть. Нельзя сказать, что такого нет у нас. Есть, да еще как! Но я всегда хотел, чтобы в моей команде такого не было. Поэтому я всегда забочусь о своих людях.

* * *

Благодаря бурному росту цен на нефть, который, в свою очередь был спровоцирован эмбарго арабских стран на поставки нефти в западные страны и США, в связи с их поддержкой Израиля, к 1984 году доходы от добычи нефти в казну СССР достигли рекордных 55-ти процентов. Кстати, приведу лишь одну цифру для тех, кто "плачет" о том, как это плохо. В развитой Норвегии зависимость от сырья больше, чем в современной нам России, там нефть даёт до 65 — 70 % от всех полученных доходов государства. Любое государство мира развивает главным образом ту отрасль экономики, которая приносит в бюджет основные доходы. Было бы чрезвычайно странным и крайне глупым, если бы СССР и впоследствии Россия не использовали свои ресурсы.

Главный вопрос не в этом, а в том, как правильно распорядиться полученными сырьевыми сверхдоходами. А вот тут у СССР возникли большие проблемы. Можно было бы, например, вложиться в самые передовые наукоёмкие перспективы. Именно тогда в мире стали появляться компьютеры, мощный толчок получило развитие электроники, появились первые образцы различных информационных технологий. Уже к началу 90-х годов эти передовые отрасли приносили таким странам, как США или Япония многомиллиардные прибыли.

У Советского Союза в этом плане были неплохие возможности: уровень развития точных наук был сопоставим с ведущими государствами мира. Развитие новейших технологий позволило бы создать себе дополнительный источник доходов, независимый от сырья. Однако советское руководство поступило иначе.

В Кремле почему-то решили, что стоимость нефти будет постоянно расти. Часть средств государство тратило на поддержку коммунистических движений в разных частях мира, часть уходила на закупку товаров народного потребления из соцстран, вместо того, чтобы развивать собственную лёгкую промышленность! А ещё немало сырьевых доходов шло на закупку импортного нефтегазового оборудования — этот импорт вырос в стоимостном выражении за 1970 — 1983 годы в 80 раз!

В итоге получилась парадоксальная ситуация — нефтегазовая промышленность СССР фактически съедала всю заработанную прибыль, ничего не оставляя на прочие государственные нужды. Пагубные последствия этой политики отчётливо проявились в середине 80-х годов, когда круто обвалилась цена на нефть.

И здесь следует сказать, что никаких объективных причин для падения цены на нефть в те годы не существовало. Более того, шла война между Ираном и Ираком, враждующие стороны топили курсирующие в заливе нефтеналивные танкеры, создавая определённый дефицит сырья. Подобные факторы всегда толкали цены на нефть вверх. И, конечно, это было очень выгодно для СССР.

Но в январе 1985 года совершенно неожиданно для всех министр нефтяной промышленности Саудовской Аравии объявил о планах невиданного прежде увеличения темпов добычи сырья. Добыча была увеличена сразу в три раза, что моментально привело к перенасыщению рынка. И за полгода — с января 1985-го по июнь 1986-го года цена на сырьё упала с 27 до 6 долларов за баррель! Советский Союз получил мощнейший удар по своему бюджету, который в совокупности с другими неблагоприятными факторами, например — неподъёмными для народного хозяйства военными расходами и общим застоем в экономическом развитии и привёл к глубокому кризису.

В благодарность за проведение такой экономической диверсии (а как это назвать иначе?) Саудовская Аравия получила огромные дивиденды. Речь идёт о доступе к новейшим западным технологиям и безграничным дешёвым кредитам. Словом, саудиты в целом только выиграли от падения цен на нефть. Чего не скажешь об СССР.

Вот эту ситуации нам и предстояло исправить. Первое, что сделал Советский Союз в этом варианте истории, это объявил временное эмбарго на поставку нефти за границу. Почему этого не сделал Горбачев в той истории — непонятно, ведь у арабов не было возможности насытить рынок полностью. Это сразу привело к скачку цен, нефть стала продаваться за 12 долларов за баррель! Это уже был неплохой результат. Но страна не могла им воспользоваться. Поскольку, как только СССР отменил бы эмбарго, цена бы опять упала.

Значит, следовало идти на радикальные шаги.

* * *

За неделю мы с ребятами, спасенными из Бадабера, натаскали немалое количество обмундирования, новейшего оружия и взрывчатки с разных складов морской пехоты США, раскиданных по половине мира. Этого было вполне достаточно для того, чтобы с ног до головы вооружить батальон спецназовцев. Но поскольку мы с разных складов брали понемногу, а склады располагались далеко друг от друга, то если это и вызвало какую-то тревогу, то вполне локального масштаба. И уж на СССР точно никто не подумал.

За это время командование предстоящей операцией сформировало сводный взвод из самых лучших бойцов ЦСН. Перед ними планировалось поставить задачу по ликвидации короля Саудовской Аравии Фахда и как можно большего количества членов кабинета министров, которые одновременно в большинстве своем являлись членами его семьи.

Моя задача заключалась в переброске взвода в нужное место в нужное время. И в выводе взвода назад после выполнения задания. Для этого мне необходимо было постоянно мониторить обстановку, чем я по большей части всё это время и был занят.

В час "икс" взвод был собран в отдельно стоящем ангаре, обнесенном бетонным забором и тремя рядами колючей проволоки. Все были одеты и экипированы как морские пехотинцы США. Я в том числе. В ангаре был развернут полевой лазарет со всем необходимым для оказания экстренной медицинской помощи. Врачи центра находились в постоянной готовности к приему раненых.

В ангар вошел Путин в сопровождении двух помощников. Прозвучала команда:

— Командиру взвода построить взвод для получения боевой задачи.

Прозвучали команды, и бойцы быстро построились поотделенно. Мне Путин указал на место рядом с собой.

— Бойцы, — начал Путин, — вы элита, вы лучшие из лучших. Поэтому и задачи перед вами всегда будут ставиться самые сложные. Но вы это знаете, вас к этому готовили. Пришло время проверить, на что вы реально способны. Для нашей страны сейчас наступили трудные времена. И только вам под силу это изменить.

Он помолчал и, откашлявшись, продолжил:

— Ваша задача уничтожить короля Саудовской Аравии Фахда и членов его кабинета. Вы будете заброшены прямо на совещание короля со своими министрами. Приказ: уничтожить всех присутствующих. Вам будут сейчас выданы фотографии тех, кого необходимо ликвидировать. Ликвидацией короля и членов его кабинета занимается первое отделение. Остальные три отделения берут на себя прилегающие помещения и коридоры. Приказ: уничтожить всю охрану, которую удастся обнаружить. Это необходимо для того, чтобы следующий король, с которым существует тайная договоренность о сделке, смог как можно спокойнее занять место ушедшего. На все про все у вас 10 минут. Еще раз: 10 минут и ни секундой больше. Это очень много времени, вас этому учили. Через десять минут взвод собирается в зале заседаний для эвакуации. Задача понятна?

— Так точно, товарищ Председатель КГБ СССР! — отрапортовал командир первого взвода.

— Обращаться ко мне "товарищ генерал-майор", — поморщился Путин.

— Виноват, — исправился офицер. — Задача понятна, товарищ генерал-майор!

Путин кивнул и продолжил:

— Напоминаю: все переговоры в эфире и вообще любые разговоры в месте выполнения операции только на английском языке! У вас есть один час, в течение которого мои помощники ознакомят вас с обстановкой, покажут карты, схемы, фотографии и расскажут вам всё, что вам необходимо знать. И еще одно. Когда объявится готовность, вы выполняете все приказания лейтенанта Соколова. Он тот, кто вас туда доставит и оттуда вытащит. Не дай вам Бог сделать что-то не так, как он скажет. Говорю прямо: ваши жизни зависят от него. Не забывайте об этом.

Путин отошел в сторону, на его место вышли помощники. Прозвучали команды, и бойцы отправились в большую армейскую палатку, в которых стояли скамейки, стол и развешенные на подставках карты.

Путин окрикнул меня. Я подошел, и мы поздоровались за руку.

— Ну как, Егор Николаевич, готов?

— Так точно, готов. За меня не беспокойтесь, я свою задачу выполню.

— Да я и не беспокоюсь за тебя. Я за ребят переживаю. Это первая операция центра.

— Думаю, они справятся. А там уж как карта ляжет.

И они справились.

* * *

Но прежде именно мне пришлось подготовить для них территорию. Пока они получали ценные указания, я отслеживал через "окно" короля Саудовской Аравии. И когда, наконец, он остался один, удалившись в туалетную комнату, я подождал, когда он сделает свои дела и перенесся туда.

— Фахд! — окрикнул я его. Он вздрогнул и обернулся, схватившись за сердце. А обернувшись, увидел перед собой морского пехотинца США в полном обмундировании.

Он что-то вскрикнул по-арабски, но я прервал его, схватил руками за голову и впился глазами в его глаза. Когда наши взгляды встретились, он моргнул, и глаза его словно окаменели. Ну, еще бы! Ведь колесико мощности гипноза было вывернуто до предела.

— Ты понимаешь меня? — спросил я по-английски.

— Да, — ровным голосом ответил он.

— Сейчас ты выйдешь из туалета и соберешь расширенное экстренное заседание совета министров. Ровно через час чтобы все были в зале совещаний. Ты меня понял?

— Да. Через час чтобы все были в зале заседаний.

— Хорошо. Как только ты выйдешь из туалета, ты сразу забудешь меня. Ты будешь считать, что это твоя идея о заседании и что его нужно провести как можно быстрее. Повод придумай сам. Понятно?

— Да.

— Тогда, иди.

Он развернулся и пошел к выходу из туалетной комнаты. А я в это время перенесся в наш ангар в ЦСН.

— Ну как? — подошел ко мне Путин?

— Скомандуйте готовность, примерно, через час.

— Молодец! — Путин дружески стукнул меня кулаком в плечо. — В кабинете министров все посты занимают его преданные родственники. Другая линия родни, находящаяся в опале, только и ждет знака от нашего резидента, чтобы быстро занять освободившиеся кресла. Они сейчас с преданными им людьми концентрируются в районе королевского дворца. А ребята там кое-что еще подкинут, что будет указывать на американский след. А новые правители это найдут. И, думаю, полностью расплатятся с теми, кто освободил для них место.

— Хорошо, Владимир Владимирович, я тогда пойду отслеживать события. Как все соберутся, дам знать.

Он кивнул и направился в сторону взвода.

* * *

Я внимательно следил за тем, как зал заседаний королевского дворца заполнялся министрами и их заместителями, о чем-то бурно, по-восточному, переговаривающимися между собой, а сам я в это время выбирал позицию для взвода. Лучшее место, на мой взгляд, было слева от огромного панорамного окна. Там было большое пространство, куда можно было поместить взвод из сорока человек. И лучше, наверное, это сделать так, чтобы первое отделение появилось там стоящим в линию, лицом к королю и министрам, чтобы они могли, не теряя времени на поиск позиции, сразу открыть огонь. Остальных надо разместить у них за спиной, чтобы они не пересекали линию огня, но могли сразу приступить к выполнению своего задания.

Наконец, королю дали знак, что все собрались и можно начинать. Я быстро подбежал к командиру взвода, старшему лейтенанту Серебрякову.

— Товарищ старший лейтенант, готовность номер один! Скомандуйте взводу выстроиться следующим образом: первое отделение впереди, развернутое в ряд. Дело в том, что мы сразу появимся там, стоя лицом ко всей этой кодле, которую нужно ликвидировать. Таким образом, бойцы смогут сразу, без промедления и лишних движений открыть огонь. Остальные три отделения следует выстроить за ними, чтобы не перекрывать линию огня и за их спинами приступить к выполнению собственной задачи.

— Понял. — Кивнул старший лейтенант и начал командовать.

Бойцы быстро и без суеты выстроились, как было приказано, спуская на лица вязаные шапочки с прорезями. Привет из будущего, кстати! Здесь еще до такого не додумались. Последовала следующая команда:

— Оружие к бою! Первое отделение, вы начинаете огонь, как увидите перед собой цель. А увидите вы ее сразу же. Она будет прямо перед вашими глазами. Поэтому уже через полсекунды после переноса вы должны работать. Второе, третье и четвертое отделения! Вы переноситесь за спинами первого отделения и, не перекрывая им линию огня, приступаете к выполнению собственного задания. Напоминаю: у вас ровно десять минут!

Теперь дело за мной.

— Товарищ старший лейтенант, прошу вас занять место в строю.

Когда Серебряков встал в строй с правого фланга, я скомандовал:

— Взвод! Второе, третье и четвертое отделение: всем положить левую руку на плечо стоящего впереди бойца. Первое отделение, положить левую руку на плечо стоящего рядом товарища. Вы все должны составлять единое целое. Кто не будет держаться за соседа, тот останется здесь. Как только я скажу "one" — всем приготовиться, "two" означает, что мы уже на месте и можно работать.

Бойцы, как послушные дети положили руки на плечи друг другу. Я втиснулся ровно посредине строя:

— One!

И мы стоим в зале совещаний королевского дворца в Саудовской Аравии. Прямо перед нами — король и министры кабинета.

— Two!

И уже исчезая, услышал команду старшего лейтенанта:

— Fire!

* * *

— Fire![46] — прозвучало в наушниках гарнитуры, и раздался одновременный грохот десяти новейших автоматических винтовок M16A2, адаптированных под патрон SS109[47]. Эта новая модификация М16 поступила на вооружение морской пехоты США только в 1984 году. А в остальные войска лишь год спустя.

Что сказать? Это была бойня, закончившаяся через 12 секунд. Все, находящиеся в зале заседаний саудиты, включая короля Фахда, лежали на полу, истекая кровью. Поскольку все было обговорено заранее, то в дополнительных командах необходимости не было. Три остальных отделения в это время разбегались по коридорам дворца, откуда уже слышался грохот выстрелов.

Бойцы первого отделения, покончив с королем и министрами кабинета, последовали на помощь остальным. Лишь три человека остались в зале, методично добивая каждого, кто подавал признаки жизни. Да, честно говоря, вообще каждого, даже тех, кто признаков жизни не подавал. На всякий случай.

Ровно через девять минут и три секунды все собрались в зале. Я уже был там. Считаться некогда и Серебряков кричит:

— Взвод, становись! Всем взять друг за друга!

Я опять встаю в середину, хоп — и мы уже в ангаре.

Опять команда Серебрякова:

— Взвод, построиться поотделенно! Командирам отделений доложить о потерях.

Через две минуту старший лейтенант уже докладывал Путину:

— Товарищ генерал-майор, задание выполнено. Раненых нет. Отсутствует сержант Гаврохин. Докладывал командир взвода старший лейтенант Серебряков.

— Что значит, отсутствует? — тихим голосом поинтересовался Путин.

— Не знаю, товарищ генерал, видимо, не успел добежать до зала.

Что там было дальше, я не слышал, потому что был уже во дворце Фахда. Вернее, в бывшем дворце Фахда. И сразу услышал автоматные очереди из правого коридора.

Сдернув с плеча винтовку, я осторожно побежал в ту сторону. Впереди замелькали люди в униформе. Видимо, охрана дворца, поднятая по тревоге.

Я присмотрелся. Они зажали Гаврохина в боковой комнате, откуда тому не было хода в зал заседаний. Слышно было, как он вяло отстреливался. Возможно, экономил патроны. Я включил "рентген" и обнаружил его засевшим за поваленным возле стены столом. В коридоре возле комнаты столпилось около взвода охранников, и я увидел, как двое доставали гранаты. Блин!

Одним движением вскинув винтовку и, переведя ее на автоматический огонь, я открыл по ним стрельбу. Кажется, убил обоих, проверять некогда. Остальные уже поворачивались в мою сторону и поднимали автоматы.

"Ускорение!" — мысленно выкрикнул я, и они просто застыли на своих местах, как статуи. Я мог бы убить их всех, не особенно и торопясь. Но я не стал этого делать. Это всё равно, что расстреливать безоружных и не виновных. Ведь, в отличие от тех министров и короля, они просто выполняли свой солдатский долг. Вместо этого я подошел к каждому и, глядя в глаза, мысленно дал приказ расходиться по местам дислокации. Я уже приметил эту особенность: если отдавать приказ мысленно, то неважно, знает русский язык тот, кому ты отдаешь приказ или нет — он просто каким-то образом всё понимает. Все забываю спросить об этом у Ольги.

Потом, я просто прошел в комнату, где засел Гаврохин, огибая охранников как статуи в музее восковых фигур мадам Тюссо. Подойдя к нему вплотную, я несколько мгновений смотрел, как он целится в сторону двери. Вся левая нога его бы в крови.

Вот, почему он не успел добежать вовремя, — подумал я. Потом вынул у него из рук винтовку, чтобы своих сгоряча не пострелял, присел с ним рядом, обхватив его за плечи. Мгновение — и мы в ангаре, где я первым делом отключил "ускорение".

— Здесь раненый! — крикнул я! И медики с носилками рванули в нашу сторону. А Гаврохин ошеломленно озирался вокруг, шаря руками в поисках оружия.

Ко мне уже бежал Путин. А я сидел на полу и думал о том, что вот мне и опять пришлось убивать. Значит, моя война еще не закончилась.

— Ты как, Егор? — Путин присел рядом. — Не ранен?

— Никак нет, — ответил я и улыбнулся, — кишка у них тонка, в меня попасть.

— Ну, ты у меня еще за это ответишь! — прошипел Путин. — Кто тебе разрешал рисковать жизнью? Почему не взял с собой бойцов?

На что я ответил:

— Вы же понимаете, каждая секунда была на счету, в каждый момент его могли убить. А тут — пока скомандуешь, пока построятся…. К тому же…

Я сделал паузу и поднял на Путина смеющиеся глаза:

— Знаете, товарищ Председатель КГБ СССР, а нахрена мне все мои способности, если я нашего парня вытащить не могу? Да и не красная девица я, полтора года войны в Афгане тоже кое-чему научили.

— Ладно, потом поговорим.

Путин встал и обернулся к стоящему по стойке смирно взводу:

— Товарищи, я всё видел, благодарю всех, разборы ошибок и награды будут потом. Пока отправляйтесь в свое расположение и отдыхайте. Да! Не забудьте американскую форму и оружие оставить здесь. Из ангара все выходим в советской военной форме.

* * *

За эту операцию мне было присвоено очередное звание — старший лейтенант ГБ и вручен орден Красной звезды. Теперь, если мне одеть все свои висюльки, вообще солидно будет смотреться. Главное, все награды боевые, а не юбилейные и за выслугу лет. Но это для тех, кто понимает, конечно.

И я подумал, что пора ставить в курс изменений в моей жизни родителей. Уже полгода как в СССР ввели контрактную систему армейской службы. Работала она так. Любой, отслуживший в рядах Вооруженных сил, мог заключить контракт сроком на пять лет. Так же, любой призывник мог на выбор либо служить как раньше, по призыву — два года. Либо мог заключить контракт на три с половиной года. Разница в сроке службы, конечно была. Но свои привилегии у такого выбора тоже были. Например, рядовой ВС СССР в 1986 году получал семь рублей в месяц. А рядовой-контрактник получал 120 рублей в месяц, плюс довольствие, плюс — по окончании контракта он мог поступить в любой ВУЗ СССР (кроме трех-четырех самый престижных) без экзаменов. И если в течение первого года он не вылетал за неуспеваемость, то продолжал учёбу как все студенты.

Вообще, денежное довольствие для контрактников сделали очень привлекательным в сравнении со средними зарплатами в СССР. Если рядовой получал 120 рублей, то ефрейтор уже 135, младший сержант — 145, сержант — 155, старший сержант — 170, старшина — 185 рублей. Ну и еще доплата за должность. Например, сержант, занимая должность заместителя командира взвода, получал доплату в 60 рублей. Кроме этого очень резко подняли зарплату офицерскому составу, так что теперь, например, лейтенант — выпускник училища получал за звание не 120 рублей, как раньше, а 200. Плюс к этому, если, как обычно, он получал должность командира взвода, то доплата за должность была не 110 рублей как до того, а 160. Плюс "пайковые" — не 20 рублей, а 70. Итого, средний лейтенант сразу по выпуску из училища имел на руки 430 рублей. Что было очень неплохими деньгами по тем временам.

По легенде, я перешёл на заочное отделение и заключил контракт с войсками ГБ, несущими охрану Кремля. Старшего лейтенанта и орден мне дали за то, что мой взвод показал лучший результат на учениях. Думаю, родители должны поверить. Если только отец, отслуживший три года в десанте, в чем засомневается. Но сомнения — это не доказательство.

На этот раз я тоже появился с подарками в виде дефицитных конфет и сырокопченой колбасы. Но уже не стал трястись наземным транспортом, а телепортировался прямо к дверям квартиры. На звонок открыла мать и как обычно, сразу кинулась целовать меня, не обращая особого внимания, во что я одет. А вот вышедший на звонок отец, наоборот, в первую очередь, обратил внимание на форму. И после взаимных объятий, он сразу взял быка за рога:

— Ну, проходи, сынок, рассказывай, что это на тебе за форма такая и откуда она вдруг взялась.

Короче, выложил я им легенду. Мать ожидаемо заохала: да зачем тебе это надо, учился бы спокойно, а мы бы помогали и т. д. Отец ее одергивал: мол, парень взрослый, сам решает, как ему жить, а офицерам сейчас много денег платят.

Тут я выложил главный аргумент: мне дали двухкомнатную служебную квартиру в сталинке в центре Москвы, вместе с полагающейся московской пропиской. Что было чистой правдой. Это событие вызвало новые охи, и ахи матери, одобрительные хлопки по плечу отца.

Тут, мама спохватилась, что ребенок голодный и умчалась на кухню. Здесь-то отец и предложил выйти на лоджию, поговорить. И там потребовал правды. Всё, как я ожидал.

Ну, я ему и выложил "правду". Мол, заключил контракт, получив звание лейтенанта, поскольку я студент МГУ — дескать, так сейчас можно. А "старшего" дали буквально вчера, вместе с орденом. И правда, за хорошие показатели на учениях. Но, конечно, там был случай, когда молодой солдат чуть не погиб, а я его вытащил. За это и орден дали.

— Только не вздумай матери говорить об этом! — предупредил отец.

— Да что же я, не понимаю что ли? — ответил я.

На этом допрос был закончен. Поверил он мне или нет, я спрашивать не стал. Но сделал вид, что поверил. Он понимал, что такое военная тайна.

Глава VI

Я вновь иду по пустынному пляжу Варадеро. Кстати, а почему здесь никогда никого не бывает, когда я здесь? Хм. Надо будет спросить у Ольги.

— Ну, спроси! — раздался сзади смешливый голос.

— Оля! — я так стремительно развернулся, что упал, не удержавшись на ногах. Она хохотала, и я хохотал, валяясь на песке. Она бросилась на меня, и мы начали шутливую борьбу, которая очень быстро переросла в жаркие объятия и страстные поцелуи.

Потом мы побежали купаться и вот, лежим на песке, подставив припекающему утреннему солнышку свои мокрые тела.

Я ухмыльнулся:

— Даже представить себе не мог такого, что когда-то буду…э-э-э-э…

Ольга перевернулась на живот и насмешливо посмотрела на меня:

— Ну, давай, договаривай. Чего ты не мог представить?

— Что буду целовать серафима.

— Ой, ой, целовать! Знаю я, что ты там на самом деле подумал!

— Да ничего я такого не подумал, — сделал я честные глаза.

Она отвесила мне легкий подзатыльник и опять повернулась на спину.

— Запомни, Егор, серафимы — существа бесполые и бестелесные. Они вообще не люди, с ними нельзя заниматься сексом, просто не получится. К тому же они святы, что в изначальном смысле означает — отделены от всего мира для Бога. Так что, обломись.

— Но подожди, как же, — я даже приподнялся на локтях, — разве ты не серафим?

— Ты же знаешь, что нет, — спокойно ответила она — я инкарнация.

— А в чем разница? Инкарнация — это же воплощение. Серафим воплотился в теле человека. Разве не так?

Ольга ответила вполне серьезно:

— Не совсем так. Я являюсь воплощением лишь небольшой духовной составляющей серафима. И в этом мире я девушка, почти обычная. По крайней мере, в физическом смысле. Как ты сам уже не раз мог убедиться.

— В смысле — небольшой духовной составляющей? Души что ли?

— У серафимов нет души. Душа есть только у людей.

Я ничего не понял, хотел еще что-то спросить, но она вновь полезла целоваться, что я воспринял с большим энтузиазмом. А потом опять искупались.

Когда вышли из океанских волн на белый песок пляжа, то там уже стоял грибок из пальмовых листьев, а под ним два шезлонга. Между ними находился белый пластиковый столик с запотевшим стаканом пива (наверняка, немецкого) для Ольги и безалкогольной пина-коладой, налитой в выскобленный изнутри ананас — для меня. Я даже не стал спрашивать, откуда всё это взялось. Уже понимал, что это просто обыкновенное чудо. Делов-то!

Лежа в шезлонге и потягивая через трубочку пину-коладу, я спросил:

— А разве не грех с точки зрения серафима и вообще Бога, Которому ты служишь, то, чем мы занимаемся? Ну, я имею в виду нашу близость.

— Да поняла уже, можешь не разжевывать, — вздохнула Ольга. Помолчала, а потом серьезно ответила вопросом на вопрос:

— А в чем грех?

— Ну, как же, есть заповедь "Не прелюбодействуй".[48]

— Разве ты женат?

— Нет.

— Я тоже не замужем. Где же прелюбодеяние?[49]

— А, ну да, точно. Хорошо, но как же тогда слова Иисуса о том, что кто посмотрит на женщину с вожделением, тот уже прелюбодействует?[50]

— Мы же уже выяснили, что мы не прелюбодействуем. И Христос здесь говорит именно о прелюбодеянии. То есть, речь идет о похотливых желаниях в отношении замужней женщины. Это же просто, Егорка.

— Хм. А ведь и правда. Почему же тогда в Церкви всегда толкуют это как вожделение к вообще любой женщине?

— О, Боже, Егор! Ты поменьше слушай то, что говорят разные озабоченные проповедники. Ибо они говорят не слова Бога, а то, как сами их понимают. Ну, или просто повторяют как попугаи за другими. Еще раз услышишь от кого, посоветуй ему перечесть "Песнь песней"[51].

— О'кей, о'кей! Не буду спорить, тебе, наверное, виднее, — ушел я от темы, все же с некоторым остающимся сомнением.

Мы помолчали. Я тянул из трубочки пина-коладу, Ольга маленькими глоточками пила пиво. Волны с белыми гребешками, накатывали друг на друга, и от этого зрелища трудно было отвести взгляд. Оно гипнотизировало. И тут я вспомнил:

— Оль, я что хотел спросить-то!

— Ну?

— А почему здесь никогда никого нет, когда я сюда телепортируюсь?

— Потому что тебе этого так хочется, — спокойно ответила она.

— Не понял. Это как? — заинтересовался я.

— Ну, я не физик и не теолог, я всего лишь инкарнация серафима, — скромно начала Ольга. — Поэтому объясню, как смогу. Каждый человек видит то, что ожидает увидеть, в зависимости от своего личного опыта, образовательного и культурного уровня, а так же принятых в ту или иную эпоху представлений о мире. Мы об этом уже говорили, помнишь?

— Ага, что-то такое припоминаю.

— Ну, вот. Поэтому, неправильно говорить, что мы видим глазами. На самом деле наш мозг дает нам уже обработанную им информацию, в том числе — визуальную. Это ты тоже помнишь?

Я кивнул.

— И, по сути, эта информация не является объективной, но субъективной. Мир такой, каким каждый представляет его. Какой он на самом деле, не знает никто, в том числе и я. Но общество, наука, религия, культура, образование и т. д. создают как бы общие стереотипы для всех людей. Поэтом мы и "видим" обычно то же самое, что видят все. Но иногда происходят "сбои" и некоторые люди видят то, что не видят другие. К сожалению, это не всегда психически больные люди, но если их картинка мира не совпадает с картинкой мира большинства, то им уже очень трудно жить в обществе "нормальных" людей. Однако продолжаю, теоретически каждый человек может жить в своем мире. И это никакая не магия, просто следующая ступень развития человека, когда человеческий мозг освобождается от общих и навязанных ему стереотипов и проецирует ту картину мира, которую каждый человек хочет увидеть в тот или иной момент. Ты, в некотором смысле, получив известные тебе способности, перешел на следующий этап. Кстати, сами эти способности тоже вовсе не какие-то магические. Они обыкновенные и доступные, опять же — теоретически для любого человеческого существа. Просто ты один их тех, кто как бы перешагнул эту ступень эволюции гораздо раньше, чем остальное человечество. Но это будущее всех. Правда, будущее еще достаточно отдаленное, если брать за основу современные человеческие представления о природе времени. А вообще умные люди предсказывают это уже давно. Вспомни тот же третий закон Кларка — достаточно развитая технология неотличима от магии. Я бы еще сказала, что наоборот тоже верно: магия — это достаточно развитая технология. Просто можно пользоваться чем-то, не понимая, как это работает, но зная, как оно включается. А можно пользоваться тем же самым, прекрасно понимая принцип работы. Так вот, современная наука все больше скатывается к первому случаю: ученые знают, как это можно включить и использовать, но не знают, почему оно так получается. И в этом современные ученые все больше похожи на магов, а квантовая физика все больше сближается с теологией.

— То есть, — осторожно продолжил я, — мы сейчас в каком-то другом мире?

— Можно выразиться и так. Но правильнее сказать, что мы просто в одном из возможных вариантов этого мира — твоем. Все возможные варианты реализуются одновременно, но ты подсознательно выбираешь тот вариант, в котором пляж пуст. Кстати, по этой же причине все твои страхи по поводу телепортации, что, типа, ты можешь попасть под машину или поезд при переносе, несостоятельны. Ну, то есть, можешь, конечно, но только в том случае, если это и будет твоей целью. Если ты хочешь всегда появляться так, чтобы тебя никто не видел, то ты именно так и будешь появляться. Даже в толпе людей. Просто так получится, что все вокруг в этом мире будет смотреть в другую сторону. Но если ты захочешь произвести впечатление и появиться так, чтобы все видели, то это тоже возможно. Всё зависит от тебя самого. Еще раз: все возможные варианты реализуются одновременно, но каждый выбирает тот, который хочет выбрать. Большинство людей — несознательно или подсознательно, лишь некоторые — вполне осознанно.

— Я не очень понял, что значит, все варианты реализуются одновременно?

— То и значит. Смотри, квантовой физике уже сегодня известно, что какой-то там паршивый электрон или, не знаю, как они у них правильно называются, мотаясь по Вселенной, одновременно реализует все возможные варианты траектории. Иначе говоря — он находится одновременно везде. Как это возможно, никто даже не представляет, но так получается, по всем выкладкам. Однако так лишь до тех пор, пока мы на него не смотрим. Как только мы сосредоточиваем наше внимание на этой конкретной элементарной частице, она сразу же занимает одну из возможных позиций и находится только здесь. Это называется "эффект наблюдателя"[52]. Здесь примерно то же самое. Пока ты (или кто-то другой) не появляешься на этом пляже, здесь реализуются все возможные варианты наполненности этого пляжа. Но как только ты здесь появляешься, реализуется один из возможных вариантов. Конкретно тот, который ты ожидаешь: пляж совершенно пуст.

— А-а-а — суперпозиции[53], кот Шредингера[54] и т. д.?

— Ну, вот видишь, ты все знаешь. Все же ты математик, хоть и бывший.

— Значит ли это, что в другом варианте сейчас здесь толпа народа?

— Вполне вероятно.

— И-и-и как разделены эти варианты друг от друга?

— Да никак они не разделены, Егорушка. Просто они все существуют одновременно. Извини, я не могу этого объяснить.

— Правильно ли я понял, что могу менять окружающую меня реальность?

— Можешь, если этого хочешь.

— А для других это будет видно?

— Только в том случае, если они поверят тебе и примут твой мир. Как я, например. Ведь сейчас я нахожусь именно в твоем варианте окружающего пространства. Я в него поверила и приняла как объективную данность. Только вот для меня это происходит естественно, я свободно перемещаюсь между мирами. Для меня это как для тебя — дышать, я даже не задумываюсь о том, как это делаю. Другим же придется приложить немалые усилия. Они должны поверить в тебя как в себя и даже больше, чем в себя. И если такой человек найдется, то он увидит твой мир и войдет в него.

— Подожди, Оль, дай собрать мозги в кучу. Ты хочешь сказать, что это не тот мир, в котором я однажды бомжевал и умер, а какая-то параллельная реальность?

— Можно сказать так, а можно сказать иначе: нет никаких параллельных реальностей. Есть одна и та же реальность, реализующая одновременно все варианты развития событий. И в этом смысле ты сейчас в той же самой реальности, но реализующей другой вариант.

Я молчал и смотрел на прибой. Потом произнес:

— То, что ты мне говоришь, больше похожа на фантастику или магию, а не на науку.

Ольга засмеялась:

— Так ведь и я не ученый. Но вообще, ты прав. И я уже это говорила: чем дальше движется наука вперед, тем больше она похожа на магию. Или теологию. Вот, смотри, теологи говорят о том, что Бог вездесущ, то есть, Он одновременно находится везде. А физики говорят, что электрон находится одновременно везде. То есть, электрон — или как его там, получается, вездесущ. Или, христиане говорят о том, что Христос одновременно является Богом и человеком. А ученые говорят, что фотон одновременно является и частицей и волной. В том и другом случае одно противоречит другому: если Бог, то не человек; если человек, то не Бог. Или: если частица, то не волна; если волна, то не частица. Но те и другие утверждают, что эти противоречащие друг другу утверждения, верны. Когда-то Роберт Джастроу, бывший директор Годдаровского института космических исследований при НАСА, сам по убеждениям агностик, написал книгу с названием "Бог и астрономы"[55], которую закончил следующими словами: "Для ученого, который жил верой в могущество разума, эта история кончается, словно ночной кошмар. Он преодолел горные хребты невежества; он приступил к покорению величайшей вершины; взобравшись, наконец, на последний уступ, он встречается с компанией богословов, которые сидят там уже не одно столетие".

— Скажи, я тоже одновременно присутствую во всех возможных вариантах?

— Да, но только до тех пор, пока не реализуешься в каком-то одном, — улыбнулась Ольга, и предложила:

— А, давай, искупнемся?

— А, давай!

* * *

Новое правительство Саудовской Аравии, придя к власти, обвинило США в ликвидации короля и всего предыдущего правительства. В ООН были представлены видео с камер наблюдения, на которых морпехи США бегают по коридорам дворца и расстреливают всех встречных. Кроме того, следствие имело на руках показания свидетелей — выживших охранников и записи переговоров между морпехами. Записи, правда, составляли лишь несколько слов — команд, но отданных на английском языке.

США, конечно, всё отрицали. Но это тоже было для всех привычно. США всегда все отрицают, что касается их тайных дел. Как, впрочем, и все остальные.

Без всяких сомнений саудиты с американцами быстро договорятся вновь, но пока новый король, выполняя тайные договоренности с СССР, объявил о снижении добычи нефти до уровня декабря 1984 года, объясняя это экономическими причинами. Естественно, цены на нефть поползли вверх и через месяц достигли рекордной отметки в 30 долларов за баррель. Что было на 4 доллара выше, чем до кризиса. Правительство СССР облегченно вздохнуло. Путину было присвоено звание генерал-лейтенанта, и он стал кандидатом в члены Политбюро ЦК КПСС.

Можно сказать, что мы выиграли для СССР пару лишних лет — как минимум. И их надо использовать с максимальной выгодой для будущей России. А для этого следовало закончить войну в Афганистане не в 1989 году, а в этом, 1986-м. И такая задача Министерству обороны была уже поставлена: к лету 1986 года вывести войска из Афганистана. По сути, были уже сейчас прекращены все наступательные операции для того, чтобы снизить количество потерь до минимума. Новобранцев больше не отправляли "за речку". Более того, постепенно начался вывод войск. Оставались только самые боеспособные части. Правительство Афганистана было поставлено перед фактом: к лету регулярных советских войск здесь не будет. Возможно, останутся советники и различные диверсионные подразделения ВДВ, ГРУ и КГБ, которые будут использовать Афганистан как полигон для обкатки своих бойцов. Возможно, мы будем помогать авиацией армии Афганистана, проводя бомбардировки и ракетные обстрелы указанных и разведанных целей. Это тоже хорошая тренировка для летчиков. Будем помогать разведданными, полученными, в том числе, при помощи спутниковой разведки. Но напрямую воевать с оппозицией им придется самим.

И новый бюджет СССР срочно перекраивался с учетом этого фактора.

Кроме того происходила передислокация техники и воинских частей. Самые боеспособные части выводили из союзных республик и размещали на территории РСФСР. Где ударными темпами строились дома для офицерского состава и военные городки.

Менялась техника. Вся новейшая техника — самолеты и вертолеты, корабли, танки, артиллерия и т. д. тоже передислоцировались в части, расположенные на территории РСФСР. Взамен посылалась устаревшая техника и техника, срок эксплуатации которой подходил к концу. Пусть потом сами возятся с этим металлоломом.

То же касалось стратегических предприятий, в частности тех фабрик и заводов, в основном военного и авиационно-космического назначения, что, в первую очередь, находились на территории Украинской ССР и прибалтийских союзных республик.

Все это делалось не торопясь, чтобы не вызывать лишнюю панику, по различным надуманным причинам, с учетом того, что у нас впереди есть, как минимум, еще пять лет до начала первых бунтов. Все же, с учетом более раннего прекращения афганской компании и решения вопроса с нефтяным кризисом, была надежда, что Союз развалится не в 91 году, а позже. Для реализации этого планировался еще целый ряд мер.

Если бы кто взялся наблюдать, то он обнаружил бы, что по всей советской стране стали от разных причин умирать люди. Это были будущие лидеры антироссийской направленности. Так, например, погиб в автомобильной аварии (отказали тормоза) начальник штаба 13-й гвардейской тяжёлой бомбардировочной авиадивизии Джохар Дудаев. И он был одним из многих. Но кому надо было наблюдать за этим? Люди постоянно умирают — то от одного, то от другого. Как говорится: никто не застрахован.

Да! И аварии на Чернобыльской АЭС в этой версии действительности не будет! Но это уже не моя работа. Здесь потрудился Путин, гораздо больше меня знавший о причинах трагедии той истории и ее последствиях.

* * *

— Скажи, Оля, я ведь в том варианте умер?

— Умер.

— По-настоящему?

— Не сомневайся: умер, потом сгорел, потом твои останки закопали в землю.

— Почему же я сейчас здесь живой, молодой и здоровый? Ведь, по идее, исчезнув в одном из вариантов, я должен исчезнуть везде, разве не так?

— Конечно, не так. Ведь небытия не существует.

— Объясни.

— А что тут объяснять?

— Как что? Вот, например, мои родители в том варианте умерли и перестали существовать.

— Для кого?

— Да для всех, кто их знал.

— А для тех, кто их не знал, они вообще никогда не существовали, верно?

Я задумался:

— Ну, вроде, верно.

— И если для тех, кто их никогда не знал, они никогда и не существовали, означает ли это, что они не существовали вообще?

— Нет, не означает. Они существовали для меня и для всех, кто их знал. Но потом они умерли и перестали существовать для меня и всех своих знакомых.

— Вот теперь ты правильно выразился. Именно — для тебя и всех своих знакомых. Но не вообще. Это очень важно, когда мы говорим о многих вещах и о смерти в том числе — для кого, с чьей точки зрения? Так и ты в том варианте умер и перестал существовать для всех, кто тебя знал. Но ты не перестал существовать вообще, а не для кого-то. И теперь реализуешься в другом варианте реальности для всех, кто тебя знает.

— Оля, это что-то типа колеса сансары?[56]

— Пойми, Егор, я ценю твою начитанность, но любое объяснение не дает реального представления. Но всегда отражает лишь одну из сторон. Поэтому, в сущности, объяснения не важны, важно приятие или неприятие происходящего.

— Кто же мы вообще такие?

— С чьей точки зрения? — лукаво взглянула на меня Оля.

— Ты меня совсем запутала. Я вообще ничего не понимаю.

— Я тоже, — печально улыбнулась одна из прекраснейших инкарнаций серафима. — Всё знает и понимает только Бог. Поэтому вера важнее знания. Наука делает жизнь человека комфортней и разносторонней, но по сути ничего не дает. Это всё иллюзия.

— Да что ты такое говоришь вообще! Как ничего не дает! Мы перемещаемся в комфортабельных автомобилях, полетели в космос, живем в домах со всеми удобствами! А телевидение! А интернет в будущем, мультиварки там…

— Скажи, Егор, — перебила меня Ольга, — сделало ли всё это человека счастливее?

— В смысле?

— Ну, например, ты можешь утверждать, что ты счастливее Пушкина, который не знал ватерклозета, а ходил в горшок, и перемещался не в автомобиле, а на лошадях? А уж про самолеты и полеты в космосе вообще ничего не знал. Как, впрочем, и об интернете. Ты счастливее его?

— Думаю, нет.

— Таким образом, наука приносит некоторые удобства, которые важны только для тех, кто о них знает. Вот сейчас, в СССР практически никто не знает о глобальной сети интернет, страдают ли люди от отсутствия интернета?

— Как они могут страдать от отсутствия того, о чем даже не знают?

— Вот ты сам и ответил. Наука дала человечеству очень многое, но это не сделало человечество счастливее. И, по большому счету, все научные знания не изменили вообще ничего в принципе. Люди как болели, так и болеют. Только с увеличением возможностей лечения одних болезней, увеличивается количество новых болезней, на которые старые препараты не действуют. Люди стали в среднем жить дольше, но это лишь увеличило общее количество страдания в мире. Поскольку люди стали жить дольше не из-за того, что перестали болеть. А из-за того, что научились продлевать жизнь больного человека. Если раньше человек от какой-то болезни умирал очень быстро, и на этом его страдания заканчивались. То теперь он с той же болезнью живет гораздо дольше, продолжая страдать от нее. Большинство болезней вообще не излечивается, а все лекарства предназначены лишь для временного облегчения симптомов и внешних проявлений.

— Мрачная какая-то картина у тебя получается.

— Это только если смотреть с определенной точки зрения. Скажи, только честно, вот сейчас, в этот самый момент, когда мы вместе лежим здесь на пляже, ты счастлив?

Я не задумываясь, ответил:

— Конечно, счастлив.

— И я счастлива. Но, обернись вокруг. Видишь ли ты здесь ватерклозеты, самолеты, интернет и космические корабли?

Я театрально посмотрел по сторонам и констатировал:

— Не вижу.

— Значит, счастье не зависит ни от чего из перечисленного?

— Получается так.

И мы оба весело рассмеялись.

Отсмеявшись, я, наконец, задал давно интересовавший меня вопрос. Конечно, ответ на него, вроде бы, подразумевался, но мне важно было услышать это напрямую:

— Оля, Бог есть?

— Конечно.

— А ты можешь описать кто такой или что такое Бог?

— Нет.

— Почему?

— Потому что не существует в человеческом языке ни слов, ни понятий для описания.

— Но ведь Его все же описывают разные религии.

— Хорошо, давай так. Возьмем то, что тебе ближе — христианство. В христианской теологии есть два направления — апофатическое[57] и катафатическое[58]. Апофатика — это отрицательная теология, она утверждает, что всё, что мы можем сказать о Боге, это то кем или чем Бог не является. А всё, что мы можем сказать о Нем в утвердительном смысле, будет неверно. Катафатика — это положительная теология. Она, полностью соглашаясь с выводом апофатики, тем не менее, считает, что говорить о Боге мы как-то должны. Отсюда появляются все эти утверждающие суждения о Боге: Бог есть Творец, Любовь, Милосердие, Прощение, Отец и т. д. Всё это утверждения катафатические, то есть изначально являющиеся не точным описанием Бога, а лишь метафорами, антропологизмами, образами, сравнениями и т. д., призванными хоть как-то выразить не сущность Бога, а лишь наши представления о Нем.

— А описания Бога какой религии ближе к правде?

— Никакой. Я же объяснила тебе — нет слов для описания в человеческой речи. Ни в какой. Да, было время, в начале творения, когда в едином языке такие слова и понятия были. Но этого языка давно уже никто не помнит, и если я тебе начну говорить на нем, ты просто ничего не поймешь, даже в переводе.

Я долго молчал, силясь переварить услышанное. Потом тихо спросил:

— Скажи, Оля, а Он нас слышит?

— Я не знаю, — так же тихо ответила она, — иногда мне кажется, что слышит. А иногда — иначе. Одно могу сказать точно: глупо думать, что Бог всё бросит и начнет исполнять все моления, к Нему обращенные. Чаще всего, Он предпочитает не вмешиваться.

— Это хорошо или плохо?

Она засмеялась:

— Ну, если почитать Тору, то, скорее, хорошо.

* * *

Звонок дребезжал и дребезжал. Да что это такое, в самом деле! Я встал и пошел к телефону, висевшему в прихожей. Нет, вот, зачем вещать телефоны в прихожей, что за глупость такая? Все никак не соберусь переставить его к кровати.

— Ало?

— Старший лейтенант Егор Николаевич Соколов?

— Да, это я. С кем имею?

— Это из приемной Председателя КГБ. С Владимиром Владимировичем плохо.

— Что? Что случилось?

— Извините, не могу по телефону. Он срочно требует вас. Машина ждет у подъезда.

Первое желание было телепортироваться, но, если машина ждет у подъезда, то логичнее поехать на ней. По пустой ночной Москве доставят быстро. К тому же и ехать-то здесь чуть. Ни к чему прокалываться на мелочах.

— Иду! — бросил я в трубку и стал одеваться.

Быстро засунув себя в привычные джинсы и футболку, я положил в карман удостоверение (без него не пропустят), вышел на лестничную площадку, где меня дожидался здоровенный детина в форме младшего лейтенанта ГБ. Он отдал мне честь, приложив ладонь к козырьку фуражки, я кивнул ему и повернулся, чтобы запереть дверь. И в этом момент страшный удар обрушился мне на затылок. Сквозь пронзившую меня боль я, проваливаясь во тьму и тишину, успел подумать: "Надо же, развели как лоха…"

Часть III

Учитель! какая наибольшая заповедь в законе? Иисус сказал ему:

возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим и всею душою твоею

и всем разумением твоим: сия есть первая и наибольшая заповедь;

вторая же подобная ей: возлюби ближнего твоего, как самого себя;

на сих двух заповедях утверждается весь закон и пророки.

Библия, Евангелие от Матфея, 22:36-40

Глава I

Я плыву в сером тумане, из которого проступают лица. Некоторые мне знакомы, другие я вижу первый раз. Вот Сашка Федотов, подорвавшийся на мине в Афгане на моих глазах. Вот друг юности Вовка Данилов, спившийся и давно умерший. Это девочка, не помню имени, в которую я был тайно влюблен в первом классе. А в эту я был влюблен в 4-м, тоже тайно. Вот улыбается моя первая сумасшедшая любовь в 15 лет, с которой — первый поцелуй и все самые волнительные переживания, которые бывают только раз в жизни. Потом всё уже не так, уже нет той остроты новизны. Вот дочка, ей 3 года и она вытаращила глаза на принесенный мной арбуз.

А вот скалится от боли моджахед, в которого я выстрелил в упор. Я стоял и смотрел на его мучения, застывший от мысли, что я впервые в жизни выстрелил в живого человека. Стоял и смотрел, пока Серега, наш замкомвзвода не добил его выстрелом в голову, и не увел меня, взяв под руку. Я шел и все время оглядывался.

Мелькают чужие лица. Некоторые — добрые, как бы подбадривают меня светлой улыбкой. Некоторые смотрят осуждающе. А другие совсем страшные, нечеловеческие, взгляд их угрожающий.

Все они здесь, в этом тумане, в котором плаваю я. Я? Подождите, а кто это — я? Я пытаюсь поднести руки к глазам и понимаю, что у меня нет ни рук, ни глаз. И тела нет. Вообще. Что же я такое? Душа? А что такое душа?

Вот, появляется лицо Ольги в каком-то сияющем ореоле. Не такое как на земле. Но лицо мне улыбается.

— Оля! — кричу я. Кричу? Да нет никакого крика, вокруг тишина. Да и нечем мне кричать. Но она слышит меня и кивает:

— Привет, Егор! — губы ее не шевелятся, звука нет, слова как бы возникают у меня в голове. Впрочем, не знаю где, поскольку никакой головы у меня тоже не обнаруживается. Как и у Ольги и у остальных — не головы, а какие-то проекции лиц, как маски, но живые на вид.

— Оля, что случилось?

— Тебя убили, Егорка. — Весело смотрит она на меня.

— Как убили? Совсем? — растерянно лепечу я.

— Совсем, — соглашается она. Но в глазах ее нет грусти.

— А-а-а-а, как же, вот…, я же есть или, это что, душа?

— А что такое душа? — возвращает она мне мой же вопрос.

Я растерянно молчу, не зная, что сказать. Потом спрашиваю:

— И что дальше?

Она серьезно отвечает:

— Я не знаю. Это сейчас решается.

— Кем решается?

Она молчит. Потом произносит:

— Тобой решается.

И добавляет:

— К тебе придут. Жди.

И исчезает. Исчезают и все лица, кружившие вокруг. Остается лишь серый однотонный туман, в котором я растворяюсь и уже не чувствую себя. Остается лишь мысль. Сама по себе, без всякого носителя. Скажете, так не бывает? А вы что, знаете, как бывает?

Самое странное ощущение — это даже не отсутствие тела, а отсутствие пространства и, главное — времени. Во времени я его, оказывается всегда так или иначе воспринимал, наблюдал его движение, чувствовал какие-то внутренние часы, отсчитывающие часы и минуты. Я всегда чего-то ждал и тогда время тянулось. Или, наоборот, пытался что-то отсрочить, и тогда оно бежало. И поэтому никогда не было такого вот внутреннего спокойствия. Очевидно, во времени оно просто невозможно.

А сейчас я ни о чем не беспокоился, никуда не спешил, ничего не ждал. Даже слова Оли о том, что ко мне придут, не ощущались мною как что-то, что произойдет когда-то. Я не знаю, как это объяснить, но я одновременно знал, что ко мне придут, что ко мне уже пришли и ушли; что мой вопрос будет решаться, сейчас решается и уже решен. Это все происходило одновременно. Вернее, происходило — неправильное слово, вне времени ничего не происходит, всё всегда есть здесь и сейчас. Хотя и это неправильное объяснение. Как неправильны и слова "одновременно" и "сейчас", которые подразумевают наличие времени. Просто в нашем языке нет понятий, которыми можно выразить это состояние. Все наши понятия и представления основаны на существовании во времени и пространстве. Поэтому я и путаюсь в показаниях. Как можно объяснить какому-нибудь первобытному африканскому туземцу, что вода может быть твердой и по ней можно ходить, если в его языке нет слова "лёд", как нет и представления о том, что это такое и как такое может быть?

Мысль мыслила о том, что все земные представление о посмертии основаны на пространственно-временных аналогиях. Следовательно, они не могут быть верны там, где нет ни того, ни другого. И никто не знает, что за порогом смерти. Даже Иисус Христос никогда прямо не говорил, что такое Царство Небесное. Он всегда говорил об этом в притчах, используя аналогии: Царство Небесное подобно тому-то…. А апостол Павел прямо сказал, что все наши знания об этом вопросе — гадательны и больше похожи на неясные тени в мутном зеркале.[59]

Без тела я никакая не душа, а просто мысль, существующая сама по себе. Хотя это и глупо, ведь мысль — это продукт деятельности мозга, а никакого мозга поблизости не наблюдается. Ну, или всё вокруг — это и есть мозг. Чей мозг? Бога? Ничей? Общий? Мой?

Интересная мысль, решила мысль сама о себе. Может быть, я в том мозгу, который меня и породил? И мысль пошла по кругу. Но тут прогрохотал голос:

— Я первый и последний![60]

Вокруг вспыхнули ослепительные огни, и между огней проявился некто, на чье лицо невозможно было бы смотреть, если бы у мысли были глаза. Оно сияло ярче солнца, а волосы, спадавшие по обе стороны лица, были белее самого чистого снега. Казалось, что это невозможно, но из его глаз лился свет еще более яркий, нежели свет тысячи солнц. Изо рта у него выходил обоюдоострый меч, а когда он начал говорить, его голос был подобен шуму водопада.

Если бы у меня было тело, то я бы пал на колени перед этим существом, настолько во всем его облике сквозила первозданная чистота и неизмеримая мощь. Но даже мысль забилась в страхе и простерлась у ног его. И вновь пророкотал шум водопада:

— Не бойся, Я первый и Последний, Альфа и Омега.

— Кто ты? — закричала в ужасе мысль.

— Не бойся, Егор, — чуть тише прошелестел водопад, — Я Мессия.[61]

— Господи! — воскликнула мысль, осознавшая себя опять Егором, — но почему Ты так выглядишь?

И тут я услышал смех. Обычный, человеческий смех. И обычный человеческий голос сказал:

— Потому что так меня описал автор Апокалипсиса. А ты эту Книгу читал, поэтому и увидел Меня именно таким. Разве тебе не говорили, что вы видите не то, что есть, а то, что вы хотите видеть?

И передо мной предстал человек, лет тридцати с небольшим, в какой-то белой тунике или как она там называется, опоясанной золотым поясом. Он был явно семитской внешности и по-своему очень красив.

— Так лучше? — улыбнулся Он. — Может, присядем?

Я оглянулся и вдруг ощутил свое тело. Посмотрел на свои руки, опустил взгляд на ноги. Это был и правда, я, только одетый в такой же белый балахон, как у Мессии. Ну, почти такой же. Опоясан я был, например, простой веревкой.

— Как мне называть Тебя, Господи? — дрожащими губами спросил я.

— Называй Меня — Учитель, ибо я Тот, Кто учит истине. И прекрати дрожать. Садись, давай уже!

Сам Он уже сидел на стуле с удобной спинкой, как будто соткавшемся из тумана рядом с ним.

— Хорошо, Учитель! — я оглянулся и увидел точно такой же стул, висевший в тумане рядом со мной. Я попробовал, но стул держался крепко и я сел. Хотя и предпочел бы стоять, лучше всего — на коленях.

Видя эти мои терзания, Учитель чуть заметно поморщился и провел рукой. Удивительное спокойствие и удовлетворенность снизошли на меня. Наконец-то я смог расслабиться и оглянуться вокруг. Но вокруг не было ничего, все тот же туман. Может быть, лишь более светлого оттенка.

— Спрашивай! — улыбнувшись, предложил Учитель.

— Где я?

— Пока нигде.

— В смысле?

— В прямом. Я мог бы сказать, что мы сейчас в твоем сознании. Наверное, это было бы ближе всего к истине. Но это не совсем так. Хотя почти так. Однако правильнее всего сказать: мы нигде. Вообще нигде.

— Но, если мы нигде, то мы и никто, — осмелившись, ляпнул я, и испугался своей смелости.

Учитель лишь улыбнулся.

— Хорошо. Тогда такой вопрос: что со мной, я умер?

— Если ты умер, то с кем Я говорю?

— Но Ольга сказа…

— Серафим имел в виду, — перебил меня Учитель, — что твое тело мертво.

— А это что? — я похлопал в ладоши.

— Это твое воображение. Ты, в общем-то, был частично прав, когда сказал, что в нигде бывает только ничто. Однако, ты реален, как и я. Хотя это, конечно, реальность не материальная, а истинная.

— Как это, материальная реальность не истинная?

— Сам подумай, как может быть истинным несуществующее?

— Простите. Учитель, но я ничего не понимаю.

— Конечно, не понимаешь. Просто еще не можешь вместить.

— Если материальная реальность не существует, то, что тогда существует?

— Существует только Бог, поскольку Он не имеет нужды в причине для Своего существования. Бог существует с необходимостью. То, что существует с необходимостью, не нуждается в причине. Его существование беспричинно, ибо Он Сам есть причина всего. Что касается любой другой, в том числе — материальной реальности, то она нуждается в причине для своего существования. То, что нуждается в причине для существования, существует только потому, что таковая причина есть. Таким образом, существование материального мира не является необходимостью, а лишь следствием желания Бога. То, что не является необходимостью, не является и истинным. Так понятнее?

— Не-а, вообще ничего не понял, — почесал затылок я.

— Просто поверь, что это так. Подумаешь об этом потом. Еще вопросы есть?

— Что будет со мной дальше?

— Это зависит от тебя. Что ты хочешь?

И тут я крепко задумался. А, действительно, чего я хочу? Еще бы узнать о возможностях. И я осторожно спросил:

— Учитель, а какие есть варианты?

Мессия засмеялся так сильно, что даже слезы выступили у Него на глазах.

— Вот, чем вы, люди, Мне нравитесь, так это своей непробиваемой наглостью. Вы всегда пытаетесь что-то выторговать у Бога. Это еще с Авраама началось. Тоже пытался выторговать у Меня сохранение этой деревни, которую они называли городом.

— Какой деревни? — недоуменно спросил я?

— Да этой, как ее? Да, Содома же! И ведь, что интересно, я согласился на все его условия. Только вот на результат это не повлияло. — Лицо Учителя стало печальным.[62]

— А-а! — сказал я, — помню, читал.

— Варианты такие. — Учитель наклонился ко мне. — Первый вариант: умер, так умер — пойдешь дальше по инстанции. Но, поскольку ты блаженный, то можешь рассчитывать на хорошие условия.

Вариант второй: по просьбе некой известной тебе инкарнации, можно направить тебя на обучение к серафиму, с перспективой карьерного роста. Но и служба, сразу скажу, не из легких. Легких служб у нас не бывает.

Вариант третий: Я возвращаю тебя в твое материальное тело, но там будет еще труднее. Там ты сейчас мертвый и тебя собираются вскрывать в морге. Когда ты очнешься, начнется паника. Конечно, все твои способности при тебе, но если ты исчезнешь, телепортируясь, ты сразу же выдашь себя. Если ты начнешь управлять охранниками с помощью гипноза, ты, опять же, сразу выдашь себя. Если ты ускоришься, ты сразу же выдашь себя. Тот, кто тебя ищет, очень умный человек. Он поймет то, о чем другие и не догадаются. Все будет записывать на камеру. Они, конечно, еще не такие совершенные, как через тридцать лет, но разглядеть и услышать можно всё.

Если ты выберешь этот вариант, то придется выбираться самому (что очень сложно) или ждать, пока тебя Путин найдет. Но даже в этом случае, тебя могут просто опять убить. От неожиданного выстрела в затылок не спасет ничто. На инкарнацию можешь не рассчитывать. Все, что ей разрешено в этот раз — это только моральную поддержку оказывать. Да и вообще, некоторые инкарнации, — язвительно сказал Учитель куда-то в сторону, — совсем распустились и заняты устроением личных дел в ущерб своим прямым обязанностям.

— А можно подумать? — робко спросил я.

— Думай, сколько хочешь, — сказал Учитель, — времени здесь нет.

И исчез.

* * *

Подумать, действительно, было о чем. Каждое из трех предложений было, по-своему заманчивым. Каждое таило в себе неизведанность. Но последнее, кроме неизвестности, таило в себе еще боль и, возможно, смерть. Хотя, к чему, к чему, а к смерти мне не привыкать. Как-никак, уже пару раз умирал. Это только первый раз умирать страшно, потом привыкаешь. Хотя, конечно, я никогда не умирал под пытками или от мучительных болезней. Здесь, все же, есть большая разница. Одно дело — во сне окочуриться или, скажем, получить ломиком по башке сзади — тюк! и ты уже готов. И другое дело страдать изо дня в день, из месяца в месяц. Пока, — тьфу, тьфу, тьфу, чтоб не сглазить, — мне со смертями везет. Ну, хоть с чем-то! С другой стороны, разве я не могу блокировать любую боль? И разве мое тело не регенерирует гораздо быстрее, чем у остальных людей?

А интересно, что там за загробные условия у блаженных? Вот бы хоть одним глазком взглянуть! И, опять же, совершенно не представляю себе, в чем заключается обучение у серафима и что будет после обучения. Тоже неплохо бы знать об этом хоть что-то. Ну, с земной жизнью понятно более-менее.

Серафим вышел из тумана. Огромный как скала, пылающий, как яркий огонь, одних только крыльев — штук шесть, и у каждого размах как у крыла пассажирского авиалайнера. Но самим пугающим было то, что каждое его крыло было буквально унизано огромными глазами, внимательно рассматривающими меня[63]. Сам серафим одновременно был похож на льва, на быка, на орла, на дракона, на змею, на молнию и на человека[64]. Вот такие взаимоисключающие аналогии у меня возникли при взгляде на него. И еще я понял, что тот образ, который когда-то представила мне Ольга, был лишь слабым подобием того, что я увидел сейчас.

В голове возникли слова:

— Что ты хотел узнать?

Я был полностью раздавлен видом представшего предо мной, поэтому, первое, что я спросил, было, конечно, глупостью:

— Вы серафим?

— Да, я серафим, высший ангельский чин, предстоящий пред Богом.

— А вы, правда, так всегда выглядите или это опять мои представления о том, как должен выглядеть серафим?

Что-то вокруг сильно загрохотало, и я в испуге стал оглядываться, но потом сообразил, что это так смеется серафим. Наконец, отсмеявшись, он произнес.

— Ты уже многое знаешь, человек. И сейчас ты прав: ты видишь тот образ, который сам ожидал увидеть. На самом деле мы, духовные существа, не имеем никакого облика.

— А кто такая Ольга? — Классные вопросики при встрече с серафимом, правда? С другой стороны, а что бы вы спросили на моем месте?

— Ольга — человеческая инкарнация серафима, представляющая интересы Бога в материальной реальности. Пол — женский, степень личной свободы — высокая, духовная информированность — средняя.

— Хм. Ага, понятно. — Я помолчал, соображая. — А ее я тоже вижу такой, какой хочу видеть?

— Она такая, какая есть и одновременно такая, какой ты хочешь ее видеть. Инкарнация сразу изошла такой, какую ты хотел.

Я еще помолчал и, наконец, решился:

— Я тут разговаривал с Мессией, и Он предложил мне три варианта выбора. Могу ли я хотя бы примерно ознакомиться с первыми двумя вариантами?

— Назови их.

— А вы разве не в курсе?

— Я не могу быть в курсе того, о чем ты говорил с Мессией. Я не Бог, я не всеведущий.

— А, ну, конечно… В общем, так. Первый вариант был следующий: я умер и отправляюсь куда-то дальше, по инстанции. Но, поскольку я блаженный, то, вроде бы, там будет неплохо. Я бы хотел посмотреть, насколько неплохо?

— Извини, но этого я показать не могу. Поскольку речь идет о рае, то рай — это не место, а состояние. Блаженные пребывают в состоянии счастья, но для каждого оно индивидуально и формируется им самим. Ты можешь немного это представить только сам, подумав, что было бы для тебя полным счастьем.

— Интересно. А я читал, что рай — это такой сад, где все бездельничают и кормятся яблоками. А вокруг ангелы на арфах играют.

Вокруг снова сильно загрохотало. Но на этот раз недолго. Видимо, серафим издал лишь короткий смешок.

— Ну, возможно, это и было чье-то представление о счастье, которое потом растиражировали. Например, какого-нибудь средневекового крестьянина, для которого пределом мечтаний было лежать под яблоней, отдыхая от тяжелой работы, и чтобы кто-то развлекал его при этом игрой на музыкальном инструменте. Ты тоже считаешь это пределом мечтаний?

— Кто, я? Да ни в жизнь!

— Ну, вот видишь, значит, это не твой рай. Твой я тебе не могу показать. Но могу подтвердить, что там и правда тебе будет хорошо. Назови второй вариант.

— Вторым вариантом было предложение пойти в обучение к серафиму.

— Даже так? — Похоже, и я смог удивить его. Но он быстро справился с удивлением:

— Решение Мессии — закон. Но и этого я не могу тебе показать. Не потому, что не имею возможности. А потому, что это великая тайна, которая будет тебе открыта лишь в том случае, если ты примешь второе предложение. Могу лишь сказать, что работа почетная, ответственная и сложная. Если ты сделаешь такой выбор, мы увидимся.

И он исчез. А я уже даже стал привыкать к тому, что постоянно вокруг меня кто-то появляется и исчезает. Видать, недаром говорят, что человек привыкает ко всему. Я уже понял, что серафим появился в ответ на мое желание, ознакомится с первыми двумя возможностями. Но, как выяснилось, его появление совершенно не приблизило меня к пониманию этих вариантов. К этому я тоже стал привыкать — объяснения ничего не объясняют, лишь создают новые иллюзии.

И тут вновь проявилась — кто бы мог подумать? — да, она самая — совесть. Давненько, как говорится, не общались.

Что меня удивило, так это то, что совесть выглядела как мужчина. Пожилой мужчина, похожий на меня, но с очень грустными глазами. Которыми (глазами) он и уставился на меня, как бы вы думали? — Конечно, осуждающе.

Я вздохнул:

— Ну, что не так на этот раз?

— Конечно, хорошо наслаждаться в раю или обучаться на серафима, — начал он, — в то время как твои товарищи, с которыми ты начал великое дело, без твоей поддержки там, наверное, не справятся.

— Это почему же они не справятся? — заинтересовался я. — Путин при чинах, Лавров при чинах, влияние на Горбачева имеется. ЦСН создан, ребята вокруг Путина расставлены. Я теперь вообще там не нужен.

— Скажи еще, что ты вообще не при чем. Ты все это затеял и несешь главную ответственность. К тому же, мы не знаем, насколько будет сохраняться влияние Путина на Горбачева, когда ты умрешь. Может, оно вообще исчезнет.

— Да с чего оно должно исчезнуть-то, а?

— Я не знаю, но такой вариант не исключаю.

— Чушь полная.

— Так и скажи, что испугался ответственности.

— Я испугался? Да я вообще ничего не боюсь!

— Рассказывай кому-нибудь другому, — мрачно проворчал совесть.

— Впрочем, — продолжил он, — может, ты возжелал великой славы серафима? Конечно, что тебе до людишек, погибающих по твоей вине?

— Да кто там погибает-то? Единственный пострадавший пока я!

— Вот именно — пока!

Короче, этот совесть — тот еще бессовестный мужик, скажу я вам. В общем, я выбрал третий вариант. Хотя, если уж совсем честно, то я сразу знал, с самого начала, что я именно его и выберу. Там же нет времени, помните? Всегда все происходит одновременно, хотя это и неправильное слово.

* * *

И вновь этот нудный серый вечер на шоссе, окруженном голым осенним лесом. Тоска, рвущая грудь, хоть волком вой. Предчувствие, предчувствие, предчувствие… Предчувствие конца, смерти, небытия и, что более важно — боли. Привычной боли, но от этого не менее жуткой. Плоть боится ее, плоть кричит "Беги! Спасайся!", а разум понимает, что бежать некуда. Потому что у этой дороги нет конца, потому что этот лес не имеет начала, потому что этот мир весь такой.

Я, младший сержант Соколов, стою на мокром, грязном асфальте и смотрю на приближающуюся тварь. "Афганка" прилипла к телу, головной убор где-то потерял, ремня нет, но совсем не форма определяет содержание. Это неправда, что материя первична. Первичен дух, способный подчинить себе дрожащую плоть. И верный автомат Калашникова в руках не подведет, как не подводил много раз там, в горах Афганистана.

Тварь, как всегда, приближается стремительно и совершенно бесшумно. Как будто она бестелесна. Но я уже знаю, что это не так. Топор ее причиняет сильнейшую боль, когти рвут тело по-настоящему, зубы переламывают кости вполне реально. И тут я улыбнулся: реально? А что есть реальность? Разве этот мир не плод моего воображения? И улыбка угасла: реально то, что реально для нас сейчас.

И вот что я заметил: стоило мне улыбнуться, на секунду усомнившись в реальности происходящего, как тварь на мгновение остановилась. Скорее всего, это значит, что сама тварь есть порождение моего собственного разума и существует лишь до тех пор, пока я в нее верю. Но я слишком устал, чтобы анализировать, мысли еле шевелятся в голове как глыбы: столь же тяжелы и столь же неповоротливы.

Однако руки сами делают привычную работу, они поднимают автомат и палец прижимает спусковой крючок. Тот воздействует на шептало[65] и происходит спуск ударника с боевого взвода. Длинная очередь на весь рожок словно перерезает тварь пополам. Тварь падает на асфальт, дергается и замирает.

Я глубоко вздыхаю, обнаружив, что какое-то время не дышал, поднимаю голову к серому небу, подставляя лицо льющейся влаге. Потом вытаскиваю из кармана новый рожок и вставляю его на место пустого. Закидываю автомат на плечо, разворачиваюсь, и делаю шаг.

И в этот момент сильнейший удар по затылку валит меня с ног. Я ничком, словно бревно, падаю лицом в разбитый асфальт. Из последних сил пытаюсь повернуть голову и вижу совсем рядом — глаза в глаза — оскаленную морду твари. Она улыбается, но лучше бы она этого не делала. В голове звучит ее хриплый голос: "Ты забыл, Гоша Куба, что материя вторична" — и сознание уносит меня в темноту.

* * *

Когда я очнулся, то первое, что испытал — это холод. Мне было очень холодно, так, что я даже застонал и открыл глаза. Приподняв голову, я убедился, что нахожусь в морге, как и было обещано Учителем. Лежу на каменном (или из чего их там делают?) столе голым, даже не прикрытым простыней. Рядом каталка с инструментами, от одного вида которых волосы дыбом встают. Ясно, меня решили вскрывать. Я огляделся по сторонам и увидел стоящую рядом камеру на штативе, а прямо надо мной этот железный круг с лампами. Очевидно, решили записать процесс вскрытия.

Тут вошел мужчина, небольшого роста, но с обширной лысиной и в сомнительной свежести белом халате, увидел меня с поднятой головой и открытыми глазами, заорал и исчез. Тут же из двери высунулась вторая голова, на этот раз с прической "полубокс", оглядела меня и тоже исчезла. Послушались звуки набора телефонного номера, и я услышал следующий односторонний разговор:

— Ало, это я! Этот хрен ожил!

— …

— Да откуда мне знать? Но сейчас лежит, вертит головой и глазами лупает.

— …

— Понял, жду.

После этого за стеной послышалось какое-то тихое бурчание. Видимо, эти двое обменивались мнением так, чтобы я не слышал. Я включил "рентген" и стена между нами растаяла. Я увидел все того же лысого в халате, очевидно — патологоанатома, который и должен был делать мне вскрытие. А второй оказался майором милиции и в руках у него был автомат.

Наконец, вышел лысый патологоанатом, приблизился к столу метра на два и участливо спросил:

— Как вы себя чувствуете?

Я прочистил забитое противной слизью горло, харкнул все это куда-то вбок и сказал:

— Не могли бы принести мне воды?

Подумал, и добавил:

— Не бойтесь, обещаю, кусаться не буду.

— Минуту! — И белохалатник исчез.

Через минуту появились оба. Лысый нес в руке эмалированную кружку с водой, а майор нес свой автомат.

Он встал сбоку, уставил дуло автомата на меня, куда-то в район живота, и передернул затвор:

— Предупреждаю, одно движение, которое мне не понравится, и я стреляю! Веришь, нет?

И я ему поверил. Убить восставшего покойника — это, может быть, даже и не преступление. Поэтому, просипел, стараясь быть убедительным:

— Верю!

Тот кивнул удовлетворенно. В это время второй осторожно подошел и поднес мне кружку ко рту.

— Надеюсь, без газа? — проворчал я.

— Что? — вздрогнул он. Потом до него дошло:

— А! Да, вода без газа.

Я приподнял голову и выпил содержимое кружки одним махом. Даже не думал, что так хочу пить. Потом откинулся головой на стол и стал дожидаться приезда начальства. С этими говорить было бесполезно, ежу понятно.

Зато было время подумать. Похоже, подстава пришла со стороны милицейских структур. Или их использует кто-то с самого верха. Например, из Политбюро. В любом случае, использовать милицию было верным ходом, та еще не забыла свой проигрыш в многолетнем противостоянии с КГБ и, возможно, жаждала реванша.

Эта история тянулась с 1968 года, когда Брежнев для противостояния всесильному КГБ создал Министерство внутренних дел. Когда Хрущев в 1960-м упразднил МВД как единый общесоюзный орган, передав его функции союзным министерствам, у КГБ не стало равных соперников. Комитет был всесилен. Брежнев, помня древнюю истину "разделяй и властвуй", воссоздал всесоюзное Министерство внутренних дел, во главе которого поставил своего давнего соратника Николая Щелокова. Он оставался главой этого ведомства 16 лет, до смерти Брежнего и прихода на его место бывшего главы КГБ и своего многолетнего соперника Юрия Андропова. 13 декабря 1984 года Щелоков покончил с собой, чем поставил точку в давнем противостоянии. Но еще до этого, пришедшим к полной власти Андроповым, щелоковское МВД было разгромлено: многие посажены, многие отправлены в отставку. Все ключевые места были отданы бывшим сотрудникам КГБ, лично преданным Андропову.

Но всему приходит конец, теперь и самого Андропова уже нет, самое время нанести ответный удар. Вот только, как пел Высоцкий, проблема всегда в вожаках — тех, кто возглавит борьбу. Их в последние годы не наблюдалось. Но, скорее всего, претендент в вожаки все же появился. Интересно, кто он? Только что, в январе 1986-го, назначенный главой МВД Власов?[66] Этот может, он в том варианте истории создал, пожалуй, самый действенный орган борьбы с преступностью в лихие 90-е — ОМОН.[67]

Или он только пешка в чьих-то более могущественных руках? Такое тоже возможно. В ЦК и Политбюро явно присутствует оппозиция нынешнему курсу Горбачева, на который он переключился под воздействием вашего покорного слуги через Путина.

Всё это может быть, но главный вопрос надо ставить иначе: как вышли на меня? Как вообще кто-то мог догадаться, что главная фигура всех изменений последних пары лет вовсе не Горбачев, и даже не его креатура — Путин, а скромный старший лейтенант, штатный психолог ЦСН КГБ СССР?

По идее, такого случиться не могло, поскольку все, кто знал обо мне хоть что-то больше официальной биографии, были закодированы так надежно, что при одном только возникновении желания кому-то об этом рассказать (а такового желания даже возникнуть не могло), их ждала мгновенная остановка сердца. И об этой кодировке знает только Путин, а он точно не мог никому рассказать. Это совершенно против всех его интересов. Для него я — реальная опора, надежда и помощь. Ну и еще по одной простой причине — он бы и сам сразу умер, как только такое решение оформилось бы в его голове в готовность претворить это решение в действие.

Значит, что? Или выход на мою персону был гениальным прорывом (как вариант — случайным, что часто одно и то же) какого-то выдающегося сыщика, пришедшего к некоему выводу путем логических построений. Теоретически такое возможно. И даже, думаю, вполне реально для действительно хорошего сыщика. Но зачем сразу убивать, если можно допросить? Или не хотели убивать, просто тот амбал не рассчитал силы?

Но если не гениальный сыщик, тогда остается что? Некие сверхъестественные силы? Так сказать, конкуренты "главной конторы"? Но это вообще бред, кто может быть конкурентом Бога или, хотя бы, Его канцелярии? Сумасшедший падший серафим? А ангелы могут сойти с ума? К тому же, Ольга когда-то говорила, что падшие не враги Бога, а лишь провинившиеся ангелы, старающиеся загладить свою вину. Причем, провинившиеся не против Бога, а против самих себя, своей сущности. Но вот в чем могут конкретно проявляться эти их "провинности", я не знаю.

М-да, вопросов много, а вот ответов пока нет ни на один.

И тут хлопнула дверь, послышались шаги и голоса.

Глава II

Светлая голова, гениальный сыщик МУРа, в свое время замордованный гебистами, и вытащенный из лагеря для бывших работников правоохранительных органов в Нижнем Тагиле, существовал. Именно он и вышел на Соколова. Пожалуй, ему одному только и была по плечу подобная задача. А здесь еще на него работал весь аппарат МВД, по крупицам собирая разрозненные сведения.

Звали современного советского Шерлока Холмса Николай Вениаминович Немирович[68]. Не Данченко, но тоже, в своем роде, человек уникальный. Высокий статный, светловолосый, знающий себе цену человек. Гениальный аналитик, не проваливший ни одного уголовного дела, которым занимался лично. Когда его схватили гебисты Андропова, то били его долго, не утруждая себя такими эфемерными понятия как "гуманность" или "права человека". Но Немирович был упрямым, это свойство часто помогало ему доводить дело до конца, когда казалось, никакой надежды на раскрытие уже нет. Возможно, это упрямство и помогло ему выдержать боль и не дать лживых показаний ни на самого себя, ни на сослуживцев. Нет, это, конечно, уже не были 30-е годы, но и в 80-е умели бить очень больно. Вот эта его упрямость и стала последним штрихом к решению вытащить именно его.

Кто же его оттуда вытащил, спросите вы, ведь тянуть срок ему было еще очень долго? Я скажу, кто. Это Николай Иванович Рыжков, член Политбюро ЦК КПСС и Председатель Совета министров СССР, действовавший, конечно, не сам, а через нового министра МВД Власова. Собственно, Александр Владимирович Власов для того и был продвинут на пост министра МВД, чтобы разобраться в загадках последнего времени.

Всё это, конечно, интересно, однако важнее было то, что он на свободе и опять занят любимым делом. Все обвинения с него сняты, он полностью реабилитирован и восстановлен в должности.

А ведь тогда, в 1983-м, было дело, он подумал, что всё — расстреляют. И сделали ведь просто. Пришла на прием какая-то женщина, предложила почитать очень важные документы и протянула папку с тесемками. Но только он развязал тесемки, как комната наполнилась сотрудниками КГБ. Раскрыли папку, а там 10 000 рублей. Огромная сумма по тем временам. Женщина дала нужные показания и вот, пожалуйста — получение взятки должностным лицом, занимающим ответственное положение, да еще в особо крупном размере — статья подрасстрельная. Хорошо хоть, в результате дали 10 лет, и отправили под Нижний Тагил, на "ментовскую" зону. Не последнюю роль в таком решении суда сыграл тот факт, что Немирович ничего так и не признал. Недаром же зэки говорят в открытую, а милиция тихонько о том, что "чистосердечное признание облегчает вину, но удлиняет срок". И это не просто присказка, ведь то, что ты не признаешь, следователю приходиться доказывать. А доказать удается часто не всё, да и некоторые доказательства суд может счесть неудовлетворительными. Вот и получается срок меньше у тех, кто не признается. Хотя, вполне допускаю, что у тех, кто дает чистосердечные признания, совесть спокойней и чище. Тут уж каждый выбирает для себя, что ему важнее.

И вот, совершенно неожиданно для Немировича его дело передают в Верховный Суд СССР и полностью оправдывают. Хотя, тот же самый суд почти три года назад в пересмотре дела отказал.

Этот день он запомнит на всю жизнь. С утра, сразу после поверки, его вызвали в спецчасть, продолжили ознакомиться с документами и расписаться. Он читал и даже не понимал что. Вернее, смысл до него доходил, но это было так неожиданно и невероятно, что он и верил и не верил. После того, как он расписался, спросил, что дальше. На что ему ответили, что до завтра не успеют оформить все документы, поэтому, придется еще одну ночь переночевать здесь, а завтра его освободят.

Когда он, ошалелый от полученного известия, зашел в локалку[69] своего отряда, его обступили знакомые. Все хотели знать, для чего его вызывали в спецчасть. Ведь туда обычно вызывают, когда приходит какой-то ответ на кассационные жалобы[70] или какие-то другие судебные решения. Например, жена подала на развод или, скажем, на алименты. Приходили порой и пересмотры приговоров. Ну и, конечно, помиловки[71] тоже иногда случаются, хотя и крайне редко.

— Ну, что там? Ну, как? Зачем вызывали? — со всех сторон сыпались вопросы.

— Вот, — Немирович протянул выданную ему копию, — отмена приговора и полная реабилитация с возмещением ущерба и восстановлением в звании.

Вокруг поднялся шум, все выхватывали друг у друга копию решения суда, всем хотелось лично убедиться в том, что чудеса бывают. Ведь это значит, что и у них тоже есть надежда. А надежда — это крайне важная вещь сама по себе. Впрочем, некоторые считают, что надежда вредна, ибо она лишь продлевает страдания. И, знаете, возможно, они в чем-то правы. По крайней мере, для многих это и правда так.

То и дело кто-то хлопал его по плечу, поздравлял. Хотя и проскальзывала в поздравлениях плохо скрываемая зависть. А что её скрывать? Завидовать было чему. Каждый примерял эту ситуацию на себя. Ведь это даже не помилование, это полная реабилитация! А это значит, что его восстановят в звании и выплатят жалование за все прошедшее время, восстановят во всех правах и он снова сможет служить в милиции! Каждый мечтал: эх, вот бы мне так!

— Слышь, Вениаминыч, а ты кто по званию был?

— Подполковник.

— Будешь восстанавливаться на службе?

— Да я еще не знаю, всё так неожиданно…

* * *

Впрочем, как оказалось, за него всё уже решили. Как только на следующий день он вышел за ворота, сжимая в руке справку об освобождении, к нему подошли сотрудники нижнетагильского уголовного розыска, представились, поздравили, посадили в машину и отвезли в аэропорт, вручив билет до Москвы на ближайший рейс.

А в Домодедово уже встречал старый приятель и коллега Мишка Старостин, с которым вместе они не раз сидели в засадах, ездили на задержания, распутывали безнадежные, как казалось, дела и, конечно, пили водку. Мишка, считай, чудом тогда удержался на месте — лежал в госпитале после ранения. Что его и спасло.

Друзья обнялись, посмотрели друг на друга, улыбаясь. Мишка подмигнул:

— Держи ключи от своей квартиры, там все в полном порядке и убрано. На вечер заказан столик в ресторане, отказы не принимаются. А сейчас тебя ждет к себе сам начальник МУРа, его уже без тебя назначили. Но, вроде, мужик ничего так. Бывает, жестковат и чрезмерно категоричен, но совесть у него есть, да и в несправедливости не замечен. Полковник Котов, Вячеслав Никитович. Знаешь такого?

— Пересекались.

В общем, на служебной "Волге" домчали до МУРа, на Петровку, 38 — адрес, знакомый всей стране по одноименному популярному фильму.[72] Там уже на Немировича был выписан пропуск, так что в кабинет начальника добрались быстро. В самом же кабинете произошел следующий разговор:

— Здравия желаю, товарищ полковник! — поздоровался Немирович.

— Здравствуй, Николай Вениаминович! — протянул руку Котов. — Поздравляю с восстановлением справедливости.

— Спасибо.

— Ты извини, что не предлагаю тебе чаю, но нас с тобой уже ждет сам Власов, министр МВД. Так что, давай, поехали, он тебе всё объяснит.

Немирович не очень понимал всей этой суеты, вокруг него творящейся, но решил, что для выводов пока слишком мало информации. Впрочем, один вывод просто напрашивался: всем от него что-то надо. А вот что конкретно — это, похоже, озвучит товарищ министр.

В кабинет к министру их пропустили вне всякой очереди, хотя в приемной сидели посетители.

— Здравия желаю, товарищ генерал! — почти одновременно поприветствовали министра Котов и Немирович.

— Здравствуйте, товарищи! — министр, выйдя из-за стола, пожал руки обоим. После чего, пригласил их присаживаться, сам же возвратился на свое место во главе стола.

— Николай Вениаминович, — начал разговор Власов, — прошу принять мои искренние поздравления. Я очень рад, что все так случилось. Вы знаете, какие были тогда времена. Вам еще повезло гораздо больше многих. Хотя, я понимаю, что для вас это не утешение.

Немирович в ответ только кивнул.

— Но сейчас мы здесь собрались не для того, чтобы вспоминать дела ушедшие, а для того, чтобы поговорить о будущем. Скажите, Николай Вениаминович, вы хотели бы продолжить службу в МВД?

— Так точно, товарищ министр, — даже не думая, ответил Немирович. — Я ведь ничего другого не умею, как только преступников ловить.

— Но зато ловить их у вас получается лучше многих. И не спорьте, это не похвала, а констатация факта. — Прихлопнул ладонью по столу министр. — У меня уже подготовлен приказ о восстановлении вас в звании. Зарплату за все прошедшее время со всей положенной компенсацией получите в бухгалтерии МУРа.

Котов согласно кивнул, как бы подтверждая истинность слов министра. А Немирович не нашел ничего лучше, как еще раз поблагодарить.

— Не стоит благодарности, это наш долг! — Отчеканил Власов и тут же спросил:

— Сколько вам нужно времени, чтобы отдохнуть, разобраться с личными делами, может, подлечиться?

И тут Немирович понял, что его вытащили потому, что понадобилось найти кого-то или что-то, чего никто найти не может. Знакомая ситуация. Он мысленно усмехнулся, а вслух ответил:

— Если честно, товарищ генерал, то я уже наотдыхался, да и со здоровьем пока все нормально. Думаю, что пары дней мне на обустройство хватит.

— Ну, мы не звери, — усмехнулся министр, — даю вам неделю. Ровно через семь дней, в девять часов утра жду вас у себя, в этом кабинете. Согласен?

— Так точно!

— Ну и лады.

На том и расстались. Котов завез его в МУР, где он и правда получил жалование за все прошедшее время, а потом водитель Котова подвез его до дома, где Немирович пожелал отдыхать и набираться сил.

* * *

Николай Вениаминович поднялся на третий этаж такого знакомого подъезда, в котором с 83-го года ничего совершенно не изменилось. Остановился у двери своей квартиры и зачем-то позвонил. Он и сам не знал, зачем. Жены у него никогда не было, детей тоже, всё это ему заменяла работа.

Наконец, он достал ключ и, открыв замок, потянул дверь на себя. И в это время щелкнула, наконец, дверь у соседей. Он давно чувствовал, как за ним наблюдают в дверной глазок. Соседом по площадке был отставной майор милиции, проживавший с женой и двумя сыновьями.

— А я смотрю, смотрю, думаю, кто это у нас на площадке топчется. Коля, никак ты? Неужели выпустили?

— Здорово, Ваня. Как видишь. — Сосед был, в общем, неплохим мужиком, хоть и любителем сильно выпить. Потому, собственно, и вышел на пенсию майором. Хотя и был неплохим сыскарем когда-то.

— Что, неужели подчистую?

— Полная реабилитация с восстановлением в звании и выплатой компенсации.

— Ух ты, вот это да! Прямо, чудеса! Слушай, за это надо обязательно выпить!

— Ваня, выпьем, обещаю, но только не сегодня, договорились? У меня еще дел много.

— Ну, смотри, Коля, ловлю тебя на слове!

И Немирович, наконец, зашел в квартиру, захлопнув за собой дверь.

Вот он и дома. Эта квартира была его домом с самого детства. Он здесь родился и жил всю жизнь, если не считать последних трех лет. Здесь умерли его родители. Он обошел все три комнаты, мысленно здороваясь с родными стенами, и встал у окна на кухне, всматриваясь, в такой знакомый с детства пейзаж.

Вечером, как и договаривались, за ним заехал Мишка Старостин, который уже носил полковничьи погоны и возглавлял постоянно действующую следственно-оперативную группу по раскрытию умышленных убийств, совершенных в условиях неочевидности, в состав которой вошли сотрудники городской прокуратуры и МУРа. Такие группы стали создаваться с 1985 года, в связи с увеличением количества тяжких и особо тяжких преступлений. Поговорить им было много о чём.

Но в этот вечер они напились в хлам. Чего, вообще-то, Немирович себе никогда не позволял. Но всё то, что накопилось в нем за эти годы, надо было залить водкой и выплеснуть вон. Что он и постарался сделать.

Неделя пронеслась в заботах насущных. Посетил могулы родителей, убрался там, за три года всё сильно заросло. Восстановил прописку на своей жилплощади. Пошил новый мундир в ателье МВД, ибо за последние годы он сильно похудел, и старый мундир дрягался на нем, как на вешалке. Восстановил нужные связи. В том числе, напомнил о себе агентуре. Тщательно проанализировал все события, произошедшие в стране за время его отсутствия. Конечно, только то, что было можно выудить из прессы. Для этого специально сходил в Ленинку[73] и попросил подшивки газет и журналов за последние три года.

Конечно, первое, что бросалось в глаза — это изменение линии партии, направленное на большую открытость. Но, с другой стороны, усиление вооруженных сил, КГБ и милиции. Создание новых подразделений. Закон о службе по контракту — по сути, был решением о создании профессиональной армии.

Чтение прессы ничего нового не дало. Собственно это и так было понятно, поскольку и в лагере была неплохая библиотека, а газеты там вообще все выписывали — читай, сколько надо. Но, на всякий случай, нужно было проверить, Немирович любил делать дело обстоятельно, не упуская ни малейшей детали. Поэтому, сейчас он с нетерпением ждал окончания своего небольшого отпуска, выхода на работу и получение того самого задания, из-за которого, теперь он был полностью уверен в этом, его и вытащили. И от выполнения этого задания, несомненно, во многом зависит его будущая карьера, а значит — и качество жизни. Впрочем, как опытный аналитик, он не исключал и такого варианта, при котором как раз отличное исполнение задания будет стоить ему жизни.

И вот, неделя отпуска подошла к концу.

* * *

На этот раз в кабинете министра внутренних дел СССР Александра Владимировича Власова не было начальника МУРа, но зато был Николай Иванович Рыжков, член Политбюро ЦК КПСС и Председатель Совета министров СССР. То есть, такая шишка, выше которой мог быть только генсек Горбачев, да и то лишь при определенном раскладе карт.

Другими словами, сейчас перед Немировичем сидел один член Политбюро ЦК КПСС и один кандидат в члены Политбюро ЦК КПСС, они же — Председатель Совета министров СССР и министр внутренних дел СССР. Первый раз в жизни Николай Вениаминович попал в такое общество, да еще и собравшееся для встречи лично с ним.

После взаимных приветствий и представлений, они втроем расположились в комнате отдыха, скрывающейся за скромной дверью в стене кабинета министра. Там они расселись в уютных креслах за круглым столиком, на котором, кроме традиционных сушек, чуть ли не обязательного атрибута чаепитий всего советского руководства, и, собственно, чая, налитого в стаканы в серебряных подстаканниках (тоже традиционных), больше ничего и не было.

Как старший по должности разговор начал Рыжков:

— Очень рад с Вами познакомиться, Николай Вениаминович. Много слышал о вас как о лучшем аналитике МВД. Сразу хочу принести свои извинения от советского руководства и от лица Политбюро за те страшные события, произошедшие в вашей жизни. Мы, в свою очередь, постараемся искупить совершенную ошибку. Если у вас есть какие-то личные просьбы, то, предлагаю вам сразу их изложить и всё, что в моих силах, будет сделано. А в моих силах, поверьте, многое.

— Большое спасибо, Николай Иванович, но мне пока ничего не нужно. Единственное, что я хотел бы попросить, так это всестороннюю поддержку в том деле, которое мне, как я понимаю, предстоит расследовать.

— Что ж, я слышал, что вы скромник в том, что касается личного, — улыбнулся Рыжков и, обернувшись к Власову, продолжил. — Александр Владимирович, проследите, чтобы в материальном плане товарищ Немирович ни в чем не нуждался. А то уж больно он скромный.

— Так точно, сделаем всё возможное и невозможное! — отчеканил Власов.

— Да, вот как раз речь и пойдет о том, что возможно, а что невозможно, но по факту есть, — вздохнул Рыжков. — Но я здесь, собственно, лишь для того, чтобы запечатлеть свое к вам уважение. Николай Вениаминович. К сожалению, государственные дела не оставляют мне много времени. А в курс поручаемого вам дела вас введет ваш руководитель, товарищ Власов. Он же у нас министр внутренних дел, а не я. Вот, давайте и разбирайтесь с теми делами, что творятся внутри нашего рабоче-крестьянского государства. А я вынужден откланяться, но, надеюсь, мы встретимся с вами еще не раз.

"Хитёр Рыжков, — подумал Немирович, — сплошные намеки и ни слова по существу. Вся ответственность на подчиненных. Надеюсь, Власов не дурак и писал этот разговор".

Власов дураком не был, поэтому, когда Рыжков вышел, он как-то очень пристально посмотрел на Немировича, будто стараясь определить: понял тот расклад или нет? После чего уселся удобнее и начал свой рассказ.

— Понимаешь, Николай Вениаминович, — привычно начальственно тыкал Власов, — незадолго после того, как тебя посадили, у нас тут многое произошло. Что-то ты знаешь из газет, об этом рассказывать не буду — наверняка читал. А что-то, так сказать, скрывается за кулисами. Причем, кулисы эти настолько плотные, что даже члены Политбюро не понимают, что за ними творится. Вот твоя задача и будет заключаться в том, чтобы заглянуть за эти кулисы и понять, что там происходит, кто дергает за ниточки и куда эти ниточки ведут. А это, самый верх, надеюсь, понимаешь? Ниточки, такое дело, похоже, ведут прямо туда. Или я уж тогда и не знаю куда. Может, к нашим идеологическим врагам? Вот в этом тебе и надо будет разобраться.

Тут дело вот в чем. Сейчас я тебя поставлю в курс секретов, о которых тебе знать вообще-то не положено. Но для раскрытия дела, ты их знать обязан. Ты мужик умный, о секретности предупреждать не буду, сам все понимаешь. Дело в следующем. Хоть ты, по понятным причинам, не любишь ни покойного Андропова, ни КГБ в целом, но, несмотря на отдельные перегибы, как это произошло в твоем случае, в целом курс, который пытался задать Андропов, это правильный курс. Курс, направленный на необходимые изменения в СССР, без которых Союз долго не протянет. Ибо, как говорили раньше: на ладан уже наша страна дышит. А здесь, понимаешь, нужны крутые меры и, бывает, они зацепляют хороших и правильных людей, вроде тебя.

Заметив, как у Немировича вытянулось лицо, Власов горько усмехнулся:

— Не бойся, это не провокация. Не стоило тебя для этого из тюрьмы вытаскивать. Да, с точки зрения некоторых органов я говорю сейчас антисоветчину. Но это всего лишь правда. И что интересно, именно аналитики КГБ еще при жизни Брежнева первые пришли к такому выводу: страна нуждается в давно необходимых переменах, иначе она просто распадется. Сама распадется, от преизбытка десятилетиями накапливающихся проблем.

Поэтому в недрах КГБ созрел план перемен, курируемый лично Юрием Владимировичем Андроповым. К сожалению, при Брежневе, воплотить этот план в жизнь было никак нельзя. Но когда Брежнева не стало, и к власти пришел Юрий Владимирович, то он целенаправленно взялся за претворение этого плана в жизнь. К сожалению, судьба отмерила ему немного, а сменивший его Черненко ничего не желал даже слышать ни о каких переменах.

Но Андропов готовил кадры, свою смену, которая будет продолжать задуманное им дело ради спасения СССР. Одними из таких людей были Рыжков и Горбачев. Собственно, Горбачева и привели к власти именно потому, что он больше всех стремился начать перемены. И вот, став генсеком, Горбачев с энтузиазмом взялся за дело. Но хватило его совсем ненадолго. В какой-то момент, такое впечатление, его просто заменили. Он превратился в другого человека. Мистику мы отбрасываем, поскольку она не входит в нашу компетенцию, остается что? Он попал под чье-то сильное влияние. Или его перекупили. Или чем-то угрожают, какой-то сильный компромат, например. Верно, я рассуждаю Николай Вениаминович?

— Очень похоже, что верно, Александр Владимирович. Но я не могу сейчас делать никакие выводы, пока не ознакомлюсь со всеми фактами и документами. Скажите, товарищ министр, а в чем конкретно выражается эта, как вы выразились, подмена Горбачева?

— Ну, например, давно запланированная нами односторонняя отмена ядерных испытаний на полгода для того, чтобы продемонстрировать США и всему миру наш миролюбивый характер и подтолкнуть их к ответным действиям. Уже была готова речь, где он об этом объявит на весь мир. Но тут вдруг он резко изменил свое мнение: никаких односторонних уступок США, только взаимовыгодные сделки. И это на него совершенно не похоже.

— Но, Александр Владимирович, — осторожно заметил Немирович, — вы знаете, что даже небольшая власть часто меняет людей. А тут речь идет о высшей власти!

— Согласен с тобой, Николай Вениаминович, — тряхнул головой Власов, — но есть одна закавыка. Понимаешь, Горбачев очень властолюбив и самолюбив. Он мечтает оставить свое имя в истории, чтоб — во всех учебниках. А предложенная программа перемен только и может ему в этом помочь. Помочь достичь всемирной славы как миротворца и друга всего человечества. Там большие планы, подразумевающие огромную славу не только в СССР, а во всем мире. И вдруг резко от всего этого отказаться? Нет, на кого-кого, но на него это совершенно не похоже.

Власов помолчал, хлебнул остывшего чаю и продолжил:

— А эта история с Шеварднадзе?

Немирович вопросительно поднял брови.

— Понимаешь, Эдуард Амвросиевич — один из этой команды реформаторов Андропова. Горбачев должен был сразу после своего вступления в должность, назначить его министром иностранных дел СССР и ввести в Политбюро. Но внезапно Меченый[74] всё отменяет, и назначает министром иностранных дел мальчишку Лаврова[75], специально отозвав его из Нью-Йорка, где он был каким-то там помощников представителя СССР при ООН. Вообще никому не известная темная лошадка, сын какого-то тбилисского армянина![76]

Немирович достал блокнот и стал в нем что-то черкать.

— Не надо, ничего не записывай, — остановил его Власов, — все документы тебе предоставят — там еще напишешься. Пока слушай дальше. Другой подобный случай. Еще один член команды реформаторов Андропова — Егор Кузьмич Лигачев должен был быть введен в состав Политбюро ЦК КПСС весной 1985-го, и, являясь секретарём ЦК КПСС по организационно-партийной работе и идеологии, фактически должен был стать вторым человеком в партии и государстве. Буквально накануне решения Политбюро, он берет самоотвод и уходит на пенсию. Что, опять же, совершенно не в его стиле. Возникает вопрос: что нужно было иметь против него, какой компромат, чтобы он принял такое решение?

— М-да, — невнятно пробормотал Немирович.

— Далее, — продолжил Власов, — еще один верный соратник Андропова, член Политбюро ЦК КПСС, Председатель КГБ СССР Виктор Михайлович Чебриков, вдруг подает в отставку, как с поста Председателя КГБ, так и с поста члена Политбюро. Тоже, понимаешь, внезапно возмечтал на пенсии карасиков ловить! Странно, да? — Странно, но бывает. И здесь Горбачев выкидывает тот еще фортель! Еще до отставки Чебрикова он вызывает из ГДР некоего майора КГБ Путина, служившего там под крышей директора Дома дружбы ГДР — СССР и назначает его своим личным помощником по особым вопросам. Причем, что там за особые вопросы — никто не ведает. Этот майор вдруг прыгает через звание и становится полковником. А сразу после отставки Чебрикова Горбачев выдвигает Путина на пост Председателя КГБ СССР и через несколько месяцев он уже генерал-майор. Представляешь, за полгода майор дослужился до генерал-майора и стал одной из основных фигур в СССР?

Еще один момент просто чрезвычайной важности! Горбачев протаскивает через Политбюро и ЦК план по отделению сразу нескольких областей и Крыма от Украины и присоединению их к РСФСР. Таким образом, Украинская ССР оказывается полностью отрезанной от всех морей и ставится в этом плане в полную зависимость от РСФСР. Поверь, такое решение для людей знающих, выглядит совершенно фантастическим. Во-первых, я вообще не понимаю, как за такое решение могло проголосовать абсолютное большинство. Да оно ни в коем случае не должно было пройти! У нас половина Политбюро — украинцы и, открою тебе секрет, патриоты Украины гораздо больше, чем СССР. Но, понятно, в составе СССР, — тут же поправился Власов, но как-то не очень убедительно.

— Далее, — продолжил он. — Во-вторых, такое решение полностью противоречит планам реформаторов и самого Горбачева в первую очередь. В планах было всё наоборот: дать как можно большую свободу республикам в уже утвержденных границах. Вместо этого Россия начинает прибирать к рукам стратегические земли. Зачем? Не прослеживается ли здесь перспектива развала страны?

Власов покачал головой, одним махом добил стакан с чаем. После чего повернул голову к Немировичу и спросил:

— Ну, что скажет на это? Какой у тебя самый предварительный вывод?

Немирович задумчиво постучал пальцами по колену и осторожно произнес:

— Товарищ министр внутренних дел, я бы сейчас постерегся от каких-либо выводов, по крайне мере до того, пока не изучу все документы. Но из того, что я сейчас услышал, складывается очень странное впечатление о том, что…. — он замялся.

— Да говори ты, не бойся! — прикрикнул Власов.

— …произошел тихий, подпольный государственный переворот, — закончил фразу Немирович.

Власов вздохнул и откинулся на спинку кресла:

— И правда, про тебя говорили, что ты лучший аналитик. Что ж твои предварительные выводы сходятся с выводами многих товарищей. — Власов показал пальцем куда-то вверх, имея в виду то ли Бога, то ли само Политбюро.

Он еще посидел молча и, наконец, сказал:

— Ну, что же, Николай Вениаминович, с этого дня ты переводишься из МУРа в центральный аппарат МВД и будешь работать в этом здании. Кабинет для тебя уже готовят. Полномочия у тебя будут самые широкие. Но запомни, хотя у нас и есть свои люди в КГБ, в целом эта структура, похоже, всем нам противостоит. Как и в недавнее время, но только теперь по другому поводу. И даже есть мнение, что она направлена теперь на свержение советской власти. Но это лишь частное мнение. В любом случае, учти, что гб-шники могут постараться ставить тебе палки в колеса, а, возможно, если ты подойдешь слишком близко к разгадке, и ликвидировать. Ну, к таким фокусам со стороны КГБ тебе не привыкать. Поэтому, предупреждаю сразу, ты днем и ночью будешь под постоянным надзором. Тех, кто будет тебя охранять, тебе представят. Ты всех должен знать в лицо. Увидишь вокруг себя кого-то чужого — сразу сигнализируй. Что еще? Машина с водителем — охранником выделяется в твое полное распоряжение. По твоему требованию все структуры МВД выполнят любой твой запрос. В общем, не подведи, Николай Вениаминович, а я уж тебя отблагодарю. Полковника получишь сразу. И не только. Но главное, ты должен понимать, не в этом. Ты работаешь против врагов СССР, которые пробрались в самое сердце государства и обладают огромной властью — вот, что главное. Этим, по идее, должно заниматься КГБ, но… Поэтому, степень секретности — максимальная. Доклад мне о результатах работы каждый день, ну, скажем, в 19 часов. И только лично и устно. Вопросы есть?

— Пока нет.

— Если возникнут, обращайся напрямую ко мне. Если меня нет, к моему первому помощнику. Он в курсе большей части вопросов.

Власов нажал на кнопку и через несколько секунд появился помощник в звании полковника.

— Проводи товарища в его кабинет и сделай всё, что он попросит.

— Так точно товарищ министр! — четко ответил тот.

— Ну, давай, Николай Вениаминович, работай! Удачи тебе! — Власов встал и протянул Немировичу руку.

— Удача мне точно не помещает! — задумчиво ответил тот.

На том они и расстались.

Глава III

И вот уже почти месяц Николай Вениаминович Немирович, читал, сопоставлял, размышлял, ездил в командировки. Количество подписок о неразглашении, данное им за это время, давно превысило все разумные размеры. Да только воз и ныне там, как писал И. А Крылов в своей знаменитой басне.

Немирович догадывался, что ничего не выходит лишь потому, что он чего-то не знает. Существует еще одно звено цепочки, которое связывает всех фигурантов дела. Иногда ему казалось (в чём стыдно было признаться даже самому себе), что здесь имеет место какая-то мистика. Что-то антинаучное. Но, поскольку, Немирович был человеком не только образованным, но еще и умным, он отдавал себе отчет в том, что мистика — это то, о чем мы пока не знаем, что, как говорится, не встречаем по пути из кухни в туалет. Для него мистикой было то, что наука еще просто не открыла, до чего еще разум пока не добрался. Так для средневекового человека считался бы мистикой полет самолета или, скажем, телевизор. То есть, то, что для нас, людей, ушедших гораздо дальше по пути прогресса, кажется обыденностью и повседневностью.

С этим всегда так. Сначала — мистика, потом — научная фантастика, потом — прорыв науки и ликование, а через короткое время — повседневность, без которой трудно и жизнь представить.

Он еще раз взглянул на приколотые к доске портреты: Горбачев, Чебриков, Лигачев, Шеварднадзе — с одной стороны. Это команда реформаторов, птенцы гнезда Андропова, готовящиеся к приходу к власти для того, чтобы, по словам Власова, спасти СССР. Немирович Власову верил, но ведь и он говорит только то, что ему сказали. К чему на самом деле готовили страну эти люди, пока не известно. Известно пока лишь то, что им этого не позволили сделать. Вопрос: кто? Кто-то из старой гвардии? Но новые лица — лица относительно молодые. А молодые, по определению, всегда хотят перемен. Молодые — "пушечное мясо" всех без исключения революций. Им всегда кажется, что перемены будут обязательно к лучшему. И еще, по свойству молодости, молодые не верят в то, что они умрут. Не то, чтобы не знают, — не верят лично о себе. А потому молодые всегда готовы к восстанию, к революции, к борьбе. Как там:

Нас водила молодость

В сабельный поход,

Нас бросала молодость

На кронштадтский лед.

Боевые лошади

Уносили нас,

На широкой площади

Убивали нас.

Но в крови горячечной

Подымались мы,

Но глаза незрячие

Открывали мы.[77]

Сильные строки. Когда-то он сам, подростком, с жаром декламировал их, мечтая сражаться и умирать за революцию и жалея, что поздно родился.

На другой стороне доски приколоты портреты Путина и Лаврова. Люди со стороны, которые при всех раскладах просто не могли сделать такую головокружительную карьеру в такое короткое время. Такие карьеры возможны обычно лишь в переходное, революционное время, время слома старого и нарождения нового. Но сейчас-то, вроде, все тихо. Очевидно, что им кто-то помог, кто-то как бульдозером, разгребая все препятствия, вытянул их наверх. Почему именно их? В чем их особенность?

И вновь раз за разом Немирович вчитывался в подробнейшие биографии, пытаясь найти хоть малейшую зацепку. И ничего — полный ноль. То есть, ни малейшей причины для столь бурного карьерного роста.

Обоих вытянул Горбачев. Но при этом Горбачев, согласно всем раскладам, ни с кем из них просто никогда не пересекался. Ни у кого никогда ими не интересовался. Вообще, скорее всего, не знал об их существовании. Или знал? Да нет, вряд ли. Слишком незначительные персонажи, не его уровня. Но именно он их, можно сказать, из безвестности, вытягивает на вершины власти, минуя все промежуточные должности, звания и заслуги. Может быть, как раз поэтому? Вроде как, они теперь ему по гроб жизни обязаны и преданы лично? Вариант. Но вопрос остается: почему именно они? Что между ними общего?

А общее между ними только одно — они оба работали за границей, один в ГДР, другой в США. Антисоветский заговор, агенты ЦРУ, один из которых теперь глава секретной службы, а другой курирует всю внешнюю политику?

Этот вывод напрашивается. Но вот дальнейшая политика СССР как внешняя, так и внутренняя, скорее, противоречит интересам ЦРУ. Или это внедрение, игра, чтобы вызывать доверие? Да уж, ребята, вот так задачку подкинуло начальство!

Горбачев. Тоже интересная деталь, многие почувствовали, что незадолго после своего утверждения на посту генсека, Горбачев изменился. Никто не мог сказать ничего конкретного, все свидетели этак вот крутили ладошкой над головой, пытаясь выразить нечто невыразимое. Мол, стал чуть ли не в один день какой-то не такой и всё тут. На все наводящие вопросы о том, в чем конкретно выражалось это его изменение, никто так ничего толком и не смог ответить. Но вот дальнейшие его дела говорят о том, что он и правда, изменился. И не просто возгордился там или еще что-то из разряда тех курьезов, которые случаются с людьми по достижении ими вожделенной власти, нет. Горбачев, вроде бы, остался таким же внешне. Презрения к людям не стало больше, чем было до этого. Жажда славы тоже осталась на месте. Такой же, как и был, внешне вежливый и многоговорливый. Но вот поступать он стал не по плану, давно согласованному среди соратников. Им же предложенному и им же согласованному плану! Нелогично. Бессмысленно. А скорее, он не видит смысла. Но если я чего-то не вижу, — напомнил себе Немирович, — это вовсе не означает, что этого нет.

Николай Вениаминович нутром чувствовал, что копает не там, где надо. А где надо? — Где-то совсем рядом. А кто с ними всегда рядом?

Немирович нажал на кнопку вызова и через пару секунд перед ним предстал его, ну как бы это сказать…, наверное — помощник по всем возникающим вопросам, назначенный Власовым.

— Вот, что, — Немирович побарабанил пальцами по столешнице, — составьте для меня самое полное досье на всех, кто окружает Горбачева, Путина и Лаврова. Сослуживцы, родственники, друзья, любовницы, в общем, все, кто постоянно крутится вокруг них, включая их личную охрану. Повторяю: самое полное досье на каждого — к завтрашнему утру.

— Разрешите выполнять? — помощник и глазом не моргнул.

— Да, выполняйте.

Николай Вениаминович взглянул на часы: ого, уже девятый час вечера! Пора домой. Только он собрался вызвать машину, как в кабинет зашел Мишка — полковник Михаил Григорьевич Старостин, его давний друг. А теперь еще и член его команды. Когда Власов спросил, кто ему нужен в помощники, Немирович без раздумий назвал Старостина. И того вытащили из МУРа, обласкали, наобещали с три короба, и впрягли в работу.

— Ну, что, Коля, ты домой-то собираешься? А то могу подвезти.

— А я как раз хотел вызывать машину!

— Ну, вызывай, все равно ведь за нами поедут. А мы с тобой рванем на моей ласточке.

* * *

Когда они уже ехали в новенькой Мишкиной "шестерке"[78] — мечте каждого советского автомобилиста, Николай Вениаминович, немного помявшись, все же сказал:

— Миша, хочу попросить у тебя прошения за то, что без твоего согласия выдернул тебя с хорошей работы. Просто, знаешь, как-то об этом не подумал тогда. Спросили — с кем хотел бы работать — ну я и ляпнул, что с тобой. Ведь я точно знаю, что ты не только мой лучший друг, но и первоклассный специалист по раскрытию всевозможных "висяков"[79].

Михаил молча выслушал сбивчивые извинения Немировича, некоторое время еще помолчал и, наконец, ответил:

— Зря ты себя винишь, Коля. Когда меня вызвали к министру и предложили войти в твою группу, то это было именно предложение, а не приказ. Что Власов особенно подчеркнул. И я понимал и сейчас понимаю, что дело может закончиться для нас или большим повышением по службе, либо камерой смертников. Ведь, по сути, мы сейчас роем компромат на высших деятелей партии и правительства — Генерального секретаря ЦК КПСС, Председателя КГБ СССР и министра иностранных дел СССР. Если только Путин об этом хоть что-то узнает, нас моментально арестуют за измену родине. Вместе с нашим высоким начальством. Ибо КГБ именно на это и нацелено. А от Горбачева у него будут все полномочия, вплоть до чрезвычайных, поверь мне. И то, что там Власов говорит о своих людях в КГБ, то, поверь мне, случись подобное, они и пальцем не пошевелят, дрожа от страха, что и их арестуют.

— Почему же ты согласился?

— Да, знаешь, — Старостин как-то хищно улыбнулся, — надоело всё, хочется настоящего дела. Ты же сам сказал, что я специалист. Вот и тянет испробовать себя. К тому же, у меня есть одна гарантия.

И он таинственно замолчал.

— Гарантия? — удивился Николай Вениаминович. — Ты это о чем?

— О тебе, Коля, о тебе. Ведь ты действительно лучший. Скромно выражаясь — ты просто гений. И я знаю, что ты раскопаешь правду, какой бы она ни была. Пусть она даже не понравится Власову с Рыжковым. Или, наоборот, понравится. Но зная тебя, я уверен, что расследование будет предельно честным, а не заказным. Да и потом, в таких делах мне еще никогда не приходилось участвовать, а шанс выпадает раз в жизни! Как говорится: либо пан, либо пропал!

— Что ж, — Немирович постучал пальцами по колену, — я рад, если ты так думаешь. Значит, я в тебе не ошибся. Ты прав, дело может для нас с тобой закончиться камерой на Лубянке, я очень четко отдаю себе отчет в такой перспективе. Но ты знаешь, чем больше я изучаю это дело, тем больше оно меня удивляет. И не подкопаешься ведь никак! Всё сделано совершенно законно, ни один параграф не нарушен. Ну, странные, я бы даже сказал — головокружительно быстрые карьеры Путина и Лаврова, но такое бывало, пусть не часто, но и не раз в истории СССР. Ну, что-то там Горбачев сделал не так, как договаривались — имеет право, он генсек. Ну, кто-то из команды неожиданно ушел на пенсию — и здесь нет никакого криминала, устали люди, немолодые уже. Даже то, что отобрали все приморские области, и Крым у Украины не является чем-то необычным. За время существования СССР внутренние границы перекраивались множество раз. И здесь все прошло в рамках Конституции и поддержано абсолютным большинством. Конечно, Власов утверждает, это очень странно, что так много людей поддержали. Но странно — это не криминально. То есть, каждое из событий по отдельности — вполне себе в рамках нормы. Но вот все они, взятые вместе, создают ощущение, — Николай Вениаминович задумался, еще раз простучал колено пальцами, — какой-то невероятной и рискованной игры, которую затеял некто, о ком мы ничего не знаем. И без него ничего из того, что я перечислил, просто не случилось бы. Нам нужен именно он, остальные — пешки, ладьи, ферзи и, может, даже короли. Но не игроки. Игрок кто-то другой. И если мы на него выйдем…

Немирович замолчал, глядя в окно, на пролетающие мимо дома вечерней Москвы. Потом продолжил:

— …тогда поймем всё.

— Есть, какие мысли по поводу того, где искать этого Игрока?

— Думаю, он где-то рядом. Но он незаметный, совершенно рядовой, не занимающий никаких высоких должностей.

— Думаешь, кто-то из окружения Горбачева?

— Возможно. Но почему-то у меня такое предчувствие, что в этой игре Горбачев просто пешка — даже не король и не ферзь. Я бы лично поставил на Путина.

— Обоснуй!

— Пока не могу. Пока это просто предчувствие. Ну, смотри сам. Все начинается после того, как Путин приезжает в Москву.

— Да, но ведь Путина вызвал Горбачев!

— Или его вынудили вызвать…

— Подожди, ты хочешь сказать, что Игрок — это Путин?

И опять Немирович ответил:

— Возможно. Но есть ощущение, что это кто-то из окружения Путина. Причем, не самого ближнего окружения. Как я уже сказал, этот человек с виду совсем скромный и не занимает больших должностей. Но где-то он обязательно должен был проколоться, показать свою истинную роль. Иначе не бывает. Если, конечно, он человек.

— А у тебя есть сомнения? — Михаил Григорьевич взглянул на Немировича с удивлением.

— Наверное, нет. Просто я рассматриваю все версии, — улыбнулся в ответ Николай Вениаминович. — Поэтому, давай сделаем так. Мне завтра принесут полное досье на всех, кто окружает Горбачева, Путина и Лаврова. Игрок где-то среди них.

— Или игроки?

— М-да, возможно, хотя мне это представляется почему-то маловероятным. Вот что, Миша, ты возьми на себя окружение Горбачева и Лаврова, а я вплотную займусь окружением Путина. Договорились?

— Как скажешь, начальник! — ухмыльнулся Старостин, и они оба расхохотались.

* * *

На следующее утро Немирович зашел в свой кабинет и увидел на столе кучу папок с полным досье на людей, которые, так или иначе, засветились за последний год вокруг нашей троицы — Горбачева, Путина и Лаврова.

Николай Вениаминович не торопясь заварил себе крепкий черный чай из пачки со слоном[80], и уселся сортировать папки. После чего вызвал по внутреннему телефону Старостина и, загрузив его большей частью материала и перекинувшись парой слов, взялся за верхнюю папку. В этой стопке были люди из окружения Путина.

Тикали часы на стене, шелестела бумага, Немирович уходил на обед и вернулся. Опять заваривался чай, шелестела бумага, тикали часы. Николай Вениаминович погрузился в работу с головой.

Вдруг открылась дверь, и вошел Михаил:

— Коля, ты домой ехать думаешь?

— Что? — Немирович взглянул на часы: 7 вечера. Да, пора заканчивать. Нужно дать отдых голове, чтобы все сведения, полученные сегодня, расфасовались по полочкам в мозгах, которые уже закипали от переизбытка информации. Он встал, потянулся, собрал все папки и закрыл их в сейф. После чего повернулся к Старостину:

— Я готов!

И снова, как и вчера, они ехали в Мишкиной "шестерке" и говорили. Позади них маячила черная 24-я "Волга", с охраной.

— Что скажешь, Миша? — начал Немирович.

— Ничего не скажу. Вернее так: у меня в моих папках я пока не нашел никаких зацепок. А что у тебя?

— Даже не знаю. На первый взгляд, тоже ничего интересного. Но что-то в голове свербит. Что-то меня напрягает, чего я никак не могу уловить. Поэтому, думаю, что надо отоспаться — утро вечера мудренее.

— Это точно!

На том и расстались. А уже среди ночи Немирович, проснувшись в туалет, вдруг застыл на обратном пути в спальню: охрана Путина! Что-то с ней не так. Необходимо еще раз проверить их личные дела!

Николая Вениаминовича, словно рывком вбросило в состояние, которое всегда настигало его, когда он ухватывался за кончик чего-то такого, что впоследствии помогало распутывать самые безнадежные дела. И это состояние никогда его не обманывало. Дай Бог, не обманет и в этот раз!

* * *

На следующий день Немирович прямо с утра взялся за досье личной охраны Путина. И чем внимательнее он вчитывался, тем больше его охватывало предчувствие удачи.

Итак, что о них известно? Все ребята достаточно молодые, но это как раз нормально: чем человек моложе, тем лучше реакция, больше выносливость и т. д. Все без исключения прошли войну в Афганистане. Что тоже понятно, никакие тренировки не заменят реальный боевой опыт. А вот дальше начинаются странности. Все они в разное время попали в плен к моджахедам, некоторые пробыли в плену не один год. В апреле 1985-го подняли там восстание, перебили много врагов, чуть не погибли сами, но в последний момент были освобождены нашими десантниками в ходе спецоперации из крепости Бадабер, на территории Пакистана. За что все были награждены золотой звездой Героя Советского Союза и орденом Ленина.

Николай Вениаминович смотрел в окно и барабанил пальцами по столу. Всё, вроде, правильно и героически. Но что-то смущает. Что? То, что и эти тоже, как Путин с Лавровым, долгое время провели за границей? Завербованы?

Тут странно вообще всё. Спецоперация на территории третьей страны, формально не участвующей в конфликте, где наши десантники положили множество пакистанских военных и американских инструкторов! Да все мировые СМИ просто бурю бы подняли! Какие-нибудь опять санкции наложили бы. Но ни о чем таком он и не слышал. Хотя, конечно, он в это время сидел, могло пройти и мимо него, если в нашей прессе об этом молчали.

Немирович позвонил Старостину и пригласил зайти. Когда он выложил Михаилу Григорьевичу свои вопросы, тот крепко задумался и, наконец, твердо сказал:

— Лично я ни о какой спецоперации нашего десанта по освобождению пленных на территории Пакистана не знаю. Что, конечно, не означает, что ее не было. Но точно могу сказать, что никакой шумихи по этому поводу Запад не поднимал. А это и правда, странно. К тому же, как мне рассказывал знакомый из Минобороны, без вести пропавших в Афгане море, все они, скорее всего, в плену. Ну, или убиты. Иногда освобождают тех, кто на территории Афганистана, но чтобы полезли в Пакистан! Для этого нужны веские основания. Скажем, это должны быть дети даже не генералов, а маршалов или членов ЦК. Но ты сам знаешь, что их дети в Афган не попадают. Или, это должны быть очень важные шишки, носители совершенно секретной информации. Насколько я понял, никто из этих ребят не таков?

— В том-то и дело, Миша! — воскликнул Немирович, — самые обычные солдаты. Один старший лейтенант, один младший, остальные — сержанты, ефрейторы, рядовые. Некоторые не по одному году в плену. Ты веришь в то, что для их освобождения могли послать спецназ ВДВ на территорию третье страны?

— Нет, — твердо ответил Старостин, — не верю!

— Вот и я не верю. А поэтому, Михаил, ты бросаешь всё остальное и занимаешься исключительно только этой операцией. Ты должен узнать о ней все и даже больше. Срок — три дня.

— Понял! — и Михаил Григорьевич быстро вышел из кабинета.

А Немирович в возбуждении сделал несколько кругов вокруг стола, потирая руки: вон она, наконец, зацепка!

* * *

Через два дня в том же кабинете.

— Понимаешь, Коля, — спокойно говорил Старостин, — такое впечатление, что никакой спецоперации вообще не было.

— Ага, — ничуть не удивляясь, прищурился Немирович, — а что было?

— В том-то и дело, что ничего не было. Ни по данным Министерства обороны, ни по данным командования ВДВ в это время на территории Пакистана никаких спецопераций не проводилось. Более того, их вообще там никогда не проводилось. Есть вариант, что информация строго секретна, но от члена Политбюро и Председателя Совета министров СССР Рыжкова никто бы не стал скрывать. А он лично связывался и выяснял. Короче, похоже, всё это туфта, причем — шитая белыми нитками.

— Отлично, отлично! — радостно потирал руки Немирович, — вот мы и ухватили след. А уж он нас непременно выведет на Игрока. Ну, или игроков, что возможно, но маловероятно. Впрочем, в этом деле заранее ни за что нельзя ручаться. Что у нас получается? Путина окружают люди, его личная, самая близкая к нему охрана. Так?

— Так, — подтвердил Михаил Григорьевич.

— Все эти люди прошли Афганистан, так?

— Так.

— Все в разное время попали в плен, так?

— Так.

— Большинство из них пробыли в плену длительное время, некоторые по несколько лет, так?

— Так.

— После этого все они непонятным образом очутились в СССР, были лично награждены генсеком званием героев, а потом нашлись в личной охране Председателя КГБ СССР Путина, так?

— Ох, ёлы-палы!

— Нет, ты мне скажи, так или нет?

— Получается, что так.

— Далее. Никакой спецоперации по их освобождению не было, так?

— Так!

— А это вообще те люди или, может, подмена?

— Нет, точно те, родители бы такой хай подняли! А ведь они все в отпуска домой ездили.

— Хорошо. Тогда, вопрос: что произошло между тем, как они были в плену в Пакистане и тем, как они оказались возле Путина? Вот это, Миша, нам с тобой обязательно нужно выяснить. Вернее, надо бы, но… Скорее всего, нас к ним никто не подпустит и близко. А даже если и подпустит, ничего нового мы от них не услышим. Они будут твердо держаться официальной версии. Бояться им нечего, крыша у них такая, что её не пробьёшь: председатель КГБ и сам Генсек ЦК КПСС — глава государства. Есть предложения?

— Надо подумать, так сразу ничего в голову не приходит, — Старостин покачал головой, в которую ничего, по его словам, не приходило. Очевидно, это помогло, поскольку через минуту он продолжил:

— Первое, что напрашивается, это, что их завербовали американцы и внедрили в окружение высшего руководства страны. Но вот как они могли это сделать, у меня даже идей нет. В смысле — не завербовать, а внедрить. Конечно, они могли сымитировать восстание и побег, даже убить несколько моджахедов — для такого дела не жалко, и объявить о гибели американцев. Но дальше, для достоверности, они должны были все израненные и оборванные выйти к нашим позициям в Афгане. Что было бы после этого известно: длинное разбирательство — где были, что делали столько времени на территории вероятного противника, кем завербованы и т. д. Это без вариантов, поскольку ни один офицер спецотдела никогда не поверит, что они могли перебить там всех, вырваться из окруженной крепости, перейти границу Пакистана и, не зная пути, через половину враждебного Афганистана добраться к своим. А чтобы после этого их всех сразу взяли в охрану Председателя КГБ…. Это, Коля, даже не фантастика. Это сказка. Именно поэтому и была выдумана спецоперация, когда их, якобы, вертушками якобы перебросили прямо в Союз, для чего-то минуя их непосредственное начальство в частях, в которых они служили до плена. Вот только кем выдумана?

— Скажи, Миша, а Путин не мог быть завербован в Германии и потом провернуть всю эту спецоперацию, вытащив завербованных в Пакистане людей?

— Сейчас, может, и мог бы. В смысле — провернуть. Но в то время, однозначно, нет. А насчет завербован — теоретически, мог, конечно.

Немирович встал, подошел к окну и привычно простучал пальцами подоконник. Какое-то время он всматривался в пейзаж за окном и барабанил пальцами. Михаил Григорьевич молчал, зная, что в такие минуты друга лучше не беспокоить, не отвлекать от размышлений.

— А знаешь, Михаил, — задумчиво проговорил Николай Вениаминович, не отрывая взгляд от окна, — связующее звено между этими парнями и Путиным и есть наш Игрок.

— И этот Игрок — американский шпион в высших кругах СССР? Иначе, кто бы еще смог провернуть такое?

— Это то, что напрашивается в первую очередь. Так сказать, лежит на поверхности. Как будто специально подложенное. Дескать, хватайте, ребята, и ищите шпиона в верхах!

— А ты думаешь, что его там нет?

— Не знаю, Миша, — Немирович, наконец, отвернулся от окна, — я уже ничего не понимаю. Больше похоже даже не на шпиона, а на оппозицию внутри высших эшелонов власти. Мы, вроде бы, вышли на след. Но он вдруг обрывается. Как бы нам с тобой головы не поотрывали. Но у меня предчувствие, что Игрок не там, не в верхах.

— И что будем делать? — потерянно спросил Старостин.

— Что я и сказал, — подмигнул вдруг Николай Вениаминович, — искать связующее звено между этими парнями и Путиным. Искать того, кто их к нему подставил. Но только вот как это провернуть?

— Коля, помнишь, ты говорил, что он должен быть незаметным, но находиться где-то рядом?

— Помню. И?

— А если он в ЦСН КГБ? Путин создал этот центр стремительно, как будто всю жизнь планировал. Учреждение, заметь, чрезвычайно закрытое. Но неужели наши высокие покровители не найдут лазейку? Нам не нужны все, только штабные. Уверен, Игрок, если он, конечно, там, все же не на должности рядового и не при кухне. А, хоть и не на большой должности, но при штабе. Поскольку, если не там, то я вообще больше не знаю, где его искать и как вычислить. Смотри, там ребята из Афгана, там Путин, там и ему самое место. Пусть раздобудут нам списки, а мы будем искать странности.

— Молоток, Михаил Григорьевич! Можно сказать, читаешь мои мысли. Ладно, вечером, на приеме у министра, попрошу оказать содействие. Пусть задействуют всех своих людей в КГБ.

* * *

Министр внутренних дел СССР, как обычно, угостил Немировича чаем, внимательно выслушал доклад о ходе следствия, согласился с выводами и пообещал помочь с ЦСН.

А еще через два дня спецкурьер доставил Николаю Вениаминовичу плотно запечатанный пакет. Расписавшись, где положено, сыщик сел за стол и стал просматривать содержимое. Это был поименный список всех штабных работников ЦСН КГБ с подробной биографией каждого. Не иначе без Рыжкова не обошлось, — подумал Немирович, — хрен бы нашему министру все это дали. Но это было уже неважно, важен был результат. И он углубился в изучение документов.

А через пару часов перед ним лежала лишь одна папка, на которой было написано: "Соколов Егор Николаевич".

Немирович поднял трубку внутреннего телефона и пригласил к себе Старостина. Пока тот шел, Николай Вениаминович уже поставил чайник и расставил на журнальном столике в углу кабинета чашки, достал банку домашнего варенья, женою Старостина и присланного же, и печенье с пряниками.

Увидев эти приготовления, Михаил Григорьевич сразу понял: есть прорыв! А Немирович суетился, доставая из шкафчика бутылку армянского пятизвездочного коньяка и рюмки:

— Миша, давай, давай, садись уже! Есть что отметить!

— Неужели нашел? — затаив дыхание, спросил Старостин.

— Ну, мне нужно будет выслушать твое мнение, но лично я уверен на 99 % — это он, наш Игрок! Впрочем, давай сначала выпьем по грамульке, — добавил Немирович, наполняя разномастные рюмки.

— Ну, что, за успех? — предложил тост Старостин.

— Нет, давай за то, чтобы нам за это ничего не было, — очень серьезно возразил Николай Вениаминович.

Лицо Старостина потемнело, он кивнул, и они молча чокнулись рюмками. Выпив, закурили. Что тоже было признаком прорыва, поскольку Немирович курил очень редко. Можно сказать, практически не курил. За исключением каких-либо особых случаев, которые надо и отмечать особым образом. Тогда он позволял себе выкурить сигарету.

Встав, Николай Вениаминович открыл форточку, взял со стола папку и, бросив ее на колени Старостина, вновь затянулся сигаретой. Старостин же буквально впился глазами в содержимое. Собственно, читать там было не очень много — пара страничек печатного текста. У двадцатидвухлетнего парня не может быть длинной биографии. Но зато эта биография была очень интересной. Несколько раз, внимательно перечитав текст, Михаил Григорьевич тоже откинулся на спинку стула.

— Ну что, — предложил Немирович, — давай по крайней, а то нам еще работать?

Старостин лишь задумчиво кивнул, переваривая в голове только что прочитанное.

Выпив еще по пол рюмки, они перешли к дегустации чая. Бутылку коньяка Немирович убрал назад в шкаф, до следующего раза. Если, конечно, он представится — тьфу, тьфу, тьфу!

— Ну, что скажешь, Миша? — начал разговор Немирович.

— Двадцать два года — не маловато ли для Игрока? — ответил тот.

— А ты забудь про годы, — как-то загадочно выразился Николай Вениаминович, — время, оно, штука такая, странная и непонятная. Годы здесь могут быть лишь прикрытием.

— Не понял. Это как?

— Как, как? Растак и перетак, понял как? Неважно это пока, просто на время забудь про его возраст и всё. Еще что-то есть сказать?

— Пока думаю.

— Хорошо, — Немирович уселся удобнее, — давай думать вместе. Я буду перечислять, а ты меня, если что не так, поправляй. Договорились?

— Ну, давай, — согласился Старостин.

— Итак. Перед нами некто Соколов Егор Николаевич, 1964 года рождения. Родился в небольшом райцентре. В детстве ничем особым не выделялся. Одно время занимался боксом, но бросил. Учился средне, звезд с неба не хватал, но десятилетку закончил хорошо, на четверки и пятерки. Поступил в педагогический институт, откуда, после окончания первого курса, в июне 1982 года был призван на действительную срочную службы в мотострелковые войска. После прохождения подготовки, был направлен в Афганистан в составе 66-ой отдельной мотострелковой бригады 40-й общевойсковой армии. Где и прослужил почти ровно полтора года. Перед самым дембелем был тяжело ранен во время сопровождения колонны. Вертушкой вместе с другими ранеными был доставлен в Кабульский военный госпиталь, где ему была сделана сложная операция. Причем, ранение было настолько тяжелое, что врачи были уверены, что он умрет прямо на хирургическом столе, но парень выжил. И удивительно быстро пошел на поправку. После операции его переправили на долечивание в Ташкент, в окружной военный госпиталь, где он также показал чудеса выздоровления. Врачи утверждают, что они такое первый раз в жизни видели: через два месяца даже операционный шрам побелел и расплылся так, будто операция была сделана несколько лет назад. Поразительная регенерация тканей. Короче, военно-врачебная комиссия признала его, хоть и ограниченно (здесь они явно перестраховались), но годным к военной службе. Но, поскольку приказ о демобилизации его призыва уже давно вышел, то он был демобилизован прямо из госпиталя. Где ему, кстати, лично генералом Леонидом Евстафьевичем Генераловым было присвоено очередное звание младшего сержанта и медаль "За отвагу". Кроме этого он в разное время был награжден медалью "За боевые заслуги", какой-то афганской цацкой, и почетным знаком воина-интернационалиста. То есть, парень явно не трус и не дурак — дважды награжден боевыми медалями и остался жив. Такое сочетание на войне случается нечасто. К сожалению, чаще действительно боевые награды вручаются посмертно — родственникам.

Демобилизовавшись, прибыл домой, встал на учет, всё, как положено. Недолго побыл с родителями и подался в Москву. И тут начинаются странности. Вместо того чтобы продолжить учебу в пединституте, он каким-то образом поступает в МГУ, на физмат. Это, конечно, не чудо, учитывая его службу в армии и награды, он пользовался определенными льготами, но все же странно. Хотя бы потому, что он не сдавал экзамены, но был зачислен приказом ректора на второй курс, с зачетом первого курса в пединституте. А вот это уже для знающих систему людей, странно. Но слушай дальше. Как только Путин становиться Председателем КГБ и в стране вводится контрактная служба, Соколов сразу переводится на заочное отделение и заключает пятилетний контракт с войсками госбезопасности.

— Хм, а так вообще возможно? — удивился Старостин.

— Хороший вопрос, — усмехнулся Немирович, — я все проверил и дело обстоит так. Теоретически, это никакими законами не запрещено, поскольку контрактная служба только-только введена. Но практически, сам понимаешь, так никогда не делали. Он в этом деле первая ласточка. Но более интересно другое. Он сразу попадает служить — куда? Кто бы сомневался — в только что созданный ЦСН и ему тут же присваивается звание лейтенанта ГБ. Предупреждая твой вопрос, сразу отвечу, что вообще-то так не положено, у него еще нет высшего образования с военной кафедрой, но звание было присвоено личным приказом Председателя КГБ СССР. Как тебе это?

— Очень занимательно!

— А еще более занимательно то, что в ЦСН он назначается на должность штатного психолога — не имея никакого психологического образования, заметь. И через несколько месяцев, как написано: "за проявленные мужество и отвагу при выполнении боевого задания особой важности" он награждается орденом Красной звезды и ему присваивается очередное звание старшего лейтенанта ГБ.

— Подожди, подожди, это когда было? — Старостин заглянул в досье. — Хм, а что у нас в это время в мире произошло такого интересного?

— А то ты не знаешь! — усмехнулся Немирович. — Кто-то в форме американских морпехов расстрелял весь кабинет министров Саудовской Аравии, включая и короля. После чего к власти пришло новое правительство и тут же сократило добычу нефти, что стало спасением для СССР в финансовом плане. Вот в аккурат после этого, нашего Егора и наградили.

— Это может быть совпадением?

— Всё может быть. Но прошедшим Афган ребятам покрошить толпу министров — это как в тире пострелять. Конечно, я ни на что не намекаю. Но перечисление событий жизни Соколова Егора Николаевича я закончил. Ваше слово, товарищ полковник.

— Собственно говоря, внешне придраться не к чему, все в рамках возможного. Каждое по отдельности. А вот все вместе…

— А еще обрати внимание на связующий момент: Путин, Лавров, вся охрана Путина и этот старлей — все провели какое-то время за границей.

— Я бы сказал, что его надо брать и колоть.

— Ну, собственно, мы с тобой задание выполнили. Дальше пусть думают люди с другой формой погон, нежели у нас.

— И то верно.

* * *

Власов побаивался, но Рыжков приказал брать Соколова. Операцию готовили тщательно, и прошла бы она без сучка, без задоринки, если бы этот дуболом, которому приказали оглушить клиента, не перестарался. Вот тогда-то все и забегали, запаниковали, понимая, что Путин обязательно проведет свое расследование. Стали думать, как заметать следы, а тут вдруг мертвый Соколов возьми, да оживи. И первым делом об этом сообщили Немировичу. Хорошо, что он перестраховался, доверился своему невероятному предчувствию и на всякий случай оставил в морге охрану — сам толком не понимая зачем. Но ведь не зря, опять угадал!

Немирович велел держать Соколова под прицелом и по внутреннему телефону сообщил об этом министру МВД. Тот приказал ехать и разбираться на месте. Николай Вениаминович вызвал Старостина и на служебной "Волге" они отправились в морг.

Когда входили в здание этого медицинского учреждения, Немирович, неожиданно даже для себя самого, перекрестился. Старостин посмотрел на него удивленными глазами — Немирович никогда в вере в Бога замечен не был. Но промолчал, как-то нелогично подумав, что сейчас это не лишнее.

Навстречу им суетливо бежал некто в несвежем белом халате:

— Вы из милиции?

Друзья показали удостоверения и, очевидно, патологоанатом, повел их дальше по коридору. Охрана топала следом.

Наконец, зашли в небольшой зал с несколькими столами, на которых обычно делают вскрытие. На первом от входа столе лежал Соколов, почему-то совершенно голый, а напротив него стоял майор милиции, с направленным в сторону Соколова автоматом.

Немирович показал майору удостоверение и приказал опустить автомат. Потом повернулся к человеку в белом халате и спросил:

— Где его одежда?

Тот засуетился, куда-то убежал и через минуту вернулся с ворохом мятой одежды, остановившись перед Немировичем. Тот кивнул на Соколова:

— Отдайте ему. — И, уже обращаясь к Егору, произнес:

— Здравствуйте, Егор Николаевич! Я подполковник милиции Немирович Николай Вениаминович. Мне поручено разобраться с тем, что произошло, и выяснить все обстоятельства. Это мой коллега и помощник, полковник Старостин Михаил Григорьевич. Вы можете говорить, Егор Николаевич?

— Да, могу, — пожал плечами Соколов, натягивая джинсы.

— Отлично! Тогда скажите, как вы себя чувствуете и нужна ли вам медицинская помощь?

— Чувствуя я себя как человек, которому чуть не проломили голову. Но медицинскую помощь надеюсь получить у своего врача в медчасти ЦСН КГБ СССР. Ведь вы уже сообщили моему руководству? Впрочем, на вопросы я отвечать способен. Надеюсь, вы здесь для того, чтобы выяснить, кто совершил на меня нападение?

Глава IV

Я наблюдал за этим подполковником Немировичем, за людьми с кобурами под пиджаками, заполнившими не очень большое помещение прозекторской, и мне очень хотелось телепортироваться куда-нибудь на пляж Варадеро. Но я понимал, что делать этого нельзя. Ничего нельзя сейчас делать, никакой свой дар показывать. Слишком много свидетелей, слишком много будет слухов, рапортов и докладов. Конечно, можно попытаться сделать так, чтобы они ничего не помнили, но, во-первых, это сложно — слишком их много. А, во-вторых, для тех людей, которые их сюда послали, такая потеря памяти будет крайне подозрительной. А всё вместе раскроет меня. Кто я сейчас? — Обычный младший офицер, ничем не примечательный. Ну, есть у них подозрения, после моего оживления они усилились, но подозрения — это не доказательства. Всякое бывает, бывает, что и в морге люди очухиваются, которым неправильно диагностировали смерть. Вскрытия-то еще не было? — Не было. Ну и всё!

Поэтому я решил ждать случая, когда останусь один, и предупредить Путина о том, где я нахожусь. Пусть он меня и вытаскивает. Так будет правильнее. А сейчас поиграем в их игру, бояться пока нечего.

— Вы меня извините, Егор Николаевич, но отпустить я вас пока не могу, — сказал тот, который назвался подполковником Немировичем, — да и ваше руководство считает вас мертвым, поэтому сутки еще точно не хватится. — Здесь, он, конечно, схитрил, о моей смерти никто еще в КГБ не знал. — Я человек маленький, поймите меня и не держите зла, но мне необходимо задать вам несколько вопросов. После чего, несомненно, мы расстанемся к общему удовлетворению. А пока предлагаю добровольно проехать с нами и оказать содействие следствию, что является обязанностью каждого гражданина СССР.

Я пожал плечами:

— Хорошо, поехали. Но я не виноват, если после удара вашего бугая, я что-то мог и забыть.

При этих словах я заметил, как у полковника Старостина, если я правильно запомнил его фамилию, дернулось веко. Не понравились ему мои слова, ой, не понравились! Но он сдержался.

Мы все вместе вышли из морга, причем, я — в окружении охраны, но наручники на меня не одели. Эх, беспечные времена позднего СССР! Ничего, скоро вас жизнь научит сразу заламывать руки и одевать "браслеты" просто на всякий случай. Или, если наш план удастся, может, и не научит. Дай-то Бог!

Меня усадили на заднее сиденье черной новенькой "Волги" ГАЗ-24-10, явно служебной, о чем свидетельствовала длинная антенна радиосвязи. По бокам уселась охрана, на переднее сиденье рядом с водителем сел Немирович. Мы поехали, и в заднее стекло я увидел, что такая же "Волга" с остальными действующими лицами этого спектакля, тронулась за нами.

Я ждал, что мы поедем в МУР или даже куда повыше, но наш маленький кортеж остановился у скромного отделения милиции где-то на самой окраине Москвы. Что ж, это умное решение, кто будет меня искать в одном из множества районных отделений?

В милицию мы почему-то зашли не с парадного, а с заднего входа. Вероятно, там все были уже предупреждены, потому что нас встречали. Спустившись по лестнице вниз, в цокольный или, возможно даже, подвальный этаж, мы зашли в помещение без окон, в котором по разным углам стояли два обычных письменных стола, довольно уже обшарпанных. Перед каждым из столов находилась прикрученная к полу табуретка для допрашиваемых лиц, с внутренней стороны стояли обычные стулья — для лиц допрашивающих.

Мне предложили сесть на табуретку перед одним из столов, за стол сел подполковник. Полковник же устроился за столом сбоку. Охрана в комнату не зашла — куда я отсюда денусь? — но дверь снаружи заперли. Очевидно, я попал в комнату допросов, так называемых КПЗ[81]. Или, вроде бы, они сейчас уже ИВС[82] называются? Место, мне очень хорошо знакомое по прошлой жизни. Сколько времени я, в бытность свою бомжом, провел в подобных учреждениях правопорядка, будучи задержан по разным поводам и получая то десять, то пятнадцать суток — и не сосчитать! И комната для допросов — прямо один в один как из моей будущей прошлой жизни. Я даже немножко поностальгировал. Там, дальше по коридору, должны быть камеры. Надеюсь, меня посадят в одиночку, по правилам, они не имеют права сажать работника правоохранительных органов в одну камеру с уголовниками. Ну, не отпустят же они меня, в самом деле? Им проще меня убить и концы в воду, нежели провоцировать новое противостояние КГБ и МВД. Ну, ладно, пора начинать играть по правилам:

— На каком основании меня арестовали?

— Вас не арестовали, а задержали на 48 часов для выяснения некоторых обстоятельств, — не торопясь ответил Немирович, — и чем быстрее мы всё выясним, тем быстрее вы окажетесь за этими стенами.

"Интересно, — подумал я, — он не сказал "на свободе", а — "за этими стенами". Выходит, я был прав, живым меня никто выпускать не собирается. Значит, будут выбивать показания любыми средствами, чего с будущим трупом церемониться?" Вслух же произнес лишь:

— Слушаю вас внимательно.

— А вы хорошо держитесь, Егор Николаевич! Такое впечатление, что допросы для вас дело привычное. Или, может быть, вас специально готовили к подобному обороту, а?

— Не понимаю, на что вы намекаете? — сделал я удивленные глаза.

— Ну, как же! — Немирович впился в меня взглядом. — Вам двадцать два года, вы не судимы и не имеете ни одного привода в милицию. А ведете себя как опытный сиделец.

Я задумался, что на это ответить и решил вообще ничего не отвечать. Немирович подождал еще какое-то время, надеясь на ответ, но, не дождавшись, решил, очевидно, сменить тактику:

— Егор Николаевич, вы не стесняйтесь, может быть, вы хотите чаю? Так мы организуем.

— Да, — ответил я, — хочу чаю и очень хочу, есть. Последний раз ел перед смертью, а воскрешение требует много энергии.

Я, немножко посмотрев на их замершие настороженные лица, рассмеялся и продолжил:

— Шутка. Насчет воскрешения. Но есть хочу и правда.

Немирович улыбнулся, но улыбка его была напряженной. Этот сыщик явно из тех, у кого есть особый талант к сыскному делу. Не зря же именно его назначили искать меня. А то, что меня давно ищут, я даже не сомневался. Ну, не меня конкретно, конечно, а кого-то типа меня. Надо с ним осторожнее себя вести. Похоже, у него, как говорится, есть нюх.

А в это время Немирович нажал кнопку вызова под столом и приказал вошедшему охраннику:

— Скажи там, чтобы чай заварили. И пусть заварки не жалеют. А ты сбегай до магазина, купи что-нибудь поесть. Ну, не знаю, колбасы там, хлеба, сыра, сам смотри.

И протянул охраннику синенькую пятерку[83]. Тот сказал "Есть!" и пропал за дверью. А Немирович вновь повернулся ко мне:

— Егор Николаевич, ответьте мне, пожалуйста, на несколько вопро…

— А вы не боитесь, — перебил я его, — что сейчас вылетит эта дверь и сюда ворвется спецназ ЦСН КГБ?

Было видно, как лицо Немировича сначала покраснело из-за того, что я прервал его речь, а потом побелело, когда до него дошел смысл сказанных мною слов. Но он молодец, справился с собой. И даже нашел в себе силы продолжить в вежливом тоне:

— Нет, не боюсь. КГБ, конечно, организация серьезная, но и она подчиняется советскому закону, который я сейчас здесь представляю.

— И по какому же закону, прошу прощения, вы меня задержали? При этом, кстати, чуть не убив?

— Я приношу вам официальные извинения за действия нашего сотрудника. Уверяю вас, он будет наказан. Честно вам признаюсь, я просто не знал, что на задержание направят этого дебила. Я не могу уследить за всем. Но, повторю, за свои действия он ответит.

— Хорошо, — продолжил я, — но все же вы еще так и не сообщили причину задержания офицера КГБ.

Я специально упомянул про офицера КГБ, пусть не расслабляются. Подполковник поморщился и забарабанил пальцами по столу. Видимо, привычка у него такая выработалась на уровне рефлексов, когда о чем-то серьезном думает или волнуется. Наконец, он поднял на меня глаза и сказал:

— Причина вашего задержания — это аналитические выводы в рамках совсем другого дела.

— Какого дела? — тут же встрял я.

— А вот это вас уже не касается! — Кажется, мне удалось немножко вывести его из себя.

— Извините, не могу согласиться. Меня касается все, что послужило причиной моего ареста. И до тех пор, пока вы мне эту причину не объясните, ни на какие вопросы я отвечать не буду. Более того, я требую немедленно сообщить моему начальств в ЦСН КГБ СССР!

Я опять сделал ударение на "КГБ", пусть помнит, против какой организации он решил пойти. Может, изменит свое решение? Хотя, вряд ли, видимо, он все поставил на одну сторону. Или нет? Может быть, он и правда хочет честно выполнить данное ему поручение? Такое ведь тоже не исключено. А человек он, явно, очень умный. Может, все же не стоит сразу наезжать на него?

Кстати, следователь он и впрямь первоклассный, коли сумел выйти на меня. А такие люди нам очень нужны. Все эти соображения пронеслись в моей голове в одно мгновение. А Немирович уже отвечал на мой выпад:

— Егор Николаевич, я представляю официальные органы советской милиции. Вы как офицер и гражданин просто обязаны ответить на мои вопросы.

— Хорошо, — у меня возник новый план, поэтому я сменил тон, сделав вид, что сдался, — я готов ответить на ваши вопросы, но с одним условием: мы будем говорить один на один и без протокола. Дело в том, что речь пойдет о государственных секретах высшей важности. Сразу скажу — зря вы в это дело вообще ввязались, но если уж так вышло, деваться некуда.

Немирович пожал плечами и, взглянув на Старостина, извиняющимся тоном произнес:

— Григорич, выйди.

Тот, сверля меня взглядом, нажал на кнопку звонка, поднялся и вышел в открывшуюся дверь.

А я смотрел на Немировича и думал о том, сразу мне начать внушение или послушать, что он будет спрашивать? Решил, что сначала послушаю, но потом передумал: а смысл? Он мне потом и сам всё расскажет. Поэтому я мысленным усилием вывернул колесико гипноза на полную мощность и, поймав его взгляд, задал вопрос:

— Николай Вениаминович, есть ли здесь прослушка?

— Нет, — механически ответил тот, предварительно быстро моргнув и застыв взглядом.

Ну и правда, откуда ей в это время взяться в обычном районном КПЗ? Ее и в начале 21-го века, думаю, здесь не будет.

— Слушайте и запоминайте, — продолжил я, — сегодня вечером, оставшись один, вы позвоните по следующему номеру (я назвал номер Путина) и сообщите о том, где я нахожусь, а так же ответите на все заданные вопросы. Это прямой номер Председателя КГБ. Вам ясно?

— Так точно.

— Повторите.

Он без запинки повторил задание и номер телефона. В этом состоянии они всё запоминают намертво.

— Сейчас вы забудете все, что я вам сказал и вспомните лишь тогда, когда вечером останетесь один. При этом вы будете считать, что вы сами нашли этот телефон через каких-то знакомых и что решение позвонить было плодом ваших многодневных раздумий, так сказать — выстраданным вами решением. Понятно?

— Да.

В этот момент я услышал шум открывающейся входной двери и быстро сказал:

— На счет "три" вы все забываете, чтобы вспомнить вечером. Раз, два, три!

Он опять моргнул и взгляд его прояснился. И тут постучали в дверь. Оказывается, принесли мне пищу. После того, как дверь снова закрыли и заперли, я вновь ввел подполковника в гипноз, а вернее, как меня все время поправляет Ольга — в состояние измененного сознания, имеющее очень небольшое отношение к гипнозу, — и попросил рассказать о себе и о том деле, которое он сейчас ведет. Когда услышал его историю и оценил ход его умозаключений, то понял, что сделал правильный выбор: нам такие люди очень нужны.

Доев, и дослушав историю его расследования, выведшего на меня, я велел ему забыть о том, что он мне только что всё рассказал и считать, что мы разговаривали по его плану. Вот только я так ничего и не сказал, пытался его запугать, и поэтому он решил, что меня надо денек промариновать в камере, чтобы я немного одумался и понял, что со мной не шутят. Этого достаточно, все необходимые детали его мозг дополнит сам.

После традиционного счета "Три!", он вернулся в нормальное состояние, и устало поглядев на меня, сказал:

— Ну, что же, Соколов, не хотите говорить по-хорошему, будем по-другому. — И нажал кнопку вызова под столом.

Дверь открылась, и вошел Старостин:

— Ну, как у вас тут дела?

— Да никак. Не желает старший лейтенант сотрудничать со следствием. Пугает.

— Ну, надо же, — делано удивился Старостин, — никакой сознательности. А еще орденоносец!

Я молча наблюдал за этой комедией.

— Я вот что подумал, Михаил Григорьевич, — продолжил Немирович, — а оставим-ка его пока в камере здешней пожить. Говорят, сильно мозги прочищает!

— А что, тоже идея! Пусть сидит. Что у нас, других дел нет, чтобы на него время терять?

И он крикнул:

— Сержант, открывай!

Дверь открыл рыжий с веснушками, здоровенный с виду сержант милиции.

— Давай, определяй его в камеру! — распорядился Немирович.

— Товарищ подполковник, свободных камер нет, все забиты!

Немирович растерянно посмотрел на Старостина.

— Да это неважно, сажай в общую, невелика птица, — хмыкнул Старостин.

— Вы собираетесь посадить офицера КГБ в одну камеру с урками? — показательно возмутился я, — не имеете права!

— А у тебя здесь нет никаких прав. Вообще нет, понял? — попытался просверлить меня взглядом Старостин. — Все права у меня.

На что я промолчал, в конце концов, мне было это без разницы. Вместо меня ответил сержант:

— Понял, — вздохнул он, — а оформлять его как?

— Пока никак, под мою ответственность, — ответил Немирович.

На том и порешили. Следаки отбыли, а меня сержант повел к новому месту жительства. Но прежде, нежели мы вышли из комнаты для допросов, я обернулся к нему и предупредил:

— Запомни сержант, я старший лейтенант КГБ. Если ты только одним словом или намеком обмолвишься об этом уголовникам, я тебя в лагере сгною, понял?

— Да понял я уже, товарищ старший лейтенант, — угрюмо ответил тот, — но, честное слово, всё битком!

— Ладно, если понял, давай, веди.

И мы пошли по направлению к камерам.

Лязгнули запоры, я осмотрелся и поморщился. Запашок тут стоял еще тот! Ну да, стандартная камера КПЗ или ИВС — неважно. От изменения названия суть в данном случае не меняется, как не меняется и все остальное. Слева в углу возле самой двери параша — молочный бидон для отправления естественных потребностей организма. А прямо, буквально в двух шагах от двери нары — сплошной деревянный настил от одной стены до другой, упирающийся в противоположную от двери стену с небольшим окном, так плотно закупоренным разными решетками и сетками, что сквозь него свет еле-еле просачивался. Днем, естественно, сейчас не просачивалось вообще ничего. На стенах, так называемая "шуба", чтобы сидельцы ничего не писали. Но народ наш хитер, если нельзя на стене — пишут на нарах. Или на побеленном потолке, который и в этой камере тоже был весь исписан. Делается это просто. Встаешь на нары, зажигаешь спичку и копотью от пламени выводишь на белой штукатурке все, что душа пожелает. А душа — она такая, всегда желает высказаться, да и тяга народа к наскальным росписям, видимо, заложена в генах. Помню, мы с женой гостили в Германии, в городе Билефельде. А там, самая высокая точка города — это старинная крепость Шпаренбург, на высоком холме. И вот, забрались мы по длинной круговой лестнице на башню этой крепости, вышли на площадку и первое, что увидели — это надпись, выцарапанная чем-то на каменном зубце, которая на чистом русском языке сообщала, что Маша и Галя были здесь. Любит наш народ писать на стенах!

Прямо над дверью — тусклая лампочка в углублении, закрытом железной пластиной с дырками. Поэтому здесь всегда полумрак — и днем и ночью. Но это пока глаза не приспособятся. Ну, что? Я надеялся, что в этой жизни сюда не попаду никогда. Однако человек предполагает, а Бог располагает.

Я присмотрелся. На нарах лежали и сидели четыре человека. "Плохо, — подумал я, — места будет мало, здесь и четверым только-только". Вслух же сказал:

— Привет, парни! Загораем?

Кто-то хихикнул, разряжая атмосферу, а тот, что у стены справа, спросил:

— Чё, братан, с воли?

— Ну, — ответил я, стягивая кроссовки и забираясь прямо на средину нар. Остальным невольно пришлось потесниться.

— Душно здесь у вас, — прокомментировал я, снимая футболку и пристраивая ее под голову. И добавил:

— Меня Гоша зовут, погоняло — Куба. Живу правильно. А вы кто такие, братва?

Здесь дело вот в чем, я вам сейчас всё объясню. Помню, в той жизни я всегда смеялся, вспоминая разные "ментовские" сериалы о тюрьме. Уж такой жути там нагонят! Хотя, оно, может, и правильно с воспитательной точки зрения, чтобы боялись. В реальной жизни всё проще и спокойней. Хотя, слышал я, что на малолетке — в камерах и лагерях для несовершеннолетних преступников царит беспредел[84]. Но ведь подростки всегда жестоки по своей природе, это каждый знает. Они любят сбиваться в кучки и издеваться над слабыми. Слава Богу, я там не был. У взрослых же всё иначе, как я уже сказал — тише, спокойней, пристойней, что ли даже, если в подобном случае можно так выразиться. Тебя никто не трогает, если ты сам чего не накосячишь. Потому что, в основном, что бы мы об этом ни думали, в тюрьмах сидят самые обычные люди, наши вчерашние знакомые и соседи, в большинстве своем — случайно оступившиеся. Я бы сказал — те, кому часто просто не повезло, поскольку многие, гораздо худшее совершившие, нередко так никогда и не попадаются. Соответственно, и ведут они себя в тюрьме как самые обычные люди. Но, как и в любом закрытом обществе, здесь есть свои неписаные правила, которые надо соблюдать. Называются эти правила — "понятия". Например, нельзя лежать на одних нарах с "опущенными". "Опущенные" — это далеко не всегда гомосексуалисты или, как их здесь называют — "петухи", это просто особая каста людей, которых "опустили" — то есть объявили опущенными. За что? — Да за самые разные вещи, часто — за дело, но порой и по беспределу. Однако, как бы они ни попали в разряд опущенных, отныне и на всю жизнь в местах заключения для них отдельные места в камерах и бараках, в столовой и в бане. И если ты сядешь на эти места, даже случайно, сам таким становишься (один из вариантов стать опущенным). Если они скроют свою масть и будут жить с обычными мужиками и это выяснится, то, как минимум, их очень сильно изобьют, а в горячке могут и прибить, не рассчитав. Однажды мне самому пришлось быть свидетелем такой расправы — жуткое дело. В таких условиях очень важно сразу объявить себя, кто ты есть по "масти". Ну, конечно, если ты не первоход и еще неизвестно, кем станешь.

Именно поэтому, когда я вошел, то сразу объявил о том, что живу правильно, что означает, в переводе на нормальный русский язык, что я, не опущенный и не козел, то есть — не петух и не работаю на ментовскую администрацию, но наоборот — стараюсь соблюдать воровские законы. И все это сразу поняли. Теперь в ответ, они тоже обязаны, по неписаным правилам, представиться и обозначить свое место в тюремной иерархии. Что они и сделали. Все четверо оказались принадлежащими к касте "мужиков", то есть — обычных работяг, живущих тихо и ни во что не вмешивающихся. Таким образом, что по тем же неписаным правилам, отныне старший в хате я. Что, в общем-то, ничего ни для кого в данном случае не меняло.

После стандартных вопросов о куреве и ритуальной болтовни на тему "менты — козлы" и "вот, я, помню, на воле…", большинство стали устраиваться спать. А что еще делать здесь? К тому же поздний вечер.

Я лежал на нарах, исписанных и изрезанных всевозможными надписями, и смотрел в такой же исписанный потолок. Хотел обдумать все, случившееся сегодня, но неожиданно для себя самого уснул. Видно, организм после всех событий последних суток, включающих в себя смерть и воскресение, срочно нуждался в отдыхе и восстановлении сил.

* * *

А Николай Вениаминович приехал вечером домой в твердой уверенности дожать завтра этого молодого да раннего старлея, о чем они со Старостиным, расставаясь, и договорились. Но как только он вошел в подъезд, где-то внутри стала нарастать тревога и неуверенность, которая перешла в решимость, как только он захлопнул за собой дверь квартиры. Он вдруг четко и ясно понял, что если он сейчас не позвонит по телефону, который друзья раздобыли по его просьбе, то на жизни его можно будет поставить жирный крест. Потому что Соколова все равно найдут и его собственную роль в этом деле выяснят. А может уже, прямо в этот момент спецназ КГБ едет освобождать старшего лейтенанта. А потом очень быстро приедут за ним. И тюрьма, из которой он только вышел и куда попал тоже по вине КГБ, опять распахнет перед ним свои ворота. Но это вряд ли, — с какой-то тоской вдруг подумал Немирович, — не будет никакой тюрьмы. Будет выстрел в лоб и безвестная могилка.

А потому, даже не разуваясь, Немирович сел на полочку в прихожей и взял трубку телефона, стоящего тут же рядом, на тумбочке. Немного посмотрел на трубку и, набрав номер, крепко прижал ее к уху, словно боясь, что кто-то у него ее вырвет и не наст ему последнего шанса. На третьем гудке трубку сняли и уверенный голос произнес:

— Путин слушает.

Сердце Николая Вениаминовича ухнуло в яму, но, вздохнув, он нашел в себе силы произнести твердым голосом:

— Товарищ Председатель Комитета государственной безопасности, меня зовут Немирович Николай Вениаминович, я подполковник центрального аппарата МВД. Хочу сообщить о том, где сейчас находится ваш сотрудник Соколов Егор Николаевич.

На том конце провода молча слушали. Когда он закончил говорить. Путин ответил:

— Спасибо, подполковник, не забуду. Завтра в 9 утра будь на Лубянке, пропуск на тебя будет выписан.

— Товарищ генерал-майор, у меня тут охрана от МВД. Боюсь, они меня не пропустят на Лубянку.

— Понял. — Быстро отреагировал Путин. — Кто-нибудь знает об этом звонке?

— Нет.

— Телефон, как думаешь, не прослушивается?

— Думаю, нет.

— Значит так. Может, не прослушивается, а может и прослушивается. Оружие у тебя есть?

— Табельный пистолет Макарова.

— Слушай меня, подполковник. Запрись на все замки и никому не отпирай. Будут ломать дверь — стреляй. Адрес у тебя какой? Ага, понял. Продержись полчаса, через полчаса тебя заберут наши люди. Всё понял?

— Так точно, товарищ генерал-майор.

— Молодец! И ничего не бойся.

Путин положил трубку. А Немирович, достав ПМ, передернул затвор, снял пистолет с предохранителя и, откинувшись спиной на стену, стал ждать, гадая — прослушивается телефон или нет. Прошло пятнадцать минут, и он уже перевел дыхание, надеясь на лучшее, когда на лестнице загремели шаги и в дверь забарабанили. Ну да, пока услышали, пока сообщили начальству, пока дозвонились до Власова, пока тот отдал приказ — как раз пятнадцать минут и прошло. Немирович взглянул на часы и, подождав еще минуту, слушая непрерывный стук в дверь, спросил:

— Ну, кто там?

Оттуда закричали:

— Товарищ подполковник, у нас приказ от министра МВД срочно вас вывести в безопасное место. Быстрее, счет идет на минуты. Откройте дверь!

— Да я в одних трусах. Подождите, хоть оденусь.

Он тянул время, как мог, а оно тянулось как резина.

В дверь забарабанили сильнее.

— Товарищ подполковник, быстрее! У нас приказ выломать дверь, если что.

Немирович усмехнулся и промолчал. А что говорить? Лишь подумал: хорошо, что дверь у него открывается наружу, а не внутрь. Так труднее будет ее выломать, хотя и ненадолго, конечно. Но все же это время, а сейчас дорога каждая минута.

Там еще покричали, но он уже просто молчал. Видимо, сообразив, что дверь не откроют, с силой рванули ее и заматерились. "Оторвали ручку", — как-то спокойно подумал Немирович. И в это время заскрежетало в замочной скважине. Он встал и выстрелил, куда-то в верхний косяк двери, стараясь ни в кого не попасть, а лишь отпугнуть.

— Предупреждаю, всем отойти от двери, иначе я буду стрелять!

За дверью все замерли от неожиданности. И вдруг, в этой тишине раздался властный голос:

— Внимание! Работает спецназ КГБ! Всем лечь на пол и вытянуть руки вперед! В случае невыполнения приказа, спецназ стреляет без предупреждения!

Да уж, спецназ ЦСН учили по наработкам 21 века, сейчас еще так никто пока не делает. Но прозвучало страшно.

Голос еще раз повторил предупреждение и на площадке послался шум и сдавленные охи. Видимо, храбрецов не нашлось, со спецназом никто тягаться не захотел. К двери кто-то подошел и тихонько постучал.

Николай Вениаминович выдохнул и стал отпирать замки.

* * *

Примерно в это же время вылетела, выбитая направленным взрывом, входная дверь КПЗ. Мочевой пузырь рыжего сержанта, разгадывавшего в это время кроссворд, от неожиданности самопроизвольно опустошился, но сержант этого не заметил. Он слетел со стула и крепко ударился затылком о стоявший сзади сейф, однако сознания не потерял. Затылок у него был крепкий, закаленный, поэтому он видел, как одетые в камуфляжную форму люди ворвались в дежурку, оглашая всё вокруг страшным криком:

— Всем на пол! Работает спецназ КГБ!

Сержант быстро перевернулся на живот и уткнулся лицом в грязный линолеум пола. Но тут же крепкая рука вздернула его за шиворот вверх, и он встретился со спокойными глазами, смотревшими на него сквозь прорезь в черной маске. Мочевой пузырь сержанта судорожно сжался и сумел выдавить еще пару капель, а в голове промелькнула странная мысль: "Хорошо, что я недавно успел посидеть в тубзике".

— Где он? — тихо спросил человек в маске, упирая в солнечное сплетение сержанта ствол автомата.

Сержант без намеков понял, о ком речь и, не став играть в партизана, так же тихо ответил:

— Во второй камере.

— Открывай!

Глава V

Раскинув руки и ноги, я лежал на спине, и смотрел в бездонное синее небо. Мое тело мягко покачивало тихо дышащее тело Атлантического океана. Сегодня штиль, поэтому так можно лежать бесконечно, температура воды + 28 по Цельсию — не меньше, самое то. Я приподнял голову и оглядел бесконечный белый пляж Варадеро, припоминая слова Ольги о том, здесь никогда никого нет потому, что это я так хочу. Странные слова, непонятные. Если попытаться в них вдуматься и логически продолжить, то они уводят в такие дали, что можно и не вернуться. И, в конце концов, ты придешь либо к выводу о том, что всё, что существует — это лишь плод твоего воображения, либо к тому, что ты всемогущий. Просто ты сам не знаешь, на что способен и как раскрыть эти способности. Я думал о словах Бога, записанных в 81-ом Псалме: "Я сказал: вы — боги, и сыны Всевышнего — все вы".[85] Что могут значить эти слова? Что каждый человек — это бог? Но что значит "бог"? И чем отличается "бог" от "Бога"?

— Что ты думаешь об этом, Оля? — спросил я вслух. И совершенно не удивился, услышав ответ:

— Ты всегда задаешь такие вопросы, Егор, однозначных ответов на которые не существует.

Я чуть скосил глаза в сторону и увидел Ольгу, так же, как и я, лежащую на спине, раскинув руки и ноги, и глядящую в небо. Действительно, что может быть странного в том, что она появилась, если я этого именно и хотел?

— Привет, любимая, — прошептал я, и она ответила так же тихо:

— Привет, любимый!

— Как хорошо, что ты здесь!

— Но ты ведь этого захотел.

— Ну да, ну да…, ведь я бог.

— Конечно, в некотором смысле.

— Что такое бог?

— Если ты о значении слова, то в русском языке он родственно иранскому "бага" и санскритскому "бхагас", переводится как "подающий благо". Если же ты о значении понятия, то Бог — это трансцендентная личность, персонификация Абсолюта, создавший Вселенную и всё, что в ней. Извини, я понимаю, что это общее место, но большего о Боге не знает никто. В Библии сказано, что Бог предпочитает существовать во тьме.[86]

— Как странно, разве та же Библия не говорит о том, что Бог — это свет?

— Библия — Книга аллегорическая. Вспомни первую главу Книги Бытия, когда Бог создал свет?

— Э-э-э, если не ошибаюсь, в первый день творения.

— Молодец. А был ли Бог до того, как Он создал свет?

— Конечно, ведь Он его и создал!

— А где был Бог до того, как создал свет?

— Я не знаю.

— И я не знаю. И никто не знает.

— Даже серафимы?

— Никто.

— Ладно, пойдем дальше. Почему Бог сказал, что мы, люди, тоже боги?

— Потому что вы созданы по Его образу и подобию.

— То есть, Бог — это такой человек, только самый могучий?

Ольга засмеялась своим заразительным хрипловатым смехом. Слушая его, невозможно было удержаться, поэтому я присоединился к ней, и вот уже наш совместный смех разносился над океанскими водами.

— Нет, милый, нет. Бог не копировал самого себя. Я думаю, это означает, что вы, как и Он, творцы. Вы умеете творить по-настоящему и уже многого достигли. И достигнете еще большего. Именно поэтому всё остальное творение завидует вам.

— Подожди, подожди, а ангелы?

— Нет. Ангелы могут создавать очень качественные иллюзии, практически неотличимые от настоящего творения, но лишь иллюзии. Вы же можете творить по-настоящему. Как Бог.

— То есть, — я приподнял голову и посмотрел на берег, — вон тот широченный пляжный лежак под грибком из пальмовых листьев, которого минуту назад не было — это всего лишь иллюзия?

— А вот и нет! Всё самое настоящее!

— Но… это ведь ты…

— Нет, любимый, это ты. Ты этого захотел — и стало.

— Хм. А что это там стоит на столике?

— Понятия не имею, но думаю, твоя любимая безалкогольная пина-колада. А для меня, наверное, немецкое пиво.

— Проверим?

— А, давай!

И мы поплыли к берегу. Упав на широкий пляжный матрас, мы и не подумали дегустировать пиво с пина-коладой. Мы еще долго продолжали дегустировать друг друга. Казалось, не осталась не опробованной и не продегустированной ни одна точка на наших обнаженных телах. И то самое, укромное и жаркое, встречаясь с напряженным твердым, поглощало его и будто желая удержать в себе навсегда, крепко обнимало влажной и упругой мякотью со всех сторон. Пролетали годы и столетия, менялись цивилизации, проходя долгий путь от каменного топора до водородной бомбы и исчезали, уступая место другим, молодым и дерзким. Рождались новые звезды и всего через сотни миллионов лет гасли, как будто их и не было. Галактики меняли свой узор, со скоростью света оповещая об этом Вселенную. А мы летели сквозь то, что называют временем, понимая, что времени нет. Время всего лишь условность, иллюзия, майя[87]. Есть только мы, составляющие одно тело, и только мы реальны. Это продолжалось всегда и одновременно никогда, бесконечно и одновременно меньше мига. Там, где нет времени, все понятия времени не имеют никакого значения.

— Ты чудо! — прошептала Ольга.

— Не буду спорить, — пробормотал я, — но ты еще чуднее.

Она засмеялась и шутливо отвесила мне легкий подзатыльник. Sic transit gloria amoris…

И вновь, как тогда и как всегда я потягивал через трубочку пина-коладу, залитую прямо в очищенный изнутри ананас (что интересно, за прошедшую вечность, она даже не нагрелась), а Оля лежала рядом, согнув ноги в коленях и покачивая одной, закинутой на другую, мелкими глоточками пила пиво.

— А какое у тебя пиво? — вдруг спросил я.

— Как какое? — удивилась она, — немецкое.

— А сорт какой?

— А я откуда знаю, ты хотел просто немецкое пиво, вот оно и есть — просто немецкое.

Я почесал лоб. Сначала хотел почесать затылок, но было лень поднимать голову.

— М-да, надо будет в следующий раз как-то быть точнее.

И тут меня прорвало. Я вскочил на ноги и закричал:

— Но как? Я ничего не хотел, ничего не заказывал! Я сам удивился, когда всё это увидел здесь!

— Егор, неприлично голому мужчине скакать над лицом женщины.

Я непонимающе уставился на нее, потом покраснел, быстро сел и пробормотал:

— Извини.

— Что касается твоего вопроса, — как ни в чем не бывало, продолжила Ольга, — то желание не обязательно должно быть озвученным или даже внутренне сформированным. Главное, оно должно быть сильным.

— Не понял. Это как?

— А я откуда знаю?

И я вылил на нее сок. Она в ответ плеснула в меня пивом и набросилась сверху. Началась борьба, совершенно неожиданно закончившая объятиями, которые совершенно неожиданно продолжились поцелуями, которые, опять же — кто бы мог такого ожидать? — совершенно неожиданно перешли в… то, во что надо.

А потом мы купались, загорали. Потом ужинали в кафешке на площади перед старым собором св. Христофора в Гаване. Потом много танцевали в латиноамериканских ритмах, как и вся площадь вокруг нас. За полночь завалились в снятый номер ближайшего отеля и проспали почти до обеда. И так все три дня отпуска, данного мне лично Председателем КГБ СССР.

И лишь прощаясь на время или навсегда, что одно и то же, я спросил у Ольги:

— Ты сказала, что люди, подобно Богу, творцы. Но это о подобии. А что там с образом?

Она поцеловала меня и молча подтолкнула к двери.

* * *

16 декабря 1986 года должны были начаться первые в СССР массовые беспорядки в Алма-Ате в связи со снятием Горбачевым главы Казахской ССР Динмухамеда Кунаева и назначением на его место этнического русского Геннадия Колбина. Мы обговорили этот момент с Путиным и Лавровым, и было принято решение избежать беспорядков, назначив вместо Колбина Нурсултана Назарбаева. Путин отдал команду Горбачеву, и на этот раз все прошло тихо, учитывая, что таких экономических трудностей в СССР, как в той истории сейчас не было. Однако я считал, что необходимо готовить распад СССР, естественно, на наших условиях, поскольку центробежные националистические тенденции становились все очевиднее. Рванет не здесь, так там. Если, конечно, не произойдет какого-то внешнего события, которое сплотит народы СССР. Все же, даже националисты пока еще верили в то, что СССР слишком силен. Да и Запад не видел предпосылок к его развалу. То, что случилось в моем варианте истории, было неожиданностью для всех Вопрос в том, была ли эта неожиданность закономерной и этой закономерности просто не смогли спрогнозировать, или это был просто случай, и карта вполне могла лечь иначе?

Здесь наши мнения разделились. Путин был за то, чтобы попытаться спасти СССР, мы с Лавровым были уверены, что это лишь продлит его агонию. Лучше все спланировать заранее, нежели, как в тот раз, просто плыть по течению. И, в конце концов, Владимир Владимирович согласился с нашим мнением.

Закон "Об индивидуальной трудовой деятельности" в этом варианте был принят не 19 ноября, а 15 августа 1986 года. Но в этот раз все было продумано с учетом имевшегося опыта, с одновременным созданием Налоговой службы. Практически сразу советский рынок был открыт для продукции западных компаний, филиалов международных фирм, банков и создания совместных предприятий. Что на полгода раньше, чем в другой истории, но гораздо более широко. При этом рубль сохранялся как внутренняя валюта, не был объявлен свободно конвертируемым. Что позволяло сдерживать рост цен на минимальном уровне, пусть и искусственно. Конечно, в перспективе, он должен был стать международной валютой, но так, чтобы от этого не сильно пострадало население. А, наоборот, только выиграло.

Я, честно говоря, в экономике вообще ничего не понимаю, вижу только, что магазины по всей стране завалила разнообразная западная продукция, и все это продавалось, хотя и дороже отечественных товаров, но по вполне разумным ценам, что мог позволить себе почти каждый. И, что самое главное, это было не только в столице и крупных городах, но даже в сельских магазинчиках. То, что не могла сделать советская промышленность, позволили сделать промышленности западной. И это заметно снизило напряженность в стране, к тому же, в этой истории не было сухого закона. Алкоголя в магазинах было завались. Правда, он стал дороже, и в дальнейшем планировалось повышение его стоимости, как и повышение стоимости табачной продукции. С одной стороны — лишний доход казне, с другой — пропаганда рублем здорового образа жизни. Самая действенная пропаганда.

Но самые интересные события были еще впереди.

* * *

12 июня 1987 года во время визита в Западный Берлин президент США Рональд Рейган призвал Михаила Горбачёва разрушить Берлинскую стену. На что Горбачев в прямом эфире объявил, что в этом нет ничего невозможного. Более того, СССР готов даже пойти на то, чтобы народы ГДР и ФРГ воссоединились в одну страну, если, конечно, на то будет их воля. Но такое возможно только в случае выхода объединенной Германии из НАТО и одновременной ликвидации американских и советских военных баз на ее территории.

После такого заявления было решено собраться на саммит лидерам СССР, США, ГДР, ФРГ, а так же представителям блоков НАТО и Варшавского договора. Саммит состоялся первого июля 1987 года. В отличие от прошлой истории торг шел очень серьёзный. США хотели сохранить Германию в НАТО, но СССР предупреждал, что в этом случае ни о каком объединении не может быть и речи. Сильная Германия в НАТО — это совершенно неприемлемое решение. Для лидеров ГДР и ФРГ важно было договориться, а поскольку ГДР полностью поддерживала условия СССР, в результате было решено следующее:

— В течение шести месяцев после подписания данной декларации провести одновременные всенародные референдумы в ФРГ и ГДР с одним вопросом: "Хотите вы или не хотите объединения двух стран в одно государство?"

— В случае положительного решения народов двух стран (а в этом мало кто сомневался), начинается процесс, состоящий из нескольких этапов.

— США обязуются в течение одного года вывести все свои войска из ФРГ, а НАТО обязуется ликвидировать всю инфраструктуру, включая всё ядерное оружие, так, что ФРГ становиться неядерным государством.

— Одновременно с этим СССР в течение одного года обязуется вывести все свои войска из ГДР, Варшавский блок обязуется ликвидировать всю инфраструктуру, включая всё ядерное оружие, так, что ГДР становиться неядерной страной.

— Поскольку это миролюбивый шаг Советского Союза, ФРГ обязывается предварительно построить военные городки и жилые комплексы для войск СССР на территории СССР, куда они будут передислоцированы из ГДР.

— После того, как все иностранные войска будут выведены с территорий ГДР и ФРГ, происходит плановое поэтапное объединение двух стран, в результате чего появляется единое немецкое государство, которое принимает на себя обязательство не входить ни в какие военные союзы.

Данное решение не могло не натолкнуть другие страны на подобные мысли, поэтому мы уже ожидали начала процесса развала Варшавского договора, а за ним и Союза, но в этот раз твердо решили диктовать миру свои условия. Необходимо было приурочить к ликвидации Варшавского договора одновременную ликвидацию блока НАТО, хотя бы на территории Евразии, с гарантией всех стран континента не входить ни в какие военные блоки. Или, хотя бы, понимая, что подобное может и не выйти, официальных и запротоколированных гарантий того, что новые страны на территории Евразии в НАТО приниматься не будут.

Не уверен, что всё пройдет так, как мы планируем, но уж точно будет не хуже, чем в моем прошлом варианте истории. Если ничего не изменится.

Эпилог

— Образ Божий в человеке — это не данность, это итог, — говорила Ольга.

Мы шли с ней, взявшись за руку вдоль линии прибоя по белому песку Варадеро, и накатывающие волны Атлантики ласкали наши ноги. Ольга была одета в какое-то умопомрачительное, всё такое развевающееся лёгким тёплым ветерком платье. Все, что я мог про него сказать — оно было красное. Почти как солнце, садящееся над океаном. А я был в простых шортах и белой футболке с короткими рукавами.

— Итог чего? — спросил я.

— Ну, это же очевидно, итог жизни человека.

— Я не очень понимаю. Пожалуйста, объясни.

Она искоса с подозрением глянула на меня: не издеваюсь ли я, задавая такие вопросы? Но я и правда, хотел знать ответ.

— Все, что человек делает в жизни или не делает; все, что говорит или не говорит, все что мыслит — это все или приближает его к образу Бога или удаляет от него.

— Как может приближать или удалять то, что не делаешь или не говоришь?

— К примеру, ты мог помочь другому человеку или любому живому существу, но не помог — прошел мимо. Ты мог заступиться, сказать слово в защиту несправедливо обвиняемого, но промолчал. И вот этих "мог, но не сделал" или "мог, но не сказал" — очень много в жизни каждого человека. И каждое из них отдаляет его от образа Божьего.

— А что приближает?

— Подумай.

— Ну, может быть, молитвы там, чтение Библии, хождение в храм?

— Нет, Егор, ничего из этого не приближает человека к образу Бога.

— Почему?

— Потому что это просто то, что верующий человек должен делать. Это его обязанность.

— А, понял! Понял, добрые дела! Вот это вот — не пройти мимо, не промолчать.

— Почти правильно, но не совсем. Все эти дела лишь следствие, причина не в этом.

Я молчал и слушал.

— Причина в любви. Бог создал этот мир любовью и любовь — это то, что вообще для вас в этой жизни только и доступно. Апостол Павел писал, что все знания человеческие в области сверхъестественного, божественного, трансцендентного, похожи на отражение в мутном зеркале, когда вы пытаетесь угадать, что там скрывается. И все, что доступно для человека в мире — это вера, надежда и любовь. Но любовь, добавлял апостол, больше всего.[88]

— О какой любви идет речь? Вот, к примеру, я тебя люблю.

— И я тебя, — чмокнула меня в щеку Ольга. — Но сейчас я говорю о любви к Богу.

— А как можно любить Бога, которого ты даже никогда не видел?

— Никак, — просто ответила Ольга, — любовь к Богу всегда выражается лишь через любовь к людям, созданным Богом. И когда ты накормишь голодного, напоишь жаждущего, приютишь странника, посетишь больного и находящего в узах — это всё равно, что ты сделаешь это Богу. И тогда ты становишься образом Божьим для тех людей, которым ты помогаешь. Помогаешь, не требуя ничего взамен, просто потому, что так в тебе проявляется этот Образ. И тогда, глядя на тебя, многие люди думаю: а ведь есть Бог, есть! Это Он прислал ко мне этого человека. И не знают, что это Сам Бог в твоем образе сейчас встретился с ними. Когда ты помогаешь попавшим в беду животным, то ты сам становишься для них богом. Потому что они тоже любимое творение Божье.

— А наша с тобой любовь, она приближает нас к образу Бога?

— Пожалуйста, Егорушка, поцелуй меня! — тихо и неожиданно попросила Ольга.

Я остановился, схватил её и крепко прижал к себе, бормоча что-то том, что теперь я ее никуда не отпущу, что мы всегда будем вместе — целуя ее губы, глаза, нос, щеки, волосы.

— Ну, всё, всё, хватит. Пойдем, — она уперлась в мою грудь руками.

И мы пошли дальше. Лишь тогда Ольга вдруг как-то странно ответила на мой последний вопрос:

— Не нас, милый. Тебя. Я хоть и человек, но не совсем человек.

И вдруг я всё понял. Знание обрушилось на меня и будто придавило к земле. Мне захотелось завыть, закричать, рвать на себе волосы, умолять, валяться в ногах. Но я лишь шел, глядя на такой красивый закат и глотая соленую влагу, текущую из глаз. Так всегда бывает, когда ты смотришь на солнце, пусть даже закатное. Я шел, сдерживая рыдания, которые ничего не могут изменить. Потому что на песке оставались только одни следы. Мои. И там всегда были только мои следы. Потому что Ольги нет…, и никогда не было.

Я шел и почему-то думал о том, что бомж Гоша Куба был самым счастливым человеком в мире. Просто потому, что когда он вечером, насобирав по мелочи, возвращался в подвал, там всегда ждала его бомжиха Лёля. И куча тряпья в углу, у теплой трубы, где они каждую ночь спали вместе. Даже если это была всего лишь галлюцинация. Когда нет возможности определить, что реально, а что нет, тогда реально то, что реально для тебя.

Оля сказала, что когда мы смотрим на человека, которому безвозмездно помогаем, то нашими глазами смотрит на этого человека Бог. Бог, ты когда-нибудь смотрел на мир моими глазами? Ну, хоть разок?

Примечания

1

ВОЗ — всемирная организация здравоохранения

2

Действительная современная классификация ВОЗ.

3

Из песни Владимира Высоцкого "Но тот, кто раньше с нею был".

4

ГПТУ — Городское профессионально техническое училище в СССР, готовящее специалистов низшего звена.

5

БТР — бронированный транспортер.

6

Генерал-лейтенант Генералов Леонид Евстафьевич командовал 40-й общевойсковой армией с 4 ноября 1983 г. по 19 апреля 1985 г.

7

Хотя почетный знак воину-интернационалисту установленного образца был учрежден лишь в 1988 году, ещё до выпуска официальной награды появились несколько неофициальных знаков, за участие в выполнении интернационального долга, но награждение ими носило разрозненный характер.

8

А. С. Пушкин. Признание ("Я вас люблю, — хоть я бешусь…").

9

Большая часть границы СССР с Афганистаном проходила по реке Амударья. Войска переправлялись по понтонным мостам через реку, только в 1981 году в районе Термеза появился мост.

10

Статья 88 Уголовного кодекса РСФСР "Нарушение правил о валютных операциях" предусматривала уголовное наказание за операции с иностранной валютой и валютными ценностями. Осуждение по ст. 88 предполагало в зависимости от состава преступления лишение свободы на срок от 3 до 15 лет, конфискацию имущества, ссылку на срок до 5 лет и смертную казнь.

11

Денежная кукла — это пачка бумаги, нарезанная по формату денег, сверху и снизу которой денежные купюры.

12

Сегодня станция метро "Чистые пруды".

13

В СССР 80-х имели хождение денежные купюры достоинством в 1, 3, 5, 10, 25, 50 и 100 рублей.

14

Баклан (тюремный жаргон) — отбывающий срок за драку. Статья 206 УК РСФСР — хулиганство.

15

Красненькая — купюра в 10 рублей в позднем СССР была красного цвета.

16

Автомобиль "Жигули" (Лада) 6 модели.

17

Министерство государственной безопасности ГДР (нем. Ministerium für Staatssicherheit), неофициально сокр. Штази (нем. Stasi)) — тайная полиция, контрразведывательный и разведывательный (с 1952 года) государственный орган Германской Демократической Республики.

18

"Никто не может придти ко Мне, если не привлечет его Отец, пославший Меня; и Я воскрешу его в последний день" (Евангелие от Иоанна, 6:44).

19

Солипсизм (от лат. solus — "одинокий" и ipse — "сам") — философская доктрина и позиция, характеризующаяся признанием собственного индивидуального сознания в качестве единственной и несомненной реальности и отрицанием объективной реальности окружающего мира.

20

Варшавский договор (Договор о дружбе, сотрудничестве и взаимной помощи) от 14 мая 1955 года — документ, оформивший создание военного союза европейских социалистических государств при ведущей роли СССР — Организации Варшавского договора (ОВД) и закрепивший биполярность мира на 36 лет. Заключение договора явилось ответной мерой на присоединение ФРГ к НАТО.

21

Груз 200 (груз двести — в значении "убитый, мертвый, погибший") — условное кодированное обозначение, применяемое при авиационной перевозке тела погибшего (умершего) военнослужащего к месту захоронения.

22

КП — командный пункт

23

РВСН — Ракетные воска стратегического назначения.

24

ПРО — Национальная противоракетная оборона (НПРО, англ. National Missile Defense, NMD) — комплексная система обнаружения, отслеживания и перехвата баллистических ракет различных классов. Заявленное предназначение — защита территории США, а также их союзников и передовых военных баз, от ракетных ударов ограниченной мощности Система представляет собой комплекс РЛС дальнего обнаружения (раннего предупреждения), спутников слежения за запусками ракет, пусковых установок и станций наведения ракет-перехватчиков наземного и морского базирования

25

МБР — межконтинентальная баллистическая ракета.

26

В ходе этой компании с 1985 по 1990 годы площади виноградников только в России сократились с 200 до 168 тыс. га, восстановление раскорчёванных виноградников сократилось вдвое, а закладка новых не производилась вообще. Среднегодовой сбор винограда упал по сравнению с периодом 1981–1985 годы с 850 тыс. до 430 тыс. тонн

27

"Взвейтесь кострами, синие ночи" — советская пионерская песня, написанная в 1922 году. Автор слов — поэт Александр Алексеевич Жаров, автор музыки — пианист Сергей Фёдорович Кайдан-Дёшкин.

28

Газета "Новое дело", выпуск от 8.07.2019, статья "Восставшие из ада. Что на самом деле произошло в крепости Бадабер". Автор статьи Вадим Андрюхин.

29

Аскер — солдат правительственной армии Демократической республики Афганистан (солдатский жаргон).

30

Этот список неточен. В разных источниках приводятся разные имена, какие-то повторяются, какие-то нет. Приношу свои извинения родственникам, но моя история к нашей реальности отношения не имеет. Речь, собственно, даже не идет об их родных и близких, а лишь о прототипах тех, кто им дорог.

31

Обычно в плен в Афганистане попадали либо те, которых похищали с постов; либо те, кто отправился в самовольную отлучку, чтобы купить выпивку, например, или марихуану; либо те, кто перебежал добровольно. Во время боя моджахеды пленных не брали, добивали всех.

32

Берцы — высокие армейские ботинки на шнурках. На сегодняшний день входят в экипировку практически всех армий мира.

33

17 декабря 1980 года была принята поправка в статью 35 закона о воинской обязанности: новый вариант статьи давал отсрочку студентам не всех вузов, а только "включённых в перечень, утверждаемый Советом Министров СССР по представлению Госплана СССР и Министерства обороны СССР". Начиная с 1984 года и по 1989 год была отменена отсрочка для всех ВУЗов СССР, даже тех, где имелись военные кафедры.

34

Третий тост — традиция советских и позднее российских военнослужащих, оформившаяся в годы Афганской войны: молчаливый третий по порядку тост сопровождается словами: "за тех, кого уже нет рядом (с нами)"; "за тех, кто не вернулся"; "за погибших"; или может просто объявляться "третий тост". Спиртное выпивается молча, стоя, не чокаясь.

35

В нашем варианте истории такого врача в Кабульском госпитале не было.

36

Книга пророка Исайи, глава 55, стихи 8 и 9.

37

Грехопадение — общее для всех авраамических религий понятие, обозначающее нарушение первыми людьми воли Бога.

38

Блат — широко распространённое на территории бывшего СССР явление, означающее знакомство или связи, используемые в личных целях и ущемляющие интересы третьих лиц.

39

Библия, Книга Екклесиаста, 1:18.

40

Тропа разведчика — та же полоса препятствий, только сами препятствия максимально приближены к боевой обстановке (деревянные и каменные заборы, кирпичные стены c проломами, развалины зданий, колючая проволока, рвы, наполненные водой, мишени для метания ножей и гранат, наклонные лестницы, "чучела" солдат противника, яма c водой и перекинутым через него бревном. На "тропе разведчика" бойцы отрабатывают навыки скрытного перемещения, преодоления всевозможных препятствий, действия в траншеях противника, в помещении, навыки рукопашного боя.

41

Такие погоны носили военнослужащие войск Комитета государственной безопасности.

42

Так в те времена называли милицейский УАЗик.

43

Зиндан (от персидского زندان, zindân) — традиционная подземная тюрьма-темница, существовавшая в Средней Азии, Афганистане, Пакистане, Иране, Азербайджане и частично на Северном Кавказе.

44

Политическое бюро Центрального комитета Коммунистической партии Советского Союза (Политбюро ЦК КПСС) — руководящий орган Коммунистической партии Советского Союза в период между пленумами её Центрального комитета. В Политбюро входили наиболее влиятельные члены Центрального Комитета, определявшие политику партии, а в условиях однопартийной системы — и всего государства, поскольку, согласно Конституции СССР, компартия являлась "передовым отрядом трудящихся в их борьбе за построение коммунистического общества и представляющую руководящее ядро всех организаций трудящихся, как общественных, так и государственных" (1936), "руководящей и направляющей силой" советского общества (1977). Таким образом, члены Политбюро фактически входили в число высшего руководства СССР, даже если формально не занимали государственных постов.

45

Олег Антонович Гордиевский (род. 10 октября 1938 года, Москва, СССР) — полковник Первого главного управления КГБ СССР (внешняя разведка), заочно приговорённый к расстрелу за государственную измену. С 1974 по 1985 год тайно работал на британскую разведку (псевдоним — Ovation). Британский историк спецслужб кембриджский профессор Кристофер Эндрю называет Гордиевского "самым крупным агентом британской разведки в рядах советских спецслужб после Олега Пеньковского".

46

Огонь! (англ.)

47

Патрон, выбранный в качестве стандартного для НАТО в 1980 году, отличается от американского М193 более тяжелой пулей (4,02 г), рассчитанной на меньший шаг нарезов (178 мм вместо 230 мм для M193) и показавшей лучшую кучность и пробивную способность. Пуля массой 4,02 г имеет томпаковую оболочку и составной сердечник, передняя часть которого изготовлена из термоупрочненной стали, а задняя — из свинца. Начальная скорость пули — 915 м/с, дульная энергия — 1683–1708 Дж. Масса пороха — 1,77 г.

48

Библия, Книга Исход: 20:14.

49

Прелюбодеяние — добровольный половой акт между лицом, состоящим в браке, и лицом, не являющимся его или её супругой или супругом.

50

Евангелие от Матфея, 5:28.

51

Одна из книг Библии, Ветхого Завета.

52

Эффект наблюдателя (сознание наблюдателя) — группа гипотез о возможности влияния наблюдателя на элементарные частицы. Восходит к идеям создателей квантовой механики, и является следствием проблемы измерения квантовых эффектов. Ведущую роль в формировании реальности Нильс Бор отвел наблюдателю, чьи идеи потом легли в основу копенгагенской интерпретации. По мнению Бора без наблюдателя окружающая реальность представляет собой лишь вероятностную форму. Конкретная реальность появляется лишь с приходом наблюдателя. Некоторые учёные ставят знак равенства между наблюдателем, человеком, и человеческим сознанием. Так Вернер Гейзенберг в книге "Физика и философия" упоминает субъективного наблюдателя. Хью Эверетт в научной статье "Формулировка квантовой механики через соотнесенные состояния" пишет про осознающего наблюдателя. Вольфганг Паули и Юджин Вигнер пришли к выводу, что квантовая механика, включающая в себя сознание наблюдателя, может оказаться не совместимой с материализмом. Понимая, что это может привести к научному объяснению религиозных концепций, Джон Уилер заявляет, что: "Наблюдатели необходимы, чтобы привести вселенную в бытие".

53

Квантовая суперпозиция (когерентная суперпозиция) — суперпозиция состояний, которые не могут быть реализованы одновременно с классической точки зрения, это суперпозиция альтернативных (взаимоисключающих) состояний.

54

Кот Шрёдингера — мысленный эксперимент, предложенный австрийским физиком-теоретиком, одним из создателей квантовой механики, Эрвином Шрёдингером, которым он хотел показать неполноту квантовой механики при переходе от субатомных систем к макроскопическим.

55

Robert Jastrow, God and the Astronomers, 1978, W.W. Norton & Company (NY), p. 105–6.

56

Колесо сансары (от санскр. "блуждание, странствование") — круговорот рождения и смерти в мирах, ограниченных кармой, одно из основных понятий в индийской философии: душа, тонущая в "океане сансары", стремится к освобождению (мокше) и избавлению от результатов своих прошлых действий (кармы), которые являются частью "сети сансары".

57

От др.-греч. αποφατικος — "отрицательный".

58

От др.-греч. καταφατικος — "утверждающий".

59

Библия, 1-е Послание к Коринфянам, 13:12.

60

Библия, Книга Откровение Иоанна Богослова, 1:10-17.

61

Мессия — от ивр. מָשִׁיחַ машиах; др.-греч. Χριστός — Христос.

62

Библия, Книга Бытие, 18:20-33.

63

Библия, Книга Откровение, 4:9.

64

Древнееврейское слово "сараф" (ивр. ‏‏‎שָׂרָף, śārāf, множественное число — ‏‏‎שְׂרָפִים, śərāfîm) имеет несколько значений: пылающий, огненный; змей, летающий змей, змееподобная молния; летающий дракон или грифон.

65

Шептало — часть ударно-спускового механизма огнестрельного оружия, удерживающая курок или ударник на боевом или предохранительном взводе. Для производства выстрела шептало выводится из зацепления с боевым взводом, и курок (ударник) начинает двигаться под действием боевой пружины.

66

Власов, Александр Владимирович — министр внутренних дел СССР с 24 января 1986 по 10 октября 1988 года, с 1987 — в звании генерал-полковника. Являлся организатором создания ОМОН.

67

Отряд милиции особого назначения.

68

В нашем варианте реальности такого человека не существовало.

69

Каждый общежитие в лагере обнесено забором, за который можно выйти лишь по специальному разрешению. Это огороженное вокруг общежития пространство называется локальным участком или просто "локалкой". Внутри локалки можно передвигаться свободно.

70

Кассация (кассационная жалоба) — это обжалование, опротестование или отмена судебного приговора в высшей судебной инстанции

71

Помиловка или, иначе, помилование — это акт высшего должностного лица государства, полностью или частично освобождающий конкретных лиц от наказания, а также снимающий судимость.

72

"Петровка, 38" — советский остросюжетный детективный художественный фильм, снятый в 1980 году по одноимённой повести Юлиана Семенова режиссёром Борисом Григорьевым.

73

Государственная библиотека СССР имени В. И. Ленина. Сейчас — Российская государственная библиотека (ФГБУ РГБ) — национальная библиотека Российской Федерации, крупнейшая публичная библиотека в России и континентальной Европе и одна из крупнейших библиотек мира; ведущее научно-исследовательское учреждение в области библиотековедения, библиографии и книговедения.

74

Так называли за глаза М.С. Горбачева из-за большого родимого пятна на голове, которое открывала обширная лысина.

75

В 1985 году Сергею Викторовичу Лаврову было 35 лет, по меркам руководства тех лет — мальчишка.

76

В 2005 году в Ереване, отвечая на вопрос о том, помогают ли ему в работе его армянские корни, Лавров ответил, что "корни у меня вообще-то грузинские — мой отец из Тбилиси, а вот кровь действительно армянская" // Время новостей: NR28, 18 февраля 2005

77

Эдуард Багрицкий, поэма "Смерть пионерки", 1932 г.

78

ВАЗ-2106 ("Жигули-1600"/"Lada-1600") — советский и российский заднеприводный автомобиль III группы малого класса с кузовом типа седан

79

Висяк — нераскрытое и безнадежное в смысле перспективы раскрытия преступление (милицейский жаргон).

80

Чай "со слоном" — традиционное название чёрного байхового чая, выпускавшегося в СССР в пачках, на которых был изображён стилизованный слон с погонщиком. Чай назывался "индийский", но, как и большинство современных фасованных видов чёрного чая, он являлся купажом (смесью) продукции разных мест и сортов. В качестве частей смеси обычно называются индийский и грузинский чаи, к которым могла добавляться продукция и других регионов.

81

КПЗ — камеры предварительного заключения — места заключения (камеры) при территориальных органах внутренних дел, предназначенные для временного содержания лиц, задержанных по подозрению в совершении преступления.

82

ИВС — изолятор временного содержания. То же самое, что КПЗ, просто названия менялись в разные периоды истории.

83

Банкнота в пять рублей Банка СССР была синеватого оттенка.

84

В тюремном жаргоне под беспределом понимается грубое нарушение "воровских понятий" (например, опускание заключённого без достаточных к тому оснований).

85

Библия, Псалом 81:6.

86

"Тогда сказал Соломон: Господь сказал, что Он благоволит обитать во мгле" (Библия, 3-я Книга Царств, 8:12).

87

Майя (санскрит), букв. — "иллюзия", "видимость".

88

"Теперь мы видим как бы сквозь тусклое стекло [мутное зеркало], гадательно, тогда же лицем к лицу; теперь знаю я отчасти, а тогда познаю, подобно как я познан. А теперь пребывают сии три: вера, надежда, любовь; но любовь из них больше. (Библия, 1 Послание к Коринфянам, 13:12,13)

Content

Игорь Жеравлёв
Перестройка 2.0

Часть I

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Часть II

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Часть III

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Эпилог

Примечания