Владимир Алексеев

Чудо

© Алексеев В., 2019

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

2036. Манифест веры честного человека

Я верую, но для моей веры не нужны:

– символы веры,

– название религии и сама религия,

– имя Бога,

– изображение Бога,

– изображение или иное материальное проявление знака веры,

– церковь и церковная организация, церковная иерархия,

– любой посредник между мной и Богом,

– святые, мученики, святые места, здания, реликвии,

– обоснования существования Бога,

– Святое Писание,

– ритуалы, праздники,

– молитвы,

– название для моей веры (мне не нужно называть себя неконфессиональным верующим или итсистом),

– чудо,

– и многое другое, в чем обычно нуждаются верующие разных конфессий.

Борис Андреевич…

…Устраивал встречи только у себя, кто бы о них ни просил. Он любил идти сзади, чтобы я входил в переговорную комнату первым и первым здоровался с находящимися в ней людьми. Чтобы я был вынужден первым занимать место. Он не объяснял мне почему, но, мне кажется, так он успевал оценить обстановку и интуитивно настроить идеально подходящий к компании образ. А делал он это в совершенстве. Безошибочно определял, кто здесь принимает решение, а кто просто для красоты, и в нужный момент брал самую точную ноту, мгновенно входившую в резонанс.

Это происходило обычно не сразу. Сначала он делал вид, будто бы совершенно ни при чем, словно попал сюда по ошибке. Он начинал говорить после заметной паузы, тогда, когда всем давно казалось, что дальше молчать уже нельзя. Бывали случаи, когда он совсем не заговаривал. Мог молча уйти, подкупающе улыбнувшись, как бы извиняясь, но не попрощавшись. Мог еще приложить палец к губам, мол, продолжайте, не обращайте на меня внимания.

Никто не мог понять и предсказать, что именно заинтересует Бориса Андреевича. Но если ему становилось интересно, он бывал самым чутким и понимающим человеком на всем белом свете. И даже его несимпатичная внешность – круглое лицо с маленькой бородкой, влажные глазки и слащавая улыбка – становилась как будто приятной. И еще эти слова, которые он произносил. Такому невозможно научиться за всю жизнь, надо было, видимо, родиться Борисом Андреевичем. Иногда люди просто замирали и ошеломленно смотрели на него, открыв рот. Как будто господин великий консультант поистине обладал умением читать мысли и видеть будущее.

В этот раз все было иначе. Наши гости были слишком важны, и Борис Андреевич чувствовал, быть может, впервые в жизни, смущение. Его секретарь – женщина-робот – имела четкие инструкции: кто бы ни позвонил, шеф встречается только у себя в кабинете. Но звонок был из приемной президента. Несмотря на свою баснословную популярность и верность профессии, Борис Андреевич до сих пор не консультировал президента и не ждал этого звонка. Должно быть, что-то в мире менялось, что-то пошло не так.

Помню, я вошел в небольшой зал переговорной, как всегда, первым и увидел его. На входе в нашу собственную переговорную стояли два охранника. Нас похлопали по бокам и впустили внутрь. Он стоял спиной ко входу, разглядывая многочисленные дипломы и награды нашей фирмы. Еще два мужчины и одна женщина с взволнованным лицом сидели за столом. Три пары глаз смотрели на меня так внимательно испытывающе, что я не смог сразу заговорить.

– Добрый день, господа! Добро пожаловать! – услышал я из-за спины голос шефа. – Если мы как-то можем быть полезны, будем рады служить вам.

Почувствовав руку на плече, я машинально сел. Борис Андреевич продолжал стоять, ожидая действий президента.

– День добрый! – тихо, не поворачиваясь, начал наш гость. – Борис Андреич… Вас ведь так зовут?

– Да, – ответил шеф так же тихо и как-то очень по-дружески мягко.

Мгновенно возникла атмосфера доверительной беседы двух старых приятелей. А остальные? Остальные напряженно следили за началом диалога, впитывая каждое слово.

– Борис Андреевич, вы верите в Бога?

– Господин президент, я профессиональный консультант, мое мнение не играет роли. Важно, что я могу сделать.

– Это правильно, – сказал он, ставя награду, которую рассматривал до этого, на место и поворачиваясь к собравшимся, – и все же? Разве можно в таком возрасте не думать о чём-то, что будет в дальнейшем?

– У меня, к счастью, пока еще нет на это времени. Вы можете быть спокойны.

– Значит, вы уже слышали?

– Да, я слышал.

– И что вы об этом думаете?

– Чудес не бывает, господин президент. Хотя теперь, когда вы сами приехали ко мне в офис, я начинаю сомневаться.

– Что вы имеете… – начал президент и громко засмеялся, заставляя своих спутников вздрогнуть. – Вы абсолютно правы, чудес не бывает! Не забывайте об этом, Борис Андреевич. Даже если вам неожиданно покажется, что это не так. Итак, если вы знаете, зачем мы здесь, сможете ли вы нам помочь?

– Господин президент, у меня только один вопрос, если позволите?

– Да. Но если вы спросите, правда ли то, что вы об этом слышали, лучше даже не начинать.

– Нет, ну что вы, я уже знаю, правда ли это. Меня интересует другое.

– Ха, – президент снова громко засмеялся. – Что же?

– А вы сами верите в Бога?

– Борис Андреевич, президентство – это тоже работа, – сказал президент, мрачно улыбаясь. – И мое отношение к вере никак не связано с выполняемыми мною государственными делами. Надеюсь, что это понятно.

Борис Андреевич выдержал традиционную паузу. Надо сказать, что я за эти десять секунд, которые, по моим ощущениям, длились дольше десяти минут, готов был провалиться под землю от смущения.

– Тогда я согласен. И поверьте, я сделаю все, на что только способна моя профессия. Но мне, конечно, хотелось бы знать все детали.

– Вы их получите от моих людей. И еще, Борис Андреевич. Искренне верю, что вы понимаете – мы не будем подписывать договор о конфиденциальности, но с этого момента ваша конфиденциальность и ваша жизнь идут рука об руку.

– Господин президент, – сказал шеф, совершенно не смутившись, – это мне хорошо известно. Когда-нибудь вместе со мной в Лету канет обширный калейдоскоп корпоративных тайн, чужих секретов, постыдных грехов и гомерически смешных курьезов из жизни высших слоев общества. Такая уж у меня профессия.

Президент кивнул сначала шефу, а затем своим спутникам. Через мгновение он вышел. После этого самый серьезный и сосредоточенный из двух мужчин протянул мне бумагу. Я взял лист и посмотрел на надпись. То, что я увидел, было поразительно. Ошеломленный, я попытался показать цифру гонорара шефу, но он демонстративно не стал смотреть. Нахмурившись, он встал и начал ходить по комнате, что-то бубня себе под нос. Так, как будто рядом никого не было. Должен признаться, я никогда еще не получал такого предложения. Назвать его щедрым – все равно что смущенно промолчать. Моя фантазия рисовала поистине огромные по масштабу проекты, которые можно было бы провернуть на эти средства. Но шефа, похоже, заботило что-то другое.

– Значит, это правда, – сказал он твердо, поворачиваясь к двум мужчинам и взволнованной женщине. – Произошла утечка, если я не ошибаюсь. Как это возможно, если там армия?

– Солдаты. Дети в форме. Вы, похоже, недооцениваете масштаб проблемы. Разлом всех сводит с ума. По ошибке караул не сменяли всю ночь, и оба караульных сбежали.

– Хорошо, что у них не было камеры, – шеф хихикнул, – А что значит вот это ваше – сводит с ума? Я могу сам посмотреть?

– Что? Нееееет! – не удержалась женщина. – Вы даже не представляете, как это опасно! Еще ни один человек не справился с собой. Нет, это невозможно. Исключено. Но мы ознакомим вас, конечно, с материалами.

– Это плохо, – сказал шеф и снова начал ходить по комнате.

Мужчины переглянулись, и второй достал чемодан из-под стола, открыл его и вынул альбом.

– Посмотрите.

Я начал листать альбом, а Борис Андреевич мельком заглядывал в него через мое плечо. На фотографиях были люди с широко раскрытыми блестящими глазами – судя по всему, безумные фанатики. Кто-то вздымал руки к небу, кто-то повисал на руках военных, отказываясь идти, кто-то рвал на себе одежду.

– И сколько их теперь в нашей обширной стране… и даже в какой-то степени в нашей необъятной и гостеприимной Родине? – отстраненно спросил шеф.

– Мы не знаем. Но речь уже о тысячах в разной стадии безумия.

– А что, это заразно?

– Что? Нет, это не болезнь, – сказал второй мужчина. – Это больше похоже на псевдопрозрение. Когда с ними разговариваешь, такое чувство, что они знают что-то больше тебя, а выслушивают просто из жалости.

– Но они вызывают сочувствие у остальных?

– Они очень убедительно рассказывают.

– О чем?

– О чудесах.

Борис Андреевич сел и замолчал. Он выглядел слабым и растерянным. Люди, которые не знали его, могли бы сейчас подумать, что перед ними старый запутавшийся, потерявший все неудачник. Я уже знал, что именно в таком виде он создает свои профессиональные шедевры, разрабатывает божественные стратегии. Надо было только немного подождать.

– Господа, прошу поправить меня, если я где-то ошибусь, – начал шеф. – Около месяца назад в провинции Б. земля разошлась и образовался Разлом. За несколько дней новость о его чудесных свойствах облетела всю провинцию, но военным из части, расположенной рядом, удалось перекрыть доступ к Разлому. И на время проблема с утечкой информации была решена, но Разлом начал воздействовать на военных, и пошел слух о Чуде, о Втором пришествии, о Конце света. Все верно?

– Да.

– Сейчас вы контролируете все средства массовой информации и интернет, но люди делятся друг с другом, и остановить распространение слухов и домыслов все сложнее, и кажется, что закрыть этот ящик Пандоры уже невозможно. Я корректно понимаю ситуацию?

– Да, – в голосе мужчины была обреченность.

– Должно быть, сотни людей собираются на границе оцепления Разлома?

– Десятки тысяч.

– Десятки тысяч… хм. Что ты думаешь об этом? – неожиданно обратился шеф ко мне, что меня невероятно смутило.

– Борис Андреевич, я согласен, что чудес не бывает, – начал я, – поэтому необходимо отправить туда ученых, СМИ, пусть все проверят. Пустить людей, чтобы убедились, что там нет ничего особенного. Неделя, другая, и все забудут про Разлом, как про шутку, – сказал я и оглядел собравшихся в поисках поддержки.

– Нет! – почти закричала женщина. – Если это ваша рекомендация, то мы уходим. Это невозможно!

Шеф показал ей рукой не вставать, и снова образовалось молчание. Ему поддержка была не нужна. По крайней мере, не этих людей.

– Ну хорошо, – сказал он наконец. – Я знаю, как мы поступим.

Однако шеф не стал делиться своим знанием, а вместо этого мило со всеми попрощался. Когда гости ушли, Борис Андреевич из состояния философски задумчивого как-то сразу стал очень возбужден. Он выхватил у меня бумагу и внимательно несколько раз перечитал все, что было в ней сказано. Из нее следовало, что благодаря новому заказу наша фирма увеличивает свой годовой оборот примерно в пять раз. Нельзя сказать, что у нас был недостаток заказов или масштабных проектов. Все было чудесно. Но таких заказов и таких масштабных проектов я не припоминал. Судя по сверкающим глазам Бориса Андреевича, он тоже.

– Клавдий, иди за мной! – скомандовал шеф и двинулся к своему кабинету.

Мне не требовалось отвечать, я, как обычно, проследовал за своим начальником, духовным наставником и учителем. За человеком, которого я считал самым великим профессионалом своего дела, непревзойденным мастером. Я старался перенимать все лучшее из его опыта, но иногда мне начинало казаться, что я никогда не научусь у него всему. Я записывал все его идеи и решения, и в следующий раз, когда он спрашивал, как поступить, я использовал одно из них, но это всегда было неверно. Просто потому, что Борис Андреевич каждый раз излагал новую идею и новое решение. Где он их брал, понять было невозможно. И да, меня зовут Клавдий. Не в честь римского правителя, а просто потому, что так назвали меня мои родители. Но об этом позже.

Мы зашли в его кабинет, и шеф показал мне на диван, а сам полез в стол, где у него была припрятана бутылка виски. Его руки с трудом скрывали дрожь нетерпения. Горлышко бутылки один раз даже звонко коснулось края стакана.

– Держи.

– Борис Андреевич, я не…

– Держи, сегодня можно.

Делать было нечего. Он сделал большой глоток, поморщился и снова припал к стакану. Я сжимал виски в руке, делая вид, что не просто подношу к губам, а тоже пью.

– Прекрасно, – начал он привычным мне довольным голосом.

Он порозовел и, кажется, собрался с мыслями.

– Ты хотя бы понимаешь, что нам предстоит сделать? Мой бедный Клавдий, как бы ты все это назвал? – его глаза бегали.

– Борис Андреевич, это, конечно, очень масштабная работа, – начал я, не совсем понимая, что именно он имеет в виду и что хочет услышать.

– Нет-нет, это все не то. Дело не в масштабе. И даже не в гонораре, хотя, конечно, это тоже важно. Но только представь вот такую картину. – Он показывал руками, как показывают что-то большое. – Представь, что сейчас тридцать там какой-то год от Рождества Христова. Самый расцвет Римской империи, ее влияние на весь мир сложно переоценить. И ты, Клавдий, представитель Рима, наделен исключительными, почти божественными полномочиями. Ты прокуратор Иудеи, и твое слово на этой забытой Богом земле все равно что слово самого Бога.

– Вы шутите, – сказал я невольно на выдохе.

– Нет, представь. Серьезно. – Он возложил мне на плечо руку. – Ты наместник римского императора и можешь все. Все! Так тебе кажется. И вот к тебе приводят несчастного мученика по имени Иисус. Он выглядит беспомощно и больше всего напоминает умалишенного. А вот теперь самое главное. – Он допил виски и решительно, со стуком поставил стакан на стол. – Тебе вдруг становится достоверно известно, что этот несчастный сильнее не только тебя и всей твоей армии, но и всех армий во всем мире сейчас и всегда потом. И когда он умрет, он станет только еще сильнее и могущественнее. Он покорит Рим, уничтожит все, что для тебя ценно, и то государство, которое делает тебя Богом, будет разрушено во имя Его. Что бы ты сейчас ни сделал, он победит, а ты проиграешь. Тем не менее в данную секунду так уж случилось, что он в кандалах перед тобой и ты можешь сделать с ним все что угодно. Что же ты будешь делать?

– Борис Андреевич, я… я…

– Не ты, голубчик. Это я теперь прокуратор Рима, – сказал он, повышая голос. – Это мне предстоит теперь совершить страшный выбор. Точнее, я уже совершил его, и знаешь что?

– Что?

– Я ни секунды не сомневался. И я не лукавил, когда говорил, что сделаю все возможное, все, что только способна сделать моя профессия. И знаешь почему?

– Почему?

– Потому что моя профессия только тогда олицетворяет силу и власть, когда она сталкивается с самым невозможным, самым невероятным, самым сложным вызовом. И принять вызов для меня куда важнее всего остального, всех мук совести и этических страданий. Это пустое. Так что, Клавдий, готовься к командировке. Мы едем спасать наше государство, спасать весь мир, и, да что уж там, мы едем спасать нашу профессию.

Борис Андреевич еще довольно долго фонтанировал историческими справками и сравнениями, не прекращая подливать себе виски. В начале это было довольно увлекательно, но по мере опьянения он все чаще повторялся, становился эмоциональным невпопад и терял нить изложения. Однако перед тем как меня опустить, он сказал:

– Нам нужны апостолы. Которые понесут наше слово в массы. Клавдий! Иди и подготовь чарт команды. Ты знаешь, что делать. Бери наших лучших сотрудников, одного иностранца, желательно итальянца, и несколько внешних консультантов… Даже не вздумай мелочиться с гонораром. Понял?! Иди, Клавдий, иди!

Борис Андреевич часто вел себя экстравагантно и мог даже в рабочее время крепко выпить. Если при этом он не засыпал, то мог выйти к сотрудникам и докучать им странными вопросами, мог грубо подкалывать их и дурачиться. Новичкам могло показаться, что это развращенность и слабость шефа. Некоторые даже по глупости позволяли себе фамильярности, панибратство или ответные грубости. Я точно знал две вещи: во‐первых, шеф теперь особенно внимателен, глупо улыбаясь, он пристально следит за всеми, и не стоит попадаться на его удочку, во‐вторых, именно сейчас, вот в эту самую минуту безобразий, он и рождает свои гениальные идеи. С ним было непросто, но надо было терпеть, каждое мгновение осознавать, что это часть его и твоей работы, ну и верить, верить в то, что в этот раз будет так же хорошо, как всегда. Что шеф вернется к нормальному состоянию и все будет безупречно.

В этот раз он уснул и очнулся, видимо, только в полночь. Сразу написал мне сообщение. «Как дела с командой?» И я тут же ответил: «Предварительный список у вас в почте». Больше ночью он не писал, а утром поменял в списке кандидатуры двух человек. Убрал итальянца и самого дорогого внешнего подрядчика. Мелочиться не стоило, но и транжирить было ни к чему. Встречу с потенциальной командой мы организовали уже на следующий день. Никто не отказался.

Борис Андреевич пришел, как всегда, последним. Выглядел он не так, как обычно. Это был совершенно новый образ, во всяком случае, насколько я знаю, раньше он так никогда не одевался. А после этого дня он стал выглядеть так почти всегда. Сам он называл свою одежду национальным шумерским костюмом и утверждал, что является прямым потомком правителей шумерской цивилизации, и потому имеет право так появляться на официальных встречах и приемах. Позже в нашем офисе на стене появились две таблички: одна глиняная, где было написано, что-то на арамейском, но что – неизвестно, и вторая – справка на английском о происхождении рода Бориса Андреевича от национального героя Гильгамеша. В справке упоминалась и глиняная табличка, которой приписывалась дата, соответствующая двадцать девятому веку до нашей эры, а место происхождения – Месопотамия.

Костюм в целом можно было принять за шумерский, потому что никто из оппонентов Бориса Андреевича никогда не видел шумерского костюма. Костюм состоял из красно-золотого плащ-халата с такого же цвета войлочным колпаком. Удивительным было то, что на шефе он смотрелся гармонично и даже ему шел. Члены команды и подрядчики были далеко не новичками и понимали, что обратить внимание на выходку шефа – значит потерять час драгоценного времени, и все просто поздоровались.

– Пожалуйста, продолжайте, не обращайте на меня внимания, – сказал шеф с милой улыбкой, несмотря на то что все ждали именно его.

К такому варианту развития событий я тоже был готов и подготовил сценарий, идеально подходивший для такого случая. Чтобы оценить это в полной мере, стоит сказать два слова о тех, кто собрался за столом. Генеральный директор ведущего информагентства, руководитель главной социологической компании по опросам населения, известный политолог, ведущий вечерних новостей, глава церковной службы по связям с населением, заместитель министра полиции, детский писатель, а также генералитет нашей фирмы – пять вице-президентов, два старших вице-президента, шеф-редактор и я – помощник шефа. Эту компанию можно было расшевелить только одним способом.

– Если кто-то в этой комнате имеет ограничения этического характера и не может быть объективным, прошу сразу об этом сообщить. Это стандартная процедура по нашим комплаенс. Мы не можем платить организации, есть возникают такие обременения, – сказал я.

– О чем идет речь? – поинтересовался социолог.

– О вере в Бога. Если ваше вероисповедание и религиозные ценности могут войти в конфликт с этим проектом, надо отказаться. Все поймут, что это не грубый отказ, а честная позиция.

Все невольно обернулись на церковника.

– Не волнуйтесь, все в порядке. Можем продолжать, – сказал он, бросая высокомерный взгляд на коллег. – Моя совесть не пострадает от этого благого дела.

– Спасибо. Кто-то еще хотел бы высказаться?

– Я думаю, что участие святого отца в этом благом деле просто кощунственно, – заметил замминистра полиции. – Нам придется разгонять толпы религиозных фанатиков. Возможны жертвы. Причем это не какие-то язычники или староверы, это ваша паства, батюшка. Вы готовы к этому?

– Эти фанатики не имеют отношения к церкви. А значит, не имеют отношения и к религии. Мы их не признаем, – отрезал священник.

– Святой отец, – вступился детский писатель, – эти люди истинные верующие. И они верят в вашего Бога. Как вы можете?

– Довольно, довольно. Не учите меня религии. Истинные верующие ходят в церковь. Пусть хоть Христос второй раз спустился бы на Землю. Если это произошло бы не в церкви, мы бы и Христа признали опасным фанатиком.

– Вы так всегда и делаете, – отозвался телеведущий, прикрывая рот, чтобы не выдать смешка. – И это всегда плохо заканчивается.

– Давайте серьезно, – твердо сказал руководитель информагентства. – Что мы все здесь делаем? Несколько хороших вбросов, и народ забудет про этот Разлом. Или нам не это надо? Я хочу более точно понимать задачу.

– Вот это уже правильный вопрос, – поддержал политолог. – Надо ли нам так сразу их дискредитировать? Или постепенно? Возможно, стоит возглавить толпу и взять ситуацию под контроль изнутри, а там посмотрим. Это было бы очень полезно в текущей ситуации. Народу все равно, что делать ради своей веры. Главное – действовать.

– Народу – да, – строго и зло заговорил священник, – церкви – нет.

Из угла, где все это время тихо сидел Борис Андреевич, послышался кашель. Все замолчали.

– Во-первых, спасибо всем, что нашли время и пришли, – как бы с чистого листа, начал Борис Андреевич. И все предыдущее теперь потеряло смысл.

В такие моменты я чувствовал, как многие завидуют его положению и боятся его. Как же он умел все обратить в свою пользу так, что никто даже не думал спорить! Все, что он говорил, всегда было истиной, не только потому, что это было гениально, но и потому, что давало всем облегчение. Становилось сразу понятно и ясно, в какую сторону надо двигаться и что предпринимать.

– Надеюсь, все вы согласитесь, что в такой ситуации нельзя действовать как-то стандартно. Скажем, дискредитировать. Или возглавить. Все это недостаточно, ибо мы, судя по всему, имеем дело не с фанатиками и вообще не с людьми, а с чудом. С настоящим чудом, – сказал он и испытывающе посмотрел на собравшихся, замечая тень сомнения на лицах некоторых. – Если вы, конечно, понимаете, что именно я имею в виду.

Послышались звуки одобрения.

– Как не понять! Зря мы, что ли, тут…

– Поэтому, именно поэтому нам следует действовать так, как будто чудо происходит на самом деле.

Послышались новые возгласы одобрения. Признаюсь, в тот момент я уже чувствовал всей душой, что нас всех ждет теперь что-то удивительное, что все карты уже на столе, но только один человек умеет сложить из них пасьянс. Это одновременно и очень обидно, так как идея пришла в голову не тебе, и очень волнительно.

– А если чудо происходит на самом деле… – он сделал паузу, – то нам необходимо действовать не в отношении людей, а в отношении… – еще пауза, – а в отношении самого Бога. А что же это значит?

Глаза у всех присутствующих, не исключая святого отца, который, казалось бы, не должен ничему удивляться, округлились. Все смотрели на Бориса Андреевича, ожидая дальнейших разъяснений. Действительно, что это значит?

– Вот вы удивляетесь, думаете, Борис Андреевич сошел с ума. Как это, общаться с Богом! И впрямь, какая новинка! Тысячелетия человек учился этому и дошел почти до совершенства, приносил жертвы, молился и строил храмы. А мы уже разучились.

– Так что нам, молиться? Или строить храм? – поинтересовался социолог. – На храм бюджета не хватит.

– Или, может быть, принести жертву?! – возмутился святой отец. – Тогда это уже языческий Бог, и чудо уже получается языческое, поганое, – проговорил церковник, как по инерции, и неожиданно поменялся в лице и как-то очень радостно улыбнулся. Будто у него перестала сильно болеть голова.

После этих слов все некоторое время молчали, однако было видно, как собравшиеся думают, и слышно, как скрипят перья. Борис Андреевич продолжил:

– Мы должны одержать победу не на Земле, а на небе. Только так. Не правда ли? Мы с Клавдием отправляемся в зону Разлома. Просим вас оказывать нам всяческую поддержку. Мы очень рискуем, ведь нам предстоит лично столкнуться с последствиями Божественного промысла. Кто знает, что может случиться. И с нами поедет кто-то еще.

Все испуганно переглянулись.

– Кто? – спросил полицейский.

– Не вы, не волнуйтесь. Нам нужна чистая душа. Сакральная жертва, чтобы Бог ее принял, должна быть достойной во всех отношениях. Положение в обществе, заслуги, доверие людей, наконец, праведность. Есть у нас такие?

– Борис Андреевич, – взмолился священник, – я понимаю, что вы обо мне, но…

– Не льстите себе, батюшка. Какая же вы чистая душа? Вы недавно Христа во второй раз хотели распять.

– Да, действительно, – улыбнулся смущенно священник.

– Может быть, я? – спросил телеведущий бойко. – Это моя работа. Жертвовать собой каждый день. Я истинный слуга народа, вы знаете это. И если будет прямая трансляция, то лучше меня кандидата не найти. В момент сакральной жертвы картинка должна быть очень профессиональной.

– Борис Андреевич имеет в виду меня, – спокойно сказал писатель. – Вот зачем я здесь.

– Борис Андреевич имеет в виду вас, – сказал Борис Андреевич. – Вот зачем вы здесь. Только я одного не понял. Так вы верите в Бога или нет?

К разлому…

…Мы отправились на поезде. Дорога занимала около десяти часов. В народе уже пошла молва о чудесах у Разлома, и купить билеты оказалось совсем непросто. Пришлось задействовать связи заказчика. На вокзале было много людей, которые отправлялись вместе с нами. Некоторые еще не смогли достать билет, но все старались всячески продемонстрировать, куда и зачем они собираются ехать. Надо сказать, я такого никогда еще не видел. Группы паломников-самоучек с иконами и крестами, чемоданами и тюками, располагались где угодно – на земле и бетоне, стоя, сидя и лежа. Их лидеры, как правило, проводили разъяснения, направляли движение групп, занимались организацией каких-то хозяйственных вопросов или громко читали молитвы завороженным слушателям с рюкзаками. Во всем чувствовалась какая-то радость, дух коммуны, который, казалось, уже очень давно не объединял людей на этой земле.

– Посмотри, Клавдий, – сказал Борис Андреевич. – Если бы это были просто люди, никто бы и глазом не моргнул. Но они, к сожалению, еще и электорат, и прихожане, законопослушные граждане и налогоплательщики. Они так много должны всем вокруг, что их совершенно невозможно отпустить на свободу.

– Разве они не свободны? – спросил я.

– Видишь эти одухотворенные лица? Я почти не сомневаюсь, что у половины присутствующих здесь имеется ипотека, множество долгов и обязанностей. И чем дальше они будут отъезжать от города, тем счастливее и одухотвореннее будут их лица, а вера крепче. Апокалипсис нужен им как воздух. Он оправдает все их существование, и они будут умирать с такими же счастливыми лицами, вдыхая воздух равенства и свободы. Не правда ли, это странно?

– Что именно?

– Они думают, что несвободны, и именно поэтому они несвободны. Никто не мешает этим людям сбежать в любое другое место когда угодно. Но нет. Им нужно для этого веское оправдание. Лучше всего чудо. И тогда они говорят всем вокруг, и главное, себе самим, посмотрите на это чудо, оно все меняет, теперь все по-другому. А что по-другому? На самом деле ничего не изменилось, кроме их собственных мыслей.

– Борис Андреевич, но вы же сами сказали, что мы должны вести себя так, как если бы чудо было на самом деле. Или я неверно понял?

– Понимаешь, Клавдий, в любой стратегии должен быть план Б. Так как план А почти никогда не срабатывает. А в нашем случае он не сработает совершенно точно.

Мы подошли к своему вагону СВ. Здесь толпились такие же фанатики, но в дорогой одежде и с иконами побольше. Соседнее купе целиком занимал наш писатель. Так Борис Андреевич поощрял его согласие принести себя в жертву. Когда мы устроились в своем купе, я спросил:

– Мы ведь не будем приносить его в жертву… по-настоящему? Не правда ли? Это же просто такая понятная всем метафора?

– Не знаю, Клавдий, это пока не очевидно. Посмотрим.

– Вы хотите сказать, что может быть такое развитие событий, когда Писатель на самом деле должен будет погибнуть? Это как-то странно. Не находите?

– А разве не странно, что в наше время происходят настоящие чудеса?

– А они происходят?

– Зависит от того, веришь ли ты, Клавдий. В том-то и дело, если ты веришь, то и сомнения в необходимости жертвы у тебя отпадут.

– А какой у нас план Б?

– Не хочу тебя расстраивать раньше времени. Но он далеко не такой безобидный, как план А.

«Безобидный?» – удивился я, но переспрашивать не стал. Поезд шел с двумя остановками. Надо ли упоминать, что на каждой станции число безбилетных пассажиров в тамбуре и в проходах возрастало многократно? Достать билет с промежуточной станции в принципе не представлялось возможным. После второй остановки за окном потемнело, а внутри стало очень людно и шумно. Даже несмотря на закрытую дверь купе, мы чувствовали себя как в большой компании.

Борис Андреевич пребывал в задумчивости. Я вспоминал свой первый день в нашей фирме. Меня рекомендовали друзья Бориса Андреевича, но, несмотря на это, шеф долго продержал меня на гостевом диване, и в течение нескольких часов я мог слушать все, о чем говорят люди, проходящие мимо. Это было забавно. Особенно запомнилась фраза: «Смотрите, это же чудо. Картина – Дима, идущий домой». В этот момент мимо меня прошел человек с очень добрым лицом, смущенно улыбаясь под общие аплодисменты. Он шел к выходной двери, не глядя на окружающих. Вслед ему доносилось: «Дима, не оборачивайся. Дима, смелее. Дима, ты сегодня не ночуешь в офисе?» Наверное, в каждой организации есть такой Дима. Впоследствии я смог оценить по достоинству качества этого поразительного человека, не раз приходившего на помощь. А шутки и общее ликование были тогда вызваны тем, что Диму насильно отправили домой отдыхать после бессонной ночи в офисе. Да и вообще, никто ни разу не видел, как Дима уходит домой. Все обычно расходились раньше.

Мое внимание привлекло какое-то необычное оживление снаружи. Кажется, наш вагон даже пошатнулся. Раздались звуки, похожие вначале на крики страха, а потом на возгласы удивления и восторга. Борис Андреевич очнулся от задумчивости и вопросительно посмотрел на меня, мол, что ж ты медлишь, надо выяснить, что там происходит. Я с усилием потянул за большую ручку и медленно впустил шум в купе, затем просочился наружу и закрыл капсулу за собой. Люди, стоявшие в коридоре, не обратили на меня внимания, их увлекало что-то далеко за окном, куда они указывали пальцами. Но ничего не было видно. Я вгляделся, но увидел только деревья и полоску черного неба над ними.

Неожиданно полоса леса, подходившего к железной дороге почти вплотную, оборвалась, от этого шум движения поезда стал тише, как бывает, когда выезжаешь из тоннеля на открытое пространство, и глазам открылась ширь поля, уходящая почти за горизонт. В вечернем сумраке можно было разглядеть только серо-бежевый цвет пшеницы и полосу черных, видимо деревянных, домов вдали. Небо было немного светлее домов. Кто-то в вагоне закричал: «Ушел! Явился и ушел!» Стоявший рядом со мной мужчина перекрестился и упал на колени. Его примеру последовали и другие.

– Что здесь происходит? – спросил я у проводника, который оказался рядом со мной.

– Говорят, знамение.

– Какое знамение?

– Говорят, огненный Христос вознесся. И это. Сиял в ночи.

– А вы сами видели?

– Нет, все быстро произошло. Я в этот момент в купе был. И это. Видел только вспышку под дверью. А когда выскочил, лес начался.

Я тогда посмотрел в черное небо и задумался, как именно мне рассказать о происшедшем Борису Андреевичу. Если я скажу, что сам не видел, он решит, что это все коллективное помешательство. А если скажу, что видел своими глазами, то он и меня причислит к сумасшедшим. Или нет? Или начнет сомневаться? Я всерьез задумался, что должно произойти, чтобы такой человек, как Борис Андреевич, в чем-то усомнился. Или чтобы он по-настоящему поверил, что чудо возможно. Ведь, что бы он ни говорил, я точно знал, что он воспринимает все вокруг примерно как даосский монах, то есть не всерьез. И чудо-Разлом, и потенциальная смерть Писателя, и разговор с президентом. Все это были декорации его внутреннего театра, где работало только одно правило. Все, что неинтересно – должно быть уничтожено. Как дети, лишенные игрушек, начинают фантазировать и играть с любым предметом или со своей рукой, делая их интересными для себя, так и Борис Андреевич делал мир вокруг себя интересным. Я это понимал. И понимал, что знамение только тогда окажется для него реальным и он в него поверит, когда оно станет ему интересно.

– Ну, рассказывай, Клавдий. Я уже прочитал в Твиттере, что тут знамение случилось, пока ты выходил за дверь. Жаль, фотографии нет. А ты сам видел что-то?

– Да, Борис Андреевич, видел. Преимущественно черное небо. Огненный Христос, к сожалению, ко мне не снизошел. Но многие в вагоне видели, и теперь, вон, молятся.

– Ты как-то скептически настроен. Завидуешь тем, кто увидел?

– Наверное, завидую, – сказал я.

Мне хотелось говорить, слова распирали меня изнутри, но я сдержался. Еще полчаса Борис Андреевич с удовольствием зачитывал мне выдержки сообщений из социальных сетей, потом новости на эту тему. Все это его почему-то крайне веселило. И я не мог понять, почему.

На станции нас ждал лагерь паломников и машина. До оцепления Разлома оставался еще час езды, но мы решили не торопиться и поехать туда утром, а пока перекусить. Писателя мы не стали спрашивать, но он, похоже, тоже был не против. Самый дорогой ресторан в городе находился на холме и назывался «Хвост Хиттина».

Еще в купе Борис Андреевич облачился в национальный костюм своих месопотамских предков. Среди паломников, странное дело, он не бросался в глаза, а в ресторане из-за восточного интерьера Бориса Андреевича вообще можно было принять за человека в костюме аниматора или менеджера заведения. Сам шеф, судя по всему, чувствовал себя в нем очень комфортно, важно улыбался, довольно щурился или недовольно хмурился и требовал к себе особого отношения.

Несмотря на поздний вечер, в ресторане почти не было свободных столов. Состоятельные горожане составляли, похоже, только половину клиентов. По виду остальных можно было определенно предположить гостей из столицы. Несколько лиц мне показалось знакомыми, а одного я знал заочно. Это был сотрудник протокола, по всей видимости, посетивший районный центр не с праздным любопытством. Знакомый аромат региональной конференции с участием первых лиц поселился в этом захолустье. Были тут и журналисты, и всякие разновидности политической синекуры.

Борис Андреевич, в отличие от меня, по сторонам не смотрел и, судя по всему, испытывал теперь только одно чувство. Точнее, предчувствие. Удобно расположившись за столом, он жадно потер ладони, мысленно говоря «ну-с». В меню он заглядывать даже не стал, а просто властным жестом подозвал официанта и заказал блюда на всех троих. Писатель попытался принять участие, но Борис Андреевич не дал ему такой возможности.

Довольно скоро на нашем столе появились все составляющие региональной гастрономической роскоши, и Борис Андреевич быстро захмелел и еще больше повеселел. Я пытался предостеречь его от необдуманного поведения, но мои предостережения мгновенно таяли в бурлящем котле его набирающего обороты пира духа. Наконец шеф впал в обычное для него состояние алкогольного экстаза и начал бросать косые воровские взгляды на окружающих. Он уже был готов встать и пойти к соседнему столу, но случилось неожиданное.

– Боря, я знаю, что люди твоей профессии не разговаривают с народом, – начал Писатель, – но представь, каким бы ты был чудесным проповедником.

– Хм, – издал неопределенного смысла звук Борис Андреевич.

– Только подумай, каким ты можешь быть чудесным оратором. Да что уж там, сам Гитлер бы позавидовал. Если бы, конечно, услышал твою речь.

– Да, пожалуй, – мурлыкнул шеф, – я, конечно…

– Ну, так почему бы тебе не попробовать? Ты посмотри, где мы. Тут на каждом углу сегодня проповедники и бродячие мессии. Тебя даже не примут за сумасшедшего.

– Попробовать? – удивился шеф. – Прямо сейчас? – Он еще раз, но как-то по-новому осмотрелся. – Да, надо попробовать, конечно, – добавил он нерешительно.

– Давай, Боря. Не дрейфь! Ты ж Цицерон во плоти.

– Ну, я не знаю.

– Посмотри, все располагает к проповеди. Эти жаждущие глаза, пустые и лишенные идеи, глаза людей, прозябающих в неведении, униженных своей ограниченностью. Им нужно твое слово, они должны прозреть и увидеть мир по-новому.

– Борис Андреевич, – попытался я слегка его урезонить, – возможно, это не лучшая идея. Здесь могут быть люди из столицы. Вообще, без подготовки и в таком… – Я осекся.

Мои слова, к несчастью, возымели прямо противоположное действие. Я почти физически почувствовал, как внутри шефа поднялось желание бичевать иллюзии.

В центре заведения было место для тамады. Там по пятницам, как нам объяснили, исполняли танец живота. Борис Андреевич сначала направился туда, но потом заметил винтовую лестницу, предпочел расположиться на ней и уселся там, будто пастырь на большом камне в окружении агнцев. Он не снизошел до объяснений, что к чему, не подготовил собравшихся и сразу начал с главного.

– Короли древности, – выдал он с претензией на внимание и особым упором на свое превосходство в голосе.

Я решил, что это конец. Мне стало как-то совсем неуютно.

– Короли древности ходят среди нас в телах обычных людей. Кровь императоров, своими руками создавших этот мир, бурлит в потомках. Сегодня, – сказал он и важно поднял палец, – все мы как бы равны друг другу, но так ли это на самом деле? Ответьте! Так ли это? Равны ли мы?! Титаны и рабы, боги и твари?

Никто не решался ответить, но по рядам прошел шепот.

– Нет. Мы не равны, – развенчал шеф. – Истинный император, генетический наследник великого прошлого, выглядит, как все, ходит, как все, ест, как все, но он не такой, как все. Он таит в себе потенциал и силу предвечного младенца. Стоит только разбудить его, и он придет и поднимет меч! Или крест! Но это одно и то же!

Речь Бориса Андреевича, судя по всему, производила эффект. Хотя больший эффект, конечно, производил он сам. Он говорил так уверенно и безапелляционно, что я невольно ловил себя на мысли, что соглашаюсь с ним, хотя совсем не понимаю, ни о чем он на самом деле говорит, ни к чему клонит. Еще я пытался понять, говорит ли он серьезно или играет, но игру внутри игры очень сложно отличить от бреда пьяного интеллектуала или от истинных мыслей глубокого человека. Люди часто выдают одно за другое, на всякий случай.

– Тысячи лет! Тысячи лет короли и императоры направляли энергию народов на что?

Снова никто не решился дать ответ.

– На войну. На благородное убийство. Тысячи лет они переносили границы мира, как хотели. Границы этих империй были границами могущества этих самых сверхлюдей? Физические границы их власти.

Он помолчал, переводя дух, и потом почти закричал:

– А мы? Мы?! Что мы делаем? К чему мы идем? Как не стыдно быть теми, кто мы есть?! Уже сотню лет границы неподвижны. Они стоят, как вкопанные. Но это ведь не так. Они давно изменились! Но как? По-тен-ци-аль-но! Потенциально границы сейчас совсем в другом месте, а силы, которые должны были их перенести, ушли на дру-го-е. Воля была потрачена на то, чтобы изменить нас самих. И эта воля, именно она… создала чудо.

Кто-то, кажется, начал кивать. Машинально, неосознанно или впрямь соглашаясь. Сложно было не согласиться с тем, что так преподнесено, тем более Борис Андреевич обладал способностью соглашаться сам с собой. И другим этого уже не требовалось делать. Весь фокус был не в словах, а в интонациях, я бы даже сказал, порывах речи и движениях тела. Его вдохновение заражало, и люди, внешне расслабленные, застигнутые в момент праздности, сопереживали с ним как бы тайно, пряча это друг от друга, на каком-то глубоком подсознательном уровне, где его образ соединялся с архетипом жреца, кудесника, юродивого…

– Поэтому, именно поэтому, а не почему-то еще все вы собрались здесь. Вы почувствовали эту волю, которая вырвалась наружу и готова поглотить или одарить каждого. Всех, кто слаб. Всех нищих духом. Что? Что это, я спрашиваю, за сила раздвинула землю? Что за сила привлекла всех сюда? Христос? Магомед? Авраам? Будда? Ануннаки? Что за коварное божество поселилось тут? Не знаете? А я знаю! Я лишу вас иллюзий! Нет божества, нет сатиров и демонов, все и всегда есть промысел Его! Человека, цена которому – тысячи, миллионы, сонмы жизней!

Официанты давно перестали обслуживать посетителей и стояли в проходе. Мне пришлось подойти сначала к менеджеру ресторана, который собрался куда-то звонить, а затем попросить нескольких людей в зале перестать снимать происходящее, но не успел я подойти к последнему, как произошло следующее. Один из людей за столом внезапно подавился и начал задыхаться, а шеф, недолго думая, молниеносно оказался рядом и ловким движением обнял его сзади, приподнял и несколько раз мощно сдавил его грудь, держа покорное тело на весу. Удивительно, но никто не пытался его остановить. Еще больше меня удивило, что манипуляции шефа над несчастным возымели действие и попавший под его горячую руку пациент перестал задыхаться. Тогда шеф посадил его на место, положил ему руки на плечи и по-отечески заметил:

– Мой месопотамский предок учил вас «глаз за глаз и зуб за зуб»! Помните это, когда тьма поглотит Землю. Ничего не меняется, и все по-новому. Нам нужны новые заповеди. Грядет новая эпоха, и вы должны следовать только одному правилу. – Он вознес руки к люстре. – Шер нунус нантар. Нангин урубад.

Я оглядел зал и с ужасом понял, что изъять все видеозаписи уже просто не получится. Возможно, часть из них уже попала в социальные сети и стремительно собирает просмотры, перепосты и прочие знаки общественного внимания.

– Теперь вы все слышали. Имеющий уши…

С этими словами он как-то отстраненно погладил спасенного по голове, затем нежно улыбнулся, всех перекрестил и торжественно, заставляя официантов расступиться, удалился. За стол он, конечно, не вернулся. Писатель довольно улыбнулся и начал аплодировать, еще несколько человек последовали его примеру. Я последовал за шефом. Было ли это выступление продумано? Оценивал ли он последствия? Являлось ли это частью стратегии и плана Б, выбросом гения или минутной слабостью, а быть может, ахиллесовой пятой старого тщеславного алкоголика – я не знал. Но я точно знал одно. Что бы это ни было сегодня, завтра оно станет частью плана. Так было всегда, и каждый новый день приносил что-то свое, что-то новое, что уже было частью его стратегии и уже учитывалось в его изощренной предиктивной картине мира, которую видел только он сам, так ярко и так отчетливо.

Дом, где мы поселились, находился в поселке, совсем недалеко от Разлома. Чудесное весеннее утро на этот раз началось у нас как-то очень рано. Писатель проснулся с петухами и вызвался приготовить всем яичницу на костре. Идея была неплоха, так как других идей просто не было. Я сидел на веранде и наблюдал, как мастер пера бодро орудует посудой, выдыхая пар в холодный воздух. Это выглядело обнадеживающе.

Борис Андреевич вышел к завтраку последним. Яичница и кофе уже были на столе. Солнце было еще совсем низко, но небо просветлело, и запели птицы. Никто не хотел говорить. Мы сидели и впитывали силу нового дня. Писатель закурил.

– Клавдий, мне показалось, что вчера в ресторане был Васильев. Ты его не заметил? – спросил шеф.

– Да, точно.

– Причем трезвый. Я его таким первый раз видел, мне кажется.

С этими словами шеф вынул свой телефон и положил перед собой.

– Рыба вчера была невкусная, – сказал Писатель, – сухая. А что еще ждать от глубинки?

Борис Андреевич посмотрел на Писателя с неодобрением. Я, чтобы что-то сказать, сообщил шефу, что рано утром приходил водитель Витя и передал записку. В записке говорилось, что следует ждать звонка в полдень по местному времени. Кто будет звонить, не говорилось.

– Началось, – сказал шеф, – без контроля нас не оставят, – и перевернул телефон экраном вниз.

Я думал, смотрел ли он сегодня новостную ленту или нет. Судя по всему, еще нет. И, видимо, боялся не только посмотреть, но и спросить у меня. Я тоже боялся и тоже еще не видел. Писатель вообще выглядел так, как будто мы приехали к нему на дачу и он нас угощает. Время шло.

До полудня мы решили еще раз поспать и снова собрались в доме уже после сна. Наконец, Борису Андреевичу позвонили с неизвестного номера. Он попросил нас записывать важные детали и включил громкую связь.

– Здравствуйте, Борис Андреевич, – сказал хриплый женский голос. – У вас красивый халатик.

Писатель в углу тихо прыснул, едва сдерживая смех. Борис Андреевич строго погрозил ему пальцем.

– Это не халатик, впрочем, неважно. Доброго дня, с кем имею…

– Борис Андреевич, меня зовут Елена Романовна. Думаю, мое имя вам известно.

Зам главы администрации, подумал я. Вот кого они выбрали курировать процесс. Не знал, что у нее такой хриплый голос.

– Да, конечно. Рад знакомству.

– А я пока не знаю, рада ли. Это еще предстоит понять. Но вы уже нас очень порадовали. – В голосе была ирония.

– Правда? И чем же? – Шеф не уступал в игре интонаций голоса.

– Не скромничайте. Так мастерски забили интернет этой апокалиптической чушью. Все только и говорят про чудесное исцеление, новые заповеди. Только не подумайте, что я на это куплюсь. Это фокусы, а не настоящая работа. Вы, похоже, совсем не понимаете масштабов проблемы, Борис Андреевич.

– Отчего же…

– Я знаю таких, как вы. Если в ближайшее время мы не увидим реальный результат, то, несмотря на все ваши регалии и рекомендации…

Она замолчала. Но ее голос продолжал резать мой слух. Признаюсь, я бы не нашелся, что ответить на такое. Но шеф не зря был шефом, он всегда знал, что сказать.

– Елена Романовна, боюсь, это вы недооцениваете ситуацию. Все гораздо хуже, чем думают в столице. Речь идет не о каком-то локальном явлении. Это уже национальный вопрос. Поэтому я вынужден…

Он сделал небольшую паузу. Пока он молчал, мое сердце не билось. А Писатель даже закрыл глаза.

– …поднять свой гонорар. И расходы еще возрастут.

– Что?

– Да, вы не ослышались. И если Президент не готов к самому страшному, то лучше согласиться. В противном случае, я сегодня же возвращаюсь назад. Приезжайте сюда сами.

– Я уже была у Разлома.

– Тем более.

– Хорошо, – сказал хриплый голос, помедлив. – В случае успеха, вы все получите. А пока возвращайтесь к работе. Это все.

– Спасибо, Елена Романовна, – сказал он сладко.

Она повесила трубку. Шеф схватил телефон и начал что-то искать. Я, конечно, знал что. Мы с Писателем сделали то же самое. «Шер нунус нантар. Нангин урубад», – заговорил зловеще экран. Комнату заполнил самый веселый и беззаботный смех, который я когда-либо слышал. Хотя это был последний раз, когда мы смеялись в этот день.

Я очень хорошо помню этот день, потому что именно после него все и изменилось. Бывает так, что какое-то событие делит жизнь человека на до и после. И в моей жизни были такие моменты, но то, что случилось в тот день, это не просто до и после, а что-то гораздо большее. Оглядываясь назад в прошлое, я понимаю, что один день смог изменить меня сильнее, чем все, что когда-либо со мной случалось.

После обеда шеф попросил меня назначить встречи с разными людьми в военной части, контролирующей Разлом. Для начала он хотел видеть командира, роль которого выполнял полковник Кузнецов. Затем двух дезертиров, покинувших пост. Они были под стражей. И напоследок шеф попросил оставить батюшку, командированного в часть для поддержания духа военнослужащих.

Перед встречами Бориса Андреевича я всегда готовил справки на его будущих собеседников. Надо сказать, что ничего любопытного узнать не удалось. Люди, с которыми шеф общался в обычной жизни, часто имели в открытых источниках роскошные биографии с профессиональными фото и отшлифованными текстами. Чтобы составить справку, я брал самое ценное из официального текста и добавлял пару пикантных деталей из источников неофициальных, которые получал от коллег, из нашей базы или с сайтов, содержащих компромат. И все было готово. Орденоносец такой-то всегда оказывался по совместительству или рогоносцем, делящим имущество, или имел сомнительных родственников, проходивших по делу, или, например, любил что-то запрещенное. А с этими военными было совсем скучно.

Личное дело полковника еще представляло собой потенциальный интерес для будущих антропологов, так как Кузнецов в молодости был первоклассным стрелком, а с бойцами было совсем плохо. Судя по записям, они пока еще, по большому счету, только родились там-то и тогда-то, а все остальные записи совпадали с тысячами таких же и ничего не говорили о личностных качествах. Что касается батюшки, то этот персонаж, вероятно, имел очень мало общего с религией, так как официальная церковь имела на его счет только одну пометку о присвоении сана. Следовательно, наш отец не столько поддерживал боевой дух военнослужащих, сколько докладывал о нем куда надо.

Прежде чем поведать о дальнейших событиях этого дня, я должен рассказать одну небольшую деталь из своего прошлого. Это важно, чтобы понять чувства, охватившие меня в этот день. Со слов опекуна, родители крестили меня в возрасте десяти лет, и я на собственном опыте познакомился с религиозной традицией уже в сознательные годы. Эта традиция подразумевала довольно много, но поскольку я не верил в Бога, то ограничился только ношением креста. Это, как помню, был чудесный золотой крестик, который мне нравился просто потому, что был хорошо изготовлен, имел приятные скругления и неплохо выполненную фигуру идеализированного Христа. Проще говоря, он мне нравился.

Когда мне было около восемнадцати, и это я уже хорошо помню сам, меня ограбили в переулке. Неизвестные забрали все, что имело хоть какую-то ценность. Часы, карманные деньги и, как ни странно, золотой крестик. Почему странно? Есть суеверие, что, снимая чужой крест, берешь на себя грехи его владельца. Но они были, похоже, не суеверны. С тех пор я еще больше уверовал в то, что религия – не мое. Однако, странное дело, один крест покинул меня, но его место занял другой, и это не фигура речи. Серебряный, большего размера, прямолинейный, с острыми краями. Крест моего деда, который, как говорят, вскоре умер.

Как же он попал ко мне? Обычно людей хоронят с их крестом, но дед был убежденным атеистом. Более того, относился к религии враждебно. Он родился во времена, когда крестили всех, и носил свой крест машинально, не думая об этом. До одного случая, когда он нырнул в реку и веревка, на которой был символ его веры, зацепилась за корягу. Рассказывают, что он мысленно уже похоронил себя под водой, и только когда воздуха совсем не оставалось, последний рывок стал счастливым, и он чудом спасся. Однако после этого крест не носил, а положил на полку. Когда через много лет он умер, крест с другими вещами, которые оказались никому не нужны, поступил в мое распоряжение. Я не носил этот крест, но, когда перевалило за третий десяток, я почему-то начал брать его с собой в дорогу. И сегодня он был со мной, лежал в кармане брюк вместе с купленной мной серебряной цепью. Вот и вся история, а точнее, предыстория.

Дорога к части занимала около получаса, и после обеда мы, недолго собираясь, решили ехать. Я закопался со справками для шефа и выбежал к машине последним. Борис Андреевич стоял за калиткой и смотрел куда-то.

– Борис Андреевич, вот ваши справки о Кузнецове, Казимире и других. К сожалению, ничего интересного в этот раз, – сказал я, запыхаясь, и посмотрел туда, куда был направлен взгляд шефа.

Он смотрел на стаю птиц, вытворявших в воздухе над соседним полем что-то не вполне понятное. То ли стая разворачивалась в пути, то ли кружилась над чем-то. Я сначала не понял, но, держа в руке протянутые документы, никак не мог оторваться от зрелища. Птицы еще несколько раз быстро поменяли направление, а потом словно начали выписывать какие-то диковинные воздушные фигуры. В какой-то момент мне даже показалось, что они замерли в форме креста. Что только не привидится!

– Что за чертовщина! – вырвалось у меня.

– Что конкретно мы здесь делаем, Клавдий? – сказал сухо шеф и пошел в машину.

Я не понял сути вопроса, но и ответа от меня, похоже, никто не ждал. От всего этого стало не по себе. Я поторопился за шефом. Когда мы тронулись, Писатель сидел на переднем сиденье и оживленно разговаривал с водителем. Я еще раз посмотрел на стаю через окно, и моя рука машинально полезла в карман, где лежал дедов крестик.

– Люблю деревенскую кухню, – сказал Писатель. – Когда под рукой все нужное. И травка, и чеснок. И ничего лишнего. Не выношу набирать огромные пакеты еды в городском магазине, потом все равно половину выбрасываешь. И чувства такие тяжелые. А тут, на природе, взял луковицу и порезал. Отлично. Хорошо, когда все к месту. Вот тебе надо чего-то чуть-чуть, и вот оно есть.

– Да, – отозвался водитель. – Согласимся.

Дорога пошла вдоль леса, деревья монотонно сменяли друг друга, и мне вдруг начало казаться, что сейчас что-то произойдет. Какое-то пугающее предчувствие, как в фильмах, когда начинает играть соответствующая музыка. Я ясно увидел, что мы все вместе – я, шеф и разговорчивые собеседники в первом ряду, – несемся навстречу чему-то ужасному.

– И что может быть лучше супа, сваренного на костре, – продолжил Писатель. – Доводишь воду до кипения и постепенно кладешь в булькающий котел все, что надо. Но тут надо не перемудрить. Главное, чтобы все было простое и только самое необходимое.

– Зелень обязательно в конце бросить, – прибавил водитель.

Я нащупал в кармане крестик и цепочку, вынул их. Первая мысль – надеть, но я обернулся на Бориса Андреевича и передумал. Тот сделал вид, что не замечает, или правда не заметил. А вдруг все же заметил и решил, что мне страшно? Я убрал крестик в нагрудный карман.

– Да, кстати, – сказал Писатель, оборачиваясь к нам, – простите меня.

– Что? – буркнул шеф. – Что ты сделал? Я не помню.

– Ничего. Просто простите. Сегодня Прощеное воскресенье. Так положено.

При этом у Писателя лицо стало каким-то особенно добрым и серьезным, одновременно очень простым и светлым. И это выражение лица я никогда не забуду, оно навек запечатлелось в моей памяти. Потому что на фоне этого лица я увидел, как в замедленной съемке, что к Писателю поворачивается улыбающийся водитель, как его губы начинают произносить: «И вы меня…», и как он не замечает, что на дороге из ниоткуда появляется олень с великолепными пышными рогами.

– Осторожно! – кричу я не своим голосом.

Водитель успевает перевести взгляд и резко сворачивает с дороги в сторону леса, где машина оказывается на небольшом склоне и перестает быть управляемой, мы падаем в небольшой овраг на краю леса. Еще мгновение, и я ощущаю оглушительный удар по голове и груди. Точнее, я всем телом обрушиваюсь на сиденье спереди и бьюсь об него головой и грудью. Начинаю терять сознание, но не теряю и через несколько минут прихожу в себя, ощущая ужасную боль в голове.

Первая сознательная мысль: как Борис Андреевич, как остальные? А потом – почему машина гудит? С трудом оглядываясь, я вижу, что лобовое стекло пробито деревом, и замечаю, что там, где должна быть голова Писателя, торчит кусок коряги. В оцепенении поворачиваю взгляд на шефа, только сейчас замечаю, что он, в отличие от меня, пристегнут. Тем не менее он лежит на ремнях без сознания, уронив вперед голову. «Борис Андреевич! Борис Андреевич!» – Мне кажется, что я кричу, но на фоне гудка машины сам не слышу своего голоса. Трясущейся рукой я дергаю шефа за плечо, но глаза его не открываются. Я делаю то, чего никогда раньше не делал, – проверяю пульс у него на шее. Как она называется? Сонная артерия. Безрезультатно! Я просто не понимаю, что я чувствую! Господи! Нам нужна помощь!

Водителя мне не видно, но, судя по тому, что машина гудит, он или мертв, или без сознания. Я не знаю, почему мои ладони в крови, кажется, они не сломаны или повреждены. Я пробую достать из нагрудного кармана мобильный телефон. Надо выйти из машины. Все происходит очень медленно, как в том сне из детства.

Через несколько минут я сидел рядом с машиной в небольшом овраге и тщетно пытался разглядеть изображение на своем мобильнике. Из-за удара я все еще плохо видел детали вблизи. Хорошо помню, как пришел в отчаяние, наконец разглядев, что телефон безнадежно продавлен моим же крестом и цепочкой и, конечно, не работает. Тут я подумал, что позвонить с чужого телефона я не смогу, не зная пароля.

Сейчас я понимаю, что из-за травматического шока я тогда ошибся и принял неверный план спасения шефа как единственно возможный – взять себя в руки и любой ценой добираться до части пешком. Но сейчас это уже неважно, в конечном итоге случилось так, как и должно было быть.

Когда я вышел на дорогу, оленя с пышными рогами нигде не было видно. Вероятно, он вернулся в лес. Если это видение вообще не было коллективной галлюцинацией. Дорогу к части без навигатора я не знал, но пошел по направлению нашего движения, надеясь, что развилок будет не много и что идти осталось недалеко.

Сейчас я знаю, что дорога, по которой я шел, была с восточной стороны от части. Мы сняли дом в почти заброшенном поселке, где на несколько километров вокруг не было ни военных, ни паломников. В этой стороне воинская часть и Разлом были отделены от мира полигоном для военных учений, и мы решили, что из-за шума танковой канонады отсюда съехали даже те, кто раньше здесь жил.

Я шел и очень надеялся, что не окажусь в зоне танковой мишени. Хотя, если мыслить логически, дорогу они обстреливать не стали бы. И потом, должна же быть какая-то колючая проволока, забор, в конце концов, предупреждение. Вместе с этими мыслями приходили и другие. Например, я вспоминал аэрофотосъемку части и Разлома. И справку о местности. Сверху это было не видно, но часть, судя по справке, располагалась на холме. Я оглянулся, холма не видно. Слева был лес, а справа поле и вдалеке поселки и другой лес. Возможно, холм был где-то дальше, так как дорога впереди уходила влево и немного вверх.

У меня сильно закружилась голова, начало подташнивать. Пришлось остановиться и расстаться с обедом. Сил от этого, к сожалению, не прибавилось. Но временно стало легче, и я пошел дальше. Из аэрофотосъемок было известно, что Разлом образовался прямо у подножья холма, на котором стояла часть, и по размеру достигал пяти с лишним километров. Больше всего паломников ждало встречи с чудом с дальней от части стороны Разлома, которая была недалеко от трассы. Я же в это время был дальше всего от этого места. Наверное, поэтому никого вокруг вообще не было. Возможно, мне бы повезло, встреться я с патрулем, но и патруля почему-то не наблюдалось.

Пройдя еще около двух километров, как мне показалось, я свернул вместе с дорогой влево за лес и огорчился, потому что возвышение дороги было иллюзией. Теперь взору открывалась, кажется, бесконечная объездная дорога, уходящая вверх за горизонт. Надо было решать, что делать. Пойти к домам за полем, но я знал, что там, скорее всего, никого нет. Продолжать идти вперед или вернуться назад к нашему дому. Идти вперед было правильно, но казалось, что дорога бесконечна. Идти назад? Зачем? Там никого нет, и нет телефона. Может быть, я смогу завести машину, мелькнула светлая мысль, но она же в овраге, мне одному без чьей-либо помощи ее не вытащить. А от одной мысли, что нужно касаться тела водителя и опять увидеть Писателя без головы, мне снова сделалось дурно.

Был еще вариант – никуда не идти, вернуться и ждать. Нас бы хватились и начали искать, но я отбросил эту мысль, так как, возможно, счет жизни Бориса Андреевича идет на часы. Я повернул взгляд налево, в сторону леса, и еще раз попробовал оценить подъем. Не холм ли это? Видимо, это был холм, но идти в самую гущу леса было глупо. И я решил поискать дальше по пути тропинку через лес и пойти по ней.

По дороге я старался сохранять бодрость, но это было совсем непросто. Я почему-то все время вспоминал вопрос Бориса Андреевича – «Что конкретно мы здесь делаем?». Теперь у этого вопроса появился новый и неожиданный ответ. Пытаемся выжить. Но ведь мы приехали сюда вовсе не за этим. Мы приехали спасать профессию. А в чем на самом деле заключается наша профессия? Создавать такое впечатление, что проблемы нет? Строить потемкинские деревни? Дурачить всех, отвлекая за деньги богатых внимание бедных от их реальных проблем? Скрывать от людей, почему они в той клоаке? Да еще так, чтобы они были рады обманываться. В этом наша профессия? Или, быть может, я еще очень молод и не понимаю того, что понимает Борис Андреевич. Может быть, реальность и правда не существуют. А есть только мир его воображения, где что-то привлекает внимание, а что-то нет.

Меня вырвало еще дважды, пока я шел. Пиджак был безнадежно испорчен и издавал такой запах, что я бросил его на землю и остался в одной белой рубашке. Дорога так и продолжала скрываться в бесконечности. Никакой, даже отдаленной, видимости военной части не было. Солнце склонилось низко, наверное, было уже около шести вечера. Возможно, мое сознание все же ненадолго отключалось. К счастью, я заметил впереди прогалину и постарался прибавить шаг.

Надо сказать, раньше у меня никогда не было галлюцинаций. И поэтому я решил, что олень действительно был. Но тут я увидел то, что не может быть реальностью. Это было видение, хотя постоянная рвота и головокружение могли вызвать любые зрительные аберрации. Лучи солнца как бы объединились вместе у самой прогалины леса, и из них образовалась яркая человеческая фигура. Хотя почему я говорю «человеческая»? Это был не человек, а яркий силуэт, наполненный светом. Он словно парил над землей. Расправив руки, он влетел в лес и исчез за деревьями.

В фильмах о привидениях я видел сцену, когда живой человек в доме с привидениями наблюдал людей, живших здесь раньше. Точно так же, как этот световой силуэт привидения на что-то указывали живым. В фильмах они обычно рассказывали о прошлом дома, повествовали о минувших делах. Возможно, мне померещилось, но мое видение выглядело совсем как живая фигура. Собрав последние силы, я поспешил к опушке.

Зайдя в лес и пройдя около ста шагов, я понял, что световой силуэт меня не обманул. Тут были люди! То есть спасение для меня и Бориса Андреевича. Я хотел показать, что без оружия, и развел руки. От счастья и облегчения ноги подкосились, свет погас, и я провалился в обморок. Словно издалека, я слышал голоса, но затем и они пропали.

Святой Августин…

– …Был манихейцем, – сказал высокий человек у костра.

– А мать пророка Мани была армянкой, – заметил подходящий к костру крепкий мужчина.

– Ты это к чему, Армен?

– Ну, я же армянин, – сказал Армен. – Поэтому я стал манихейцем.

– Вообще-то в Армении христианство, и не простое, а относящееся к древнейшим восточным христианским религиям, – ответил высокий.

– Манихейство более правильная религия, – сказал Армен. – Потому что она всеобщая и включает в себя и христианство, и зороастризм… – Он задумался. – Тем более, послушай, если произносить Ара Мани, то получается почти Армения.

– А вы кто? – спросил высокий у тихой пары, сидящей рядом.

– Важно ли это? – отозвалась женщина.

– Здесь всем положено о себе рассказывать. Искренне и без утайки.

Мужчина и женщина переглянулась, и она сказала:

– Мы гностики.

– Гностики? – удивился высокий. – И что это значит?

– Для нас это значит, что познание обладает ценностью. Мы как ученые…

– Разве ученый может верить в Бога? – перебил Армен. – Вот мой дедушка Гурген был химиком, так он не верил. И всем говорил…

– Подожди, Армен, – сказал высокий. – Дай сказать. Тем более что твоя вера против пустых разговоров. Надо говорить только что-то важное.

– Простите, – сконфузился последователь манихейства и посмотрел на пару.

– Гностицизм – это истинное христианство, – излишне твердо сказала женщина. – Но это христианство, которое приветствует поиск истины. В отличие от… – Она не продолжила.

В костре потрескивали дрова. Люди приходили и уходили.

– А митраистов здесь нет, случайно? Или стоиков? – поинтересовалась молодая девушка.

– Это еще что такое? – удивился высокий. – Тут есть и дзен-буддисты, и конфуцианцы, и индуисты, но вот про этих я не слышал.

– Мы в институте проходили, что канонический образ Христа – это заимствование. А на самом деле это изображение бога добра Митры. А христианская философия почти полностью взята из древнегреческого стоицизма.

Все, кто следил за разговором, задумались. Молчание прервал Армен:

– Я слышал, что христианство произошло из иудейской религии. А ислам также произошел от христианства, как одно из направлений. У них и пророки все общие. Авраам, например. А Иисус у них Иса.

– Ислам – очень сильная религия, – сказала женщина. – Потому что признает науку. Я думала стать мусульманкой, но муж не согласился.

– Я знаю почему, – ехидно вставил манихеец.

До сих пор молчавший крупный мужчина с русыми волосами посмотрел на всех и серьезно сказал:

– Мы все здесь не для того, чтобы спорить. У нас другая цель.

– Да мы не спорим, мы ищем, – сказал высокий.

– Я христианин, – не обращая внимания, продолжил блондин. – Но в детстве мне рассказывали про Тора и Одина.

– Дуализм, – радостно вставил Армен, – злой Демиург и истинный Бог.

– И про Рагнарок мне тоже рассказывали. И говорили, что это то же самое, что и Второе пришествие Христа. Судный день. Когда спустятся ангелы и Бог будет судить каждого. И я понимаю, это время близко, и мы здесь ради этого.

– Да, брат, – послышалось с разных сторон. – Мы ради этого.

– Много чудес уже случилось, – продолжил он, – но еще больше должно случиться. И главное чудо вы знаете.

– Второе пришествие? – подхватила студентка.

– Второе пришествие, – повторил высокий.

– Вон смотрите, на опушке заходит солнце, – сказал Армен. – Как это красиво!

Все обернулись на лучи солнца, пробивающиеся сквозь редкие ветви молодых осин на краю леса. Это была минута общего единения и взаимопонимания. И в эту минуту в лучах солнца появилась фигура человека. Против света лицо было сложно разглядеть из-за солнечного нимба. Человек развел руки в стороны навстречу людям.

– Смотрите, – закричала девушка, – у него руки в крови. Это же стигматы! Это он! Это он!

– Это он! – закричали еще голоса.

– Христос!

– Иса!

– Пророк!

Проснуться богом…

…Для меня обычное дело. Я открыл глаза и провел стандартный тест самоидентификации, который практикую уже лет двадцать.

– Ты хочешь проснуться?

– Да.

– Ты знаешь, что должен сделать сегодня?

– Да.

– Ты сделаешь это?

– Да.

Тест был пройден, как всегда. Это все еще я. Однажды я решил проверить теорию доктора Волкова о самоидентификации. Он разработал концепцию о том, что каждый день человек становится другим. Соответственно, просыпается он уже не таким, каким засыпает. Доктор Волков предложил придумать для себя три любых вопроса и задавать себе каждое утро. И однажды, по его словам, какой-то из ответов изменится. Даже если спрашивать свое имя. Это покажет, что личность изменилась настолько, что теперь это заметно даже окружающим.

Вот уже двадцать лет я опровергаю его теорию самоидентификации. Но это было не напрасно. Благодаря этому я разработал свою. По-моему, чтобы быть собой, человек должен быть тем, кем должен. Вот, скажем, ты дочь швеи, но при этом чудесно поешь. Как тебе стать собой? С одной стороны, если ты станешь швеей, ты вроде как не самостоятельно сделала выбор. Но с другой, если ты шьешь лучше, чем поешь, это и есть то, что ты должна делать, чтобы быть собой.

Я знал одного паренька, который сходил с ума от желания спеть для всех. При этом петь он, как часто бывает, не умел. Настолько плохо это у него получалось, что слушать его было почти невозможно. Все диву давались, ну как у него могут сочетаться эти два качества. Такое сильное желание при полном неумении. Был ли он собой? Нет, конечно. Он все время пытался стать кем-то еще.

Помню, в моем классе был мальчик, который страшно боялся отвечать у доски. Он краснел, мычал и почти терял сознание, но не мог толком ничего сказать. А если говорил, это звучало так жалко, что хотелось провалиться под землю. Он рассказывал урок так, как будто признавался в каком-то постыдном поступке. И голос его расщеплялся и дрожал. Тогда, будучи ребенком, я наивно думал, что передо мной хрупкая индивидуальность, что хоть он мне и неприятен, но его напрасно обижают, и следует к нему относиться как-то по-особенному. Как глуп я был. Сейчас я знаю, что весь его страх был от высокомерия, от гордыни, за которой скрывалась пустота. От чувства собственной обособленности. Но как раз это чувство делает человека рядовым, ничтожным и скучным. Тогда как причастность к общему возвышает.

Когда вывел эту теорию, я понял, что всегда искал свою причастность к общему и как высший идеал ставил соответствие высшему замыслу. Природы или Бога – неважно. Главное, что это был не мой замысел, а проявление Судьбы. И для себя я отвел роль – быть рукой Судьбы. Вы даже не представляете, как это примиряет с тем безобразным в жизни, что обычно вызывает приступ тошноты, отвращения, пробуждает желание поскорее покончить со всем этим. Когда ты становишься частью общего, ты как будто вступаешь в секту самого Бога, в тайное общество матушки-Природы, в орден Судьбы. Везде начинаешь видеть своих братьев по ордену и радуешься встрече. В каждом нелепом событии начинаешь видеть сопричастность к большому делу.

Что происходит дальше? Это очень интересно. Мне не стоило бы делиться этим знанием, до которого каждый должен дойти сам. Но извольте. Дальше ты начинаешь предчувствовать замысел Судьбы, правда, окружающие по ошибке принимают это за провидение. Но я не провидец, я такое же дитя Божье, как и все. Просто я чуть-чуть внимательнее. Это как слепое зрение. Ты не видишь, но чувствуешь изображение как-то иначе, совсем по-другому. И в нужный момент на краю пропасти, которую почти никто не замечает, ты вдруг останавливаешься. Многие падают, но есть и те, кто остановился рядом. Ты на них смотришь и улыбаешься, ибо это твои братья по оружию.

Вот такая нехитрая у меня мораль. Мне, конечно, по-человечески очень жаль Писателя. Хороший был человек, хоть и глуповат. Но не без просветлений. Однажды он меня даже удивил. Помню, он написал детский рассказ про то, как страшно умирать. Ну, думаю, старик наконец-то делом занялся, потому что раньше он писал про каких-то розовых свиней, про приключения совка, про страну зефирного варения. А тут сразу такой прорыв. Я бы эту книгу назвал «Детям о главном», но он же Писатель. И в его версии это звучало так: «Последний вздох Дурашки». От этой Дурашки просто мурашки.

Но это было лишь однажды. В последнее время из-под его пера перестали выходить даже примитивные Зефирные страны, ибо старик исписался. Лучше всего ему начали удаваться жалобы на жизнь, правдоискательство и, конечно, традиционные творческие страдания, самокопание и все такое. Его мучила совесть за весь тот разврат, в который он пустился в своей жизни, и внутренний голос подбивал его совершить самоубийство. Но на это он вряд ли бы отважился.

Недавно, кстати, я с удивлением узнал, что у всех людей есть внутренний голос. Это странно, у меня его нет. И поэтому мне так трудно что-то написать. Приходится самому себе почти вслух диктовать слова. А у Писателя был внутренний голос, да еще какой. Заноза в одном месте. Я буду помнить его. Прощай, старина! Право же, я и не помышлял о твоей смерти, я только говорил о ней. А она пришла.

Есть три теории зла. Одна гласит, что материальный мир создал злой демиург. И человеку, чтобы соединиться со светом-добром, необходимо отвернуться от всего материального. Зло – это материя. Вторая теория заключается в том, что зло – это несовершенство мира, а именно возникающая в мире асимметрия. И третья теория гласит, что зла вообще нет, это только понятие. То есть зло идеально. Удивительно, как бессмысленны эти теории, раз дают такие разные, противоположные друг другу ответы.

У меня есть своя теория, как вы понимаете. Зло – это все, что противоположно моей воле. Стало быть, если что-то соответствует моей воле, то это добро. Как бы больно при этом мне самому ни было.

Несмотря на нестерпимый рвотный запах, я терпеливо ждал, когда меня вынесут из машины, а потом позволил врачам положить себя на носилки.

– Голубчик, – сказал я молодому полицейскому, когда меня несли, – с нами был четвертый человек. Он пропал.

– Имя знаете?

– Клавдий.

– Как он выглядит?

– Просто, – удивился я. – В костюме. Волосы слегка длинноватые, темные. Довольно высокий, не полный.

– Понятно. Особые приметы есть?

– Нет. А, да. Пугливый.

– Хм, – оскалился полицейский. – Трупы обычно не пугаются.

– Что вы! Что вы! Он жив. Просто от шока растерялся и убежал куда-то.

– Куда?

– Я не видел, был без сознания.

– Понятно. Поищем пугливого. А как именно авария произошла?

– На дороге появился неожиданно человек в маске. Выскочил откуда-то. И водитель резко свернул с дороги. Дальше вы сами видите.

– В маске? Как спецназ?

– Нет. Как на карнавале. В маске оленя. Еще с такими рогами широкими.

– Чертовщина какая-то. Не буду это записывать.

– Пишите. Я же говорю.

– Я напишу, что водитель не справился с управлением. Какая разница?

– Это неправда. А должна быть правда.

– Вам померещилось. Я не могу опираться на показания человека на заднем сиденье. Тем более у вас был обморок.

– Голубчик, я не буду с вами спорить. Вообще, я с вами разговариваю, потому что у вас лицо приятное. Если не хотите, не пишите. Напишут за вас. Но я бы посоветовал сообщить руководству, что дело тут не вашего уровня. Пусть пришлют специальный отдел. Вы меня поняли? Повторять я больше не буду.

– Я при исполнении, – нерешительно сказал полицейский.

– Я тоже, – отозвался я с носилок.

– Ну хорошо, только бумажной работы прибавилось.

– Это очень разумное решение. Счастливо, лейтенант. Твое имя я запомнил.

Тем временем к месту аварии слетались мои пчелки – помощники, сотрудники, подрядчики. Мне даже пришлось подписать какие-то документы, как всегда, не читая. От этого на душе становилось спокойнее. Я это делал, пока меня обследовали в машине «Скорой» и пришли к выводу, что мое тело пострадало от времени больше, чем от аварии. Затем приехали также батюшка из части – отец Казимир – и сам полковник Кузнецов. К ним я вышел уже на своих двоих.

– Борис Андреевич! – начал Кузнецов. – Вы нас сильно напугали.

– Не время пугаться, командир.

– Храни Осподь, – буркнул Казимир. – Вас надо в тепло и отпаивать малиной.

– Успеете отпеть, святой отец, – сказал я и пригласил жестом гостей за импровизированный походный стол, тем временем организованный для меня рядом у дороги.

Когда мы сели, я спросил:

– Ну, рассказывайте, что тут происходит.

– Я могу доложить по обстановке и расположению групп, но оценку давать не возьмусь, – сказал Кузнецов, щуря один глаз. – Много всего зафиксировали, но объяснить не можем.

– Давайте по обстановке.

– Скажем так: пока все тихо. Но тишина очень напряженная. У них тут три лагеря.

– У кого?

– У паломников, – с задержкой, оборачиваясь на батюшку, продолжил Кузнецов. – Сами они их называют коммунами, а участников коммун – СВП.

– Как?

– СВП – свидетели Второго пришествия.

– И сколько их здесь?

– Численность различная. Лагерь православных – самый организованный, я разрешил разбить его с южной стороны холма. Он насчитывает до ста тысяч человек. У исламистов…

– Мусульман, у мусульман, – поправил Казимир.

– У мусульман, – продолжил командир, – с организацией похуже, и их больше.

– Намного?

– По нашим оценкам, втрое. Это очень подвижное образование, которое заняло западную и центральную часть за периметром оцепления Разлома. Они очень подвижны, и отдельные группы часто меняют дислокацию. Третья группа смешанная. Их пока немного, всего тысяч пятьдесят, но они совсем неорганизованные. Есть еще…

– Кто?

– Ну, это совсем другой контингент. Дети в костюмах… супергероев. Этих человек сто, не больше.

– А как они все тут живут, чем питаются? Как поставлен быт?

– Отец Казимир подробно изучал все группы.

– Да, – застенчиво и довольно улыбнулся священник. – Понимаете, Борис Андреевич, эти СВП очень одухотворенные люди.

– И что, они не едят и не гадят?

– Отчего же не едят? Просто немного. Кто что с собой принес, тот тому и рад. Они больше молятся, слушают духовную музыку, проповедуют, беседуют друг с другом.

– Слушайте, Кузнецов, четыреста тысяч… – возмутился я.

– Пока. Неделю назад было всего сто тысяч. Они продолжают поступать. И батюшка прав, пока питаются тем, что принесли. Поставок и организованных сообщений мы не наблюдаем.

– Да, – горячо подхватил священник. – Они много молятся. Не кричат. Сидят в палатках, в поле или в лесу у костров и разговаривают.

– Скоро еда закончится, начнутся эпидемии от нечистот. Будет столпотворение и бардак, многих одухотворенных людей просто затопчут во время молитвы, – сказал я.

Кузнецов посмотрел нерешительно на батюшку, потом на меня и наконец решился сказать:

– Это сложно объяснить, Борис Андреевич. Но тут такое дело. Короче, я буду оперировать только фактами. А выводы делайте сами.

– Ну.

– Когда все это началось, потребление пищи в столовой части сильно сократилось. Этак раза в четыре. То же касается питья. Прекратились конфликты среди военнослужащих. За последнюю неделю случаи нарушения устава можно пересчитать по пальцам.

– К чему вы клоните, что-то не пойму? – спросил я, точно зная, к чему он клонит. Но мне надо было услышать его собственный вывод. Вывод человека, далекого от моей жизни.

– Борис Андреевич, в лагерях паломников происходит то же, что и в части. Следовательно, – он с надеждой обернулся на батюшку, – должна быть какая-то общая причина. Нас так учили, что единое следствие – общая причина. Это не эзотерика какая-то, простите, а военное дело, логика. – Командир говорил уверенно, но на слове «логика» его голос все же дрогнул.

– Да, Борис Андреевич, – неожиданно сказал Казимир совсем другим голосом, серьезно и доверительно. – Мы с Кузнецовым много раз это обсуждали: вроде мы люди не фанатичные и до сих пор заслуживали уважения. То, что здесь происходит, совсем не так просто. Мы очень рассчитываем на вас, что вы разберетесь, и…

– Вы сомневаетесь, святой отец? – сказал я, подчеркивая каждое слово. – Сомневаетесь в моей способности в этом разобраться?

– Человеку свойственно…

– Послушайте, Казимир. Я понимаю, что вы слабы, чтобы верить своему разуму, и предпочитаете верить глазам. Я понимаю, что командир в своей жизни никогда не сталкивался с подобным.

– Никогда, – кивнул Кузнецов, глядя в сторону.

– Я даже понимаю, что все это может казаться реальным и это вас смущает. Но «после» не значит «вследствие», командир. Перед нами очевидный пример эпидемии. Я уже сталкивался с таким в Австралии.

Последние мои слова, похоже, пришлись моим слушателям по вкусу. Видя это, я продолжил беззастенчиво резать воздух откровениями, указывая им верный путь.

– Это, несомненно, тот же или подобный вирус. Он почти молниеносно поражает целые населенные пункты и вызывает такие симптомы, как галлюцинации, бредовые идеи, может быть, тошноту.

– Тошноты нет, – как на приеме у врача, рапортовал Кузнецов.

– Понятно, – ответил я. – В части есть врач?

– Конечно, – улыбаясь, сказал Кузнецов. – Не столичный, конечно, но он много раз…

– Отлично, тогда организуем лабораторию и аккредитацию. Эти ваши СВП должны в обязательном порядке сдать анализ крови, и все зараженные будут госпитализированы.

– Но, Борис Андреевич, это же сколько…

– Времени?

– Нет, крови. Нам негде ее хранить.

– Вам и не придется. Анализы будем посылать в областной центр, я договорюсь.

– Спасибо, Борис Андреевич! Вы только приехали, а уже такое облегчение. Борис Андреевич!

– Храни Осподь, – сыто пропел священник.

Гости удалились. Я набрал номер и услышал приятные длинные гудки.

– Это я.

– Да, Боря.

– У нас есть неделя. Но надо торопиться.

– Хорошо, Боря.

– Подожди, не клади.

– Что?

– Нет, ничего. До скорого.

Дела дали немного отдохнуть и прийти в себя, но скоро обязанности снова потянули меня в пучину бесконечных консультаций и управления процессами.

– Борис Андреевич, – раздался голос взволнованного Казимира в трубке тем же вечером, – вам следует знать, что у нас намечаются переговоры.

– С кем, отец мой?

– Коммуны прислали своих представителей. Называют себя епископами.

– Много их?

– Двенадцать. И еще одна девушка с ними.

– Девушка?

– Ну, да. В цветной, с трудом натянутой на тело, тряпочке. Срам один. Может, вы приедете?

– Я сейчас не могу. Узнайте, что они хотят, и перезвоните мне.

– Хорошо.

– Кстати, как идет сбор анализов?

– Желающие есть, но их совсем немного.

– Ясно.

Разговор был окончен. Тем временем мой штаб занял несколько домов в поселке, и началась работа. К счастью, бюджет был почти не ограничен, и моя команда приступила к планированию масштабных мероприятий самого разного характера. В этот раз я лично контролировал все действия, так как не хотел допустить ни малейшей ошибки. Нужно было свести воедино нашу концепцию и реальность, с которой мы столкнулись на месте, для чего требовалось изучение многих факторов. Работа нашлась почти для всех в моей компании, и дело закипело.

Поиски Клавдия, к сожалению, пока не увенчались успехом. Нашли только его окровавленный пиджак, самого мальчика нигде не было. Это было, конечно, очень печально. За последние годы я так привык к его обществу, что мне уже было сложно без него обходиться. Сердце, впрочем, подсказывало, что он жив, но голова отказывалась понимать, куда он мог деться. Я не допускал никаких чудес, хотя рассказ командира не оставил меня равнодушным. Поведение паломников еще можно было как-то объяснить, но почему солдаты вели себя так же? Может, и правда эпидемия? Во всяком случае, этому должно быть объяснение.

На территории Разлома уже несколько дней работала группа ученых. Это было забавно, потому что на фотографиях, которые мне присылали, ученые были в скафандрах, будто они работали под водой или на Луне. По совпадению, группу возглавляла Екатерина Армстронг, молодая амбициозная женщина, уже заработавшая репутацию непоколебимого борца с ересью в науке. А теперь ей предстояло бороться с тем, что называют ересью не в шутку. Как-то раз мы пересеклись с Екатериной на конференции, и она произвела на меня впечатление честолюбивого ученого с твердыми убеждениями. Поэтому я ждал отчета о деятельности группы с большим интересом и надеждой на объяснения. К сожалению, первые данные, которые поступили еще вчера, не обнадеживали. Если коротко, то ничего особенного. Все в норме. И радиация, и давление, влажность, вещества и примеси в почве, температура, все известные излучения – в норме. Биологический анализ требует больше времени, поэтому надежда на диковинный вирус еще оставалась.

Я отгонял от себя вопрос, а что, если? Если научного объяснения не будет? Как в этом случае я должен поступить? И во что мне верить тогда? Я решил оставить эти непростые дилеммы на потом и вернуться к ним только в том случае, если не найдется никакой спасительной уловки или лазейки для разума, которая поможет скрыть от себя самого важные последствия происходящего. Иными словами, до того момента, когда, а точнее, если, произойдет что-то неотвратимое и я лицом к лицу столкнусь с чудом. С таким чудом, которое пошатнет все мои фундаментальные представления и заставит признать для себя что-то новое. Что-то, чего сейчас я не признаю.

Таков был план. Учитывая мою врожденную способность к мысленным уловкам, должен сказать, что план был совсем неплох. Ведь если я увидел бы что-то невероятное, то счел бы это галлюцинацией. А если бы увидел что-то невероятное в окружении других людей и они увидели бы то же самое, я бы сказал – это фокус или трюк. Или неизвестное еще науке явление природы, но его обязательно скоро изучат. Загнать мой разум в ловушку в таких вещах невозможно. Поэтому план был хорош и позволял не думать о чудесах серьезно. Я решил называть все это фокусами и говорить не «Батюшка, какие сегодня были новые чудеса?», а, скажем, «Ну, поведайте нам, святой отец, какие нам показывали фокусы?». Хотя, конечно, и я, и святой отец понимали, что все в этом вопросе было неконкретно. Кто показывал? Кому показывал? Тем не менее это меня устраивало.

Когда стемнело, раздался звонок.

– Добрый вечер, Казимир! Как прошли переговоры?

– Добрый, Борис Андреевич! Боюсь, что это были не переговоры. Нам объявили условия.

– Серьезно? И что они хотят?

– Дело в том, что, по словам епископов, чудеса происходят теперь все чаще.

– Фокусы, говорите – фокусы.

– Дело в том, Борис Андреевич, что фокусов становится так много, а случаются они так часто, что епископы рассчитали, когда ждать, так сказать, коронный фокус.

– Коронный? – удивился я сначала, а потом догадался, о чем речь. – И что же, когда нам его ждать?

– Осталась неделя, Борис Андреевич. Ожидаем Второго пришествия в грядущий четверг.

Я задумался.

– А они не ошиблись? Какой-то день для пришествия неудачный. Я думал, что это будет, ну, скажем, воскресенье.

– Так это и будет воскресенье, Борис Андреевич. По их расчетам. Они теперь ведут исчисление дней как-то иначе, и на следующий четверг придется как раз их воскресенье.

– М-да, – сказал я. – Святой отец, у нас есть свои люди в епископате?

– К сожалению, нет. Наших людей не избрали, несмотря на все наши действия и их профессионализм, – ответил Казимир. – Хотя выдвигали лучших.

– Это жаль. Ну, и какие у них требования?

– Ничего особенно. Мы, в принципе, ждали этого. Они хотят в день ВП беспрепятственно подойти к Разлому. Чтобы оцепление было снято и они могли своими глазами все видеть и молиться.

– А если оцепление не будет снято?

– Они сказали, что паломники все равно будут идти, невзирая на оцепление и вооруженных охранников.

– Пойдут грудью на штыки?

– Да. Пойдут. Так как говорят, что смысл жизни всех, кто сюда пришел, в том, чтобы увидеть чудо своими глазами. И если они не увидят, то и жить незачем.

– А что командир? Он готов их остановить?

– Эх, – вздохнул Казимир. – Я понимаю, Борис Андреевич, что вы это спрашиваете вовсе не потому, что рассматриваете такой вариант всерьез. Это гипотетический вопрос. А значит, и я могу ответить на него гипотетически, без последствий для моей души.

– Да, никаких последствий, – подтвердил я на правах старшего по душе.

– Тогда я скажу так. Кузнецов стрелять не будет. А если их водой или газом разгонять, то толку будет ноль.

– Все ясно. Святой отец, теперь я поставлю вопрос по-другому. А что, собственно, плохого в том, чтобы убрать оцепление? Почему не пустить? Ну придут они, помолятся, посмотрят свое знамение и разойдутся. Нам же лучше. В чем проблема? Нет никакой проблемы.

– Я думал, что вы понимаете, Борис Андреевич, – сказал священник тихо. – Точнее, что вы знаете, в чем проблема. Но если и вы не в курсе. Я, в принципе, тоже…

Я осекся. Пора было переходить к очередной простой инструкции.

– Значит, так. Это была проверка. Записывай.

– Да, пишу.

– Передайте епископату, что в день пришествия оцепление будет снято. Пусть готовятся, усердно молятся, медитируют. Скажите, лучше вообще пока не есть, иначе на сытый желудок они ни черта не увидят. Ясно?

– Да, Борис Андреевич. Вполне. А вы уверены?

– В чем?

– Что знамения не будет.

– Как это не будет? Оно будет.

– Да?! – удивился священник. – Значит, будет. И мы…

– Да, и мы…

– Борис Андреевич?

– Доброй ночи, святой отец.

– Доброй.

Я повесил трубку. Таких осведомленных в тонкостях идеологической работы, но слабых людей, как Казимир, надо было всегда держать в состоянии легкого шока. Это единственное, что может их сдерживать от необдуманных поступков. Что же касается знамения, то его еще надо было подготовить. А времени уже почти не осталось. Поэтому я вернулся к работе и на время забыл про Казимира, епископов и девушку в костюме супергероя. Забыл я и про Клавдия, и Писателя, и Катерину Армстронг. Теперь надо было сконцентрироваться и наконец призвать демона вдохновения. Ничего не оставалось. Я налил себе виски.

У многих великих умов был свой демон. У Лапласа, Декарта, Максвелла. И каждый демон выполнял какую-то важную функцию. Например, мог все знать или сделать все что угодно. Я все же не причислял себя к великим, поэтому мой демон просто спал. И в этом была его важная функция. Зато, когда он засыпал, я мог видеть все, что он скрывал до этого.

И вот я ему говорю:

– Здравствуй, демон. Не желаешь ли со мной выпить?

А он отвечает:

– Ты меня снова обманешь, Борис Хитрый. Я выпью, усну, а ты сможешь увидеть все, что хочешь.

– Да зачем это мне? – обижаюсь я. – Я уже тысячу раз все видел. Поэтому и так все знаю, что там есть.

– Ну, значит, не все, – говорит демон. – Что-нибудь осталось. Или новое появилось.

Тогда я говорю:

– Слушай, а даже если и так. В чем радость твоей жизни? Разве, глядя вот на этот стакан с прохладной янтарной жидкостью, ты не желаешь его попробовать?

– Хочу, – говорит Демон, – но ведь и я уже пробовал его много раз. И отлично знаю, какой он на вкус. Зачем же еще раз пробовать?

– Тем не менее ты хочешь. И я уже вижу, что ты глотаешь слюну и весь в нетерпении от одной мысли об этой жидкости. И когда ты наконец поймешь, что мое желание ничуть не меньше твоего, мы оба обретем удовлетворение.

Демон думает и говорит:

– Ты прав, но налей мне сначала немного. Может быть, я смогу противостоять своему желанию. И попробовав, откажусь от продолжения.

– Да, – говорю, – это мудро. Выпей немного. Постарайся в первом же глотке прочувствовать все то отвратительное, что с тобой будет потом. И остановись. Ну, что? Выпил? И как?

Демон закрывает глаза, его слегка передергивает.

– Еще, – говорит он уже другим голосом. И я наливаю.

Он пьет снова и снова. После того как его глаза становятся красными, я спрашиваю:

– А вот скажи, Демон, что ты скрываешь?

– Я скрываю то, что ты и так знаешь.

– Да? Уверен? А почему ты это скрываешь? Ведь я это знаю.

– Ты знаешь, но не веришь в это. Тебе нужно меня усыпить, – говорит он, зевая, – чтобы еще и поверить в это.

– Ну хорошо, – говорю, – тогда спи. И я в это поверю.

Он засыпает. И я вижу, что все вокруг белое. Вдруг из пустоты выходит Клавдий и обращается ко мне:

– Борис Андреевич, за что вы так со мной?

– Что? – спрашиваю, не понимая.

– Вы погубили Писателя. А теперь вы хотите погубить и меня.

– Нет, – отрицаю я. – Ты хороший мальчик. Зачем мне тебя губить?! Тебя кто-то обманул. Здесь творится много странного, но я тут ни при чем.

– Борис Андреевич, разве вы не видите? Разве вы не понимаете?

– Что? Я не понимаю.

– Вы всю жизнь заставляете людей верить во что угодно. Но эти люди легковерны. Они верят вам, потому что у них в душе пустота и ее надо чем-то заполнить. А здесь совсем другое дело. Это люди одухотворенные.

– Нет, – говорю. – Вот тут, дорогой Клавдий, ты неправ. Если у человека в душе пустота, он может поверить только насилию. Я же меняю одну сильную веру на другую, потому что проще сменить ее содержание, чем научить верить в принципе. А это значит, что все люди здесь должны быть лучшей почвой для моего семени. И значит, именно здесь и сейчас всходы от моих трудов будут самыми значительными. И, может быть, войдут в историю.

И тогда Клавдий показывает мне свои руки в крови.

– Вот, – говорит, – это стигматы. Вы верите?

– Нет, – отвечаю.

– Тогда постарайтесь не верить до самого конца. Потому что стоит вам усомниться в своем неверии – и вы погибните. И погибнет все, что вы ценили до сих пор. И тогда вы не только не войдете в историю, но и себе самому будете искренне противны.

Я задумался и выпил еще. И на свет вышел Писатель и сказал:

– Борис, ты же знаешь, что я на твоей стороне. Я всегда был на твоей стороне.

– Я знаю.

– Всегда, и сейчас нет никакой разницы, во что верят другие. Ты знаешь это. Значение имеет только то, во что веришь ты сам. И насколько у тебя самого хватит сил.

– О чем ты?

– Ну, скажем, зачем я погиб? Как ты думаешь?

– Дружище, ты бы мог погибнуть зачем-то, но сейчас ты просто умер. Не зачем, а почему.

– Хорошо. Почему?

– На дорогу выбежал олень. Или человек с рогами оленя, я не помню. Чертовщина какая-то произошла. Птицы летали кругами. Ты нес какую-то чушь про прощение. Все это было как-то…

– Некрасиво?

– Да, некрасиво. А ведь ты мог бы публично, при стечении тысяч изумленных фанатиков, сгореть в огне. Или быть распятым. Или вознестись, а потом воскреснуть. А ты…

– Просто сдох в обычном ДТП?

– Да.

– Понимаешь, Борис. Ведь тогда ты бы сам не верил в то, что творишь. Ты бы не верил, что я умер и воскрес. Что я сгорел за веру. Понимаешь?

– Нет. Не понимаю. Хотя…

Я посмотрел на Писателя. Он начал таять в дымке, улыбаясь, как чеширский кот. А на его месте снова появился мой демон.

– Я снова здесь, Борис Провидец.

– Значит, я увидел все, что мог? Все, что будет?

– Да. Теперь ты знаешь все, и больше нет никакой определенности в будущем.

– Ясно. От тебя мало толку, мой добрый демон.

– Прощай.

Широкая общественность…

…Не заставила себя ждать. Пришествие иностранцев и других паломников, не говорящих на нашем языке, словом, вавилонское столпотворение случилось почти неожиданно. Железнодорожные пути к городу и дороги были уже два дня перекрыты. Однако со спутника мы видели, что со всех сторон к Разлому движутся группы людей. Многих, кто шел по дорогам, удалось остановить, не привлекая лишнего внимания, и отправить цивилизованно домой. Но до лесных облав дело пока не дошло, и вот результат. В наш век, чтобы мгновенно сообщить что-то в редакцию, отправить статью, интервью или качественный репортаж, не нужно громоздкое оборудование. Достаточно немного везения. Мы, конечно, глушили все каналы связи, какие могли, но, если телефон отправить из леса в воздух на, прости, Господи, шаре с незначительным количеством гелия, сигнал дойдет раньше, чем мы догадаемся его сбить. А еще можно было дойти до города. Возникало чувство, что все наши заслоны – это просто крупное сито. Честно говоря, так и было. В конце концов, я так и задумал.

План был прост и по-своему гениален. Важно было, чтобы Христос-2 публично «обосрался». В переносном смысле, конечно. Я думаю, сила Христа в каком-то абсолютном пафосе, в доведенном до высшей точки величии образа, короче говоря, внешняя сторона или репутация Христа играет не меньшую, а то и большую роль, чем содержание его учения. Бог – это любовь? И даже когда он строг к тебе, он тебя любит. И ты делай все с любовью. Люби с любовью, наказывай с любовью, убивай с любовью, когда приходится. Ну что это, если не внешняя сторона? Когда добро и зло отличаются только тем, делаешь ли ты его с любовью.

Боги, как известно, не испражняются. И попы у них есть только для того, чтобы не отличаться от простых смертных, если они антропоморфные. По сути, наличие у бога попы – это вообще вопрос договоренности, так как его материальное обличье необязательно. Поэтому моя задача – приделать ему эту попу. Найти в его внешнем сияющем образе что-то такое, что покажет его конечность, а значит, и неуместность в нашем времени, где приход Христа можно рассматривать как незначительное астрономическое событие в одной из частей нашей галактики.

В юности я честно думал, не обратиться ли мне к религии. Мотив был совсем как у Паскаля – потому что это лучше, выгоднее, чем быть нерелигиозным. Это дает силы, уверенность, смысл, надежду в крайней ситуации, облегчение в горе – все то, что нерелигиозный человек должен искать извне. А тут вот, пожалуйста, все уже готово и упаковано. Выгода со всех сторон. Смущали меня две вещи. Первое: я привык полагаться только на себя, а иное казалось мне постыдным. Второе: меня смущало, что у Бога так много всего необязательного, наносного. Какой-то конкретный визуальный образ, имя, странные желания и даже поступки.

Ну, положим, что у мусульманского Бога нет образа и имени. Это уже хорошо, и намного понятнее, чем у христиан. Аллах – это просто Бог. Его изображения не существует, и оно запрещено. И это, черт побери, очень правильно, так как Бог нематериален. У него просто не может быть образа. И он абсолютен, поэтому просто не может иметь какую-то конечную черту – такую, как имя. Но при этом у него все равно очень много конечного. Например, желания. Мы называем их Законы Божьи, но разве может что-то абсолютное иметь такой приземленный характер. Скажем, когда Бог говорит: «Твори добро», – я могу понять. Абсолютный дух дает абсолютную инструкцию. Но когда он говорит – молись так-то и так-то, или соблюдай пост, или что-то столь же конкретное – я понимаю, что этот закон писало конечное существо. То есть человек. Как и я.

Вот что меня смутило в религии. Ее конечность, конкретность, склонность к деталям. Тогда как я хотел верить широко, всем своим мощным духом, верить безгранично и абсолютно. Но такой веры я нигде не нашел. Даже в философии. Сначала меня увлек и заворожил Ницше, который дал мне широту и свободу. Так мне казалось. Скажу честно, полюбив этого болезненного немца, я смотрел по сторонам и не мог понять, почему все вокруг не любят его так же. Ведь он же не просто гений, он – все. Он – сам Бог. Но потом я увидел, что недооценил людей. Оказалось, что все, почти все сегодня живут по Ницше. И верят в его ценности, даже если не знают этого. Он вошел в ум каждого незаметно и неизбежно, как воздух. И что? Почему же мир не стал прекрасным местом? Или стал?

Теперь я не люблю Ницше, но, кроме него, у меня опять ничего нет. Нет ни восторга, ни надежды, ни твердых ценностей. Пожалуй, есть что-то, но оно настолько абсолютное, что в нем нет ничего конкретного. Ничего конечного, земного. Ничего для меня. Поэтому у меня есть только то, что я сам умею. И это, по всей видимости, и есть я. И теперь я должен встать и сделать то, что умею. Сделать так, чтобы мессия отложил свое царственное пришествие в мой мир. А для этого мне нужно все внимание каждого человека на Земле. Строгий суд самой широкой общественности, который будет пострашнее любого Страшного суда.

Вот, представьте, спускаются ангелы с неба, трубят, кругом огонь, полчища саранчи, горит полынь, чудища выбираются из преисподней, чтобы мучить грешников, а на Земле… никого нет. Все улетели на Марс. Неудобно получилось. Вот уже первый сценарий. А ведь я только начал. Ну, положим, никто не улетел. А, скажем, все собрались встречать Христа, но стоило Ему явиться, каждый собственноручно себя кончает. То есть совершает самоубийство, что само собой страшный грех для тех же христиан. Стало быть, зря ангелы спустились, ни один христианин теперь в рай не попадет. Хотя еще остается надежда на тех, кому религия не запрещала суицида. Но ведь они неверные. Опять незадача.

Вы скажете, Борис Андреевич, фантазировать вы умеете. А где же реальные варианты? Без террора и сумасбродств? Но я хотел показать, что если Бога можно перехитрить одним способом, то можно и другим. Мы стали почти древними греками, почти героями, почти полулюдьми-полубогами, хитроумными обманщиками богов.

А теперь поговорим серьезно. Через несколько дней в районе деревни Малое Дядьково, военной части и стрелкового полигона имени столетия Октября и возникшего тут же чудородящего Разлома, почитаемого среди местных деревенских не иначе как Божье Лоно, на многие километры вокруг не останется места, чтобы упасть яблоку. Число ученых, журналистов со всего мира, военных, сотрудников внутренних войск и спецподразделений, блогеров и прочих уфологов, христиан, мусульман, ортодоксальных зороастрийцев, профессиональных паломников и случайных прохожих в этой области Земли достигнет нескольких миллионов. И это при том, что мы многих останавливаем, давно прекратили сообщение по железной дороге и перекрыли трассы. Местные вышки сотовой связи уже фиксируют почти миллион источников сигнала. В моем мониторинге я каждый час вижу сотню новых видео и фото, которые молниеносно распространяются по всему миру. И если еще два дня назад их никто не признавал, то теперь их обсуждает даже официальный канал папы римского в Инстаграме. «Апокалипсис будет уже на следующей неделе», – заявляют заголовки авторитетных международных изданий. «Христос вернется в грядущий четверг», – не отстают менее авторитетные. И что? Что? Разве могло это случиться само собой? Разве мог Разлом самостоятельно приобрести такую популярность в мире? Нет, конечно. Так быстро нет. Я уже начинаю помогать тебе, Иисус из Назарета. А когда ты явишься, с видеотрафиком не справятся и те дополнительные десять сотовых вышек, которые установят уже завтра.

И так далее, и тому подобное… И я думал, и фантазировал, давая волю своему креативному альтер эго, получая от этого несказанное удовлетворение, когда, к сожалению, мои мысли и фантазии были жестоко прерваны. Мне постарались указать мое место. Утром мне снова позвонила Елена Романовна, и я опять почувствовал, как этот мир несовершенен. Ты вкладываешь душу в свое дело, возвышаешься над суетой повседневности, стараешься превратить воду в вино, а тут…

– Мы решили, что надо подстраховаться. Ситуация выходит из-под контроля. С нами связываются по дипломатической линии. Дело приобретает внешнеполитический контекст.

– Все под контролем, моя госпожа.

– Мы помним ваши заслуги, Борис Андреевич, но рисковать в этой ситуации нельзя. Завтра к делу приступит параллельная группа.

– Мадам, вы все испортите. Тут нужно тонко, как скальпелем! – взмолился я.

– Решение уже принято.

– Я понял, – было больно. – Кто? Имя?

– Преподобный Пафнутий. Известный дипломат и официальный представитель патриархата.

Я не сдержался.

– Этот богомерзкий?! Но, мадам! Кто угодно, но не этот…

– Держите себя в руках. Если хотите продолжать, то придется смириться с конкуренцией.

Дело не в том, что часть бюджета ушла из моих рук. Точнее, не только в этом. Я бы не вел себя так несдержанно во время звонка только из-за денег. Тем более что в моем планировании будущего все чаще вставал вопрос об Апокалипсисе. Дело в том, что Пафнутия или «маленького жирного говнюка», как его прозвали коллеги, я знал давно. Он был таким же, как я, вольным художником с небольшой командой добрых людей, которые верили в его талант. Ведь в нашем деле это главное. Чтобы люди верили в твой талант и не могли понять, как ты все это делаешь. Но у Пафнутия всегда была мерзкая черта – он хотел личной славы и ради нее был готов на все. Отсюда и прозвище. Он публично ругался и еще более публично мирился с теми, с кем ругался. Вставал на колени, плакал, посыпал свою голову пеплом, а потом снова публично ругался и выкладывал в социальные сети плаксивые сообщения – ну как же так неудачно вышло, стяжая понимание. И многие неоднократно попадались на эту удочку. Но я никогда не мог этого понять.

Потом Пафнутий погорел на наркотиках и ушел на службу консультантом к силовикам. Там его приняли как родного и использовали для своих карьерных нужд. Пафнутий мастерски продвигал нужных и избавлялся от ненужных. Так было несколько лет. Пока он снова не возжелал личной славы. На этот раз ему показалось мало конфликтов с равными себе, и он решил публично обидеться на министра. А по факту сам его оскорбил, попутно смешав с грязью дюжину его подчиненных. Больше всего меня удивляет живучесть таких людей, потому что и после этого его тело не нашли в областной земле, а отпустили с миром. И наш Пафнутий решил, что это знак свыше, и принял сан священника. Там «маленький жирный говнюк» за пару лет стал официальным представителем церкви. Все дело в том, что, несмотря на мерзкий характер и внешность, он умел расположить к себе чувствительных людей, давя на жалость и высокие мотивы. Прикинувшись просветленной Магдалиной, Пафнутий втерся в доверие к патриарху, который хоть и не был человеком наивным и сознательно противился влиянию преподобного, однако и его достиг сладкий яд, многим внушавший, что Пафнутий не негодяй, а, напротив, очень светлая, но запутавшаяся душа, стоящая у самого входа в Праведность. А кто не сомневается, пусть первый бросит камень.

Если бы Пафнутия не было, его не надо было бы придумывать. Но он есть и, к сожалению, является органической частью любого общества, как напоминание о том, что добро должно быть с кулаками. Появление Преподобного у Разлома в первый же день ознаменовалось двумя событиями – Конференцией и Доносом.

Свита из экспертов и звезд, как труппа бродячих артистов, ездившая везде за Преподобным, устроила нравственное выступление. Усатый ученый рассказал изумленной публике, что Разлом исследовали и обнаружили там радиоактивные вещества, которых на Земле раньше не было. Ранее подобные были найдены на спутнике Юпитера. Затем выступил артист, который очень эмоционально рассказал о том, как он сопереживает всем собравшимися, и сам очень ждет Второго пришествия, и как он будет расстроен вместе со всеми, если этого не случится. Ведь столько раз ждали этого чуда, а оно не произошло. Поэтому надо сейчас уже готовить свою душу к худшему. Следом выступил психолог, который посоветовал не бояться читать иногда Фрейда. Тот, конечно, был шарлатан, но кое-что из Фрейда стоит знать почти как «Отче наш». Например, в «Тотем и Табу» почти в деталях на примере архаичных племен описывается то, что мы видим и тут, у Разлома. И не надо думать, что амбивалентные чувства, которые вас переполняют, есть что-то новое. Дикари испытывают ровно то же почти каждый день.

Все эти мыслители современности, конечно, только готовили почву для выступления Преподобного. В своей недолгой, но яркой речи Пафнутий вспомнил, как он еще ребенком бывал в этих местах и чувствовал их особую энергетику, как его существо манило и притягивало к этому холму много лет. Тем не менее он призвал всех быть разумнее, потому что о Втором пришествии, если оно случится, все должны узнать из официальных каналов. Сам он в него не очень верит и даже не может исключить на самом деле явления Сатаны.

К счастью, у слушающих интерес пропал довольно быстро, и даже не нашлось никого, кто хотел бы задать докладчику вопрос. Поэтому Конференция продлилась всего минут сорок и закончилась раздачей подарочных Евангелий с напутственной подписью Преподобного. Некоторые экземпляры остались после конференции лежать прямо на земле.

Донос Преподобного был столь же в его духе, как и Конференция. И тут я понял, что кое-что забыл. Точнее, упустил.

Иегова, или Яхве…

…Был древним авраамическим богом евреев, потом вошедшим под именем Иегова в христианство. А яхвизм был ранним и очень кровожадным этапом просвещенного иудаизма, ставшего больше образом мысли, чем религией. Надо сказать, что во времена, когда в Бога или богов действительно верили, религиозная жизнь людей бурлила, как хороший наваристый бульон, переливаясь всеми красками. Число разных интерпретаций одного только христианства было сложно измеримым, не говоря уже о предшествующих религиозных течениях. То, что мы имеем сегодня в виде канона, и то, что нам кажется само собой разумеющимся, это мертвый памятник истории, такой же, как статуя Давида. Сложно в современном мире представить откровенный спор двух людей о том, как выглядит Бог. Или как его зовут. Пожалуйста, сходите в музей, который называется церковью, и посмотрите. Откройте один из главных памятников культуры – Святое Писание – и почитайте. Но так было, конечно, не всегда. Потому что, когда еще были живы те, кто видел Бога, и даже те, кто видел тех, кто видел Бога, все в нем еще допускало трактовку очевидцев, вызывало споры и сомнения, вопросы и удивление, восторг и счастье познания. Поэтому теперь, когда снова по земле ходили свидетели Его, следовало ждать нового знания о Нем, новых версий и течений.

Рядовые Петренко и Дунаев находились под стражей уже больше двух недель. Их не отпускали не потому, что они нарушили устав и по уставу их следовало судить, а потому, что не знали, что с ними делать. Эти двое не только покинули пост во время своего дежурства, но и напрочь лишились чувства реальности, по словам старшего прапорщика. Приведи их на трибунал, и они опозорят сам институт трибунала своим поведением. Я попросил сначала аудиенции с Дунаевым. Его семья исповедовала суннитскую версию ислама, но была весьма умеренна в своей религиозности, а сам он, по словам родных, вообще не проявлял интереса к обрядам и даже не молился как положено. В этом смысле деревенский парень Петренко был менее предсказуем, и я начал с его боевого товарища. Когда-то христианство было городской религией, а теперь наоборот. Чем дальше от большого города, тем больше шансов встретить набожного человека.

– Рядовой Дунаев?

– Так точно.

– Ну вот, – засмеялся я нарочно. – Имя свое и звание помнишь уверенно. Без подсказки. А говорят, ты от реальности оторвался.

– Я? – Он боязливо оглянулся. – Может, и оторвался.

Будет сложнее, чем хотелось бы, подумал я.

– Ну, хорошо. Я понимаю, что тут до меня было много тех, кто задавал вопросы. Можешь ответить еще разок? Мне нужна твоя помощь.

Дунаев вздохнул и промолчал, покорно опустив взгляд.

– Давай так, – сказал я. – Я не осуждать тебя пришел и не смеяться. Более того, я могу тебя отсюда вытащить. Но ты должен просто мне все рассказать. Как было.

– А вы кто?

– Я? Борис Андреевич. Не слышал?

– А почему в этом халате? Вы артист?

– В какой-то степени каждый из нас артист. А мне просто так нравится. Разве не красиво?

Глаза Дунаева расширились от любопытства. Кажется, ему никогда еще в голову не приходила мысль, что что-то не связанное с женщинами может быть красиво. Он издал звук, похожий на икание, но я принял его за согласие.

– Расскажешь, как все было? И я в этом же халате пойду к командиру части и замолвлю за тебя словечко.

Дунаев думал недолго. Надо сказать, что до сих пор он производил впечатление более или менее нормального юноши. И это казалось игрой. Вот-вот я ждал, что проявится его истинная сущность.

– Что тут рассказывать, – начал он, снова опустив глаза. – О Разломе уже давно много говорили в деревне и в части. Там всякое случалось. Я туда не ходил, хотя у нас бегали.

– Так?

– Потом приказали его оцепить. Значит, привезли сетку и колючую проволоку. И мы дня три посменно его обносили, устанавливали посты. В одном месте пришлось часть леса вырубать, чтобы все было правильно.

– Ничего необычного не было?

– В том-то и дело, что ничего. Все как обычно.

Ну же, парень? Где твои откровения? Дай же волю желанию поделиться, поведать дяде Боре все как было.

– Хорошо. А потом?

– Потом нас поставили на главном посту в караул.

– А какой главный?

– Тот, который ближе всего к части. Так сказать, парадный вход.

– Похоже, что вам повезло. Не в лесу же стояли.

– Ну, да. А ночью Петренко пошел в обход нашей зоны. И тут, понимаете… – Он нерешительно замялся.

О, кажется, начинается, подумал я.

– Что? Видения какие-то?

– А? Да нет. Я же не того, – он покрутил у виска.

Какая жалость.

– Конечно, конечно. – Я сделал максимально серьезное лицо и одобрительно кивнул.

– Нет, никаких видений, все штатно. Возвращается Петренко, но какой-то странный. Движется странно. Я говорю, на всякий случай и еще в шутку, мы так иногда шутим: «Стой, кто идет?» А он не засмеялся, а не своим голосом и так как-то громко очень, как из бочки: «Я Бог Отец. Здесь придет Сын мой».

Я подарил Дунаеву одну из своих улыбок, говорящую: «Ты на правильном пути, сынок».

– Скажу честно, что уже трухнул слегка, и говорю: «Петренко, что с тобой?!» Сам достаю оружие на всякий случай и невольно заряжаю. А он снова, как гром приглушенный: «Я Бог Отец. Здесь придет Сын мой».

– Так, и что?

– Но тут я вижу, что позади того стоит еще один Петренко и смотрит на меня и на этого, раскрыв рот от изумления.

Давай, Данте Алигьери, жги, подумал я.

– Ну, мне тут стало совсем не по-детски жутко. Но я пока не двигался и просто оцепенел с оружием в руках.

– А ты оружие на него направил? – уточнил я.

– На кого? А, нет, опустил в землю. Руки стали тяжелыми и как будто сами вниз пошли.

– Не по уставу. Оружие заряженное.

– Да, не по уставу. А по уставу мне надо было второе предупреждение сделать. И два предупредительных. А потом на поражение. Вот только… – Он опять замялся.

– Так?

Дунаев смотрел в сторону стеклянными глазами.

– Этот, который ближе был, вдруг исчез. И знаете что?

Я молчал, боясь лишить бойца вдохновения.

– И тут я не вижу, не слышу, но понимаю, что он прямо за мной. Я боюсь пошевелиться… – Он замер, и возникла пауза.

– Как это «понимаю»? – спросил я наконец.

– Не знаю, я просто это понимал.

– И что?

– Потом-тот голос раздался внутри меня, и очень-очень громко. А потом была за спиной такая яркая вспышка, что все передо мной стало видно, как днем.

– И Петренко? – спросил я, чувствуя, что мой рассказчик начал путаться в показаниях.

– Что Петренко?

– Его тоже стало видно, как днем? Он же перед тобой был.

– Не помню, – он удивленно посмотрел на меня. – Да, и Петренко. Точно. Но мы с ним не разговаривали. Я наконец смог двигаться, и побежал. Бросил оружие, и в лес. Я не все помню тут. Помню, что навстречу мне бежали какие-то люди. Зачем, я не думал. А потом. Утром нашли меня на опушке.

– Что ты там делал?

– Сидел.

– Просто сидел?

– Да, я там все время сидел. Но нашли меня только утром.

Я посмотрел на Дунаева и вдруг подумал, что он мог там и правда сидеть несколько часов, вообще ни о чем не думая. Такой у него был теперь вид. И вот я смотрел на него и думал, какой вердикт выносит рассказу этого солдата Борис Андреевич, то есть я. И признаюсь честно, пока вердикта я не вынес.

– Спасибо, рядовой. Скажи-ка, а Петренко твой рассказ подтвердит?

Он задумался на пару секунд.

– Должен. Разве нет?

– Ты мне скажи.

– Должен.

Я попросил оставить Дунаева в соседней комнате, а дверь туда не закрывал, и привести Петренко. Как я почему-то и ожидал, парень был рыжий, с голубыми глазами. Смотрел на меня очень запросто, явно выражая готовность поговорить.

– Рядовой Петренко?

– Да, он самый, – с ухмылкой начал он, – раб Божий, Бога наблюдавший. Шо вам рассказать?

Звук «г» он произносил с акцентом.

– Ну, давай сразу начнем с того момента, когда ты возвращался ночью на пост. Что ты увидел?

– Бога увидел. Егову.

– Егову? А как ты это понял?

– Шо?

– Ну, что перед тобой Бог? И именно Иегова?

– Да он сам сказал, – молвил Петренко радостно. – Я Бог. Тут не ошибешься.

– Ты раньше часто богов видел?

– Ни разу. Впервые, стало быть.

– Как же ты их различаешь, я не пойму? Почему это был, например, не Христос?

– Да ну, Христос. Неужели я бы не отличил? Егова совсем не такой. – Петренко повел ладонь вверх, как бы показывая движение стоящего на его ладони. – Он многоликий, светящийся, и голос у него как гром.

Я призадумался.

– Ты же православный, – говорю.

– Ну, конечно.

– Так знаешь, наверное, что твои слова богохульство?

– Почему?

– Бог триедин. И нет отдельно Иеговы или Христа. Может, ты еще Святого Духа видел?

– Может быть, – растерявшись, сказал Петренко.

– И то, что ты говоришь про Бога, что он многоликий, – это страшный грех. Нельзя самому трактовать Библию.

– Так я ж, – заволновался рядовой. – Я ж сам видел. Ну своими глазами же.

– Мало ли что ты видел. Церковь думает, что ты видел Сатану и поддался его искушениям. И поверил в него. Тебя, знаешь ли, хотят отлучить от церкви.

– Как это?! – почти закончил Петренко. – Я же! Я Богом клянусь!

– Подожди, не горячись. Лучше скажи, ты видел Дунаева на посту. И что он делал?

– Ну да. Дунаев. Я иду обратно, темно. Вижу, рядовой Дунаев мне навстречу идет, а не должен же. Он должен был на посту быть.

– И?

– Подходит ко мне и говорит как-то…

– Как?

– Как хипноз. Вкрадчиво, то есть.

– Что говорит?

– «Я Егова. Тут мой сын явится». А потом уже он засиял прямо весь, и я увидел, что это не Дунаев.

– А Дунаев где был?

– Шо? Не знаю, – сказал он сначала нерешительно, а потом горячо добавил: – Верьте мне или нет, я все равно скажу. И пусть меня отлучают. Егова вознесся и стал красным весь. Потом он перекрестился трижды и пропал. Я упал от этого и стал молиться. А потом, говорят, что я был без памяти наутро.

Я вздохнул. И попросил увести Петренко. Яснее мне не становилось. Оба бойца явно привирали, но делали это или филигранно, или бездарно. Понять было невозможно. Рассказы были достаточно похожи и достаточно отличались, чтобы не быть заученной легендой. Однако же поверить в них я тоже никак не мог.

А донос, собственно, Преподобный настрочил на командира Кузнецова. Что Кузнецов, оказывается, укрывает в части группу сатанистов. А хуже всего, что он не предает трибуналу богохульника Петренко, которого стоило бы публично расстрелять. Как ни странно, о Дунаеве в доносе не было ни слова.

Поговорив все-таки еще раз с Дунаевым, который все слышал и серьезно задумался о бытии сущего, я отправился к Разлому. Там меня уже ждала Армстронг.

– Екатерина Ивановна, какая приятная встреча!

– Борис Андреевич, – твердо начала Армстронг, – ваше намерение необдуманно.

– Отчего же? Все ваши измерения ничего не выявили. Нет там ни радиации, ни страшного вируса. Чего мне бояться? Вы же ученая, – сказал я игриво. – Али поддались общему настроению?

Екатерина отвела взгляд.

– Борис Андреевич, сегодня мы знаем, что исследователи первых пирамид умерли от грибка. Но сами эти исследователи думали, что им ничего не грозит. Тут нет ничего сверхъестественного, но мы можем чего-то не знать.

Я посмотрел на нее поверх очков.

– А сверхъестественного, говорите, тут нет?

– Что вы имеете в виду? Если говорить строго, то сверхъестественного нет не только здесь. Его нет нигде. Сверхъестественное – это такое понятие, которым мы как раз называем то, чего нет.

– Как растопить ваше сердце, Екатерина Андреевна?

– Наденьте скафандр.

– Нет, моя дорогая, если ваши точнейшие приборы ничего не заметили, остался только один еще не использованный прибор.

– Вы серьезно?

– Абсолютно. Но почему вы так волнуетесь? Если я не ошибаюсь, это все работает так. Вы в лесу, хотите пить и находите пруд. Можно ли испить водицы, думаете вы, и достаете прибор, проверяющий качество воды. Загорается зеленая лампочка, и вы пьете. Или вы прилетаете на планету, где есть атмосфера, но неизвестно, подходит ли она для человека. Опять же – достаете прибор, измеряете, вуаля. Ответ получен. Разве нет?

Армстронг помедлила, а потом начала говорить мягче и с сомнением в голосе:

– Я и моя команда исследовали Разлом, насколько это было возможно за такой короткий срок. Мы погружали зонды на всю глубину, а это в разных местах от четырнадцати до восемнадцати километров. Я не могу гарантировать, что где-то на глубине пяти или девяти километров мы не пропустили какой-нибудь важный слой породы. Там может быть что угодно. Чтобы окончательно убедиться в безопасности, нужны месяцы.

– Но вас ведь беспокоит совсем не это? – спросил я.

Ученая посмотрела мне прямо в глаза, и в них на долю секунды вспыхнул гнев, но явно не на меня, и она отвела взгляд.

– Борис Андреевич, вы всегда были проницательны. Меня беспокоит другое.

– Что же?

– Тревога. Подходя к Разлому, начинаешь чувствовать тревогу. А когда опускаешься вниз, она постепенно нарастает.

– У вас должны быть датчики на этот случай. Такие случаи известны, это какой-то звук, должно быть.

– Инфразвук. Да. Обычно такой эффект возникает на очень низких частотах, которые ухо не различает. Более того, в случае с Разломом это было бы логично, черт возьми. Для инфразвука нужен очень большой источник.

– Такой, как Разлом, – сказал я.

– Такой, как Разлом, – повторила Армстронг. – Но.

– Но его там нет, – сказал я.

– Да. Инфразвука нет. А тревога есть. И когда я спустилась на сто метров, то почувствовала, что у меня под ногами… Как бы это сказать… Зло.

– Что?

– Да, зло. Зло в чистом виде, которое медленно поднимается вверх и распространяется вокруг.

– Почему зло? Просто потому, что вам было страшно? Вы должны знать, что древнейшие верования не различали добро и зло в божествах. Все божества вызывали просто страх без знака плюс или минус. И только потом страх разделился на ужас и восторг.

– Возможно. Но когда я смотрела вниз, в эту бесконечную черноту, мне в голову приходила только одна мысль. Что это зло как оно есть.

Я понял по лицу ученой, что дальше этот разговор продолжать не стоит, и попробовал свести это все к шутке.

– Знаете, Екатерина Ивановна, зло – это убеждение, что добрые люди наивны. И что они совершают добрые поступки из-за своей наивности и слабости, а чаще по глупости. Так что ваш Разлом вне подозрений. Если он меня напугает, я тут же убегу. И не доставлю вам больше никаких хлопот.

Она посмотрела на меня изучающе.

– У нас судили юношу-ученого за жестокое убийство. Знаете, что он сказал на суде?

– Что же? – Я старался улыбаться.

– Что люди состоят из атомов. И оттого, что он эти атомы немного перемешал, мир ничего не потерял. Сколько было атомов, столько и осталось.

Я осторожно взял Армстронг за локоть. Она не сопротивлялась.

– Пойдемте, Екатерина Андреевна. Я просто посмотрю. Обещаю, что мой старый мозг, пропитанный виски, имеет иммунитет к любого рода странным вещам.

Выйдя из части, мы оказались в зоне оцепления, за которой располагался палаточный лагерь паломников. Несмотря на то что с холма была видна площадь, на которой находилось от двадцати до тридцати тысяч человек, суеты я не заметил. Как и говорил отец Казимир, паломники вели себя крайне спокойно. Кто-то читал, кто-то просто сидел или стоял на коленях. Я поймал себя на мысли, что нахожу какую-то прелесть в том, чтобы быть среди них.

Пройдя через очередной пост, мы начали спускаться вниз с холма, и тут я увидел то, что вызвало столько шума. Две большие песчаные насыпи, а может быть, возвышения естественного происхождения, не покрытые травой, уходили вдаль на север. Как две огромные узкие губы чудовищного гигантского рта, обрамленного травой, кустами и редкими деревьями, края которого не было видно из-за леса на горизонте. Я постарался тут же подвергнуть происходящее внутри меня рефлексии и понять, что я чувствую и что вижу. Есть ли ощущение, что этот гигантский и на удивление ровный рот мне приятен или, наоборот, вызывает отвращение и страх? Ничего. Да, ландшафт был непривычным, но это все. Никаких чувств, кроме любопытства, что там внутри.

За сотню метров до обрыва солдаты заботливо натянули еще одно очень низкое незатейливое ограждение, которое должно было уберечь от падения.

– По нашим расчетам, после этой линии. – Армстронг указала на ограждение, – возможно обрушение почвы. Поэтому ходить дальше я не рекомендую.

– А где вы опускаетесь в Разлом? Покажите мне это место. Там, видимо, можно подойти ближе?

– Верно. Пойдемте.

В пятистах метрах на север я увидел сооружение, похожее на начало канатной дороги. Пройдя ближе, мы перешагнули ограждение и подошли к месту почти на самом краю, откуда был виден противоположный край обрыва. На удивление, он был совсем близко – метрах в пятидесяти, как мне показалось.

– Такой маленький, – удивился я искренне.

– Давайте подойдем ближе, – ответила Армстронг с нотками иронии в голосе.

Мы оказались на деревянном настиле, который возвышался над почвой и был прикреплен к сваям, каждая его секция имела по бокам канат, идущий вверх. Только сейчас я заметил, что над нами возвышается стрела кранового сооружения. У самого края была зона с поручнем – импровизированная смотровая площадка для ученых. Действительно, по мере движения к поручню мысль, что противоположный край находится близко, становилась все менее реальной. Несмотря на то что было еще светло, солнечные лучи проникали совсем неглубоко в Разлом. Чтобы встать у поручня и взять его руками, пришлось бороться со страхом высоты. Переборов себя, я сначала посмотрел вниз. «И это все? – подумал я. – Это ты, страшный и ужасный?» Я почти улыбнулся, но повернул голову вправо, в сторону уходящего ущелья, и испытал чувство, ради которого сюда пришел. Освещенная по всей длине солнцем с запада, правая кромка Разлома резко переходила в черноту, которая теперь показалась мне космической. Вообще, все теперь начало приобретать смысл. Отошедшие друг от друга дольки огромного космического арбуза, освещенные желтым карликом, заставили на мгновение забыть про голубое небо и лес на горизонте. Я ощутил, как чернота из Разлома переходит в черное небо, покрытое звездами, и как Земля подо мной медленно движется в огромном космическом коридоре, а дальние сигнальные огни указывают ей путь. Чувство, длившееся долю секунды, прошедшее мгновенно, но оставшееся со мной навсегда. Уже потом я заметил, что тут же на дневном небе был едва виден и барельеф полной луны.

– Ну что? – спросила ученая.

– Я бы хотел поцеловать вас, Екатерина Ивановна, но вы неправильно поймете, – сказал я, оборачиваясь и отходя от края.

– Почему вы улыбаетесь? Надо полагать, вы не почувствовали страх. Или специально скрываете это.

– Нет, моя дорогая, – я знал, что фамильярность ее задевает, – от вас ничего не скроешь. Разве это глаза испуганного человека?

Я расстался с Екатериной с чувством удовлетворения и победы. Но это не была победа над Разломом. Это была победа над самим собой. Я не испытывал страха перед этим якобы чудом раньше, не испугался и теперь. В Разломе что-то было, что-то даже удивительное, намекающее на какой-то космический замысел, но я уверенно поборол в себе все нежелательные эмоции, желание поддаться этой баснословной силе, проникнуться ее загадкой и теперь покидал это место в полной решимости навести порядок в умах тех, кто еще был способен думать, и в душах всех остальных.

Наступил третий день, когда мы должны были похоронить своего друга. По просьбе самого Писателя, которую он нашептал мне с того света, я распорядился хоронить его в том месте, где Иегова явился людям. Церемония была очень скромной, я бы даже сказал, нарочито скупой. Но от этого трагичность момента становилась еще более очевидной.

Мне не пришлось играть убитого горем товарища, так как чувства и впрямь нахлынули сами собой. Неожиданно для себя я вдруг понял, что мои старые глаза стали мокрыми и слеза предательски вот-вот покатится по щеке. Но этого конфуза я не допустил, незаметным движением ловко смахнув ее карманным платком.

Лицо покойника было неузнаваемо обезображено, но военный патологоанатом совершил почти чудо и вернул на место знакомые черты, даже как будто ехидную ухмылку. На несуществующей шее у Писателя был повязан красный платок, который он при жизни, бывало, любил носить. Я смотрел на этого молодого старика, который сошел с дистанции раньше меня, и думал, что в молодости я, конечно, был прав, и верить – куда выгоднее, чем не верить. Если бы сейчас я знал, что мы еще когда-нибудь встретимся, в раю или аду, какая разница, мне было бы проще. Потому что было ощущение, что мы просто кладем тело, переставшее жить и думать, в землю и закапываем, и помимо этого, больше ничего нигде с Писателем не происходит. Его душа не отделяется от тела, не отправляется в новые миры, а все – решительно все, – что осталось от Писателя, сейчас здесь, у нас на виду, и сводится к утилизации его самого как отходов. В это неприятно верить.

Церемонию очень по-военному неуклюже проводил Казимир. Он часто останавливался и умолкал, а потом продолжал. Кузнецов стоял неподвижно, как статуя с каменным лицом, не выражающим никаких эмоций, казалось, даже мимические морщины застыли. Без приглашения на похороны пришел Пафнутий, который сначала поглядывал на всех собравшихся с интересом, а потом, когда Казимир сделал слишком длинную паузу, подвинул коллегу и закончил панихиду быстро и ловко. В конце он повернулся и поприветствовал всех, кто следил за церемонией. Все это удручало еще больше и навевало мрачные мысли. Я подумал, если Бог есть, то, пожалуй, именно в такие моменты мне не хватает его присутствия.

Дальше случилось непредвиденное. Надо ли говорить, что скромные похороны привлекли внимание тысяч паломников. Как я и полагал, это место, расположенное непосредственно у оцепления, почиталось паломниками особо. Но никто до сих пор не решился как-то его отметить. Многие приходили и целовали тут землю, но до монументов дело не дошло. Поэтому захоронение человека именно здесь привлекало поистине великий интерес «туземцев». Было сложно понять, чего было больше – интереса, оскорбленных чувств или недоумения. Наверное, все вместе это соединилось у зрителей в непреодолимое любопытство.

Мы, конечно, были готовы ко всему, и взвод стрелков, пришедших салютовать по покойному, выполнял тут двойную функцию. Однако угрозы со стороны паломников, судя по всему, не было. Напротив, я знал, что церемония похорон во всех подробностях уже обсуждается во всем мире. Люди теперь засыпали и просыпались с новостями из Разлома, как будто смотрели сериал с продолжением. Поэтому, когда произошло то, что произошло через несколько минут, вместе со мной этому одновременно дивились еще миллиарды людей.

Надо понимать, что голубь в этой местности птица настолько обычная, что даже сотней голубей, появившейся здесь внезапно, никого не удивишь. Конечно, белый без примесей голубь – птица более редкая, чем, скажем, голубь серый. Но если бы такая редкая птица попалась вам у дороги или просто пролетела мимо, вы бы никогда не обратили на нее внимания. Потому что в этом не было бы ничего символического. Но стоит в любом бессмысленном стечении обстоятельств найтись крупице символизма, и человек смекает – это не просто так.

После того как стрелки произвели прощальный залп, следовало немного постоять в тишине, прежде чем закапывать. Кузнецов так и стоял, не шелохнувшись, а Казимир и Пафнутий тайком изучали облачения друг друга на предмет соответствия моменту. Я же думал, что, наверное, следовало произнести откровенную речь, и мысленно корил себя за малодушие, но успокаивался тем, что Писателю это уже не так важно, а мне говорить откровенно сегодня не стоило. И вот в этот момент, когда все замерли в тишине и только камеры паломников продолжали жадно фиксировать каждый момент происходящего, с неба, в буквальном смысле, спустился белый голубь и сел на крест будущей могилы. Событие само по себе заурядное, но здесь и сейчас оно приобрело сакральный смысл. Я услышал, как у людей вокруг и даже у циника Пафнутия перестали биться сердца и остановилось дыхание, как все они с необычайным вниманием вслушивались в шелест крыльев и тихие горловые звуки птахи. И тогда случилось еще одно случайное событие – проплывающее облако открыло солнцу вид именно на это место и голубь вдруг из белого превратился в огненно-белого. По рядам присутствующих прошел вздох, который ни с чем не перепутаешь. Это был вздох изумления и благоговения.

Вся эта весенняя свежесть и тишина посреди многотысячной толпы даже меня подкупили своей ветхозаветной прелестью. Но голубя все же стоило поймать и передать Армстронг для опытов, пошутил я про себя. Однако тут случилось что-то еще, совершенно не имевшее бы значения в иных обстоятельствах, но колоссальное по силе воздействия именно сейчас, – птичка легко вспорхнула, сделала несколько артистичных взмахов крыльями в лучах солнца и удалилась в сторону леса, где ее уже нельзя было отличить от других птиц. Если бы у меня был радиоуправляемый голубь, сценарий поведения которого я бы согласовывал, и то не могло бы выйти лучше. Состояние общего экстаза, крики ликования и вздымаемые в воздух руки, – все говорило о том, что дело сделано. Я рассчитывал привлечь всеобщий интерес к похоронам, но даже не надеялся на такой счастливый случай и такой невероятный успех.

Оставалась еще одна маленькая деталь. Краем глаза я заметил, что голубь не терял времени даром и явил миру неоспоримые доказательства того, что он был обычной птицей. Рукой я показал – закапывайте, а сам, продолжая следить за улетающим в сторону леса Святым Духом, воровским движением стер с креста птичье дерьмо. Все тем же носовым платком.

– Борис, – услышал я за спиной и невольно вздрогнул.

– Да, Преподобный, – ответил я, уже улыбаясь.

– Что бы ты ни думал, я не собираюсь отменять твои директивы. Это было бы нечестной игрой.

– Рад слышать, – ответил я. – Очень благородно. Значит, я могу рассчитывать на то, что Разлом откроют для верующих?

– Да. Но у меня есть свои планы. Мы пришлем в твой штаб график мероприятий. Чтобы ты случайно им не помешал.

– Спасибо, Преподобный, – ответил я с расстановкой. – Можешь рассчитывать на меня. Мы мероприятий больше не планируем и вам не помешаем.

– Чудесно! С Богом, сын мой. – Он удалился.

У него нельзя было отнять ни прозорливости, ни уверенности в себе. Если бы еще он не был мерзавцем…

Я не ждал…

…Голубя, а он прилетел. В отличие от многих животных голуби создают семью на всю жизнь. В отличие от многих птиц они не совершают перелет в теплые страны и находят убежище там, где живут. Им нужна пшеница, а значит, человек. Голуби не случайно символизируют мир.

До его появления я думал о злом Боге, который создал людей, и о том, как он просчитался, допустив в этом мире символы. Они были нужны ему самому. Но теперь символы – это наш шифр, наши позывные, чтобы говорить с Богом света. Удивительная ирония. А ведь я раньше не понимал, что значит существовать идеально. Теперь понял и почти засмеялся от того, как это просто. Мне объяснила умная малышка Афина.

– Идеально то, чего нет, – сказала она. – Оно не существует. Не существует материально. Не существует никак. И когда мы хотим понять и почувствовать, что это такое, надо начинать именно с этого. Принять, что его нет. И только тогда оно неожиданно начинает появляться для нас в своем истинном свете.

Еще малышка Афина рассказала мне, что злой Бог Демиург создал материальный мир, в котором вообще нет никакого смысла. Есть только предметы, а что могут предметы? Со-ударяться друг с другом, разлетаться в стороны, прикрепляться друг к другу, разрушаться, и все. Если бы Демиург не вплел в этот мир немного света, то все эти соударения оставались бы только темным перемешиванием.

– Завидуя Богу света, он позаимствовал крупицу идеального и создал из тьмы и света уродливый суррогат, то есть нас, – засмеялась Афина. – Благодаря свету внутри, мы способны видеть его во всем, куда он попал и на что распространился. И куда ведут его следы – через пещеры и туманы к царству света, которое сияет, озаряя все вселенные и все миры.

Я удивлялся и радовался тому, насколько умна девочка Афина. Так от разных людей я очень быстро узнавал очень много. Например, наложение рук, как учил Усуи, позволяет распознать разумную энергию в материи тела и направить ее в русло гармонии. Поэтому у палатки любезного Абу Бакра я практиковался в рейки. В моих руках было тепло, и даже не касаясь тела больного старика Рафаэля, я чувствовал, как это тепло растекается по его спине. Мой сегодняшний господин не был против наложения рук и считал, что исцеление приходит все равно не из рук, а из Аль Корана, и приветствовал мое доброе намерение добрыми знаками. А я хотел поскорее испробовать то, чему научился вчера.

Здесь было много мудрых людей. И все меня чему-то хотели научить и радовались, как легко я учусь и как славно у меня все выходит. Один из стариков по имени Широ рассказал мне, что вера имеет праведные и неправедные пути.

– Праведный путь начинается с веры в самого себя, – говорил он. – Веры в свое существование и свою волю.

– Как же так? – удивлялся я. – Разве мы не подчиняемся Его воле?

– Мы в ответе за свои поступки, – продолжал Широ. – Тут нет противоречия. Без Его воли мы не могли бы отличать в своих делах добро от зла. Мы не могли бы совершить свободный или несвободный поступок. Именно поэтому вера в себя – это очень важный первый шаг.

– Интересно, – говорил я, – а какие еще есть пути?

– Поверив в себя, ты уже знаешь, что делать дальше, так как понимаешь, что есть воля другого. И, в конце концов, есть воля, которая является мерилом любой другой воли.

– Что же это?

– Это вера.

– Я понимаю, – отвечал я. – А какой тогда неправедный путь?

– Поверить в себя, как в Бога, найти источник вечной жизни, неограниченной силы и создать мир, в котором стать Богом самому. Стать сверхчеловеком.

– А это возможно?

– Не сомневайся, – говорил Широ. – Если ты признаешь свою волю мерилом для всего, то рано или поздно так и будет.

– И это плохо?

– Это неправедно, – отвечал Широ.

– Но это не одно и то же.

– Нет, – отвечал Широ.

Большие палатки, где люди могли собираться и устраивать общие дискуссии, назвали по-гречески «синагога». В них ходили верующие любых конфессий, и меня часто приглашали послушать и что-нибудь сказать. Чаще всего говорили про Град Божий, про Большой Зиккурат, про Второе пришествие. Меня просили рассказать про свое чудесное появление и про крест на моей шее. Я не знал, что сказать, но радовался со всеми. Тогда меня спрашивали, что есть благо, и я отвечал, что думал – что это одно из свойств жизни. Меня пытались поставить в тупик, например, говоря, что робот тогда не может быть благом. И я отвечал, что это так, и они правы, так же как сапог не может быть блеском.

Меня часто переводили из одной палатки в другую. Было очень странно, когда на одном дереве я увидел свою фотографию. Такая же лежала на земле в одном месте, но Армен быстро прятал их в кармане.

– Армен, почему ты прячешь мои фотографии? – спрашивал я.

– Тебя ищут, Иоанн! Мы не можем тебя выдать и должны спрятать, – говорил он.

Потом он привел меня в лес, где была Савр и где меня встретили очень добрые люди. И среди них был старик Рафаэль, который боялся не дожить до пришествия. Он действительно был очень болен. Армен сказал, что я должен его исцелить, а сам ушел. Не знаю, исцелял ли я кого-то раньше, но от меня все ждали чуда, а значит, я это умел. Я верил в это. Семья Рафаэля надеялась, что он сможет встретиться с Исой и получить благословение от самого пророка. Когда я возложил на старика руки, выглянуло солнце, и мы услышали, как к нам приближается странный шум – это был звук голосов тысяч людей. А потом солнце пробилось через ветви деревьев, и вместе с ним к нам подлетел белый голубь и сел у головы Рафаэля. Это была большая радость для всех, и я радовался вместе с ними.

На следующий день Армен отвел меня к Петру и Ольге, внуку и внучке мученика Ермила, которого епископат на днях причислил к лику святых. Уже сами старики Петр и Ольга пришли к Разлому в числе первых. Детьми они приезжали сюда на лето и здесь узнали про Ермила и его трагическую смерть.

Это было давно, в далеком 1889 году, когда в этих местах была шахта. Ермил был направлен сюда для чего-то, о чем, конечно, внуки ни знать, ни помнить не могли. Но у них сохранилась фотография из метрической книги, где была зафиксирована смерть Ермила близ деревни Верхний Холм в том же 1889 году. То есть, не проработав и года, отец крестьянского семейства с дюжиной детей погиб в шахте. Причина указана не была. Но епископат счел такое удивительное совпадение веской причиной, чтобы почитать погибшего в святой земле мученика как святого. Внуки возражать не стали.

Армен сказал, что я должен поговорить с Петром и Ольгой. Сам же мой куратор и благодетель записывал наш разговор. После приветствий я начал задавать вопросы о Ермиле:

– Сколько вам было лет, когда вы впервые услышали эту историю?

– Мы были детьми, может быть, восьми лет, – начала Ольга. – Но это достаточный возраст, чтобы понимать многие вещи. Конечно, далеко не все мы могли тогда осознать и не обо всем спросить. В мировую погиб наш отец, а мать умерла в неполные тридцать пять лет. Дальше судьба складывалась по-разному, однако мы старались не терять друг друга.

– А как же другие родственники? У вас их должно быть много.

– Мы уехали в город, – сказал Петр. – И надолго потеряли связь и с этим местом, и с Ермилом, и с остальными.

– Получается, все, что вы знаете о его жизни и смерти, вы знаете от бабушки Софьи. И из метрик. То есть очень мало.

– Так и есть. Но знаете, – сказал Ольга, – лучше всего на свете вы помните бабушкины сказки, какие-то отдельные фразы. Я до сих пор помню ее голос, хотя сама уже старуха.

– Да, – согласился я. – Давайте попробуем вспомнить, что она говорила о святом Ермиле.

– Для нее он не был святым. То есть был, но не так, как для всех этих людей, – сказал Петр. – Она говорила, что он был очень уважаемым в деревне человеком. Вернулся живым с какой-то войны, что по тем временам было почти чудом.

Петр грустно улыбнулся и взял Ольгу за руку.

– Да, – поддержала Ольга. – Это и сейчас, наверное, чудо. А дальше было вот что. Деда причислили к шахте, чтобы вести разведку.

– Разведку?

– Так она говорила. И за это платили. Но это продлилось совсем недолго.

– И что случилось?

– Деду было видение, – сказала Ольга, оглянувшись на седовласого брата. – Ну, так говорила бабушка. Хотя теперь-то в это можно, наверное, поверить?

– Думаю, да, – ответил я.

– А мы не верили, – сказал Петр. – Никогда всерьез это не принимали.

– Теперь можете поверить, – улыбнулся я. – И что же было? Какое видение?

Ольга вздохнула.

– Ермил Федотыч видел в поле оленя со светящимися рогами.

Я вздрогнул, слова Ольги задели меня.

– Представляешь, Петр, – обратилась она к брату, – наш дед и правда мог его видеть. Этого оленя.

– Да, – протяжно вздохнул старик. – Да уж.

– И что случилось дальше?

– А дальше, как говорила бабушка, олень убежал в лес, но дед услышал в голове своей голос, который сказал: «Не ходи в шахту».

– Поразительно! – воскликнул я.

Было сложно сдерживать свои эмоции. Я смотрел на брата и сестру, и мне хотелось одновременно смеяться и плакать. Такой радостный момент. Эти воспоминания и их чувства, какими бы они ни были, по своей форме это был чистейший поток искренних чувств.

– Да, – сказала Ольга. – Правда, поразительно. Дочь Ермила, наша тетя Алимпиада, была единственной, кому он это тогда рассказал. Даже не знаю, почему. Она была совсем маленькой.

– И что же?

– А на следующий день, когда Ермил ушел утром в шахту, – продолжил Петр трясущимся голосом, – бабка Софья и тетя Аля были в поле. Когда рассвело, вдруг бабуле стало дурно. И она говорит: «Аля, доченька, мне нехорошо. Что-то плохое произошло».

– Да, – подхватила Ольга. – И тут Алимпиада ей все и рассказала. А днем в дом пришел человек с шахты и сказал, что она обвалилась и все погибли. Но это была неправда.

– Почему?

– Шахту спрятали. Посадили лес вокруг. И генерал-губернатор учредил тут лесничий корпус, на месте которого потом уже возникла военная часть, а шахта располагается в зоне стрелковых учений.

– Но этого вам Софья не могла рассказать, – засомневался я. – Ей вряд ли было это известно.

– Да, ей не было, – сказал Петр. – Она так и думала, что шахта обвалилась. Но после ее смерти я лазил мальчишкой в часть и видел вход в шахту своими глазами. Войти туда я не смог.

– Теперь я смотрю на это совсем иначе, – поддержала Ольга. – Столько мыслей сразу. Не знаю, что и думать.

Я положил руку ей на плечо.

– Не грустите, – сказал я. – Сегодня такой светлый день. И нас всех ждет такая радость. Не стоит грустить о былом.

– Спасибо, – с благодарностью в голосе отозвалась старая женщина.

– Ваш предок принял мученическую смерть. И сейчас он в Раю, ждет, когда вы к нему присоединитесь.

– Да, – сказал с улыбкой Петр. – Спасибо вам, Иоанн. Благослови вас Бог.

Разговор был окончен. От него остались самые теплые воспоминания. Когда мы шли назад, Армен спросил меня, не возникло ли у меня сомнений в чем-то. Я ответил, что уверен, что все это чистейшая правда. Тогда он спросил, не стоит ли нам узнать об этой шахте побольше и, может быть, даже посмотреть на нее своими глазами. Я ответил, что если там захоронен святой мученик, то это, конечно, стоящее дело.

Вечером мы собрались у костра, разговаривали, пели и играли в разные игры. Загадывали загадки под треск поленьев, запоминали имена друг друга, время от времени соревновались в искусстве богословия. А собралось у костра братьев, исповедовавших самые разные верования, человек сто. Тут же был и остроумный епископ Саймон. Сначала Саймон веселил нас разными шутками, а когда кто-то упомянул Христа, он загадал всем загадку:

– Угадайте имя Бога, которого я загадал. Этот Бог родился 25 декабря.

– Христос, – сказал кто-то. – Что это за загадка такая? Давай сложнее.

– Ну, я не закончил, – сказал Саймон, улыбаясь и поправляя кипу. – А вы уже отвечаете. Дослушайте до конца и тогда отвечайте.

Все согласились, предчувствуя, что будет весело.

– Этого бога называют Спасителем, так как он должен даровать вечную жизнь. То есть спасать от полного забвения и давать надежду на жизнь после смерти. – Саймон хитро прищурился и посмотрел вокруг, но все молчали, боясь снова ответить не вовремя.

– Он родился в скале или в пещере, и когда он родился, пришли волхвы ему поклониться, – продолжал епископ.

– Христос! – опять не выдержал кто-то.

– Куда вы торопитесь? – ласково и лукаво отвечал Саймон. – Неужели этого вам достаточно, чтобы дать ответ?

– Ну, конечно! – закричал еще один. – Тут же все уже понятно. Разве нет? Спаситель, который родился 25 декабря. Пастухи, пришедшие, когда он родился. Это точно Христос.

– А вы не торопитесь, – сказал Саймон. – Может, вы ошибаетесь. Вот послушайте дальше. Его знак – это крест в круге. И его нимб содержит лучи, которые расходятся в разные стороны. У него продолговатое лицо и длинные темные волосы.

– Ну, Христос же! – снова кто-то не выдержал.

Саймон продолжал:

– Этот Спаситель вознесся, но должен вернуться на Землю. А еще, что вас, наверное, удивит, перед тем как вознесся, он угощал всех хлебом и вином.

– Саймон, что ты задумал?! – крикнул кто-то из его друзей. Но Саймон только улыбался и продолжал:

– Последователи этого Бога встречались тайно. В отличие от многих других людей в Римской империи они доверяли друг другу. Ценили добро и поддерживали друг друга, тогда как большинство жителей империи ценило только деньги и власть. Вера в этого Бога стала очень популярна. Ее распространение зафиксировано на огромных территориях от Англии до Ирана. – Епископ говорил все более эмоционально и активно жестикулировал.

– Саймон, дружище! – сказал кто-то. – Мы все уже поняли, о ком ты. Ну зачем ты нам рассказываешь подробности того, что нам и так известно?

– Нет, не известно, – отозвался Саймон и снова лукаво улыбнулся. – Вы все думаете, что я говорю про Христа?

– Да! Да! – раздались голоса одобрения.

– И у вас нет никаких других версий?

Многие переглянулись. Кто-то развел рукам.

– Но это не так.

По рядам прошли вздохи удивления.

– Как же не так?! – закричали сразу несколько людей.

– А вот так. Бог, о котором я говорю, считается языческим. Так как поклонение ему не стало мировой религией, а могло. Я говорю про Бога Митру и митраизм.

– Митра? Митраизм? – Громкий шепот заполнил все пространство вокруг костра.

– А чему вы удивляетесь? – продолжал как ни в чем не бывало епископ Саймон. – Христос не стал бы таким популярным, если бы появился на пустом месте. Если угодно, его образ впитал все лучшее, что было предложено религиозной мыслью до него. Ну, просто потому, что люди гораздо лучше воспринимают что-то знакомое, чем что-то совсем новое. А ведь Митра родился на тысячу лет раньше Христа.

– На тысячу?! – снова шепот прошел по рядам.

– Вот именно! – сказал Саймон. – Так всегда бывает. Что-то забывается, что-то остается. Старые кумиры уходят, новые приходят. Но у новых всегда есть что-то от их предшественников. Вспомните, какими социальными сетями вы сами пользовались десять-двадцать лет назад. Вспомните сериалы своей юности, певцов, популярных в вашем детстве. Вспомните, что беспокоило политиков еще совсем недавно. Что-то вспоминается? Помните, что вас самих занимало пару лет назад? Наверное, придется заглянуть в интернет. Вы все забываете и начинаете с чистого листа. А то, что не забывает один человек, теряется в веках от поколения к поколению. А знаете что?

– Что? – сказали с разных сторон.

– Был человек, который все видел. Человек, который жил во все времена и все лицезрел своими глазами. Который может не только прочитать, как можем и мы, что было в прошлом, а который прочувствовал на своей шкуре все изменения за многие тысячелетия. И этот человек, наверное, видел, как тысячу лет поклонялись Митре и его считали Спасителем, а потом Митра не угодил новым политическим силам, и его образ перешел к Христу. И тот же образ стал носить другое имя, хотя и по смыслу многое было сходным. Этот бесконечный человек видел, как десятки тысяч современников даже не заметили подмену, думая, что это все тот же Бог с нимбом, который угощает все тем же хлебом и вином.

– Прости, Господи! – сказал кто-то.

– Митра древнее Христа. И нельзя сказать, что он такой же языческий бог, как и другие. Он как бы явил собой переходную стадию от языческого Бога к Богу мировой религии.

– Митра был богом Солнца! – сказал кто-то.

– Да. Это очень древний миф. Недаром в его имени есть упоминание египетского Бога солнца Ра. МитРа. А еще широко известно ведическое божество Майтрея. Бог-партнер, бог договора и дружбы. Знаете вы и матрешку на Руси. Это образ вселенной, где все содержится само в себе много раз. Это древнейший культ проник поистине во все уголки мира. Даже слово «митрополит» происходит от названия его головного убора митра, которое, в свою очередь, происходит от имени бога Митра.

– Митрополит?! – снова шепот по рядам.

– Саймон, – сказал Армен, который все время молчал до этого. – Митра был очень важным богом у армян в Урарту. По этому поводу армянский царь даже имел переписку с римским императором. Но что это значит? Что теперь нам следует ждать второго пришествия Митры, а не Христа? Ты нас совсем запутал.

– Да, Саймон, – раздались голоса. – Как нам тебя понимать?

Саймон выглядел очень довольным. Судя по всему, он добился того, что задумывал.

– Не горячитесь, – сказал он. – Я недаром заговорил про бессмертного человека, который жил во все времена. Мы должны верить, как он. Он видел все изменения и понимает, во что надо верить.

– О чем ты? – спросил Армен.

– Имена со временем меняются, а Бог остается. Надо верить не в имя, а в то, что ты сам осознаешь. В конечном счете Бог в нашем сознании, а не в именах и не в образах. Бесконечный человек это прекрасно знает. Вместе с тем как стать сознательными, люди заговорили о Боге. Вспомните зороастризм и Ахурамазда. Имя Бога этой очень древней религии можно перевести как «Властелин Мысли». Иначе говоря, давным-давно люди еще помнили, что верить в Бога и мыслить – одно и то же. Но это знание забылось, и потомки вынуждены были каждый раз придумывать Ему имена.

– Послушай, – сказал Армен, – но меняется не только имя. Языческие боги часто были злыми. Христос же – чистая любовь и добро.

– Ты прав, Армен, – ответил Саймон, – идея Бога тоже меняется, но не так, как имена богов. Эта идея очищается от всего ненужного. И в конце концов в ней не останется ничего лишнего.

– Но, Саймон, – возмутился Армен, – разве добро и любовь могут быть лишними? Ведь сейчас Христос для нас – это прежде всего чистая, сияющая идея добра и любви. Может быть, Митра тоже был добрым и учил людей договариваться друг с другом, но он не был милосердным Христом в полном смысле слова.

Все молчали, затаив дыхание, и ждали, что ответит Саймон.

– Ты знаешь, Армен, что я иудей, – начал он. – Но дело не в этом. Ты говоришь очень разумно, что добро и любовь выше, чем просто умение договариваться. И поэтому ты говоришь, что Христос выше Митры. Хотя само это утверждение вызывает сомнения, и я бы предпочел, чтобы люди всегда договаривались, нежели слепо любили друг друга. Но это я. Я митрианец в этом смысле. Но пусть ты прав. И даже если ты прав, эти споры были уместны на заре христианства или в Средневековье. Сейчас все это слишком просто.

– Что? – удивился Армен. – Почему ты говоришь, что любовь – это слишком просто?

Саймон поводил рукой у себя за спиной, достал откуда-то соску и протянул ее Армену.

– Вот, я ношу всегда для младенцев соску. Потому что они младенцы. А тебе она подойдет?

Армен взял соску и повертел ее в руках, выглядел он при этом довольно глупо и растерянно.

– Так же и христианская любовь. Она хороша для тех, кто только начинает свой путь в вере. Но для тех, у кого молоко обсохло на губах, это лишь пустышка. Им нужны и хлеб, и вино. Христиане любят друг друга и все же совершают зло так же, как и неразумные дети. Вспомни крестовые походы, инквизицию.

В этот момент у костра появилась девочка Афина. Она демонстративно подняла руки, чтобы привлечь внимание, и сказала:

– Все. С этой загадкой мы не справились. Но зачем унывать? Давайте лучше споем.

Не дав никому опомниться, она затянула песню на древнем славянском языке, в котором то и дело можно было услышать индоарийские слова, а точнее, слова из санскрита. Брат, жизнь, вдова – десятки слов в этой песне имели санскритские корни. Я тут же вспомнил про Гиперборею и задумался, как все-таки тесен этот мир. И как было бы здорово стать этим бесконечным человеком и пережить всю историю мира. Я бы видел, как соединяются образы богов друг с другом, как смешиваются языки и культуры. И как то, что сейчас считается нормой, когда-то было дикой новинкой. Может быть, тогда бы я понял то, что пытался донести до нас Саймон.

Афина пела очень красиво, это создавало удивительную атмосферу. Собравшиеся, те, кто знал слова, тихо ей подпевали. Остальные молчали. Когда песня закончилась, никто больше не хотел отгадывать загадки. То, что рассказал Саймон, сначала интриговало и заставляло удивиться, а потом вызвало размышления. И задумчивые люди разошлись по своим палаткам. Мысль о том, что Христос был идеей людей, а не просто Богом, как-то не сразу давалась и мне. Но впоследствии эту же мысль я слышал и от других братьев. И их вере эта дерзкая мысль не мешала, а, напротив, делала ее более устойчивой.

Перед Пришествием смены дня и ночи изменились. И хотя весь мир жил по старому времени, коммуны почти сразу повели свой отсчет календаря. В двух обычных днях было немного меньше трех дней нового календаря, который назывался водным. Почему именно водным, никто ответить не мог. Упоминали бога Януса, но это мне ни о чем не говорило. Армен сказал, что наверняка название «водный» связано с тем, что Янус спас Рим, открыв источники воды. Но это объяснение было тоже не очень убедительным, так как римский календарь исходил из обычной смены дня и ночи во все времена.

Я подумал, что, возможно, новый календарь возник из какого-то очень древнего обычая, гораздо более древнего, чем Рим. Однако это было нелогично. Если я не ошибаюсь, период обращения Земли вокруг своей оси не сильно изменился не только за последние десять тысяч лет, период, покрывающий с запасом историю всех возможных древних цивилизаций, но и даже за последние два миллиона лет. А это уже срок эволюционного порядка. Вообразить себе цивилизацию, жившую на Земле так давно, что период ее обращения был иной, не представлялось возможным. Фантастично. И было совершенно неясно, почему календарь назывался водным.

Закрадывалось подозрение, что такое исчисление времени было придумано жителями какой-то подводной цивилизации. Отсюда и происхождение названия. Но почему сутки длились у них так недолго? Может быть, из-за преломления света в воде. Я попросил Армена задать вопрос о календаре епископам и получил ответ, что сейчас у Епископата другое важное дело. И поэтому ответ подождет до завтра.

– Мы часто считаем, что продолжается день, когда светит Луна, и что на дворе ночь, когда совсем светло. Разве это не требует объяснений? – сказал я.

– Загадок немало, – веско заметил Армен и улыбнулся. – Но мы очень счастливые люди, Иоанн. Скоро загадок не останется.

– Да, – ответил я. Волноваться не было причин.

Армен рассказал мне, что епископы встретились с отцом Казимиром и попросили его организовать доступ к месту захоронения святого мученика Ермила, чтобы провести там по нему службу.

– Говорят, что Казимир был сильно удивлен, – сказал Армен. Мы немного помолчали.

– А можно ли мне будет участвовать в этой службе? – решил я наконец спросить.

– К сожалению, даже если Ашур разрешит, то тебе нельзя туда идти. Не забывай, что тебя ищут, Иоанн.

– Да, понимаю, – сказал я и задумался о том, что терпеть изгнание осталось совсем недолго. Но я все же спросил: – Ты упомянул человека по имени Ашур. Кто это?

– Это духовный лидер Зиккурата. Только Пришествие могло вызвать из небытия прямого потомка Навуходоносора Второго. Это еще одно подтверждение того, что скоро Мессия вернется на Землю. Так же как и твое появление среди нас, это все – большие чудеса.

Армен расплылся в самой приятной улыбке, которую только я видел. Казалось, что этот человек сейчас любит всех людей, любит жизнь и любит меня.

– Знаешь, друг, – сказал я, опустив голову. – Я очень виноват перед вами.

– Что ты говоришь?! – подбодрил меня Армен и взял за плечи.

– Если бы я только помнил что-то из своей жизни! Я мог бы быть вам полезен. А теперь мне приходится только скрываться от врагов, даже не зная, почему. Я так вам всем благодарен и так бесполезен.

Армен посмотрел на меня серьезно, нахмурив брови. Казалось, что он хочет на что-то решиться, но очень сомневается в правильности этого решения.

– Ты знаешь, – начал он, – я думаю, тебя и Ашура что-то связывает.

Мы помолчали. Я выглянул в окно палатки и увидел, что к нам бежит девочка Афина.

– Иоанн, Иоанн, – она вбежала к нам, – в эту коммуну пришли сестры, забирать кровь. Епископы хотят, чтобы ты скрылся в библиотеке. И я должна тебя отвести одна.

– Хорошо, – сказал я, вставая. – Куда идти?

– Доброго пути! – сказал Армен, и мы вышли.

У меня была какая-то внутренняя убежденность, что деревенская библиотека является большой редкостью. Для того чтобы в деревне появилось такое учреждение, должны быть особые обстоятельства.

Мы шли около часа через лес в сторону от коммун, то и дело хоронясь в высокой траве, ожидая, что наши преследователи пройдут мимо. Но никто не появлялся, и мы двигались дальше. Когда мы наконец дошли, то увидели совсем маленький старый деревянный дом с косой крышей, резными окнами и трубой.

– Заходи внутрь, – сказала Афина. – Я подожду тебя здесь. Епископы подскажут, что делать.

Я с трудом открыл очень старую скрипучую дверь и ощутил запах трухлявого дерева и ладана. Внутри были полумрак, стол и несколько стульев и старое, почти разрушенное хранилище с узким проходом внутрь. Единственный источник света – церковная масляная свеча стояла на столе. Окна были задернуты старой тканью или закрыты ставнями. Света хватало только для освещения центральной части помещения, а хранилище находилось почти в полном мраке.

Людей здесь не было. Я решил, что епископы столкнулись со сложностями в пути и подойдут позже. Поэтому я сел и начал ждать. Стало очень тихо, мне казалось, что я слышу, как горит свеча. Я понял, что в хранилище кто-то есть. Сначала раздался легкий скрип, который можно было принять за возню мыши, но потом в оглушительной тишине библиотеки я отчетливо почувствовал чье-то чужое дыхание. Я повернул голову.

– Тебя зовут Иоанн? – спросил голос из темноты.

– Да, – сказал я. – Кто ты?

– Разве ты не узнаешь мой голос?

– Узнаю, – ответил я машинально. – Но я не знаю, кому он принадлежит.

– Может быть, ты вспомнишь и мое лицо? – сказал голос. Я услышал скрип половых досок, и тусклый огонь осветил фигуру и лицо человека.

Это было лицо, в котором приятными были только глаза. Я как будто знал его, но одновременно и не знал. Я не мог вспомнить никого из тех, кого я знал, с такими чертами лица.

– Ты не епископ, – сказал я. – Значит, это ловушка.

У человека расширились ноздри и нахмурились брови.

– Да, – ответил он. – Неужели это правда?

– Что правда? Я не понимаю, – сказал я.

– В прошлой жизни мы были хорошо знакомы, – отозвался человек, вздыхая.

Мне передались его эмоции.

– Простите, господин, – сказал я. – Похоже, что вас я тоже подвел.

– Мой бедный мальчик, – сказал он очень тихо и прибавил громче и повелительно: – Тебе больше не надо прятаться. Осталось недолго. Теперь ты можешь открыто жить в коммуне.

Фигура резким движением направилась к выходу.

– Постой?! – крикнул я от неожиданности и странных чувств, мгновенно поднявшихся изнутри.

Он остановился, но лица уже не было видно.

– Кто ты? – сказал я спокойнее.

– Твои люди называют меня Ашур, – сказал человек и вышел вон.

Когда я вышел из библиотеки, Афины не было. Обдумывая, что случилось, я пошел обратно, сжимая в руках браслет с львиными головами, который нашел на столе. Было понятно, что его оставили для меня специально. Зачем, я не знал, но верил, что человек, оставивший его, имел добрые намерения.

Идти через лес с Арменом или Афиной было легко, и я совсем не задумывался о дороге. Теперь я был один и не знал, куда идти, поэтому шел туда, куда вели меня ноги и интуиция. Наконец очередная тропинка вывела меня на поляну. Стоял удивительный земной день, хотя по водному календарю была ночь, и большинство моих духовных братьев, наверное, спали. Я не мог уснуть на дороге и продолжил свой путь, как вдруг меня привлек какой-то шум и голоса. Я с ужасом увидел, что в мою сторону летит огромная птица, и пригнулся.

Через мгновение рядом раздался удар и сдавленный стон.

– Черт! – выкрикнул кто-то, сдерживаясь.

Я посмотрел в сторону удара и увидел, что там на карачках стоит мужчина в пестром трико с крыльями за спиной. Птицы рядом не было. Значит, это он прилетел?

– Альфа! Альфа! – раздались крики со стороны. И вскоре появились еще люди в обтягивающей одежде разного цвета.

Они обступили летающего человека. Среди них была женщина, которая шла позади. Я поразился ее внушительному виду и силе, которую сложно скрыть любым нарядом. А упругое облачение ее только подчеркивало.

– Вставай, мы должны продолжать! – громким волевым голосом крикнула женщина, и все эти люди мгновенно побежали обратно в ту сторону, откуда появились.

Я был заинтригован и из любопытства пошел за ними. Скорее всего, они жили в одной из коммун и могли указать, куда мне идти. На днях мудрый старик рассказывал мне о странных людях, которые бичуют себя столь неистово, что даже Богу, должно быть, страшно взирать на это с небес. Когда я подошел ближе, то стал свидетелем поразительного зрелища, похожего на репетицию очень рискованного циркового номера. Люди совершали акробатические трюки и, казалось, только делали вид, что бьют друг друга, правда, это было только внешнее впечатление. Удары на самом деле были не только настоящими, но и, судя по всему, причиняли боль и существенный вред. Я невольно подумал, что мне было бы достаточно одного такого удара, чтобы больше никогда не встать. Но эти люди поднимались и продолжали драться. Я подумал, что их вера очень крепка, и захотел поговорить с ними об этом.

Я подошел ближе и увидел, как та самая женщина противостоит сразу дюжине нападавших на нее мужчин. Руками она отбивала удары деревянных дубин и в ответ обрушивалась своими кулаками, отчего ее противники отлетали далеко в сторону. Это было необычайно. Сложно было поверить, что у человека могла быть такая удивительная сила. Она сокрушала своих противников так, будто они были хилые и слабые, хотя, на мой взгляд, эти мужчины выглядели как суперлюди.

Не рискуя быть убитым, я присел и подождал, когда дивное представление будет закончено. А затем проследовал за чудесной женщиной.

– Прости, – сказал я, с трудом догоняя ее. – Я видел, как мужественно ты сражалась.

– Ха! – засмеялась она низким голосом. – Я женщина, значит, и сражалась женственно. Это все слова. Мир еще изменит их смысл, и слово «женственный» будет означать – сильный.

– Да, – ответил я сзади. – Ты так легко разбросала по полю этих мужчин.

– Как тебя зовут? – спросила женщина, когда мы подошли к палатке.

– Мне сказали, что мое имя Иоанн, – сказал я.

Она смерила меня взглядом.

– Да, помню тебя. А я епископ Чанси. Друзья называют меня просто Чан.

– Ты член епископата? – удивился и обрадовался я. – Но я тебя никогда не видел раньше.

– Кучка приспешников Иштар. Я больше не вхожу в него. У меня свои цели. – Сказав это, она указала мне на вход в палатку. Мы вошли.

– Интересно, – сказал я. – А кто этот Иштар?

– Это организация, – ответила Чан, снимая с себя костюм очень ловким движением и оставаясь совсем без одежды. – Тебя смущает? Мне нужно переодеться для следующего упражнения.

– Нет, – сказал я, отворачиваясь, но успев заметить, что без одежды Чан выглядит еще более воинственно. Казалось, что ее кожа сделана из непробиваемой жидкой стали, а мышцы впитали всю мощь окружающего мира, и ей под силу самые невероятные вещи.

– Если нет, то не отворачивайся, – сказала она, улыбаясь. – Разве я так ужасна?

– Нет, Чан, твое тело более чем совершенно. Я даже не представляю, как это возможно.

– Что? Создать такое тело? Видишь ли, – сказала Чан, надевая костюм яркого красного цвета, – мы здесь во всем этом сборище единственные нормальные люди. Потому что наша молитва, если угодно, это нечто реальное.

– Что ты имеешь в виду?

– Мы стремимся к совершенству и бессмертию для всего человечества и каждого человека. Поэтому мы не стесняемся использовать все достижения современной науки, чтобы стать сильнее, счастливее, чтобы сделать свою жизнь дольше. А также чтобы научиться делать невозможные вещи.

– Например, летать?

– Да, например, летать. – С этими словами Чан закинула на спину рюкзак и застегнула его лямки резким щелчком на груди. – Поэтому то, что мы делаем реально, и приносит ощутимые результаты. Например, я уверена, что когда-нибудь человек сможет полететь на Луну.

– Прости, так…

– Нет, я имею в виду вот так, – сказала она и вышла из палатки. Я вышел за ней.

Через мгновение рюкзак Чан превратился в крылья и небольшой реактивный двигатель посредине. Еще через мгновение Чан включила зажигание, расправила руки и оторвалась от земли, а затем, засмеявшись громовым голосом, метнулась мимо деревьев высоко в небо. От этого зрелища захватывало дух. Только что она говорила со мной, а теперь уже была высоко в небе и удалялась куда-то на север. Я побежал за ней и скоро оказался в поле, там, где я впервые увидел летающего человека. Как ни странно, здесь собралось уже много людей Чан. Похоже, что все они ждали ее приземления.

– Но как она приземлится с такой высоты? У нее есть парашют? – спросил я у одного из тех, кто оказался рядом.

– Нет! Вот смотри, – с готовностью отозвался атлетичный юноша. – Она скоро начнет снижаться, а когда подлетит близко к земле, выбросит заряд вон в ту точку.

– Какой заряд?

– Будет взрыв, и взрывная волна затормозит ее падение. И Чан сможет красиво приземлиться прямо в воронку, как будто она метеорит, а не человек.

– Ух ты! – сказал я. – Неужели это возможно?

– Для обычного человека – нет. А для человека с идеальными генами, которые выводили несколько сотен лет, и принимающего вещество С, нет ничего невозможного.

– Вещество С?

– Да. Оно ускоряет работу мозга, делает волю железной, а тело невероятно гибким и выносливым. Короче, делает из тебя Супер! Правда, всего на час. Но этого достаточно. Вот смотри! Она сейчас будет садиться.

Вид был и правда чудесным. Чан спикировала почти до уровня деревьев, а затем эффектно развернулась и подлетела на пару десятков метров, и затем, судя по всему, она выключила двигатель и одновременно метнула под себя огненный шар. Так мне показалось. И раздался взрыв. Дальше, когда клубы пыли разошлись, мы увидали, что Чан грациозно идет в нашу сторону из самого эпицентра взрыва. Раздались аплодисменты. Чан подошла ко мне.

– Ну! Как это было? – спросила она полным энергии и власти голосом.

– Невероятно! – признал я, глядя на нее влюбленными глазами. – Но позволь один вопрос.

– Конечно! Какой?

– Зачем вы здесь? Зачем вам Христос, если вы верите в самих себя? Вы сами почти боги.

Чан изменилась в лице.

– Зачем мы здесь? – Она высоко подняла подбородок и посмотрела в сторону. – Может быть, мы не религиозны в обычном смысле и не проводим смехотворных обрядов, но мы все же верим не только в себя. Наверное, если подумать, то мы, пожалуй, больше всех других нуждаемся в вере.

– Но почему?

– Вам Бог нужен только для смерти. Как жить, вы прекрасно знаете и без него. Ритуалы, традиции, моральные принципы и прочее, что дают христианство, ислам, индуизм, даосизм, что угодно, – все они были известны и до появления этих религий. Религии лишь красиво упаковали то, что уже и так было. А мы каждый день создаем смысл своей жизни и пытаемся понять, ради чего стоит стремиться к бессмертию и бесконечной силе. Мы не спрашиваем у Бога, что хорошо или плохо, чтобы потом этому не следовать. Мы просто меньше всех люди и, значит, больше всех нуждаемся в том, чтобы быть частью этого мира.

– Частью мира? – удивился я.

– Ну, конечно! Иначе нельзя. Помнишь сказку про Пиноккио, который хотел стать настоящим мальчиком?

– Да.

– Мы намного лучше людей, и все же мы в каком-то смысле Пиноккио. Чтобы быть настоящими, мы меняем мир под себя. И в нем оказывается гораздо больше места для веры и молитвы, чем в вашем.

– Но она отличается от обычной? О чем вы молитесь?

– О силе в основном. И о том, чтобы мир изменился, покорился нам. Хотя чаще всего мы молимся делом. Тренировками и сражениями.

В этот момент случилось непредвиденное. Я почувствовал, как земля под ногами задрожала, и, не устояв, упал.

– Что это? – крикнул кто-то.

– Землетрясение! – ответили другие.

– Может, началось?!

– Это Разлом растет! – крикнула Чан. – Все немедленно в лес!

Она схватила меня одной рукой и побежала по трясущейся земле. Я слышал треск и чувствовал почти животный страх перед лицом катастрофы.

Электронный журнал «Летописец»…

…Появился на свет, чтобы сохранять знания о Разломе. Сам Летописец не был нам известен, но то, что он писал, было правдой. У меня было смутное чувство, что я уже читал его когда-то. Но теперь мой друг старик Рафаэль дал мне возможность внимательно изучить его и почитать другие новости. До Светлого дня осталось всего трое водных суток, и я хотел встретить Христа наполненный знаниями. Хотя, честно говоря, жажда знаний у меня была очень сильной и без этого. Мне хотелось заполнить пустоту в своей душе и соединиться с чистым светом, о котором говорила Афина. Правда, кое-что было мне непонятно и надо было еще обдумать.

Я не понимал, как отделить знания от веры. И не понимал, что важнее. Летописец писал о чудесном явлении Иоанна Крестителя, который был призван перед Вторым пришествием. По словам тех, кто стал свидетелями явления Иоанна, он спустился с неба в лучах божественного света, и с ним был сам Святой Дух. Потом Святой Дух в виде голубя снова осенил место пребывания Иоанна, где он скрывался от преследователей. Святость Иоанна ни у кого не вызывала сомнений, писал Летописец, и это было важнейшим подтверждением скорого Пришествия. У меня, конечно, не было оснований сомневаться в словах Летописца, тем более что и Армен, и Афина говорили то же. Но верил ли я в свою святость? Если честно, нет.

Я говорю «если честно», чтобы подчеркнуть, что я обычный человек. И я верю в то, что я обычный, но мои знания и опыт говорят о другом. Все вокруг говорит о другом. Тем не менее этого недостаточно, чтобы поверить в святость. А спросил у Афины:

– А если я не святой?

Она чуть не заплакала и сказала:

– Что ты говоришь, Иоанн? Так нельзя.

И я понял, что так нельзя. Но что я мог сделать со своими сомнениями? Ведь быть святым, значит быть праведным, а я им не был. Значит – быть частью другого мира, говорить с Богом, а я с ним не говорил. Значит – творить чудеса. Разве я творил чудеса? Разве был я сопричастен чему-то, кроме своей обычной материальной среды обитания. Я даже не был уверен сам, что верил в Бога.

Летописец написал, что Иоанн был свидетелем богохульных деяний и призвал Бога для небесной кары. И земля разверзлась, и Разлом поглотил много жизней. И это снова стало подтверждением Пришествия. Ибо приход Христа на Землю и Страшный суд ознаменуются страшными мучениями для грешников и испытаниями для праведников. Летописец резюмировал, что пути Господа неисповедимы, и нам должно принимать все испытания с благодарностью и верить в спасение.

Далее он говорил о том, как вырос Разлом, и что есть свидетельства о появлении в нем воды, и о спасательных работах в Разломе. Я читал это и думал, что не призывал Бога. По крайней мере, сознательно. Напротив, я восхищался тем, что видел в коммуне Чанси. Мне было очень понятно ее желание покорять мир, и, конечно, я не хотел, чтобы кто-то погиб. Ужасная трагедия, неслыханное бедствие. Как можно было называть это чудом и деянием святого?

Моя вера и мои знания постоянно противоречили друг другу. Я любил Афину и Армена, я любил епископов, носил в кармане браслет с львиными головами – подарок Ашура, который как-то связан со мной. Меня окружают те, кто желает мне добра. Люди прислушиваются ко мне, считают меня святым. Но я не святой, ведь за всем этим я начинаю замечать тусклую тень зла. Я внимательно слушаю то, что мне говорят, изучаю статьи Летописца, которые он называл шудры, и вот что мне показалось странным. Никто из братьев и сам Летописец не говорили об этом прямо, и все же всегда имели в виду какую-то скрытую от меня цель. Только я никак не мог понять какую. Это выражалось, например, в том, что Армен всегда знал, что мне делать, но не говорил почему. Иногда на его лице отражались эмоции, которые мне были совсем непонятны. Я говорил ему о радостных вещах, а он хмурился. Или наоборот – рассказывал о причинах моего расстройства, а он улыбался. И не говорил почему. Я не спрашивал, но немного грустил от этого. Армен не замечал и не стеснялся меня. Воистину, святые должны быть как дети.

Я спрашивал у Афины, кто ведет Летопись. Она сказал, что один из мудрых старцев, но не знает, кто именно. И я спросил у нее, знает ли она, кто такой Иштар. И она сказала, что никогда не слышала этого имени. И тогда я спросил, почему она ушла, когда привела меня на встречу, хотя обещала дождаться. И она сказала, что приходил епископ Муслим и велел ей уйти. И тогда я спросил, почему она слушается епископов. Ведь даже среди них нет полного единства. И она ответила, что она сирота и один из епископов по имени Варфоломей воспитал ее.

Я боролся со своими чувствами и понимал, что мои сомнения должны смутить братьев. И я не рассказывал о них. Я понимал, что мой долг выполнить их волю, какой бы она ни была. В то же время я не хотел быть источником зла, которое назвали добром.

Невольно приходила мысль о том, что я, как шаман из поганых времен, должен вызвать дождь. Что очень скоро вожди племен убьют меня за то, что дождь не приходит. Об этом Летописец не писал. Он верил в меня и в те чудеса, которые мне еще предстояло совершить.

Весьма скоро мои душевные терзания были прерваны произошедшими событиями. Случилось многое. И приход служб спасения, которые не спасали, а только наблюдали издали. И то, что никто не ожидал и что в корне изменило все в коммунах, в Зиккурате и во всех пределах территории Разлома.

Все мы были наслышаны об инквизиторе, но до сих пор никто не знал, на что способна его организация. Немедленно после землетрясения, как сообщил Летописец, было объявлено о чрезвычайном положении. Затем, когда подсчитали число погибших и признали полученный результат потенциальной угрозой для государственной безопасности, чрезвычайное положение в пределах области приравняли к военному положению и ввели особый правовой режим. Что было, как говорил Летописец, нарушением конституции. Затем направили запрос Комиссару Европейского союза по правам человека и запросили разрешение на смертную казнь с целью предотвращения военных действий и, что удивительно, получили его. Назначили военный трибунал, который возглавил офицер запаса, получивший положительное заключение Высшей коллегии судей. И это был сам инквизитор, который в мантии священника приговаривал к смерти и тут же приводил приговор в исполнение. Ужасное Средневековье воцарилось и в деле, и в наших душах.

Первыми жертвами военного трибунала, а вернее, безжалостной инквизиции, стали служители самого Зиккурата. Один из них занимал самую низшую из возможных должностей, а другой, кажется, имел высокое положение. Оба были публично расстреляны, что вызвало ужасное смятение. Даже гибель сотен человек при землетрясении не обратила бы людей в такое глубокое уныние, как этот полевой суд. Но то, что началось дальше, можно смело назвать одним из ужаснейших испытаний для праведных душ. И самое страшное, что мои братья воспринимали его как скорого предвестника Пришествия Господа. Ибо сказано в Библии: «Не бойся ничего, что тебе надобно будет претерпеть. Вот, диавол будет ввергать из среды вас в темницу, чтобы искусить вас, и будете иметь скорбь дней десять».

Чем ужаснее становились мучения людей в эти дни, тем больше крепла вера. Расстрел своих был только началом. Коммуны были взяты в оцепление и разбиты на шесть концентрических секторов. Все устройства были конфискованы, и ведение трансляций было запрещено. Любые публикации о Разломе были запрещены. И тем не менее говорили, что «Летописец» продолжает выходить. Поэтому утром предпоследнего водного дня инквизиция схватила несколько епископов и еще пятьдесят человек, которых заподозрили в связи с «Летописцем». Часть из них публично связали перед Зиккуратом в назидание остальным. Среди них были Чанси, Варфоломей, Никон и многие другие. А остальных спрятали в самом Зиккурате. Каждые полчаса к народу выходил один из инквизиторов и требовал выдать Летописца. Когда этого не происходило, одного из связанных расстреливали. Это было невыносимо.

Когда Чанси отвязали и повели на расстрел, я был близок к отчаянию. Эта женщина, способная прожить еще три жизни, имевшая достаточно сил, чтобы летать, не могла вот так просто погибнуть из-за чьей-то прихоти. В чем она виновата? В каждом движении Чанси я чувствовал трагедию. К моему огромному сожалению, за ее плечами не было рюкзака. Мне все время казалось, что сейчас она легким движением отбросит своих мучителей, расправит крылья и улетит высоко в небо или на Луну, где ни одна пуля уже не будет в состоянии ее достать. Но она шла, и от ее шагов, казалось, содрогалась земля.

Руки и ноги Чанси скованы наручниками. И вот ей завязывают глаза. Я обернулся на братьев, которые стояли рядом на коленях, и увидел, как мало они готовы сделать для сохранения чьей-либо жизни. Казни превратились для них в болезненное зрелище, смотреть на которое было тяжело и скорбно, но и в этом можно было найти религиозный экстаз, некоторую глубоко спрятанную прелесть покорности, жестокости и садомазохизма. Собравшиеся готовы были принять и эту, и любую другую жертву. Более того, чем дальше это заходило, тем больше они убеждались, что так и должно быть. Я стоял, прижав к себе плачущую Афину, и тоже смотрел. Смотрел просто потому, что должен был оставаться с Чанси до конца, хотя я понимал, что этим я и все мы только подпитываем аппетит инквизиции.

Раздались выстрелы, и идеальное тело Чанси опустилось на колени, потом ее голова уткнулась в землю. Выведенное столетиями идеальное ДНК, десятилетия веры в свои силы и изнуряющих тренировок, могучая воля и надежда на вечную жизнь – все мгновенно пресеклось. Величественный храм очень сложно устроенной материи, подчиненной кристально чистой и прекрасной идее, был разрушен и сожжен. Как если бы в процессе эволюции человека род именно тех обезьян, которые впоследствии стали бы человеком, был съеден саблезубым тигром. И эволюция должна была снова собирать все свои силы, все ресурсы и ждать еще миллионы лет, пока появится на свет новая предтеча человека.

Мне очень хотелось верить. Верить в то, что все совсем не так. Мне очень хотелось верить в свое незнание, убогость и ограниченность. Верить в то, что эволюционная теория ложна, а сияющая истина – в другом. В то, что душа живет по своим законам, более великим и значимым, чем законы биологии. Верить в то, что огненный Христос явит свое величие на Земле и праведные души соединятся со светом. Почему? Почему я не верил?! Ведь я же, мать его, Иоанн Креститель!

Быть может, я и сейчас могу призвать гнев Господа, подумал я ненароком. И случилось страшное. Но связано оно было не со мной. В какой-то момент братья вдруг начали корчиться от боли. Я посмотрел вокруг – так было со всеми в коммуне и Зиккурате, кроме меня и Инквизитора.

– Еды! – закричал кто-то. Другие начали рвать траву и жадно жевать ее.

И тут я вспомнил, что братья не употребляли пищу уже много дней. Пища была не нужна, потому что не было голода. Это было так естественно, но теперь, когда никто не ждал, голод неожиданно вернулся. Происходящее привело меня в отчаяние. Я пытался помочь Афине, которая потеряла сознание от боли.

– Дайте ей воды! – закричал я и услышал свой голос, звучащий почти как карканье вороны.

Я сел с Афиной на руках и заплакал. К счастью, это очистило мой разум, и я вспомнил про Инквизитора. Я позвал его жестом к ограждению, отделявшему нас от территории Зиккурата. Видимо, в моем жесте было больше воли, чем в моем крике. Он подошел.

– Что тебе? – крикнул он от ограды.

Я встал и приблизил к нему бессознательное тело девочки Афины.

– Она невинна. Это чистая душа. Помоги ей, – сказал я и впервые заглянул в его глаза. Они были желтые и испещрены узором, как у ящерицы.

– Я не обижу дитя, – сказал он, протягивая руки и забирая у меня Афину. – А ты жив только потому, что мы на тебя поспорили. Было бы глупо не дождаться и узнать, кто победит.

– Поспорили? – изумился я его спокойствию и способности думать о чем-то отвлеченном.

– Да не волнуйся ты так, – сказал Инквизитор. – Твой Бог спасет тебя. Ты только верь.

Он засмеялся. А я побежал прочь. И некому было остановить меня, потому что охранники секторов корчились от боли и ели землю. В конце концов я упал в траву и, не находя себе места, сам стал корчиться от несуществующей боли.

Я не молился…

…Но мысль об этом приходила ко мне. А его все это очень веселило. Маленький жирный говнюк чувствовал себя величайшим режиссером самого эпичного спектакля в истории, апологетом новой эстетики и этики одновременно. Ничего не скажешь, в театре содомитов он был бы в авторитете. Да что там! Он был бы не превзойден! Когда-нибудь, когда его выгонят из патриархии, я почти не сомневаюсь, что он пойдет снимать батальное апокалиптическое порно и будет считать его высоким трагическим искусством, потому что в нем будет предсказуемо трагический конец.

Но разве в этом дело? Можно сколько угодно обвинять Пафнутия в том, что он базарный фокусник, способный только на дешевые трюки, рассчитанные на нищих избирателей и широкую общественность. Но чем я лучше? Старый идиот! Ввязываясь в эту войну, я слишком увлекся величиной гонорара, который испугал меня, но для серьезных людей ведь это жалкие копейки – сдача от сдачи. А я, один из выдающихся интеллектуалов современности, так легко купился. Купился на такую же карманную пантомиму. Великий ученый Армстронг?! Разлом девятнадцать километров?! Христос, прости, Господи! Почему не Микки Маус? Возможность народных волнений?! Где все это? Все это мгновенно испарилось.

Так бывает. Ты находишься по ту сторону сцены и видишь, как другой фокусник обманывает зрителя. Ты видишь реквизит и помощников, потому что от тебя он не скрывается. Потом ты начинаешь думать – а я точно по ту сторону сцены? Уверен ли я, что сам не нахожусь на еще большей сцене вместе с этими жалкими подмостками и всеми этими пьяными паяцами? И главные декорации, реквизит от меня скрыты. И вот я смотрю на Пафнутия, который так запросто создал три параллельные реальности – одну, выдуманную, для всего мира, другую, полную трагизма, – для паломников и третью, фантасмагорию собственного величия, – для себя самого. И что я думаю? Кажется, пришло время открыть глаза и все-таки пересчитать деньги. Не мой гонорар, а настоящие деньги. Кто стоит за всем этим и почему?

Армстронг никогда бы не сказала мне – будь в Разломе хоть крупнейшее месторождение нефти или урана в мире. Она ненавидит религиозную ересь и была бы рада осквернить веру даже в качестве волонтера. Но ведь там может быть все что угодно. Что-то, к чему необходимо привлечь всеобщее внимание. Чтобы весь мир пристально следил и в необходимый момент получил нужную информацию. Или наоборот. Все мы здесь пляшем, кривляемся и стучим в бубенчик, чтобы где-то в другом месте грабители спокойно вынесли хрустящие купюры из хранилища. Теперь, когда я понял главное, найти разгадку было просто. Оставалось только одно. Решить, что я хочу больше: поговорить со своими нанимателями и увеличить гонорар, или проучить их за то, что меня… мастера своего дела, использовали как приманку в самом низу пищевой цепочки – сыр в мышеловке. Я сыр?!

В каком-то смысле быть профессионалом и быть сыром – это одно и то же. Ты должен быть достаточно хорош, чтобы тебя хотелось съесть самому или хвастаться тобой перед друзьями. Но быть сыром в мышеловке, приманкой, – это совсем другое. Это значит быть недостаточно хорошим. Неужели я недостаточно хорош? Но зачем тогда весь этот цирк?!

Бедный Клавдий, я очень волновался за него. Когда я вышел из части, он был далеко. Вечерело, моросил легкий грибной дождь, было свежо. Солнце шло к закату, и теплый вечерний свет фильтровался низкими облаками. Было тихо. Клавдий не видел того, что увидел я. Когда подопечные Пафнутия выключили источник излучения, вызывавший боль, и боль утихла, люди стали снова людьми и, не сговариваясь, в едином движении, как паства, которой снова явился пастух, обратились к молитве. Представители всех конфессий и верований молились вместе. Это был чудесный момент. Почти не сопротивляясь порыву, я тоже встал на колени. Я все же молился. О славе, о деньгах и, конечно, о спасении души.

Вслед за постигшими лагерь паломников напастями Преподобный был готов предложить на суд взыскательной публики еще несколько библейских бедствий. Даже те, чья вера была до этого слаба, познают кару, чудеса и откровения и будут готовы встретить Спасителя с открытым сердцем, которое было для этих целей заботливо вскрыто консервным ножом официальной церкви. К счастью, жертвы инквизиции и снятия печатей апокалипсиса погибали понарошку, их усыпляли и по одному тайно вывозили из части.

Я был посвящен не во все детали, но, пока я был занят реальной работой, паломникам предстояло проверить свою веру на прочность в неравной битве с шулером из высшей лиги. Преподобный был не намерен пасовать перед трудностями, а как источник вдохновения использовал Откровение святого Иоанна. Землетрясения и падения звезд, огонь, громы и молнии были у него в качестве антрэ. Техника позволяла, а заказчик платил. Пафнутий творчески переосмыслил и додумал отдельные части Откровения. Например, сказано: «Она отворила кладязь бездны, и вышел дым из кладязя, как дым из большой печи; и помрачилось солнце и воздух от дыма из кладязя». Преподобный усмотрел здесь то, что Разлом должен быть наполнен водой, и вода в нем должна закипеть, как бывает в гейзере. Пар должен смешаться с дымом от горящего леса, и у паломников должно сложиться впечатление, что они находятся в гигантской печи, что солнце помрачилось и вот-вот обрушатся полчища саранчи.

Меня не сильно тревожил вопрос этики поведения Преподобного, скорее злило, что его стратегия имеет определенное действие. Международная общественность получала сообщения о том, что в результате нескольких чрезвычайных ситуаций лагерь паломников остался без связи. И ведутся спасательные работы. Общественность замерла в ожидании новых серий этого новостного сериала и скорой развязки. И это была одна сторона происходящего. По другую сторону – изможденные люди, которые еще были в состоянии переносить акты театрального садомазохизма, быстро и неотвратимо становились послами Пришествия. Покажи им сейчас хоть бы самого Преподобного в облачении Спасителя, прерви череду мучений, и они пойдут в мир с благой вестью. Задача будет решена. Пафнутий явно справлялся с тем, что от него требовалось.

Лагерь паломников из зрительного зала превратился в сцену. Переодетые сотрудники служб спасения играли здесь роль санитаров, выносивших с поля боя тех, кому требовалась медицинская помощь. Несмотря на это, самые стойкие продолжали укрепляться телом и духом, а главное – в своей вере. И это было самое мерзкое. Даже мне – старому цинику – было понятно, что вера в Христа, Аллаха или Будду содержит нечто неприкасаемое. Табу. Сакральное чувство и состояние души, глубиннее которого в человеке, может быть, ничего и нет. Лабораторное моделирование сего таинства коробило даже меня. Тем более что среди подопытных был мой Клавдий. Смотреть, как лживый рыбак ловит в сети его душу, было скверно.

Глядя на все это, я все же решил докопаться до истины и преподнести уважаемым господам урок. Как бы мелок я ни был для них, все же не следовало подсовывать тигру вместо мяса плюшевую игрушку. Что-то скрывалось за всем этим маскарадом. Только вот что?

Мой аналитический штаб не терял времени и разработал три версии. Первая связана с тем, что, как удалось установить, в этом районе, в том числе непосредственно в области военной части, еще на заре геологической разведки велись поиски месторождений драгоценных металлов. И хотя это место находится в той части Великой равнины, где обычно ничего не находят, но конкретно здесь надеялись обнаружить глубинные пласты богатой золотой руды.

В том, что осталось от библиотеки, среди рухляди лежало старое кайло от кирки, которое чудом сохранилось, потому что было просмолено. А Казимир рассказал мне про заброшенную шахту, в которую давно схоронили оружейный мусор и забыли. Да… Даже сегодня слово «золото» звучит для нас как символ власти и богатства. Но это, конечно, далеко от истины. Сегодня рынок желтого золота ничтожно мал по сравнению с золотом черным. Это как Париж и Ницца. Ницца, конечно, хороша, но она в десять раз меньше. Все эти легенды о золотых шахтах, которые здесь бытуют, только отвлекают внимание от чего-то более важного. Рыбак рыбака, как говорится.

Вторая версия моего штаба была интереснее, потому что выглядела не так очевидно и была связана с куда большими деньгами. Вода. Пресная вода. Вы спросите, а где деньги? Отвечаю. Глобальное потепление приводит к тому, что запасы пресной воды в ледниках тают и смешиваются с океаном, растут пустыни, и становится меньше осадков. По оценкам специалистов, пресная вода сегодня это всего лишь пара процентов от общих запасов воды на Земле. И эта цифра может уменьшиться вдвое через сто лет. А потребность в ней только возрастает. Разлом, возможно, был связан с подземным водным пластом, о чем должна знать Армстронг. Но она мне ничего не сказала. Если это действительно так, то воды здесь должно быть очень много, неслыханно, невероятно много. Здесь должен быть чертов океан пресной воды!

В пользу этой версии свидетельствовал и Летописец. Мы докопались до упоминания о водном календаре, впервые сделанном именно у него. А потом эта статья просто исчезла, а в памяти сохранилось, что так решили епископы, принявшие календарь. Отгадка периодичности календаря была тоже смехотворна и точно выдумана нарочно. Шестнадцатичасовым был день на Нептуне. Янус, слухи о котором распространял Летописец, – это всего лишь первое и отброшенное имя планеты. Сам же Нептун – древнеримский Бог морей и потоков. Очень похоже на работу новичка в нашем деле.

Если версия с водой была верной, то план моих оппонентов должен был быть такой. Только представьте себе замах рекламной кампании. Мир на пороге войны за «новое жидкое золото». Происходит передел и борьба за влияние на сырьевые рынки. Число значительных источников пресной воды можно пересчитать по пальцам. Цены на пресную воду, водную технику и все, что связано с водой, растут и пробивают максимум за максимумом. Но это видят пока только специалисты. Только те, кто подсуетился и в теме. Зреет серия огромных сделок. Биржа перегрета спросом на все, так или иначе связанное с водой. И в этот самый момент, когда кажется, что про воду известно уже все, вдруг происходит Второе пришествие! И на том самом месте, где оно происходит, находят, сука, неприлично большой источник не просто пресной воды. А святой пресной воды, которая, конечно, лучше любой другой. Да не просто лучше, гораздо лучше. Она же святая!

От этой мысли у меня даже слегка закружилась голова. Если это действительно так, то да… да… Хотя. Секундочку. Разница в цене на воду, какой бы она ни была, не будет столь существенной. Потом, когда истерия закончится, она и вовсе сравняется. Нет, тут что-то еще. Да и не может здесь быть так много пресной воды. Тогда, быть может, дело как раз в том, что ее здесь нет. Да! И именно это надо скрыть, создав иллюзию того, что воды много. В этом случае акции компании, владеющей этим месторождением, сначала нереально вырастут, а затем стремительно упадут. Остается только понять, что это за компания, а с этим пока не все просто.

Третья версия моего штаба была самой экстравагантной – из серии теории заговора и шпионских игр. Где-то в одном немецком научном издании лет пятнадцать назад вышла статья «Тектонический Разлом Великой равнины», где автор Ганс Людвиг доказывал, что в самом центре Великой равнины проходит скрытый тектонический «шов», связанный с движением Индии на север в глубь Евразии. Огромная тектоническая плита, которая до сих пор считалась единой, на самом деле состоит из двух крупных плит. Они сильно склеены, однако однажды могут начать независимое движение. Автор подтверждал это найденными на равнине памятниками культуры аж Хараппской цивилизации с образцами ее древней письменности, которую ему удалось расшифровать. Вот корова лицом к нам, вот корова обратной стороной. Много деталей и подробностей о том, как эти памятники подтверждают движение огромной плиты. Так писал Людвиг в статье, которую удалось найти только в весьма экзотической форме – на транспарентных фотослайдах технической библиотеки города Любек. Печатных версий не сохранилось.

По версии моих аналитиков, Разлом – это всего лишь предвестник будущих движений плит. И это обстоятельство кто-то пытается скрыть. Но зачем? Какой в этом смысл? Это было непонятно, и я решил остановиться на версии номер два. Тем более что вскоре пришли первые известия про Иштар. Это было уже что-то конкретное.

Понимая, что, мягко говоря, слегка оторвался от действительности, я обратился к одному из своих наставников. К человеку, который когда-то давно учил меня премудростям жизни и профессии. Я заранее знал, что будет больно, но иногда это просто нужно. Давид Израилевич принимал звонок в своей загородной резиденции.

– Давид Израилевич, здравствуйте! Я так признателен, что вы нашли время…

– Боря, – сказал старик голосом уставшего умиления, – не льсти мне. Мне, конечно, приятно, но ты же знаешь, что я прозябаю на даче и давно отошел от дел. Сижу на балконе, поют птички, а я пью виски. Так скучно, и кажется, я уже постарел для серьезных забот. Не то что ты!

– Давид Израилевич, что вы, такие люди, как вы, легко дадут фору любому. Вам сейчас звонит запутавшийся мальчишка, который нуждается в совете старшего товарища.

– Вот даже как. Ну что ж. Пожалуй, придется тебя выслушать. Что стряслось?

– Может быть, вы слышали о Разломе?

– Хм… – Мой собеседник немного подышал в трубку. – Знаешь, Боря, это ведь мерзость какая-то. Неужели это тебе интересно?

– Видите ли, Давид Израилевич, меня наняли за очень приличные деньги. И говоря, что…

– Я слышал. Ты же не собираешься мне это рассказывать, в самом деле. И в чем же вопрос?

Я немного растерялся, почувствовал себя неуютно, будто описался в постели, но знал, что надо продолжать.

– Понимаете, сформулировать не так просто.

Я замолчал, думая над формулировкой, а мой собеседник явно ни о чем не думал. Он просто внимательно слушал и ждал, что я скажу. Как врач, который наблюдает за поведением душевнобольного.

– Короче, не буду усложнять. Что мне делать?

– Отдай деньги и уходи оттуда, Боря. Приличному человеку нечего там делать.

– Но, Давид Израилевич, я ввязался и уже серьезно завяз в этом деле. Так просто не уйти.

– А ты уйди не просто, а красиво. Не мне тебя учить, как это сделать.

– Послушайте. Давайте представим, что меня так просто не отпустят. А даже если бы и отпустили, то здесь замешан мой ученик. И он, к сожалению, в беде.

Теперь уже мой собеседник задумался, а я молчал и ждал.

– Ну, хорошо. Я вижу, что ты так просто не отстанешь. – Он засмеялся. – Как в том анекдоте. А знаешь, Боря, мы с Натальей Петровной ездили отдыхать на острова. Только вернулись. Знаешь ли, как там прекрасно? Песок, голубая вода, воздух такой чистый. – Он сделал небольшую паузу. – Как в раю, Боря. Просто чудо эти острова. Может, тебе тоже?

– Большой привет от меня Наталье Петровне. Как она поживает?

– Наташа – хорошо, – сказал он, сменив тон. – Значит, вот что я тебе скажу. Не знаю, кто все это затеял, но говорят, что будет война.

– Война? – поразился я.

– Ну, конечно. Иначе зачем эта шумиха? Ты подумай, там рядом с вами граница.

– Простите, Давид Израилевич, но тут до границы очень далеко.

– Далеко? – послышался звук, как будто кто-то делает несколько глотков. – Ну, это как сказать.

– Вы поймите, что это место вообще никому не было интересно. Тут ничего никогда не было и не происходило.

– А вот тут ты не прав, – сказал он, будто поймав меня на ошибке. – А как же военная часть? Зачем она там? Какие там вообще войска? И кого они охраняют?

Луч надежды засветился в полной тьме.

– Давид Израилевич, – сказал я, – я немного запутался вначале. И неудивительно. Рассказы про Христа и чудеса, которые здесь происходили, кого угодно собьют с толку. Но теперь мне многое стало понятно. Здесь, кажется, есть месторождение. Или золота, или нефти, а может, и просто воды. Это я еще выясняю. Но уже на верном пути.

– Можно задать тебе вопрос?

– Да, конечно. Что угодно. – Я невольно заволновался. – Только, пожалуйста, не спрашивайте, верю ли я в Бога.

– Веришь или нет, дело твое. Я хотел спросить о деле.

– Да, пожалуйста, – снова удивился я. Какое еще тут может быть дело, если не связанное с Богом.

– За какую работу тебе заплатили?

– А, это. Серьезно? Речь о формальной стороне?

– Именно.

Я помялся.

– Я должен предотвратить возможные антиправительственные действия.

– Чьи?

– Религиозных фанатиков и организаций. Когда я сюда приехал, все выглядело иначе. Казалось, что они представляют какую-то опасность. А сейчас я вижу, что сам представляю больше опасности, чем все эти люди. Они пришли сюда с чистым намерениями. Они верят, действительно верят. И…

– Видишь ли, Боря. Большинство войн в истории Земли до сих пор было развязано верующими людьми. И вера их не только не останавливала, но и укрепляла в намерении убить неверного. А знаешь почему?

– Почему?

– Потому что вера давала им главный ресурс, который всегда был основой всего.

– Какой?

– Человеко-часы.

– Что?

Он откашлялся и еще выпил.

– Человеко-часы, Боря. Это всегда было главным ресурсом. Время людей, которое может быть использовано по-разному и выражено в разных благах. На то, чтобы создавать что-то или придумывать идеи, чтобы развлекать и любить, – нужно время, причем время не само по себе, а разных людей. Поэтому человеко-часы всегда были альфой и омегой. В них основной смысл происходящего – как, зачем и ради чего все случается. С них все начиналось и заканчивалось. И труд, и удовольствие. И средство, и цель. Зачем тебе шелк, если некому его продать или подарить? Потребности человека в шелке очень ограничены, а в других людях – почти нет.

– Давид Израилевич, вы хотите сказать, что кто-то решил всерьез реанимировать религию? Все ради этого?

– Боря, – сказал он, и его голос явно показывал, что мой собеседник начинал терять интерес, – все, что ты мне рассказываешь, не имеет смысла. Или беги оттуда, или просто делай, что должен.

Во времена моего наставника корпорации были мелкими сошками по сравнению с правительствами. Поэтому он во всем видел только войну. Война, как он любил говорить, это самый простой способ решить сложную проблему. И соблазн не усложнять всегда слишком велик. Когда я, бывало, говорил ему про миротворцев, силы ООН и новые мировые порядки, он смеялся и отвечал, что весь этот легкий налет миролюбия по историческим меркам есть просто одно мгновение. Достаточно неловкого движения, и все вернется к обычному порядку вещей. Не к хаосу, не к катастрофе и беспределу, как многим кажется, а к самому обычному и привычному для человека порядку. К власти силы.

Мой наставник всегда был убежден, что слабые не должны управлять сильными. Когда-то очень давно, когда еще не было цивилизации, слабым пастухам и землепашцам надоело постоянно отдавать часть еды нападающим на них сильным бездельникам. И они решили, что лучше отдавать часть еды всегда одному и тому же сильному бездельнику. Так одновременно появились и власть и налоги.

– Случилась странная вещь. Тот, кого наняли для защиты, стал главным над пастухами и землепашцами. Сильный стал управлять слабыми. И что произошло? Чудо. Один воплотил в себе многих. Стал пользоваться всем, что было у многих, и стал больше, чем все. Он идеально впитал в себя все те возможности, силы и время, которые были у всех этих слабых людей. Дальше он увидел, что ему этого времени, этих сил и возможностей достаточно, чтобы сделать что-то еще. Что-то куда большее, чем может сделать один. И так возникла цивилизация.

По мнению моего наставника, цивилизация – это не просто организация людей, ведь люди и до этого прекрасно организовывались, как пчелы или птицы. Цивилизация возникала из концентрации сил многих в руках единиц. И так было почти пять тысяч лет.

– Но что случилось дальше? Пастухи и землепашцы как бы поумнели и поняли, что их обманули. Они приняли как должное все достижения цивилизации, сказали спасибо и решили, что им надо теперь тоже участвовать в таком явлении, как власть. Слабые оказались допущены до власти, и мир сошел с ума. Пастухи стали избирателями, но истинная власть была всегда где-то рядом.

Гены людей, которые тысячелетиями напитывались могуществом, не могли так просто дать цивилизации погибнуть. Носители этих генов видели, что пахари делают с их достижениями, их сверкающими пирамидами и могущественными сводами здания власти, что люди говорят о равенстве. Но равенство – это же конец цивилизации! И тогда они поняли, что надо снова обратиться к своему главному оружию.

К войне, конечно. Дело в том, что хлебопашцы первым делом придумали отменить войну. И не случайно. Их призывали в армию, их убивали. И тогда появились патриотизм и пропаганда. Военная пропаганда новейшего времени заменила религию. И она была нужна не для того, чтобы на самом деле кого-то завоевать, а для того, чтобы вернуть назад правильный цивилизованный порядок вещей.

Я, пожалуй, добавлю к этому еще кое-что. Мир стал многократно сложнее, когда в игру вступили корпорации. Ген власти почувствовал запах бизнеса и нашел для себя новое воплощение, для которого не было ни границ, ни единых законов. Если тебе не нравится одна страна с ее законами, ты идешь в другую, третью. Ты создаешь транснациональную корпорацию, которая присутствует одновременно во всех странах, и начинаешь устанавливать свои порядки везде. Ты говоришь: «В странах А, Б и Ц я договорился с правительствами вот так и так, и это очень хорошо. Поэтому с вами я буду договариваться так же. Иначе я просто уйду туда, где законы меня больше устраивают». И так появился второй набор границ – корпоративных.

Бизнес стал новой формой государства со своей корпоративной религией. С культурой, ценностями и миссией. Большинство людей в мире ставят интересы компании, в которой они работают, выше интересов государства, в котором живут. Многим людям компании стали ближе собственных семей. Корпоративный мир собрал так много человеко-часов, так много человеческих сил и возможностей, что он треснул, как переспевший гранат, и выплеснул свою культуру и религию во внешний мир, подарив нам новый язык брендов.

Бизнес стремился мимикрировать, подстроив под себя все формы символизма. Каждый пахарь теперь стал бизнесменом со своим символом – брендом. Появились формы денег, которые ничего не стоят в реальности. Деньги – символы, деньги – бренды. Вторичные и еще более производные наборы символов. И так далее, и тому подобное. А теперь главное. Нормальный порядок, о котором говорил наставник – власть силы, – в этом новом мире стал невозможен. Почему? Потому что таким сложным миром не могут больше управлять единицы. И что характерно, единицы им больше не управляют. Власть перешла даже не к группам людей, а к технологиям управления. Борьба за власть в современном мире стала борьбой технологий. Но…

Но это был не конец. Давид Израилевич во многом оставался в далеком прошлом. И все же старик был в чем-то очень прав. Сегодня на политическую и корпоративную карты мира наложилась еще одна карта. Ее, правда, надо было еще разглядеть, но мы ее уже увидели. Карта не случившихся за последнюю сотню лет войн, которые случились бы, если бы не появилась международная система сдержек и противовесов, останавливающая большинство возможных агрессоров. Если бы мир не изобрел ядерное оружие.

С каждым годом границы этой карты мира, каким он мог бы быть, если бы все было по-прежнему, все больше отличались от текущих. А это означало, что по закону сохранения этот потенциал агрессоров трансформировался в другие виды процессов. Тело наций-псевдозавоевателей покрывалось жиром, в органах обнаруживались раковые опухоли, агрессия искала другие формы проявления. Так появился современный терроризм.

В аналитическом отчете, который был сделан Европейским институтом геополитических процессов, проведена прямая связь между нереализованным потенциалом национальных амбиций за последние сто лет и очагами терроризма. Где возможные границы отличались от текущих очень сильно, сплошь и рядом происходили атаки иного рода. И это было понятно. Однако оказалось, что значительная часть таких областей сохраняла видимое спокойствие. Институт задался вопросом, что там происходит? И было обнаружено, что в этих областях с огромной скоростью трансформируется общество. Меняется самоидентификация людей, их идеология. Люди начинают считать себя особой группой, отличной от всех. Возникают новые формы духовности, новая мораль и набор ценностей.

Разлом действительно находился достаточно далеко от границы. За счет гор на востоке и речной дельты на юге казалось, что это место плотно упаковано внутри страны. Ближайшее государство Сюннустан не так давно еще входило в состав союза государств, а сегодня было одним из стратегических политических и военных партнеров, поэтому по инерции границу с Сюннустаном никто не считал границей во всех смыслах этого слова. Однако удивительное дело – в аналитическом отчете упомянутого института возможная граница Сюннустана была расширена в этом направлении и пролегала практически по территории Разлома. И мы начали разбираться, в чем дело.

Этнически сюнну состояли из большого наслоения разных групп, в которых все же можно было выделить две основные. Автохтонные сюнну в центре и на западе и небольшая группа гунну на востоке. Гунну – это те же сюнну, которые в результате захвата и ассимиляции соседних восточных народов стали мунитами. Сюнну традиционно были шаманистами, а в новейшее время приняли христианство.

Переход сюнну к христианству был связан с выдающейся личностью раджи Закибека. Закибек провел серию успешных реформ, которые преобразовали и военное, и экономическое устройство Сюннустана. Для проведения дальнейших реформ он должен был победить шаманизм. Христианство пришло сюда позже с запада, но без суда над шаманами Закибека этого бы не случилось.

Исторический факт, что раджа вызывал шаманов и требовал публично выполнять различные ритуалы. Например, чтобы вызвать дождь или оживлять мертвых. Если после ритуала успех не достигался при свидетелях, то шамана казнили. Самого Закибека вскоре предательски зарезали, но своего он добился. Шаманизм в Сюннустане ушел в прошлое, освободив дорогу для веры Христовой.

Церковь объединения, или муниты, пришли к гунну, напротив, с востока. Причем у гунну это миролюбивое вероучение наложилось на древние кровожадные обычаи и разбилось на два течения. На классическую Церковь объединения, которая процветала в городах, и более радикальный культ под названием Братство объединения, который преобладал в сельской местности. Малочисленные последователи Братства относились к более бедным слоям населения и в городах притеснялись. Братьям стало трудно находить работу, и многие, а точнее, почти все Братья получали социальные лифты только в армии или полиции.

Этот процесс начался около сорока лет назад. Именно тогда будущий генерал Баязит начал свою карьеру военного. Сегодня это был духовный и политический лидер, объединивший всех Братьев, которые занимали основные посты в армии и полиции Сюннустана. При этом действующий президент страны – Гафу Молодой – был ставленником соседнего государства и не очень любим. Мне уже приходили справки о том, что политическая обстановка в Сюннустане накаляется. Но я не обращал на это особого внимания. Баязита не поддерживало ни одно из соседних государств, а своими силами он вряд ли решится совершить в стране военный переворот.

Тем не менее, несмотря на то что вначале война казалась совершенно нереальным сценарием, теперь появился один из военных мотивов. Дело в том, что многие гунну мигрировали на запад через область Разлома уже много лет. Зачастую здесь они и останавливались, так как многие из них, а именно Братья, были традиционно деревенскими жителями. При этом доля местного населения у Разлома быстро уменьшалась. В 1979 году, когда Братства еще не было, коренное население устроило самосуд над несколькими семьями гунну. В историю Сюннустана это событие вошло как Красная среда. Несмотря на госпропаганду, Баязит помнил про Красную среду, и одним из его предвыборных лозунгов была месть за «геноцид».

То, что не бросилось в глаза сразу, становилось теперь все более очевидным – это пустые деревни у Разлома. Вначале мы подумали, что причиной стал военный полигон или нашествие паломников, но это было не так. Деревни пустели из-за страха перед нарастающей угрозой. Мы опросили нескольких стариков, которым некуда было уезжать, и нам удалось узнать нечто важное. В этих местах уже давно ходила легенда об олене. Это была очень старая и красивая история, но теперь она будто ожила и приобрела совершенно иной оттенок.

Рога оленя похожи на перевернутое дерево, поэтому это животное часто ассоциируется с Древом Жизни. Также его часто называют животным Христа. Более того, в начале имя Христа ассоциировалось не с рыбой, а именно с оленем. Поэтому неудивительно, что местная народная традиция породила образ оленя-спасителя.

Легенда гласит, что в ночь перед Крещением святая Лидия, жившая здесь, увидела сон, что олень с ветвистыми рогами встал перед мостом и не пускает ее на ту сторону. Проснувшись, Лидия пошла в церковь и рассказала об этом. Но в этот день, по местным обычаям, всем следовало идти на освященное лесное озеро, которое было за рекой. Там происходило купание. Отказ пойти на озеро воспринимался как нарушение важной традиции, почти как грех. И сельчане решили все же пойти, решив, что это божье испытание.

Святая Лидия шла первой, чтобы принять на себя кару Господню и первой сгинуть, если сон окажется вещим. Никто не возражал. Но когда люди подошли к мосту, случилось необыкновенное. Явился олень, который, точно как во сне святой, встал перед мостом и перегородил путь через реку. Увидев это, сельчане испугались и стали каяться. И когда их собралось много, подул очень сильный ветер, на другом берегу упало старое дерево и сломало одну из опор моста. Мост пошатнулся и упал в реку, которая была затянута тонким льдом.

После этого случая оленя почитали в этих местах как спасителя от бедствий. Однако у пришедших сюда деревенских шаманистов гунну был свой культ, связанный с оленем. Олень считался у них проводником в мир духов. Поэтому раз в году, весной, старший шаман убивал оленя, надевал его рога и рыскал по лесу в поисках мятежных духов, чтобы их успокоить. Считалось, что это необходимо, дабы беспокойные духи не приходили из леса в село и не тревожили живых. Некоторое время шаманы исполняли этот ритуал, но постепенно гунну смешались с местным населением, и ритуал был почти забыт.

Когда в эти места пришли Братья объединения, самые радикальные из них организовали что-то вроде банды, или, как бы мы сказали, экстремистски настроенную группу религиозных фанатиков и радикалистов. Следуя лозунгу Баязита о мести, они сначала совершили жесткий и кровавый акт самосуда над тремя стариками, которые, по их мнению, участвовали в Красной среде. Однако банда была поймана федеральной полицией. От нее осталось всего несколько человек, которые решили вернуться к шаманским традициям и реанимировать культ оленя. Так в этих местах стало неспокойно. Шамана найти никак не могли, в то же время жуткий обычай, который и без того пугал сельчан, эволюционировал из языческого в дикарский.

Традиционно служившие в полиции гунну и здесь быстро составили значительную часть внутренних войск. Возможно, это была одна из причин, почему лесного шамана не удавалось поймать.

Получив всю эту информацию от штаба, я вспомнил о трагическом случае на дороге и о смерти Писателя. И о нежелании полицейского записывать в протокол показания о человеке с оленьими рогами. Нет, я не боялся за себя. К счастью, военная часть, куда я переехал на днях, была отлично защищена. Но судьба Клавдия беспокоила меня все больше.

Олаф, Чоэпэл и Амос…

…Появились неожиданно, хотя меня это не удивило.

– Хочешь узнать, что пишет Летописец? – спросил Армен, играя соломинкой во рту и мечтательно глядя в небо.

– Да, хочу, – сказал я. – Только как ты это узнаешь?

– Мне рассказывает Рафаэль.

– А ему?

– А ему Абу Бакр или кто-то еще. Я не помню, – возмутился Армен.

– Но где они это читают?

– Я не спрашивал. Где-то читают. Разве ты не хочешь узнать, что он пишет?

– Хочу, прости, – сказал я.

– Тогда слушай, – начал Армен, откладывая соломинку. – Сегодня Ирод занят и ему не до нас, потому что к коммунам подошли и разбили лагерь долгожданные святые пилигримы. Мы так ждали их прихода! И вот они, к счастью, здесь!

– Пилигримы? – удивился я. – Разве здесь еще не все?

– Нет, ну что ты! – радостно пропел Армен, вскочив на ноги, и начал пританцовывать.

Дальше он рассказал мне вот что. Еще два месяца назад, когда появилось первое пророчество о Разломе, три святых старца-богомольца – Олаф, Чоэпэл и Амос, – не сговариваясь, вышли из своих домов в разных концах света и пошли пешком туда, где вскоре земля разошлась и образовался Разлом. В то место, где пророчеством было предсказано Второе пришествие.

Все три старца были не знакомы друг с другом и не известны никому за пределами своих деревень. Однако по мере своего продвижения каждый привлек к себе внимание людей. Вскоре за всеми тремя начали следить верующие и не только верующие во всем мире. (Хотя, наверное, точнее было бы сказать, на Земле, уточнил Армен.) Люди фотографировали старцев, снимали с ними видео и брали интервью. А пилигримы вели себя столь непосредственно и скромно, что почти сразу же их стали называть святыми.

– На их Ютюб-канал подписано… – Армен сделал заговорщическое лицо, а потом многозначительно прошептал: – Почти три миллиарда человек. А они до сих пор не знакомы. Разве это не чудо?

По пути к Эсхатону, – продолжал мой друг, – старцы не только восхищали всех своей святостью, но и ставили серьезные, наполненные глубоким смыслом вопросы, которые человечеству следовало решить до наступления Царства Божьего. Причем делали они это независимо друг от друга, не сговариваясь, но почти синхронно, в своих беседах с прохожими и спутниками. Первый вопрос, который они озвучили, был такой. Как следует людям встречать Христа? Как каждый человек и все люди вместе должны провести этот день, этот час, этот момент?

Стоит ли говорить, какой отклик получил этот вопрос на просторах интернета? – засмеялся Армен. Мир мгновенно погрузился в электронную дискуссию и разделился на сторонников самых разных точек зрения. Должно ли всем оставить свои дома и прийти к Разлому? Или, напротив, следует молиться в своем доме со своей семьей? Возможно, лучше всего встречать Страшный суд в церкви, которую ты обычно посещаешь? Или отправиться к ближайшим святым местам? К знаменитой статуе Христа? В Ватикан? В Иерусалим? В Мекку? Поскольку Второе пришествие в Писании связано с восстанием мертвых, в Азии и Южной Америке, где силен культ предков, возникли теории, что в этот день надо идти на кладбище, чтобы встречать миссию вместе с предками. И так далее, и тому подобное. Тысячи идей и теорий.

Второй вопрос – что нужно делать представителям тех религий, которые не почитают Христа? И снова возникало бесчисленное количество вариантов. Самый простой путь, который предлагали люди во всем мире, – немедленно принять христианство или ислам, мунизм или любую другую религию, признающую Христа богом или пророком. И многие, конечно, пошли по этому пути. Кто-то сказал, что все религии должны принять Христа, и, как ни странно, нашлось около десяти Церквей, готовых к этому. И интернет быстро заполонили изображения Сына Божьего, интегрированного в различные традиции и вероучения. Религиозные школы претерпевали скоростную «женитьбу» друг на друге, перемешивались и сливались в преддверии Дня.

Были, однако, и те, кто утверждал, что Христос – это только символ того события, которое грядет, и неважно, с каким именем он явится во второй раз, с каким ликом и тому подобное. Это событие не принадлежит только тем, кто верит в Христа, а является судьбоносным для всех живых и когда-то живших на Земле. Потому что оно наконец-то даст нам ответы на вопросы, которые так долго мучили брошенных детей Его. Мы сироты, говорили они, заброшенные в пустой Вселенной, обреченные на бесславную и бессмысленную смерть в полном одиночестве, без надежды. Какая разница, с какими именем придет к нам Спаситель?

– И таких вопросов было поднято много, – важно заметил Армен. – Как отличить Христа от Антихриста? Стоит ли верить чудесам? Как Христос явит себя людям? И еще, и еще. Они шли пешком с трех сторон, медленно приближаясь к нам. И вот они уже здесь.

– А кордоны?

– Летописец также сообщает, что с каждым из старцев пришли многочисленные братья, присоединившиеся к ним по дороге. До двух тысяч человек с каждой из сторон. И что кордоны их пропустили по особому указанию, но мы думаем, что по воле самого Бога! И это было два дня назад. А теперь они здесь.

– Все трое?

– Да, все трое. Пишут, что они встали лагерем в пяти километрах на западе от Разлома. И Ирод со своими фарисеями уже встретил их, и было что-то вроде теологической битвы, которую показывали везде, и все смотрели.

– И ты смотрел?

Армен удивился и отвечать не стал. А эмоционально продолжил, что вначале Ирод сообщил, как он рад приветствовать святых старцев Олафа, Чоэпэла и Амоса. И прибавил, что уважает и высоко ценит их паломничество. На это старцы улыбались и кланялись. Далее Ирод сообщил, что всякое паломничество есть благое дело, особенно если оно сопровождается молитвой и если помыслы идущего чисты и непорочны. На это старцы снова улыбались и кланялись. Но потом Ирод вдруг сказал:

– С 666 года мы ждем апокалипсис. И в 900-м, и в 999-м, и так далее. И в 1492 году от Рождества Христова, а точнее с 7000 года от сотворения мира по Константинопольскому календарю, началась новая эпоха. Все уже было много раз! Потом в 1500-м и так далее. И в 2000-м, и в 2011-м, и в 2012, 2019, 2020, 2021-м и потом каждый год. И вот опять. Почему же вы, мудрые старцы, пришли сюда? Неужели вы так легковерны? Неужели у вас нет ни крошки богословских знаний?

А отцы отвечали:

– Мы не смеем думать, что можем это знать. Мы не дерзаем на богословские знания. Мы верим, что Спаситель придет.

Ирод продолжал:

– Что же это значит? Что Бог сам открыл вам свои намерения?

Старцы отвечали:

– Благословен тот, кому Бог открывает свои намерения. Но мы не смеем претендовать на это. Мы знаем не больше, чем любой из людей. Нам было только сказано, что мы должны явиться.

Ирод спрашивал:

– Значит, Бог говорил с вами? И осенил вас своим вниманием? А может, это был Антихрист? А известно ли вам, что явление Антихриста связано с чудесами? Не Христос, а Антихрист должен прийти как фокусник, поражая всех знамениями. Христос же явится, осенив всех людей, наступая, как день или ночь.

Старцы отвечали:

– День или ночь, мы не знаем. Чудес и знамений мы не видели. Только мы верим в то, что было сказано, что мы должны явиться сюда.

Ирод спрашивал:

– Откуда вы знаете, что верите не в явление Антихриста?

И они отвечали:

– Мы не знаем, явится ли пророк или лжепророк, Христос или Антихрист, но мы верим только в Христа. И не верим в Антихриста.

Ирод вопрошал:

– И во что вы верите? В Царствие Бога на земле? В вечную жизнь? В мир и безопасность в нашем мире? В то, что Христос будет помазан на Царство? Не знаете ли вы, что это дела Антихриста?

И они отвечали:

– Мы не мним, что мы что-то знаем. И не пытаемся угодить Богу. Мы знаем только тварные понятия, но не ведаем глаголов, которыми возможно передать нашу веру так, чтобы все ее обрели. Кто бы ни явился, мы верим во Христа.

Ирод замечал:

– Но сказано, что вначале будет царство Антихриста.

И они отвечали.

– Оно уже давно наступило, и прошло 42 месяца, а с момента его рождения 42 по 42 месяца. И теперь время прийти Богу на Землю.

И Ирод больше ничего не спрашивал, а старики больше не отвечали. Так рассказывал Армен, а я удивлялся стойкости старцев и силе их веры.

Коммуна готовилась прожить последние сутки перед Днем Его. Следовало усердно молиться и очищать разум, испытывать сердце любовью к Нему. И этим занимались все, кого я встречал в этот день. Но для меня был уготован другой путь. Мне предстояло встретиться с Иштар, чтобы узнать свою судьбу. Единственный из уцелевших епископов ждал меня под землей. В чаще леса Армен указал мне на ход, закрытый лапотником. Когда мы вошли, было темно, мы шли на ощупь, перебирая руками то по земле, то по деревянным брусьям.

Скоро я увидел свет, а еще через пятьдесят шагов – освещенный боковой вход. Над входом были видны три звезды – восьмиконечная в центре, шестиконечная и пятиконечная по бокам. Внутри была лестница вниз, и открывался большой зал из бетона, откуда вели и другие освещенные ходы.

– Куда они ведут? – спросил я.

– Нам туда не надо. Мы пришли, – ответил мой друг, я не настаивал.

Мы спустились и стали ждать. Свет в зале шел от электрических светильников по бокам, которые я было принял за факелы. В другие помещения тянулись обширные трубы и многочисленные провода. На стенах кругом я увидел символы, тексты и рисунки. Но понять их было невозможно. В середине зала на бетонном постаменте стояла икона, на которой были изображены две фигуры с нимбами. Икона, по всем признакам очень старинная, в этом освещении вызывала магнетическое притяжение и чувство духовной прелести.

– Кто это? – спросил я, указывая на фигуры на иконе.

Мой друг усмехнулся.

– Мне говорили, что святые наивные люди. Но ты, Иоанн, самый наивный из всех. Вот этот справа – Мессия. Как видишь, он стоит в воде и молится. А слева… это ты.

Я невольно отшатнулся. Этот ответ внушал ужас, будто я совершил страшный грех.

– Что ты! – крикнул я. – Опомнись, брат!

Армен обнял меня и сказал тихо, но уверенно:

– Успокойся, брат. Это не грех. Это твой крест и твой долг. Слышишь, кроме тебя, больше никто не сделает то, что должно. Прими это как свою судьбу.

Я был сильно смущен и боялся совершить что-то ужасное. Обмануть всех. Обмануть надежду и веру. А после того, что я видел вчера, я уже не верил в свои силы. И постепенно терял саму веру.

– Обещай мне не лгать, – сказал я.

– Я не могу лгать, – сказал мой друг.

– Хорошо. Ты веришь в меня? Веришь, что я…

– Иоанн! – Он засмеялся, как смеются над детьми, но говорил со мной так, как говорят со взрослым. – Конечно, я верю! Поэтому ты должен верить мне.

– Хорошо, – ответил я. – Я постараюсь.

В это время послышался шум, и в зал вошел человек. Наверное, это был человек. С его появлением фонари на сводах стали гореть вдвое, а может, и втрое сильнее. Я увидел ярко освещенное, удивительно красивое лицо, не понимая сразу, мужчина это или женщина. А вместе с лицом – скульптурное тело с крыльями, больше подходящее для египетского бога, чем для человека.

– Здравствуй, Иоанн, – сказал он очень дружелюбно. По его тону можно было подумать, что мы давно знакомы.

– Кто ты? – спросил я, находясь под впечатлением. – Ты Иштар?

– Я утренняя звезда, – ответил то ли он, то ли она. И эти слова снова меня потрясли.

Сколь бы ни было это поразительно, еще больше меня удивило то, что случилось дальше. Раздался сдавленный рык, и из-за фигуры Иштар появилась голова льва.

– Не бойся, – сказал Иштар. – Он тебе не навредит. Ты знаешь, зачем здесь?

– Да, – ответил я смущенно.

– Ну, конечно, ты знаешь! – Теперь он говорил громко, и весь зал заполнил его прекрасный голос.

– Прости, – сказал я. – Брат мой, ты мужчина или женщина?

Иштар расправил крылья и огласил зал голосом, подобным грому:

– Я альфа и омега! Я конец, и я начало! Я един, и я существую во многом! Завтра мой дух явит миру новый путь и новую жизнь! – Он сложил крылья и заговорил ласково: – И ты будешь тем, кто встретит меня, кто крестит меня, отпуская мой первородный грех и грех всей паствы моей!

Я стоял ошеломленный и пал на колени перед этим неземным величием и этой неземной красотой.

– Встань, Иоанн! Я знаю, что мой лик прекрасен и до боли ранит. Мало кто может совладать с собой, узрев меня. Но ты должен быть сильным. Ведь мы связаны.

– Связаны?! – Я не поверил ушам. Это звучало неправдоподобно. Как я, столь жалкий и сомневающийся во всем раб Божий, могу быть хоть как-то связан с этим чистым и величественным воплощением самого неба?!

– Да, Иоанн. Верь мне. Я не могу лгать.

Ангел поднялся в воздух.

– Завтра! Завтра!

Светильники снова стали тусклыми. И фигура Иштар растворилась во мгле подземелья. Послышался рык удаляющегося льва. Я еще долго стоял на коленях. Возможно, это продлилось бы вечно, если бы друг не окликнул меня:

– Иоанн, нам пора.

Когда мы шли обратно, я всю дорогу молчал, но в конце пути у меня возник неожиданный для меня самого вопрос:

– Брат мой! Но ведь это был не Христос. И при всем великолепии и могуществе его, как он сойдет на Землю, если он уже среди людей?

– Все просто, – отвечал Армен. – С одной стороны, ты все верно заметил. Но с другой – ты встретил его не на Земле, а под землей. И того Иштар, кто ходил между людьми, больше нет. Тот, кто явился тебе, был истинный Пророк и Мессия, который провозгласит новую плодородную эпоху, новую жизнь не только на Земле. Ибо Христос, Иштар или кто угодно – это земное имя. А он носит много имен, и не только земных.

Я снова был поражен. И эти слова снова укрепляли меня в вере.

– Он Мессия космической религии? – спросил я.

– Нет космической религии. Космос слишком разнообразен для этого. Но есть такие идеи, которые способны управлять всей Вселенной.

– Так о какой идее ты говоришь?

– Если ты заметил, Иоанн, – сказал мой друг, – все в мире стремится к объединению. И идеи не исключение. Они тоже стремятся стать частью большего. И завтра наша земная идея соединится с космической. Но для этого многое должно быть отброшено, и мы больше не должны будем говорить Христос или Иштар. Мы будем говорить просто – я верю. – Он остановился и посмотрел мне в глаза. – Ты веришь?

– Я верю, – ответил я.

Мы прошли еще немного. И новые сомнения начали одолевать меня. Я чувствовал, как Антихрист меня искушает.

– Брат мой. Ответь мне и будь честен. Почему ты сказал, что не можешь лгать?

Армен задумался.

– Я не знаю. Я просто не могу лгать.

– Но Иштар сказал то же самое, – неожиданно вспомнил я. – Почему? Это какой-то принцип? Как Символ веры? Почему быть честным так важно для тебя и для него?

Я чувствовал, как быстро появляются один вопрос за другим. Они возникали быстрее, чем я успевал их формулировать.

– Неужели ты никогда не лгал мне? Даже в мелочах? Даже для того, чтобы меня не расстраивать?

Армен остановился и смотрел на меня с недоумением. Я продолжал говорить:

– Ложь – это так просто. Каждый человек неосознанно лжет. Почему ты не можешь? Даже я, наверное, только сегодня лгал тебе полдюжины раз. И не потому, что хотел обмануть, а чтобы не перегружать речь. Это была безобидная, но все же ложь.

– Восемнадцать раз.

– Что? – Я не поверил ушам.

– Ты солгал сегодня восемнадцать раз. А безобидно только пятнадцать.

– Что?! Да как?!.. – Я разозлился. – Как ты можешь считать меня святым, если я такой мелкий лжец? Ну или просто обычный человек. Не ангел и не Бог. Не такой идеальный, как Иштар. Даже как ты.

Мой друг нахмурился.

– Иоанн, очень скоро мы все получим ответы. Я понимаю, что ты чувствуешь страх перед этим великим испытанием, которое тебя ждет. Это нормально.

– Стой! – почти закричал я, ломая ветку дикой вишни. – Просто поклянись мне.

– В чем?

– Поклянись, что все происходящее имеет свой собственный смысл и что все это правильно. И то, что я вижу, отражает действительность, и за Иштар не скрывается Антихрист.

– Клянусь тебе.

– И это слова человека, который не может лгать?

– Это слова друга, который не может лгать.

И я снова увидел эту его вселюбящую улыбку. И снова на душе стало хорошо. И мы пошли дальше.

Летописец сообщал, что мир погрузился в невиданное до этих времен чувство. Никто не знал, что этот новый день принесет. Никто не знал, что будет, когда он выйдет из дома, и вернется ли назад. Земля, по которой ходили люди, была им незнакома. Все было ново и выглядело иначе. Вид за окном, двор и улица. Люди и события. Уже третий день происходили катастрофы и бедствия, которые не могли произойти сами по себе. Они звучали отголосками друг друга.

Землетрясения и цунами, небывалые грозы, пожары, ураганы, потопы, загрязнение вод, смог в воздухе. Буйство животных, птиц и рыб. Помешательство многих людей. В Ватикане загорелся собор Святого Петра. В Москве в храме Христа Спасителя сумасшедший в припадке убил несколько прихожан. На статую Христа в Рио-де-Жанейро упал самолет, отбив Спасителю бетонную голову и руку. В Мекке, Каире, Басре, Иерусалиме и Стамбуле в толпах молящихся прогремели взрывы. И так далее, и тому подобное, говорил Летописец. Скорбь и страх стали предвестниками огромной радости.

Ночью я не спал и усердно молился, и голос внутри сказал – воззри тех, кто рядом с тобой. И я обратил свой взор на ночных богомольцев и понял в глубине души, что хоть я и не знал своего прошлого, но никогда прежде не видел таких верующих. Коммуна открыла мне совершенно другой способ веры. Тут не было веры неистовой, веры несдержанной и неспокойной, теряющей себя, растворяющейся в словах молитвы или ударах головы о землю. Вера этих людей была спокойна и возвышенна. Глядя, как эти люди молятся, я не испытывал обычного стеснения, что таинство так явно себя проявляет, напротив, хотел встать с ними в один ряд.

Среди них был старик Рафаэль, изможденный от выпавших испытаний, с посеревшим от пыли лицом, но очень спокойный. И я спросил:

– Я думаю, что люди обычно молятся иначе. Почему ты говоришь с Богом, а сам при этом выглядишь как обычный уставший человек? Где твое рвение?

– А разве я не обычный?

– Но разговор с Богом требует самоотдачи, самоотречения. Мы рабы Его и должны говорить с Ним снизу вверх. Не на равных.

– Я молюсь стоя, сложив на груди ладони и склонив голову, или даже сидя на стуле, а иногда даже на ходу, потому что Богу все равно. Для Бога мое тело и как оно расположено не имеет значения. Он этого не видит. Глаза Бога видят лишь то, чего нет в этом мире. Мою веру, мою любовь и смирение перед лицом Его. Позы, которые принимает мое тело, видят только другие люди.

Я удивился.

– Разве ты смирен, если не стоишь на коленях? Может ли смирение существовать без преклонения?

– Ты думаешь, что стоящие на коленях смиренны? Если так, это очень наивно. Часто в нашем мире стоящие на коленях таят злобу и не хотят показать ее. Они используют смирение как маску, под которой скрывается еще большая страсть.

Я задумался. И спросил:

– А почему ты так спокоен? Твоя любовь к Богу так слаба, что ты не проявляешь эмоций?

– Движения и причитания отвлекают меня от молитвы. Сложно сосредоточиться на мысли о Боге, пытаясь вообразить себе его бытие, когда все силы уходят на другое. Я спокоен только внешне, но внутри я каждый раз стараюсь сосредоточить все силы своего дряхлого ума и всю открытость своего почерствевшего сердца.

– Да, – сказал я. – Вот почему мне захотелось об этом спросить. Внутри оказалось гораздо больше, чем было снаружи.

Я поблагодарил старика Рафаэля за объяснения и обратился к Богу. Я старался говорить с ним, сохраняя достоинство. Мне было так страшно, что я не осилю то, чего от меня ждут эти прекрасные люди, что готов был сгореть на месте.

Что значит крестить Спасителя? Что это значит для меня и для всех? Иштар сказал, что крещение снимет с него грех. Но почему? Господь уже был крещен, и теперь он возвращается на Землю Богом, а не грешным человеком. Зачем тогда крещение?

Еще важнее был вопрос, какой смысл в крещении? Вот я омою его в воде, прочитаю молитву. Какой прок от всего этого? Признаюсь, я не верил, и старик Рафаэль только усилил мои сомнения, что Бог обращает внимание на движения рук и течение воды. Происходит ли с этим движением и с этим течением что-то еще? А если происходит, то что и, главное, где? Если это происходит в моей душе, то зачем руки и вода?

– Господь! – взмолился я. – Отведи эту чашу. Я знаю, что в моих руках нет чудодейственной силы. Я знаю, что в воде, которой я коснусь, не появится святость. Помоги мне поверить! Помоги мне поверить в чудо! Потому что я должен встретить Тебя и явить Тебя миру. А я не верю в Тебя. Я не верю в то, что все это может иметь смысл! Как же мне быть?!

Внутренний голос молчал.

– Господь! – сказал я спокойнее. – Если исцеленный праведник прав, то все, что будет сегодня, будет не для тебя. А только для людей. Тогда покажи мне, что я должен чувствовать и делать, чтобы следовать Твоей воле. И должен ли я верить в то, что делаю? Или мне достаточно знать, что это необходимо?

Внутренний голос хотел что-то сказать, но по-прежнему молчал.

– Господь! – сказал я тихо и ясно. – Я поступаю так, как могу, потому что я человек. А человек не в состоянии вместить в себя знания всех людских времен и тех времен, когда человека еще не было. Поэтому если ты не можешь помочь мне и если вообще нет тебя, то я оставляю себе право на ошибку.

– Нет, – ответил голос. – Не играй со мной. Человек сам по себе есть воплощение всех времен. На твоем месте мог быть каждый, но оказался ты.

– И что я должен делать?

– Ты должен не просто сказать, что меня нет, а искренне убедить себя в том, что ты не веришь в меня. Поверить в то, что меня нет. Можешь?

– Постой! – закричал я в отчаянии. – Как я могу поверить в это?! Ведь это не так!

– Почему?

– Потому что я…

– Ты не можешь поверить даже в это?

– Я… – Я заплакал.

Голос утих, оставив меня наедине с разрывающимся от боли сердцем и горьким предчувствием неотвратимого.

39. 38.110.3066

2.6.636.1592.2574

23.53.853

2.6.224.486.734

969.333

83.241.6599

3.13.1423.3467.5563

1605

Мысли путались…

…Если честно, я еще никогда не был в такой растерянности. Казалось, что все происходящее – это просто случайный набор не связанных друг с другом недоразумений. Вот именно недоразумений. Еще вчера днем я думал, что понимаю хоть что-то. Я думал, что почти вижу за марионетками нити. Я не знал, где точно они расположены, но уже был уверен в их существовании. Эти нити как будто уходили куда-то вверх, и я уже чувствовал, что вот-вот увижу руки кукловода. К вечеру все снова стало непонятно.

Я не привык просто ждать. Тем более в полной неопределенности, без точного понимания, что именно я жду. Пафнутий все испортил. Но не это главное. Хуже всего то, что он испортил все как бы случайно, необязательно. Будто он просто допустил глупую ошибку. И это раздражало вдвойне. От дурного персонажа ждешь, что он-то точно знает, что хочет. Рассчитываешь на его продуманные и лучшие ходы. Видеть, как он нелепо сдается, было прискорбно. Ведь все мое понимание ситуации исходило из того, что Преподобный был слепой силой в чьих-то руках. А если он вытворял все эти безумия без надобности, без плана и поддержки… Вся моя система рушилась к чертям. Или я уже не в состоянии сопоставить «два» и «два».

Когда Пафнутий подпустил к Разлому новых паломников, его «театральный занавес» приподнялся, скрытое за ним безобразное зрелище тут же предстало перед миром во всей своей красе. Грязь мгновенно вылезла наружу. «Современные концлагеря для верующих», «Преступления церкви против человека», «Разлом человеческих душ» и так далее в том же духе.

Мне принесли статью, в которой автор писал о «Последней попытке клерикалов реанимировать труп Христа». В ней сообщалось, что священная конгрегация вновь зажгла «костры веры», но вместо еретиков современный Торквемада отправил в огонь самые чистые души на планете. Автор назвал это «агонией» официального религиозного института, отчаянным поступком церкви и профессиональных священнослужителей на рубеже массового перехода людей к «внутренней вере». Так автор назвал внеконфессиональный способ верования, который, по его мнению, было бы точнее назвать внецерковным.

Далее в статье говорилось также о сверхсекретном заседании в Женеве, где собрались мировые главы христианских конфессий, представители основных экуменических организаций, высшее духовенство всех крупных направлений ислама, а также члены совета главного раввината, главы совета вайшнаитов и многие другие, включая Далай-Ламу и нескольких даосских жрецов.

На заседании обсуждались многие вопросы, но главные среди них – как укрепить веру людей и на кого необходимо опереться церквам в новом веке. Впервые была озвучена реальная статистика верующих на Земле. В результате принято решение и подписана совместная единая всеконфессиональная булла «О чрезвычайных мерах», где среди прочего указано: «Публично верующих все еще много, но тех, кто истинно верит, уже почти не осталось. Поэтому все наши меры, какими бы они ни были, оправданны». В завершение автор не исключал того, что вскоре мир станет свидетелем «душеспасительных» мероприятий, отличающихся особой жестокостью и, возможно, даже возвращения Инквизиции.

Все это было понятно и логично. Кроме одного. Если клерикалы договорились (что само по себе вызвало массу сомнений) и решили устроить здесь Инквизицию, создать зерно новой религии – поколение свидетелей Бога, которые пойдут в народ и вернут истинную веру людям, почему они при этом не позаботились о том, чтобы «театральное представление» не осталось до самого финала закрытым? Неужели в таких вещах можно допустить столь глупую ошибку? Пустить святых старцев вместе с многотысячным окружением и рассчитывать, что никто из них не догадается… Что-то опять было не так.

В голову приходили мысли, что заговоры разных групп наслаивались друг на друга. Гуннские военные и полицейские, олени, шаманы, клерикалы всех конфессий, Пафнутий, Президент, добытчики разных полезных ископаемых, паломники, святые старцы, свободная и несвободная пресса, включая Летописца… Кто еще? Неожиданно я вспомнил про воду. Мы перестали заниматься этой версией, хотя именно в ней, как оказалось, была реальная зацепка. Международная корпорация I-star-water-Corp еще три года назад подписала контракт с правительством о добыче воды в этих местах. Правда, нам не удалось ни узнать точное расположение скважин, ни связаться с представителями корпорации. И я решил, что пришло время позвонить моей старой знакомой. Удивительно, что она до сих пор сама не позвонила мне.

– Борис Андреевич, – сказал твердый женский голос, – три часа ночи. Причина, по которой вы мне звоните, должна оправдывать столь поздний звонок.

– Елена Романовна, – начал я, откашлявшись. – Вас не может устраивать то, что здесь происходит.

В трубке послышалось шуршание.

– Ну, – сказал она, – допустим. И что?

– Как это что? Почему вы не звоните мне? Не требуете объяснений? Как все это могло вообще произойти?

Она молчала.

– Елена Романовна, возможно… Повторю, возможно, мы с вами все еще заняты общим делом. И в этом единственном, хотя и маловероятном случае я позволю себе совет.

– Я слушаю. – В ее твердом, как каррарский мрамор, голосе я почти неуловимо почувствовал надежду.

Вот оно, подумал я. Кажется, не все потеряно.

– Вот смотрите, – начал я, понимая, что нас наверняка прослушивают, – все это скоро закончится. Но ни мне, ни, надеюсь, вам не по душе то, какими будут последствия. Подумайте сами. На дворе две тысячи тридцать шестой год. Реакция показала себя слабой. Страна на грани разорения. Заискивание перед Европой ни к чему не привело, а с этого дня станет вообще невозможным. Что бы тут ни происходило, это закончится плохо. Экономика рухнет. Я уже в этом абсолютно уверен. А еще тут говорят о возможной войне.

– О войне? – Она была явно напугана.

– Да, Елена Романовна. О войне. В соседнем суверенном государстве зреет военный переворот. И одна из его целей сразу после установления новой власти – это область Разлома. – Я позволил себе отдышаться.

– Что вы хотите? Вы бы не стали мне звонить, если бы вам не было что-то нужно.

– Я думал, это вам от меня что-то нужно! – не выдержал я. – Ведь я здесь по вашей воле! Разве нет?

– Борис Андреевич, – начала Елена Романовна внушительно. – Если бы все было… – Она осеклась.

– Нет-нет, пожалуйста, продолжайте, – сказал я настойчиво.

Она помолчала и сказала:

– Давайте так. К вам сейчас приедет моя помощница. Вы все ей расскажете. Договорились?

– Договорились, – ответил я и, довольный, положил трубку.

Встретиться с ней я хотел уже давно. Железная Елена была из старой команды. Она еще отлично помнила те времена, когда был президент, который контролировал власть в стране. И, как я верно почувствовал, испытывала по тем временам ностальгию. Пережив все последующие перипетии, Елена Романовна уцелела на своем посту. Большего профессионала и правда трудно было себе представить. Сегодня, как и прежде, она была фаворитом силовых структур. Она одна напоминала генералам их славные победы. Точнее, только она, возможно, еще считала их славными.

На часах половина пятого. По водному календарю новый день наступал в восемь утра. У меня было еще немного времени, чтобы что-то обдумать и успеть сделать. Чувство, что рубильник безумия где-то рядом, не оставляло меня ни на секунду. Хотелось все это прекратить, я понимал, что сделать это должно быть чертовски просто, но не знал как.

Ночная дорога была еще во мраке. Паломники, которые, похоже, и не думали спать, шли мне навстречу медленно, как зомби, почти не глядя на дорогу. Я не включал фары и был вынужден тоже ехать очень медленно, чтобы никого не сбить. Я ловил себя на мысли, что ищу глазами Клавдия. В его амнезии, последующем предписании лечащего врача было что-то почти мистическое. Его мозг избрал отказ от реальности, и в сознании спроецировалась более счастливая личность Клавдия-ребенка в предподростковом возрасте. В нем снова был молодой первооткрыватель, максималист и идеалист, живущий в полном загадок мире. По словам врача, лечащего его с детства, если его насильственно вернуть обратно в реальность, он может навсегда предпочесть свою теперешнюю личность. И для выздоровления ему критично пережить ситуацию в новом мире, исчерпать себя-ребенка и сделать выбор в пользу взрослой личности. Поэтому я не забирал его из среды, в которую он попал и где его мозг пожелал остаться. Пусть переживет это приключение, потом мы будем весело смеяться над тем, как это было. Когда все будет позади.

Я припарковался в ста метрах от назначенного места встречи. Оставил телефон в машине и пошел по мокрой траве. Ноги почувствовали сырой холод. Был туман. В обманчивой тишине мерещилось всюду движение, хотя единственный звук издавала кукушка.

Еще одна машина с выключенными фарами стояла рядом с деревянным домом. Я открыл заднюю дверь и сел внутрь.

– Здесь нас слушают? – спросил я.

– Нет, Боря, – ответил знакомый мужской голос. – Но надо спешить.

– И ты здесь? – начал я, с удивлением узнавая в мужчине моего апостола, замминистра полиции. – Но у меня была назначена другая встреча.

– С Еленой Романовной?

– Откуда ты знаешь?

– Долго объяснять. Но я здесь по ее поручению.

Хороша личная помощница, подумал я и улыбнулся.

– Так, хорошо, – сказал я, опасаясь ловушки. – Тогда рассказывай. Я здесь для того, чтобы слушать.

– Хорошо, Боря. Я знаю, что ты вышел на Ай Стар Вотер.

Ого, подумал я. Но ничего не сказал. Он продолжал:

– Эта компания, чтобы ты просто знал и не питал иллюзии, не добывает тут воду.

– А я, собственно…

– Помолчи.

– Хорошо, – сказал я покорно. Это было слишком захватывающее заявление, чтобы обижаться на его грубость.

– Эта компания заключила контракт на поставку воды. – Он помедлил, ехидно улыбаясь. – Но знаешь куда?

Моей фантазии не хватало. И я пожал плечами.

– На Марс, Боря.

– Что?! – почти взорвался я, не поверив своим ушам.

– Да, понимаю, – продолжил полицейский уже по-свойски. – Звучит неожиданно.

Я слушал и старался не отвлекаться, но мое воображение в это время проводило собственное расследование. И в сознание проникали диковинные картины и сценарии.

– Тем не менее, – прибавил он весомо.

– С кем контракт? – спросил я.

– С учеными, конечно. Кому из нормальных людей это может понадобиться? Мы, естественно, были против, но у космического агентства сильное лобби в администрации.

– Я не совсем понимаю. Они хотят брать здесь воду и отправлять ее на Марс? – Я говорил и понимал, как глупо это звучит.

– Нет, не совсем. Здесь воды вообще нет. И потом, много ли воды ты увезешь на Марс? Они собирались строить тут космодром.

– Космодром?! – Я снова не справился с эмоциями. – Где?

– По нашим данным, где-то здесь. Но они еще не начали. Есть документация, но пока они только исследуют.

– Но? – сказал я. – Должно быть какое-то «но».

– Да, оно есть. Последние полгода мы обратили внимание, что тут происходит какая-то активность. Много транспорта. Для исследования чересчур много. Но они говорили, что надо более тщательно проверить почву. Я уже собирался устроить инспекцию, выяснить, что к чему. Но сначала из администрации позвонили, попросили подождать. А потом началось все это вот… – Он провел рукой, указывая за окно. – Не успел.

Я задумался.

– А ты, случаем, не из сюнну? Этнически? – спросил я вдруг.

– Нет, Боря. Я с юга. А что?

– Нет, ничего. А кто теперь здесь главный?

– Сейчас здесь много собралось. – Он опустил окно и закурил. – Ты не против?

– Пожалуйста. – Немного табачного дыма сейчас было очень кстати.

– Во-первых, ты видел спасателей. Они стоят по периметру, ждут команду.

– Они разве не с вами?

– Нет. Они сами по себе. Но им приказано ничего самостоятельно не делать, даже если земля разверзнется. Все только по команде.

– Понял.

– Во внутренних войсках у меня тут надежный человек – Ильяс. Вот он, кстати, из сюнну. Но ты можешь не волноваться, он свой парень, проверен уже много раз в бою.

– Ясно.

– Еще тут космические войска. Они с учеными, и их очень мало. Ну, и этот твой Кузнецов. Он вообще случайный персонаж.

Я молчал.

– Думаешь, это все из-за космодрома? – спросил полицейский.

– Думаю, что мы скоро это узнаем. А у вас какое указание? Ну, если земля разверзнется, например.

– А ты как думаешь?

– Наблюдать?

– Видишь, какой ты умный. – Он докурил и бросил сигарету за окно.

– Значит, у меня только Кузнецов? А если я тебе скажу, что в полиции заговор? Что возможна война? Что тут вообще черт знает что происходит? Что тогда?

– Знаешь, Боря, что меня больше всего поражает в гражданских. Вы считаете нас глупее себя. Я уже три года слежу за миграцией сюнну. На местных у меня активная прослушка. А Ильяса я лично пробивал. Крысы так себя не ведут. Не надо думать, что ты за несколько дней сделал нашу работу лучше. Тебе бы сосредоточиться на своем деле. На космодроме. Вот если бы ты выяснил, где он… – Он поднял палец.

Это было обидно. Но я понимал, что справедливо.

– Что будет с президентом? – спросил я.

– С президентом? – удивился полицейский. – Ну, это зависит от воли Господа нашего. Иисуса Христа.

Часы показывали начало шестого. Ночь становилась белее. Часовые на сей раз были на посту на всех пунктах, которые я проезжал. Как и обещал Пафнутий, пропускали всех. Когда я ехал обратно, позвонил Казимир:

– Святой отец, почему вы не спите? Уже поздно.

– Борис Андреевич, – сбивчиво и нервно начал священник, – помилуйте! Какой тут сон? Я уже третий день почти не сплю.

– Падре, надо себя беречь. Ну, что у вас там стряслось? Запутались в Писании? Так я в нем еще меньше вашего понимаю, хоть и не военный.

Даже не знаю, почему на меня снизошло такое игривое настроение. Подсознательная защита от новых неожиданностей?

– Шутите, пожалуйста, – сказал Казимир, – но вам будет не до шуток, когда вы узнаете, что именно я собираюсь сказать. Они и правда братья.

– Что? – Я рассмеялся. – О чем вы вообще?

– Борис Андреевич, – сказал священник, – я все понимаю. Вы устали. Но, к сожалению, час отдыха еще не наступил. Послушайте меня. Вы помните, как поручали нам с Кузнецовым провести забор крови у паломников?

– Ах, это! Ну, конечно, я помню. И что с ними? У них какая-то болезнь? Насчет вируса, кстати, я тогда пошутил. – Я снова громко засмеялся. – Так что с анализами?

Он набрал побольше воздуха и начал. Пока он говорил, мне хотелось снова рассмеяться, но не выходило.

– Мы с Кузнецовым не отчитывались вам, так как не было результатов. Поначалу вообще не было ничего необычного, и я не видел смысла сообщать об этом вам. А потом…

Он подышал в трубку.

– А потом нам показалось, что мы повторно обследуем одних и тех же людей. Проверили. Ничего подобного!

– Я не понимаю.

– Но оказалось, что у разных людей, понимаете, одинаковые.

– Что одинаковые?

– Кровь. Показатели одинаковые.

– Что это значит? Одинаковый уровень чего-то? Что там у людей в крови? – промямлил я.

Казимир кряхтел и говорил очень сбивчиво:

– Одинаковый уровень всего. Как будто это один человек. Причем не у двоих, а у разных групп. Ну, в лаборатории сказали, что так не бывает. И мы отправили эту кровь на генетический анализ.

– Зачем? – недоумевал я.

– Нет, вы послушайте. И вот только что пришел результат.

– Что, ночью?

– Я попросил, – сказал священник. – Только что позвонили. Но вы, пожалуйста, не считайте, что я сошел с ума. Это же научные данные, а не выдумка какая-то.

– Ну, что там?!

– Борис Андреевич, почти все люди, у кого мы брали анализ, имеют очень близкие гены. Как очень близкие родственники. Но это не все. Есть группы, где несколько людей, прости, Господи, по результатам анализа имеют полное совпадение. Хотя, клянусь, они отдельные. Ну, то есть совершенно разные. – Он продолжал бессмысленно повторять одно и то же.

– Братья? – тихо прошептал я вопрос, обращая его как бы к кому-то еще.

– Да, Борис Андреевич. Братья и сестры. Это просто чудо, что они пришли сюда, все из разных мест, разной веры, и тут вместе молились Господу нашему и стали родными. Бог избрал их и помазал за усердие, чтобы отличить на Страшном суде.

– Что? – Мне казалось, что я погружаюсь в сон, а Казимир читает мне сказку. В воображении всплывали диковинные образы тотемных животных, ритуалов и разные знаки.

– Борис Андреевич, вы меня простите, но я, кажется, уверовал в Бога. Я готов к Его встрече вместе с этим последним братством. Это неплохой конец для человека. Тем более для такого, как я. Может быть, я наконец почувствую себя частью чего-то большего. Вы меня понимаете?

Я не отвечал.

– Вы, наверное, сейчас раздумываете, что все это может значить. Думаете, как такое могло произойти? Может быть, решили, что я сошел с ума или намеренно вас обманываю. Должно быть, вы очень сильный человек, если способны сохранять спокойствие и невозмутимость в такой ситуации. Может быть, это и не так, но внешне, кажется, ничто не может достучаться до вашего сердца. А я не такой. Разлом изменил меня.

Он немного помолчал.

– Знаете, Борис Андреевич, я хотел бы быть таким же сильным, как вы. Но тогда я не стал бы действовать, как вы, а использовал бы эту силу, чтобы говорить правду. Чтобы не бояться сказать. Чтобы бороться за то, во что я уверовал. Самое скверное во всем этом, что я теперь презираю себя. Ненавижу себя за то, что я не там с ними, а здесь – с вами.

«Двуличие – это подарок Христианства, святой отец», – подумал я и положил трубку. Голос Казимира продолжал звучать у меня в голове. Его исповедь показалась мне нелепым карандашным наброском моей собственной исповеди, которая тоже уже почти назрела. И оттого на душе становилось очень тесно и душно. Зависть и презрение слились в одно неописуемо гадкое чувство греховности моего разума. Будто я заразил своей гнилью даже Бога внутри себя, его луч и даже собственную способность мыслить.

Надо было немедленно отбросить эти мысли и встретиться с Армстронг. Похоже, только она теперь могла помочь мне разобраться со всем этим. Если она что-то знала, теперь, когда многое открылось, я смогу прочитать ложь в ее глазах, если она вновь попытается меня обмануть. Если же она в неведении, как и я, то лишь вместе с ней мы будем в состоянии разобраться в этом новом потоке бреда. Братья, космодром… Что еще? И, главное, все это уже столько времени происходит у меня под самым носом, а я не вижу.

Проезжая мимо лагеря святых старцев, я не заметил, как оказался в толпе паломников. Все шли туда же, куда ехал я. Шли очень медленно, и объехать их не представлялось возможным. Включить фары и погудеть, чтобы расступились? Нет, это привлечет внимание, а я этого не хотел. До входа на территорию части оставался всего километр. Минута раздумий, и я решил бросить машину. Навряд ли братья причинят мне вред, подумал я, и начал прокладывать себе дорогу к холму.

Христос обычно совершал чудеса в субботу. Эта водная суббота, к счастью, подходила к концу. Я верил, что чудес больше не будет, что Екатерина Армстронг поможет пролить свет на то, что пока было темным пятном. Но я не хотел звонить ей. Я должен был смотреть ей прямо в глаза, улавливая мельчайшие сокращения мышц лица. Скорее всего, на первой встрече она была не откровенна. Она должна была знать про космическое ведомство, про пробы почвы для построения космодрома и про гуманоидов с одинаковым ДНК, которых я сию секунду расталкивал в стороны, чтобы пройти, стараясь не смотреть в их лица.

Неожиданно толпа, в которой я шел, остановилась, и взоры стоящих рядом обратились куда-то на юго-восток. Я услышал тихий гул, какое-то приглушенное жужжание. Пчелы? – подумал я с ужасом и оценил расстояние до части, а потом до своей машины. Нет, вперед.

Жужжание усиливалось наконец я разглядел темную тучу над горизонтом, которая росла, видимо, приближалась. Звук становился все громче. Вдруг раздались выстрелы, похожие на автоматные очереди, и я увидел уходящие под углом вверх красные точки. Вслед за первой раздалась и вторая, и третья автоматная очередь. А потом присоединились и пушки. Канонада выстрелов, направленных в сторону тучи, оглушила пространство. Паломники, будто в трансе или шоке, продолжали стоять и смотреть. Кто-то рядом со мной упал в обморок.

Я со всех сил ринулся через толпу к части. Оставалось метров триста. Но тут случилось еще кое-что. Снизу мне было видно, как с территории части, высоко подняв большой деревянный крест, при всем параде и в клобуке спускается вниз отец Казимир. В свете канонад можно было подумать, что клобук красный. Фигура святого отца медленно плыла вниз и оказалась уже на другой стороне склона.

– Безумец! – крикнул я. – Назад!

Но меня, конечно, уже не было слышно. И тут я увидел, что жужжание, которое доносилось издалека, производили дроны. Большая часть из них была уже сбита, но сильно поредевшее облако продолжало движение по направлению к огромной толпе. Люди начали метаться, сбивая друг друга с ног. От удара я упал на колени и машинально закрыл голову руками.

Раздались взрывы, которые звучали как-то иначе. Помимо звука, теперь тряслась еще и земля под ногами. Удары сыпались один за другим. Я ощутил вкус земли. В ушах звенело. Вдруг в ушах будто что-то лопнуло, огромные руки подняли меня и опрокинули в сторону. Я почувствовал ужасный удар в живот и что-то теплое на своем лице. И отключился.

Не знаю, долго ли я был без сознания, видимо, не больше десяти минут. Когда очнулся, выстрелов уже не было слышно. Или, может быть, я оглох. Черт! Кругом кровь! Надо было выбираться… из-под тела молодой женщины, которая лежала на мне. У нее не было руки и части лица. Как?! Как это произошло?! «Я мог и все еще могу умереть», – пронеслось в голове. Ужас и отвращение сковали рассудок. Произошедшее точно не могло быть проделками лицедея Пафнутия. Настоящая смерть смотрела на меня со всех сторон. Нужно срочно мчаться в укрытие.

Было около шести, стало совсем светло. Когда я, превозмогая боль, поднялся на колени, рядом что-то зажужжало. Что это? Знакомое ощущение вибрации. Мой телефон.

– Борис Андреевич! – крикнул Кузнецов. – Где вы находитесь?

– Что? Не слышу! Что вы говорите? Я в трехстах метрах на запад от главных ворот.

– Не двигайтесь. Мы вас заберем.

Я не слышал, но все понял. Боже, какое облегчение! Я увидел, как несколько солдат с носилками бегут в мою сторону. Спасибо. Я бросил взгляд в сторону, где последний раз видел Казимира, но из-за сумятицы сначала ничего не увидел. Хотя нет. Вот крест, который он нес в руках, стоит, воткнутый в землю. Я присмотрелся. С крестом было что-то не так. Он горел. Я посмотрел по сторонам и ужаснулся. Мне не приходилось бывать на войне. Зрелище меня поразило безобразной реальностью.

Я почувствовал, как кто-то взял меня за ногу, и обернулся. Человек с окровавленными ногами в грязных лохмотьях протянул ко мне руку и крепко схватил меня за щиколотку.

– Борис, – простонал он.

Что за черт? Вначале его искривленное от боли, заросшее бородой лицо никого мне не напомнило. В голове все еще очень мутно, но, присмотревшись, я все-таки узнал его. Даже сквозь грязь и пыль глаза этого человека блестели тем особым блеском, за который я любил его.

– Потерпи, секунду. Сейчас мы тебя вытащим. Ребята! – крикнул я подбежавшим солдатам, забывая о собственной боли. – Заберите этого! Это приказ!

Меня насильно уложили на носилки, но краем глаза я видел, как два других солдата берут под руки тело одного из самых богатых людей в мире. Тело эпатажного миллиардера в лохмотьях нищего и по совместительству моего постоянного клиента. Этот человек всегда добивался своего. Думаю, что в жизни я не встречал никого более целеустремленного и готового на все ради победы, победы всегда. И если он был здесь, если он шел с толпой паломников в одеянии нищего, значит, это ему очень нужно. Значит, как раз это и была любая цена за победу. Но что, ради всего святого, ему здесь понадобилось? Я никогда не поверю, что Лазарев оставил все и ушел с пилигримами. Это невозможно. Он мыслил значительно более широкими категориями, чем можно было ожидать от обычного религиозного фанатика.

Меня принесли в лазарет, а следом втащили потерявшего сознание Лазарева. Как сильно его теперешний жалкий вид отличался от вида того холеного джентльмена, с которым я ужинал в Копенгагене. Мишленовский ресторан три звезды, специализирующийся на морепродуктах и икре, закрыт специально для нашей встречи. Коллекционное вино. Шеф-повар лично приносит живого краба, прежде чем приготовить. У Лазарева в порту пришвартована огромная яхта. Он выделил час в своем плотном графике, чтобы встретиться со старым другом и посоветоваться. Я, конечно, же, специально прилетел в этот город ради часовой встречи. Он, конечно, же, опоздал на полчаса. Теперь все было иначе.

Моего клиента положили на соседнюю койку. Пока мне делали укол, в лазарет вбежал Кузнецов. К счастью, мой слух быстро восстанавливался. Добрый знак.

– Как вы? – спросил он с видимым участием.

– Благодаря вам я еще жив. Спасибо!

– Это мой долг. Кто этот человек? – спросил он солдата в дверях.

– Он со мной, – отозвался я. – Видите ли, я встретил старого знакомого, пока шел сюда.

– Да. Да, – думая о чем-то другом, сказал Кузнецов.

– Что это было? – спросил я. – Непохоже на войну. На нас напали?

Кузнецов отвернулся и сказал в сторону:

– Дроны очень малы. Их не видно на радаре. Как будто помехи. Мы такого раньше не видели. Были не готовы, – командир говорил в отчаянии.

– Послушайте, – сказал я. – Подождите падать духом, надо понять, откуда угроза?

– На этот счет пока нет информации. Я же говорю, нас не предупредили. Мы стреляли по ним из автоматов, понимаете. – Он не справлялся с голосом.

– Вы уже доложили командующему? Что вам приказано делать?

Тут он посмотрел мне в глаза, и я понял, что стратегия не изменилась. Все только ждут.

– Как Казимир? – спросил я тихо.

– В числе первых Казимир, – ответил он так же тихо. – Я своими глазами видел, как он встал на колени и молился. Он поднял руки. Что-то просил, и ему прилетел крупнокалиберный в голову.

Мы помолчали. После небольшой паузы я сказал:

– Вы сбили дроны. Их стоит осмотреть.

– Да, уже смотрим. – Он как будто что-то вспомнил и пошел к двери. – Поправляйтесь, Борис Андреевич. Когда же это кончится уже?!

Он вышел. Я посмотрел на Лазарева. Осколок попал ему в ногу, из раны теперь торчала кость. Его готовили к операции.

– Братцы, – сказал я, – если вы сохраните этому человеку ногу, то вам больше никогда в жизни не придется работать.

– Так апокалипсис же, – улыбнулся молодой человек в халате.

– А вот если не сохраните, то для вас точно наступит апокалипсис, – отшутился я, понимая, что в моей шутке вовсе нет ничего смешного.

Армстронг в части не оказалось. Телефон тоже недоступен. Возможно, отсыпалась в полевой лаборатории. Лазарева увезли на операцию. Казимир был уже в лучшем мире, а Кузнецов, судя по запаху, успел приложиться к бутылке и восстанавливал присутствие духа. Где-то среди блуждающих зомби и бог знает еще каких миллиардеров затерялся мой милый Клавдий. Все в этот час тихо зализывали раны и готовили свои души к встрече с неизбежным. Спасатели без лишней шумихи хоронили мертвых и вывозили раненых. И только Преподобный, как режиссер, пропустивший команду «снято», будто пионер апокалипсиса, вышел с динамиком проводить «утреннюю зарядку» для упырей.

Озираясь на воронки, из приехавших автобусов выходили музыканты симфонического оркестра. На машинах «Скорой помощи» подъехала группа инвалидов – слепые, хромые и слабоумные. За ними – церковный женский и мужской хоры. Замыкали колонну автобусы с детьми и иностранными гостями. Одновременно над частью и по периметру лагеря в воздухе зависли вертолеты и послышался сначала гул тяжелой техники, а затем стали видны и сами танки, образующие построение за оцеплением. На западном склоне холма Пафнутий распорядился организовать трибуны и шатер с закусками для высоких гостей, а также походный пресс-центр и оборудование для ведения прямой трансляции. Приготовления к встрече Спасителя шли полным ходом.

Солнце постепенно набирало силу, но было еще прохладно. Пафнутий ловко, как мальчишка, перемещался между зонами, давая финальные распоряжения, как и что поставить, где расположиться оркестру, куда лицом вставать слепым и тому подобное. По всему было видно, что он занимался любимым делом, серьезно не задумываясь о том, будет ли Пришествие или нет – неважно, и искренне наслаждался этим моментом перед праздником.

– Святой отец! – обратился я скромно, когда он проходил мимо меня. – Я не вижу религиозной символики у встречающих. Будет обидно, если Христос примет их за неверных. Как думаете?

– Все будет, – буркнул Пафнутий себе под нос и побежал инструктировать детей.

Я решил, что пора и мне как следует подготовиться, и пошел переодеваться в парадный халат. По дороге я встретил Кузнецова, дающего распоряжения насчет встречи ВИП-гостей, охраны трибуны и шатров.

– Похоже, у говнюка все почти готово, – сказал я.

– Борис Андреевич, вы должны знать, – сказал Кузнецов заговорщически тихо. – На сбитых дронах есть символы. Я сообщил командованию, но они, наверное, решили, что я спятил. Даже не попросили усилить охрану.

Я весь обратился во внимание.

– Какие символы? Да. Ну там что-то в виде лошади, нарисованной сбоку. Но у нее голова странная, похожа на змею. Вот, посмотрите.

Я посмотрел на фото.

– Это Сирруш. – сказал я.

– Что?! – От Кузнецова пахнуло сильным перегаром.

– Да вы пьяны, командир. Соберитесь, прошу вас.

– Нет, я выпил совсем немного, просто чтобы сосредоточиться перед приездом гостей. Меня все время отвлекают.

– Где у вас тут наливают? Дайте-ка и мне глоточек. Чтобы сосредоточиться, – сказал я.

Мы пошли в его кабинет.

– Сирруш, – начал я по пути, – это дракон из шумеро-аккадской мифологии. Изображенный, между прочим, на Вратах Иштар. Точно как на вашем рисунке.

– Вы сами видели?

– Много раз, дорогой командир. А знаете…

Мы зашли в кабинет.

– Говорят, – я поднял палец вверх, – вы наливайте, наливайте…

– Водку или коньяк предпочитаете?

– Сегодня, пожалуй, водку. От коньяка голова потом болит. Так вот, говорят, что у вас тут где-то космодром строят? А? – Я посмотрел ему в глаза, но в них ничего не отражалось, кроме желания поскорее выпить, и даже мой вопрос никак не изменил их выражения.

Кузнецов протянул мне рюмку.

– Ну, за апокалипсис, – сказал он, взбодрившись.

– Давайте.

Мы выпили.

– Так что насчет космодрома?

– Да, – отозвался командир, закусывая зеленым луком, – хотят построить, но пока так и не приступили.

– Но ведь Разлом активно исследуют? Почву проверяют?

Я тоже решил от лука не отказываться, только макнул его в соль.

– Это да.

– А где? Что-то я тут не вижу ничего.

Кузнецов как-то замер и посмотрел на меня.

– Ну, да. Все верно. Пробы брали там, где сейчас самая северная точка Разлома. А потом все просто свернули и уехали. Тогда же вызвали других ученых.

– Армстронг?

– Да. – Он налил мне еще, а потом себе. – Выпьем? Может быть, за Христа непосредственно? Все-таки Спаситель.

– Стоящий тост, – сказал я и быстро выпил, стукнув рюмкой о стол. – Послушайте, Кузнецов, и все же. Правильно ли я понял, что космодром хотели строить непосредственно рядом с частью?

– В пяти километрах на север. Но пробы брали за периметром тоже. Много исследовали.

– А потом в том месте, где брали пробы, образовался Разлом?

Кузнецов дважды моргнул и сплюнул.

– Ну, это как-то натянуто, – сказал он. – Под таким углом мы… не рассматривали… Не думали. Все было прямо наоборот. – Тут он начал говорить по слогам, как будто вспоминал: – Там, где случился Разлом, уже нельзя ничего было строить. И они уехали.

– Прелестно, – сказал я. – Налейте еще.

Он налил, и мы снова выпили.

– Командир, а можно нескромный вопрос? – Я смотрел на командира, а командир в этот момент искал на столе чем закусить.

– Так точно.

– Вы когда-нибудь слышали про Иштар?

Он помедлил.

– Звучит знакомо. А что это?

– Бог или богиня. – Видя непонимание, я добавил: – Тоже из древней мифологии.

– Как дракон?

– Ну да. Как дракон, Мардук или Хумбаба. Слышали что-то?

– Не помню, – сказал решительно Кузнецов. – Но если вы интересуетесь богами, то у нас среди солдат завелся свой.

– Как это?

– Мы его прозвали Посейдон. Представляете, – он уже сильно окосел, – может под водой вообще обходиться без воздуха. И пять минут, и семь. Больше мы не заставляли, страшновато. Вдруг утонет.

– Любопытно, – сказал я, хотя, конечно, мне это было уже совершенно неинтересно. – Пожалуй, я пойду. Удачи вам с ВИП-гостями.

– Благодарю, – сказал Кузнецов, наливая сам себе.

Я начинал верить…

…Что вещи приобретают смысл, хотя вера была все еще очень слаба. Врач сказал, что Лазарев очнется через пару часов. И лучше дать ему поспать. Вот кто мог бы мне теперь помочь, подумал я. И мы решили подождать. Между делом, не рассчитывая на успех, я дал задание своему штабу пробить данные на Екатерину Армстронг. К счастью, ее редкая фамилия позволяла сделать это довольно быстро. Уже через пятнадцать минут мне сообщили, что в биографии семьи ученой есть интересный эпизод.

– Борис Андреевич, – начала помощница, – ее деда звали Георг Армстронг.

– Секундочку, тот самый?

– Смотря кого вы имеете в виду?

– Хорошо, продолжайте.

– Вдохните поглубже, Борис Андреевич. – Помощница кровожадно хихикнула. – Он был специалист по рекламе на радио, который раскрутил «конец света» как бренд.

– Будь я проклят! – как-то само собой вырвалось у меня.

– Как вы думаете, сколько раз этот человек предсказывал конец света?

– Только не говори, что больше одного раза. Нет же?

– Больше!

– Два? – сказал я. – Как это возможно? Если ты один раз предсказал Апокалипсис, потом в назначенный день он не наступил, то… Ну кто тебе поверит?

– Борис Андреевич, я же сказала, он был радиоведущий, да еще и рекламщик. Ну что ему стоило?

– Секундочку. Предсказывать можно и сотню раз, – запротестовал я. – И я мог бы делать это каждый день.

– Но не так, как он. Каждый раз Армстронгу удавалось делать так, что находились последователи, которые реально верили в его предсказания, продавали жилье, раздавали все деньги, все имущество и все такое.

– Матерь Божья, – сказал я. – Странно, что его вообще не убили за это.

– Он был очень милый старикан, судя по фото. И, представляете, очень убедительный. И часами, часами промывал людям мозги через радио.

– Хорошо, два раза.

– Это ваше последнее слово?

– Неужели три? – сказал я просто, чтобы не выглядеть трусливым.

– Не угадали. Четыре.

– Четыре?! И что, даже в четвертый раз нашлись сумасшедшие, которые ему поверили?

– К несчастью, да. Вы не поверите, но он оказался долгожителем и пережил даже четвертое свое предсказание. Но уже дряхлым стариком, – помощница снова хихикнула. – А теперь главное.

Что за диво, подумал я.

– Надо полагать, что не это было главным? – произнес я иронично.

– Я уверена, что вы оцените.

– Даже не сомневаюсь.

– Угадайте, на какой год пришлось первое предсказание Армстронга?

Это было уже просто.

– Все, я понял. Спасибо, ты молодец.

– Всегда пожалуйста.

– Погоди.

– Да?

– Посмотри, пожалуйста, что случилось с родителями Екатерины Армстронг. Они живы? Особенно меня интересует линия ее деда.

– Да, сейчас. Ох, ну да. Это предсказуемо.

– Что такое? – Предчувствие меня, кажется, не подвело.

– Смотрите, Борис Андреевич, мать Екатерины, дочь Георга Армстронга, покончила с собой. Как пишут, обстоятельства были неизвестны, но предполагают, что ее решение уйти из жизни связано с предсказаниями отца.

– Ей было стыдно? – начал говорить я сам с собой. – Бедняжка. Общественное порицание было слишком сильным. Мать покончила с собой. И сейчас прошло сто лет со дня первого неслучившегося конца света. Сто лет со дня первого позора. Это ее месть обществу, месть всем нам. Или попытка реабилитировать деда. Надо было с самого начала проверить всех. Это она. Она.

– Возможно, вы правы, – неожиданно раздалось в трубке.

– Что? Да, спасибо. Держите меня в курсе, если что-то узнаете.

Я повесил трубку. Ошибки быть не могло. Слишком много совпадений. И год, и родство, и апокалипсис, и все остальное. Определенно, Екатерина была замешана в этом чудовищном деле. Надо было срочно найти ее и понять, что ее связывало с Разломом, корпорацией I Star Water Corp, Иштар, Христом, в конце концов. Да, и это было уже кое-что для моего друга полицейского, которому я немедленно все сообщил и попросил донести эти сведения куда следует. Возможно, то, что планировала Армстронг, еще можно было предотвратить. Только что она планировала?

– Боря, что она задумала?

– Не знаю. Может быть, в Разломе взрывчатка, – бормотал я. – Там глубина девятнадцать километров. Представляешь, если она заложила туда термоядерный заряд, достаточный, чтобы Земля раскололась.

– Это вряд ли, – отозвался полицейский. – У нас есть надежные сведения, что весь этот карнавал санкционирован на самом верху. Они, конечно, слабоумные, но не настолько. Тут что-то другое.

– Тогда это что-то нужно самому президенту?

– Да. И он, похоже, лично прибудет сюда и будет в ВИП-ложе.

Я немного подумал и сказал:

– Если ты не можешь подключиться, Кузнецов сейчас ее найдет. И остановит это безумие, что бы она ни приготовила.

– Борис.

– Что?

– Не верь Кузнецову. Кузнецов их человек. И про анализы информация не подтвердилась.

Разговор был окончен. И я снова остался наедине с тысячей мыслей. Я опустил трубку и сел на стул, оказавшийся рядом. У человеческих мыслей есть удивительное свойство – они как айсберги. Ты успеваешь осознать только кусочек, оказавшийся над водой, но при этом сама мысль невообразимо глубже, то есть не осознается сразу. И чтобы описать целиком то, что пришло в голову за мгновение, иногда нужно исписать сотни листов. Так было и в этот раз. На поверхности был простой вопрос. Кто я? Из него вырастал следующий простой вопрос – зачем я здесь? А за ним еще один – на что я готов пойти, чтобы сделать то, что собираюсь. И еще – не делаю ли я это по инерции? Не стал ли я пешкой в чужой игре? И так далее, и тому подобное. Вопросы, уходящие в дурную бесконечность. Но действовать надо было сейчас.

Я хотел проучить своего работодателя и, кажется, преуспел в своем расследовании, дал в руки врагов моего клиента ценную информацию. Почему? Не загнал ли я себя в еще большую ловушку? То, что я стал пешкой в чужой игре, теперь стало совершенно очевидно. Но именно этого я и не хотел, а ситуация складывалась таким образом, что управлял ею всегда кто-нибудь другой. Постоянно кто-то стоял за событиями, которые были мне непонятны. Но в них определенно был смысл. Он был, я это чувствовал. И уже почти вплотную подошел к пониманию этого смысла.

Я решил. Пусть все складывается не так, как я этого хочу, и пусть я пока не знаю точно, что делать, но я все-таки попробую… Отправлюсь в полевую лабораторию Армстронг и постараюсь по возможности до Второго пришествия открыть для себя недостающие части пазла.

Дорога к северной точке Разлома проходила через полигон далеко в объезд. Я вынудил Кузнецова дать мне бойца с легким военным джипом и не сказал, куда я поеду. Да он уже и не спрашивал, так как был слишком занят ВИП-гостями, что ему после распития водки давалось с большим трудом.

По дороге я снова позвонил помощнице.

– Борис Андреевич, – прошипела она в трубку, словно в нее вселилась анаконда, – что еще я могу сделать для Родины?

– Для Родины, право, не соображу так сразу. А для меня посмотри, пожалуйста, чем в последнее время занималась наша ученая? Научные статьи? Интересы?

Снова кровожадное шипение.

– Не поверите…

– Поверю. Только скажи, во что на этот раз, – перебил я.

– Когда вы повесили трубку, я даром время не теряла.

– Какое облегчение.

– И вот что я нашла.

Пауза и взволнованное дыхание в трубке.

– Я весь горю.

– Итак, Борис Андреевич, как вы, наверное, уже догадались, в открытых источниках этого нет.

– В самом деле?

– Вот именно! – радостно воскликнула помощница. – Но ведь я ищу не только там. Я задействую обширные базы, включая закрытые научные публикации, патенты и даже внутреннюю документацию лабораторий по всему миру. Знаете, как я это делаю?

– Ну, как ты это делаешь? – попался я на эту безобидную провокацию.

– У меня свои секреты. Значит, так. – Смешок. – В последние годы Екатерина не публиковала вообще научных статей, не делала открытий и не выступала на конференциях.

– На нее непохоже. Как будто протест, – подумал я вслух.

– Вроде того. Однако ее лаборатория в Роттердаме заказывает обширную научную литературу со всего мира. А также отдельные электронные статьи. И вот тут она прокололась.

– Что там?

– О, да, – почти рев дикой кошки, – очень много футурологии. Точнее, вообще все, что только существует на всех языках. Нумерология и предсказания, астрология. Все о конце света. Сравнительные вероучения, теология, неотомизм, даосизм, конфуцианство. Очень много о религии, ересях, языческих религиях, древних верованиях, начиная с Месопотамии.

– Да, – сказал я, – впечатляет. Но не проясняет дела.

– Это не все. Далеко не все. Уже более десяти лет она всерьез увлеклась генной инженерией и изменением гена человека. Его базовых свойств.

– Но это запрещено.

– Вот именно. Генная нейробиология, генная цитология, химическая физика, новейшие исследования по мутации ДНК и РНК. О боже!

– Что еще?

– Три года назад сотрудника ее лаборатории привлекли к уголовной ответственности в связи с подозрением в опытах над людьми.

– Но?

– Но после тщательного расследования через три месяца отпустили. И обвинение было снято. Ничего не нашли. Оказалось, что лаборатория просто вела медицинскую деятельность для родственников своих сотрудников. Причем совершенно легально.

– Не сомневаюсь в этом.

– Да. Тут много всего. Дело было резонансным в Нидерландах.

– Я все пропустил.

– Ясно. И тем не менее. Это, к сожалению, все, что можно найти. Что мне еще посмотреть?

Над следующим вопросом я думал недолго.

– Посмотри, пожалуйста, компанию I Star Water Corp.

– Можно по буквам? Или по слогам.

– Ай-стар-во-тер-корп.

– Секундочку. – Вместо смешка последовало бессмысленное бормотание. – Компания принадлежит поровну одному физическому лицу и двум офшорам. Всем по трети. По офшорам мы быстро ничего не найдем, простите. А человек… Его зовут Михаил…

– Кулик?

– Да, как вы узнали?

– У меня тоже свои секреты.

Сказал я, и подумал, что появление Лазарева начинает приобретать смысл. Я было забыл, а теперь вспомнил, что Михаил Кулик был человеком Лазарева. Его скрытым от публики партнером по рискованным активам. Я узнал об этом случайно, когда помогал Лазареву с одним весьма щепетильным проектом. Обычно девять из десяти компаний, в которых участвовал Михаил, прогорали в первые несколько лет и уж точно не приносили прибыль. Но зато одна из десяти компаний становилась чудовищно успешной, покрывая расходы на все десять, принося еще и прибыль. Предсказать, какая из десяти выстрелит, было невозможно. Такова была бизнес-модель.

Если Лазарев тайно следил за инвестициями Кулика, то это означало одно из двух. Либо Кулик потратил на I Star Water Corp неоправданно много денег Лазарева, либо эта компания сулила огромное будущее, и Кулик решил скрыть это от старшего партнера. Но зачем все-таки действовать так странно, а не нанять аудиторов. Возможно, между партнерами наметился конфликт. Или причиной послужили какие-то экстраординарные обстоятельства.

С этими мыслями я не заметил, как мы заехали на горную дорогу. Разлом начинался на севере, в живописном Мегуровском ущелье, откуда выходил краем на абсолютно плоскую равнину и уже затем, через непроходимый лес, достигал подножия холма. Именно в горах рядом с ущельем команда Армстронг установила лабораторию для изучения Разлома, аргументируя это тем, что здесь проще крепить тросы и спускаться вниз. Это было логично, но теперь начало вызывать вопросы.

На очередном повороте горной дороги мы встретили блокпост, установленный здесь, судя по форме солдат, нашей частью.

– Я Борис Андреевич, – сказал я и показал свой пропуск.

– Здесь нельзя, простите, – ответил юноша в форме и отдал честь.

– Ну, вы же видите, что мы на машине из вашей части и здесь по распоряжению Кузнецова, – запротестовал я.

– У нас приказ никого не пускать без специального пропуска.

– Какого еще специального пропуска? Я сейчас позвоню Кузнецову…

– Простите, Борис Андреевич, – сказал юноша. – Боюсь, что это не поможет. Приказ не от Кузнецова.

– От кого?

– Не могу сказать.

Не могу передать словами, как меня бесят такие ситуации. Что я мог сделать? Обычно ничего. Но сейчас во мне, кажется, что-то сломалось.

– Ну, хорошо, – сказал я, натянуто улыбаясь, но стараясь быть максимально дружелюбным. – Назад машину поведу я. Меняемся.

Мой боец был сильно удивлен. На этот счет, кажется, у него не было четкой команды.

– Это приказ, – сказал я ласково.

Демонстративно приветливо я вышел из машины и по пути к кабине оценил блокпост. Всего два солдата. У каждого по автомату. Справа от дороги – обрыв, слева – резкий каменистый подъем, посредине – шлагбаум. Место выбрано удачно, но три невинных юнца, конечно, не в состоянии остановить старого хищника, когда он почувствовал запах крови.

– Ну, счастливо! – крикнул я по-свойски через открытое окно и завел двигатель.

Дорога была узкой, но я решил, что развернусь. Не пятиться же задом. Подъехав как можно ближе к шлагбауму, я резко взял влево, а затем так же резко назад, в сторону обрыва.

– Осторожно! – закричали сразу все трое.

Я поглядел на своего бойца с ехидной ухмылкой и еще сильнее его напугал. Для него человек моих лет и моего вида в персидском халате был, очевидно, полной загадкой. Что творится в моей голове, он уразуметь не мог и, видимо, думал, что я легко могу расстаться с жизнью. Поэтому мою следующую команду он выполнил без колебания и очень быстро.

– Выйди, сынок, посмотри, можно ли сдать еще назад.

Как только он вышел, я резко рванул вперед, в каменный подъем, немного занося перед машины влево. И встал как вкопанный перед препятствием. А затем снова назад к самому обрыву.

– Обрыв! – крикнул мой солдат со страхом в голосе.

Благодаря этим движениям я теперь практически перекрыл шлагбаум боком своего джипа, почти без возможности движения вперед или назад. Но я продолжал упорно включать первую, а затем заднюю передачи и так далее, врезаясь в землю перегазовкой. Краем глаза я видел, что нервы бойцов начинали сдавать. Тот, который был старше, подпрыгнул к моему окну и крикнул:

– Давайте лучше я.

– Да я сам, сейчас, почти получилось, – крикнул я в ответ, одновременно подлетая снова к обрыву.

Через минуту я сдался и прыжком пересел на соседнее сиденье через коробку.

– Ладно, давай, – сказал я.

Юноша с важным видом снял автомат и, держа его в правой руке, сел за руль. Надо сказать, баллончик с газом я положил в карман брюк, чтобы защититься от паломников, а вовсе не от солдат, которые меня защищали. Но теперь все изменилось. Солдаты были не виноваты, но исполняли приказ, который мне не нравился. Поэтому, когда я прыснул «гвоздику» в лицо юноши, то успокаивал себя мыслью, что это просто нужно было сделать. Дальше все было очень быстро. Я схватил автомат, снял с предохранителя и направил его через предварительно открытое окно на второго вооруженного бойца, который, не ожидая такого поворота, не успел среагировать на крик напарника. Не опуская дуло, я вышел из машины и разоружил второго солдата. Мой шофер почему-то решил, что бороться со мной бессмысленно, и просто побежал обратно вниз с горы. Через несколько минут все было кончено. Оба бойца были связаны, для пущей безопасности старший был помещен в багажник джипа, а его соратник удобно размещен на задних сиденьях. Я двинулся дальше.

Часы показали половину восьмого. Звонить Кузнецову я не стал. Более того, на всякий случай я выключил телефон и после самого крутого подъема, пожелав хорошего дня моим пленникам, оставил машину и пошел пешком. Автомат был при мне. Сосновый горный лес утром пах и звучал почти гипнотически и резко контрастировал с тем, что происходило у меня в душе. Под ногами скрипели ссохшиеся сосновые веточки. От избытка кислорода я зевнул. Солнце еще не припекало, но уже начало пригревать открытые участки тела.

К моему удивлению, по дороге никто не встречался. Не было ни военных, ни ученых. Хотя, судя по колее, еще совсем недавно здесь возили что-то тяжелое. Пробы почвы, подумал я и невесело улыбнулся. Я взошел на очередную верхнюю точку горной дороги. А вот и лаборатория. Подготовив «калашникова» к возможной встрече, я продолжил идти. Было чудесно тихо и как-то очень легко дышалось. Лаборатория состояла из нескольких передвижных вагончиков почти на краю скалы. Что-то еще было дальше, но пока я не мог этого разглядеть. По мере приближения сердце начало стучать быстрее. Подходя к двери первого трейлера, я услышал в висках эхо моего сердцебиения.

Подумать только, как легко она меня одурачила! А ведь я мог обо всем догадаться и остановить уже давно. Да, Борис Андреевич, тебе стоило быть менее эмоциональным.

– Тук-тук, – сказал я громко, заходя в один из трейлеров.

Никто не отвечал. Внутри никого не было. Это была походная кухня. Я вышел и один за другим обследовал другие трейлеры, но там тоже никого не оказалось. Только оборудование, столы и стеллажи с папками, рабочие документы. И ощущение, что здесь только что кто-то был.

В последнем трейлере, судя по всему, работала сама Армстронг. Довольно аскетично для международного преступника, подумал я. На стене, кто бы мог подумать, висела репродукция знаменитой картины Эрвина Генри Ландсира с изображением свободолюбивого и величественного жителя Шотландии. Оленя. С потрясающими глазами, устремленными вдаль. Тут же рядом карандашный набросок с Великим Зиккуратом и еще одна фотография. Секундочку. Я сначала не понял, кто там был изображен. Теперь этот человек был старше и выглядел совсем иначе. Я не знал его раньше. Мое самообладание пошатнулось, как сломанный табурет под ногами. Клавдий. Да, это выражение лица нельзя было спутать. Мой Клавдий. Невольный приступ нежности и злости накрыл меня с головой. Как она посмела?! Но неужели! Как это возможно? Как она могла шпионить за ним?! Я сорвал фотографию со стены и посмотрел внимательнее.

На ней Клавдий был намного моложе, в каких-то нелепых прямых брюках, куцем свитере, и совсем щуплый, я бы даже сказал, дистрофически худой. Это было необычно, ведь сейчас я знал его другим. Я невольно вспомнил день нашей встречи и рекомендацию. Кто рекомендовал тебя? Ах да. Ну конечно. И я, как всегда, подумал, что передо мной очередной безмозглый юнец, не способный отличить следствие от причины, но это было не так. Очень быстро стало понятно, что за наивной внешностью скрывается пытливый ум многообещающего молодого человека с неординарными способностями. Но что все это значит? Я сунул фотографию в карман и решил пока не думать о том, что мне неизвестно, и отложить тяжелые мысли на потом. Хотя это совсем непросто.

Надо продолжать осмотр кабинета. На другой стене висела карта Солнечной системы. И рядом почти со всеми планетами бросались в глаза непонятные мне отметки и цифры, похожие на координаты. Больше всего был разрисован Марс. Я начал вытаскивать из стеллажа одну папку за другой и пролистывать их. Статьи, формулы, фотографии непонятных экспериментов. Люди со стеклянными колбами на голове, вот человек с надрезами на теле, вот связанного юношу опускают в воду. Нелепо! Что это за наука такая?! Вот на меня смотрит человек из аквариума. Взгляд без страха и волнения. Странный чистый взгляд.

В столе я нашел старые тетради. Что-то было на французском языке, что-то на немецком. Пометки на полях были на русском.

«Ипнар умер 8:45. Смерть наступила из-за отказа сердца. Повторить с версией 5.10, но изменить концентрацию действующего вещества».

Еще.

«Кажется, вся серия 5 не достигает нужных параметров. Иптар задохнулся уже через десять минут».

Я почувствовал болезненную неприязнь к тому, что читаю. И к людям, которые этим занимаются. Я перелистнул несколько страниц.

«После успеха с Ишфаром мы должны приступить к испытаниям новой обменной системы. Ген бабочки-поденки дает потрясающий результат. Эксперимент необходимо повторить на человеческом образце».

На человеческом образце?! Что это такое? Хотелось бросить тетрадь, но я удержался и открыл ближе к концу.

«Иштар…»

– Вот оно! – сказал я вслух и невольно обернулся. Меня никто не слышал.

«…Intelligence 6.13 Armstrong (iSTAR) показал результат, на который никто не надеялся. Мы празднуем победу».

Победу?! Что за черт? Иштар – это не Бог, не Богиня и даже не имя, это всего лишь аббревиатура. Вот в чем дело. Я сделал несколько фотографий и взял другую тетрадь.

«Заселение других планет Солнечной системы невозможно. Невозможно для человека. Но разве это правильно? Какое право мы имеем останавливаться на полпути? Это преступно. И если человек слишком слаб и хрупок, чтобы выжить в условиях Марса, мы обязаны изменить его».

«Больная маньячка», – подумал я и перелистнул страницу.

«Робот. Вот, возможно, единственный ответ на наш вопрос. Мы уже сегодня можем построить цивилизацию роботов на Марсе. Им не нужен воздух, не нужна вода и пища. Все, что им нужно – это электричество. Солнечные батареи дадут им жизнь. Разумные роботы станут естественным продолжением нашей человеческой цивилизации. У них будет наша память, наша культура. Все, что человек создавал тысячелетиями, найдет свой путь в космос».

Пока не было ни слова про конец света, но я чувствовал, что нашел самое главное. Саму суть безумных преступлений, которые скрывались за всем этим маскарадом. Я не мог поверить, что такое преступное исследование было санкционировано на самом верху.

«Размножение. Вот что критично. Робот уступает человеку только в этом. Человек является сам себе средой и заводом, который производит сам себя – человека. Поэтому мы должны научить человека экономить воздух, воду и материю. Мы должны создать такого человека, который сможет задерживать дыхание на часы. Оставаться без воды и еды на несколько недель. И тогда мы откроем дорогу на Марс, на другие планеты. Это будет новый мир, новая раса граждан Вселенной. Это именно то, к чему мы шли все это время. Какое право мы имеем теперь погибнуть? Будет ли это честно по отношению ко всем, кто умер здесь?»

Что это передо мной? Идеи высокого трансгуманизма или низменная попытка отомстить всему человечеству за смерть матери? Я перелистывал и читал, читал. Везде было одно и то же. Мечты о полетах, о новых людях, покоряющих новые миры. Может, это и неплохо, но какой ценой! Ценой опытов над человеком? В голове не укладывалось, что в демократическом государстве вообще может идти речь о чем-то подобном. Абсурд! Да, конечно, со всех сторон мы слышим, что демократия как форма государственного управления себя изжила, но только теперь я, кажется, получал этому живое подтверждение.

Демократия в ее современном виде требует, чтобы сияющий демократический мир был окружен тьмой. Иначе демократия просто не может поддерживать свою жизнедеятельность. Поэтому, когда почти весь мир стал сияющим, наступил дисбаланс света и тьмы. Стало очень мало места для непопулярных решений, которые нужны для развития общества и мира в целом. Космическая эра началась с гонки вооружений и конкуренции двух кровавых научных машин – советской в СССР и фашистской, которую приютили в демократических США. Сейчас 2036 год. Кто знает, полетели бы мы уже в космос, если бы не было Первой и Второй мировой войн и холодной войны? А чего люди добились после этого в космосе? Ничего. Да, Екатерина была, безусловно, права в том, что экспансивное заселение Вселенной требовало новой политической реальности, новой этики. Я только сомневался в том, что эта экспансия, которой она так грезила, была столь уж необходима. Неужели она так важна?

Однако стоит признать, что новая этика уже подбиралась ко всем и каждому. В ответ на перенаселение демократия родила пропаганду однополых браков. Это чистая политика, но ее умело скрыли за стремлением к свободе выбора. Этика всегда отвечала и будет отвечать материальным реалиям самой жизни. И все же, все же. То, что я увидел, было чудовищно и не имело никаких оправданий. Никакая светлая и великая миссия не могла обосновать безжалостные генетические опыты над людьми. Конечно, над животными тоже. Я не мог этого принять.

С тяжелыми мыслями и возросшим беспокойством за моего ученика я вышел из передвижного кабинета Екатерины Армстронг. Мне повезло, что все двери оказались открыты. Наверное, сотрудники лаборатории спешили. Я посмотрел на часы. Господи, без десяти восемь! Да, надежды успеть к восьми обратно уже не было. Какое разочарование! Бежать к машине было бесполезно, и я решил завершить начатое. Обойдя вагончики, я оказался на краю ущелья у самого Разлома. Здесь была лестница вниз и затем канатная дорога, ведущая к шарообразной капсуле, висящей над пропастью. Зрелище не для слабонервных.

Идти по канатам? Нет! Лучше обратно. Неожиданно я услышал знакомый звук – жужжание сотен пропеллеров. Со страхом я оглянулся и увидел в полутора километрах на север осиный рой, быстро приближающийся ко мне. Нет! Нет! Похоже, делать нечего. Я неуверенно двинулся к канатной дороге. Звук усиливался. Возможно, в капсуле была сама Армстронг? Я оказался над Разломом, но боялся смотреть вниз. В этот утренний безветренный час канатная дорога шаталась только от моих шагов. Амплитуда была небольшой, но голова закружилась, я был вынужден остановиться и посмотреть вниз. Я увидел, что Разлом действительно почти полностью наполнен водой. Как странно. Еще недавно я видел, что он был пустой. А теперь это уже почти озеро. Просто очень длинное озеро. Да, падать в озеро не так страшно, подумал я и чуть смелее двинулся дальше.

Казалось, что дроны уже прямо надо мной. Я бросил автомат в воду и побежал так быстро, как мог. Дверь в капсулу приоткрыта, внутри кто-то разговаривал.

Дешевые эффекты всегда были моей слабостью. В этом я похож на отца.

Помню его историю, как он не стал телевизионным ведущим. Отец учился на факультете физики, и мой дед – большой партийный функционер – пророчил ему будущее в фундаментальной науке. Однако Андрей Ильич был не только весьма впечатляющим интеллектуалом, но и имел яркую внешность. Надо сказать, что в те годы работа на телевидении считалась лицедейством, малосерьезным занятием, близким чуть ли не к проституции. У многих складывалось впечатление, что люди на телевидении ничего особенно не делают и получают много денег за разные глупости. Поэтому, когда отца выбрали как лучшего молодого физика района для съемок телепередачи «Эрудит», дед – Илья Фомич – сильно насторожился.

Дальше была классическая история про альтернативное счастливое будущее, которому не суждено было осуществиться. Во время съемок передачи участникам задавали разные вопросы. Спрашивали что-то очень умное про физику, историю, искусство. И в самом конце дали задание на скорость, содержащее в себе тест на все сразу – интеллект, смелость, интуицию, знания и артистизм. Всем участникам дали по стакану с водой и попросили создать в своем станке невесомость. Я видел запись. Кто-то неловко крутил стакан в руках, кто-то хотел вылить воду на пол, кто-то даже пытался ее пить. Мой отец, это надо было видеть, посмотрел по сторонам, а потом прямо в камеру и так эффектно, с улыбкой, просто разжал пальцы. Стакан полетел вниз, расплескивая воду, и от соприкосновения с полом громко и красиво разбился. Вслед за отцом так поступили и остальные юные физики.

Я часто думал об этом эпизоде. Не о том, как создать невесомость, об этом догадаться совсем не сложно. Сложно было другое – не бояться совершить ошибку, опозориться. Твердо верить в свою правоту. Я задавал себе вопрос: осмелился бы я отпустить стакан на его месте или нет? Вот я впервые на телевидении, на меня светит прожектор, сотни глаз смотрят за каждым моим движением. Осмелился бы? А он смог. И после этого отца пригласили вести телепередачу, но это, конечно, даже не обсуждалось. Илья Фомич и слышать не хотел, ведь Андрею Ильичу предстояло большое будущее. В каком-то смысле, конечно, так и было. На телевидение он не попал, а эффекты производил всю жизнь.

И вот сейчас я на мгновение замер перед дверью капсулы. Как же это должно быть красиво – мое появление. Мощный, неожиданный и сокрушительный, я являюсь в самый решающий момент. И я уже не тот доверчивый простофиля, глотающий любую наживку. Оставалось только открыть дверь и твердо сказать: «Уважаемая Екатерина Андреевна, что бы вы ни планировали, прошу это остановить. Апокалипсис отменяется». Да, точно, именно так: «Апокалипсис отменяется». Могу представить, как она удивится. Но после этого надо сразу закрыть дверь. И я очень надеюсь, что капсула выдержит заряд, который несет дрон.

Я решительно потянул дверь капсулы и прыгнул внутрь.

– Борис Андреевич, – сказал мужской голос, – идите быстрее. Нам пора.

– Как? – опешил я.

Кто-то заботливо закрыл люк за мной. Я огляделся. В капсуле было двое. Одного из них я уже где-то видел. Это был мой старый приятель рядовой Дунаев. А второй? Не знаком.

– Екатерина Андреевна попросила дождаться и показать вам Источник, – сказал Дунаев.

– Источник? – Я все еще не мог прийти в себя. – Там… – Я указал пальцем наружу.

– Да, – сказал второй, – мы видим. Вам надо сесть и пристегнуться.

Я сел и почувствовал щелчок. Меня пристегнули.

– Держитесь за поручень, – сказал второй, – мы погружаемся.

Раздался глухой звук, и капсулу тряхнуло.

– Не бойтесь, мы в безопасности. Скоро будем недоступны для них, – сказал Дунаев, видя мой обескураженный взгляд.

Мы с Дунаевым теперь сидели лицом к центру капсулы. Второй отвернулся от нас, и я услышал звук какого-то механизма. Нас снова дернуло, но теперь не так резко. Потом я почувствовал, что мы скользим, затем тишина.

– Держитесь крепче, – скомандовал второй, – сейчас начнем погружение.

Новый удар был вязким, у меня закружилась голова. Я почувствовал приступ тошноты.

– Вот, возьмите. – Дунаев протянул мне таблетку. – Помогает.

– Благодарю, – сказал я, но решительно отказался. Я еще не понимал, что здесь происходит. И какие опыты они решили ставить, и быть может, надо мной.

– Смотрите сюда, так проще.

Я поднял глаза и посмотрел. Слева в стене открылся иллюминатор, за которым была голубая вода, но теперь она быстро становилась темнее, и совсем скоро помутнела до почти бурого цвета. Мы опустились в темноту Разлома. Может быть, уже на сотню метров или больше.

– Что происходит? – спросил я Дунаева.

– Борис Андреевич, – начал рядовой смущенно, – вы, наверное, уже поняли…

– Понял, да. Давай сразу к делу.

– Хорошо, сейчас мы спускаемся к Источнику. Екатерина Андреевна хотела, чтобы вы увидели его своими глазами. Но у нас уже, к сожалению, совсем мало времени.

– Почему?

– Две минуты девятого. Скоро все начнется. Вы же знаете.

– Ах да. Ну, конечно. – Я сдержанно улыбнулся и постарался сделать вид, что я, естественно, все знаю. Абсолютно все.

Пока все складывалось хорошо, но кто знает, что произойдет дальше. На этот раз Дунаев производил впечатление адекватного человека, без особых причуд. Но все это могло оказаться налетом, который сойдет, стоит нам продвинуться чуть дальше, когда будет поздно. Что может быть поздно? Мы и так уже черт знает на какой глубине. Время тянулось очень медленно. Какую игру ведет Армстронг? Как она узнала, что я здесь? И что такое этот Источник? Может, все-таки нефть?

– Насколько глубоко мы погружаемся? – поинтересовался я.

Тем временем в иллюминаторе показался приглушенный свет, идущий из глубины.

– Немного осталось. Сейчас около пятисот метров. Скоро будем.

– Где?

– У Источника. Имейте в виду, что здесь большое давление. Около пяти тысяч килопаскалей. Это примерно пятьдесят атмосфер. Поэтому лучше внутри батискафа двигаться очень плавно.

– Хорошо, – сказал я и перестал шевелить даже пальцами ног.

– Мы на месте, – сообщил второй.

Свет в иллюминаторе многократно усилился.

– Борис Андреевич, – сказал Дунаев, отстегивая меня, – вам надо очень аккуратно взяться за этот поручень и встать, не раскачивая батискаф, а потом посмотреть вот сюда. Только, пожалуйста…

– Что?

– Не волнуйтесь. Здесь опасно совершать резкие движения.

– Да что вы, юноша, – сказал я самодовольным басом, – обижаете. За свою жизнь я видывал всякое… – продолжил я, медленно переводя взгляд. – Святой Тиамат! Что это?

Вначале мне показалось, что в толще воды я вижу огромный сияющий Парфенон. Точнее, ряд его фронтальных колонн, уходящих в бесконечность вверх и вниз. Четыре массивные ионические колонны. Хотя разум уже успел понять, что искривленное восприятие размеров не позволяло соотносить их с реальными объектами и что ионические колонны не должны светиться сами по себе. Эти гигантские столбы были, видимо, значительно крупнее любой колонны и светились изнутри вертикальными линиями. На одном из столпов я разглядел надпись – «Абзу». Тем временем наша капсула, дрейфуя, обогнула второй столп, и я увидел остальные надписи – «Сириус», «Энки» и «Зиусудра».

– Это Источник, – ответил Дунаев, дав мне проникнуться размахом этой подводной архитектуры.

– А что означают эти слова? – спросил я.

– Не знаю, – отозвался рядовой.

– Жизнь родилась в воде, – сказал второй. – И любая история мира начинается с потопа.

– Да, – согласился я, не отводя взгляд от завораживающего зрелища. – Жизнь зародилась в воде. Один атом кислорода. Два атома водорода. Десятки свойств, которыми не обладает больше ни одно химическое соединение. Настоящее чудо.

В этот момент светящиеся линии неожиданно распались на отрезки, которые, в свою очередь, начали сначала медленно, но потом все быстрее и быстрее двигаться вверх, создавая поистине гипнотический эффект. Стало казаться, что капсула несется вниз с огромной скоростью, но потом отрезки визуально снова слились в единые линии, и движение само собой исчезло. Однако на этом представление не закончилось.

Одна за другой все светящиеся линии и надписи погасли, но что-то все-таки продолжало светиться. Я, кажется, перестал дышать. Это был силуэт человека, который медленно приближался к иллюминатору. Чем ближе он становился, тем отчетливее я понимал, что он без скафандра.

– Как? – попытался я произнести, но выдавил только сдавленное кряканье.

Теперь я видел его лицо. Спокойные глаза изучали меня, похоже, с не меньшим интересом. Он двигался медленно и грациозно.

– О чем вы? – спросил второй.

– Он без всего. Здесь огромное давление. Даже металл…

– Человек создан из воды, Борис Андреевич. Даже при таком давлении его тело перераспределяет нагрузку. В отличие от металлического корпуса, который гнется, клетки живой ткани становятся как бы частью океана. Человеку, который совершает плавные движения, тут ничего не угрожает.

– Нет, – запротестовал я, – это не человек. Он не дышит. Его легкие просто не смогли бы двигаться здесь. Но у него нет и кислорода. Нет ничего.

– Его зовут Посейдон, – сказал Дунаев. – Возможно, вы слышали, что так его называют в части.

Я вспомнил, что это имя в шутку упоминалось. О чем только ни говорилось в последнее время!

– Борис Андреевич, вам надо снова сесть, – скомандовал рядовой. – Мы двигаемся дальше.

Я повиновался. Меня снова пристегнули, и капсула двинулась вверх.

– Куда мы? – спросил я, думая о другом.

– Борис Андреевич, у меня приказ доставить вас в часть. Но нам придется пройти под землей. Через лабиринт.

– Вот как? – сказал я, рассеянно улыбаясь и одобрительно качая головой.

Какая невероятная свобода, подумал я. С легкостью спускаться туда, где не всякая сталь выдержит давление. Скафандр создавал бы только ограничения для тела. А так! Это прекрасно. На миг я восхитился этому и начал сомневаться в недавно принятом решении. Но это только миг. Армстронг совершала чудовищные преступления, и этот ихтиандр появился, быть может, в результате смерти сотен человек. Мне вспомнилась дилемма с вагонеткой. Похоже, ученая решила эту дилемму в пользу многих, жертвуя одним. Хотя по факту выходило иначе, многие гибли ради одного. Должен признать, Посейдон прекрасен и, по выражению наших дедов, «стоил многих». Но, черт возьми, человеческое общество определяется его отношением к слабым, а не тем, какие условия оно создает для сильных. Разве нет?

Оставался еще один вопрос. Я, конечно, понял, что Источник – это не архитектурное сооружение, украшенное фонарями, как праздничная ель. Это дерзкое техническое произведение человеческой мысли. Храм в своем роде. Но храм, несущий веру и жизнь как что-то единое, неразрывное. Я потянулся за телефоном, но сообразил, что это бесполезно.

– Перед выходом из батискафа, – сказал Дунаев, – пожалуйста, отдайте мне ваш баллончик с газом.

Я уже перестал удивляться их осведомленности и решил не спорить.

– Извольте, – сказал я.

– Спасибо. Сейчас мы поднимемся почти до поверхности, и батискаф пройдет в шлюз. Там мы сможем войти в лабиринт, – сообщил Дунаев.

За мыслями время текло незаметно. Когда мы были уже в шлюзе, я посмотрел на часы. 8:35.

– Похоже, мы все пропустили, – сказал я. – Хотя раз мы все еще живы, значит, Апокалипсис так и не наступил.

– Нет, нас ждут, – отозвался Дунаев, открывая люк.

– Без нас не начнут? – хихикнул я.

– Без нас не начнут, – спокойно и серьезно сказал рядовой.

Я медленно шел…

…По подземному коридору, желая поверить всей душой. Армен оставил меня у последнего перекрестка и сказал идти все время вперед, что коридор рано или поздно пойдет вверх и выведет, куда надо. Главное – верить… Внутренний голос подсказал мне, что верить – это дар. И если я поверю во что-нибудь одно, то поверю во что угодно. Поэтому теперь я шел и пытался понять, есть ли что-то, во что я верю. Полностью. Безоговорочно.

Оказалось, что поверхностно я верю в очень многое. Однако эта вера легко рушилась, стоило мне встретить малейшее сопротивление. В чем-то я был убежден серьезно, но после мысленной проверки всегда оставался один процент вероятности, что это не так. Как Картезий, я поступить не смел. Сказать: «Я верю в то, что существую», – было для меня слишком сильно. Даже сказать: «Я верю, что существование возможно», – я не мог. Так как, если честно, не понимал, что бы это значило.

Я верил в какие-то конкретные вещи. Вот моя рука. Вот фонарь на стене. Вот бежит мышь. Но все абстрактные идеи казались мне какими-то надуманными. Добро? Зло? Любовь? Теперь я понимал, что существование этих идей само по себе было чудом. А в чудо я не верил. Я знал, что могу надежно утверждать «мне кажется» или «я думаю»… потому что мне кажется и я думаю. Но не «я верю». Вера для меня означает что-то очень великое, невозможно высокую степень убежденности. Как это вообще может быть? Чем я заслужил это право? Верить – значит спастись, быть спасенным из тьмы здесь и сейчас. Значит в это мгновение быть благословенным и достичь всего, что только возможно. Верить – это быть таким счастливым, знающим, уверенным. Я не смел… Не имел права дерзнуть. Я испытывал сомнения в отношении всего.

Я совершенно не понимаю тех, кто спокойно говорит – я верю. Может ли быть бо`льшая ложь?! Или больший самообман. Как можно вообще верить в Бога и не быть истинно святым? Неважно, что я все время говорю с ним. Неважно, что я никогда не отрицал своей веры публично. Тут я один на один с самим собой. Неужели единственное, что заставляет меня говорить «я верю», – это моя неуверенность? Неуверенность в том, что Бога нет. Да, я постоянно спрашиваю себя – может ли не быть Бога? И всегда отвечаю сам себе одно и то же. Я не знаю, есть ли Бог христиан, иудеев, мусульман, буддистов, кришнаитов, зороастрийцев и всех остальных, но ведь что-то есть. Что-то же есть. Космос. Какая-то разумность во всем этом. Не может же быть так, чтобы мы были здесь совсем случайно? Без замысла. Без смысла. Что-то в пустоте возникло, и потом спустя миллиарды лет из этого чего-то совершенно необязательно, случайно возникли мы. И сейчас мы просто есть. Просто есть. А потом просто исчезнем. Без следа. Нет. В это я не верю совсем. Стало быть, я думаю, что верю в то, что это не так. Но разве это одно и то же? Из неверия не может родиться вера. Скорее безысходность.

Зачем люди говорят, что верят в Бога? Зачем ходят в церковь? Зачем молятся или посещают святыни? Менее проницательные думают, что это и есть их вера. Но те, кто заглядывал внутрь себя, знают, что ходят в церковь как раз именно потому, что не верят. Не верят, но хотят верить. Они думают, что ритуал поможет им поверить по-настоящему. Они почему-то думают, что одни такие. Что человек рядом верит истинно, неистово, без малейшего сомнения. Еще больше они убеждены, что верят священники. Причем чем выше сан, тем сильнее и безупречнее вера. Поэтому явление Папы, Патриарха, Муфтия, Митрополита, Далай-Ламы или любого верховного священника для них акт наивысочайшей надежды. Надежды не в лучшее будущее, а в то, что он заразит их своей верой. Вера для каждого – чудо, счастливое приключение. Заболеть ею – что может быть прекраснее?

Меня считают святым. Это должно быть выше любого из священных санов. И я говорю, что моя вера полна безысходности и подпитывается только от источника отчаяния. Я верю только лишь потому, что неверие считаю еще более сомнительным делом. Афина научила меня, что идеальное – это то, чего нет. Но Бог существует идеально. Значит, Его нет?

Ко мне вдруг пришло воспоминание. Наверное, из моего детства. Женское лицо, руки, деревянные палочки. Перед нами на парте лоток с продольными отделами. Над ними надписи: 9, 8, 7, 6, 5, 4, 3, 2, 1 и 0. Добрый, но твердый голос:

– Сюда кладем девять палочек. Понял?

– Да.

– Здесь написано восемь. Поэтому восемь палочек. Смотри, я кладу.

Я смеюсь.

– Теперь семь. Сюда шесть. Пять.

– Да, ура!

– Четыре палочки положи сам. Давай, я знаю, что тебе тяжело. Поднимай ручку, бери.

– Мама.

– Так, молодец. Теперь три. Две.

– Два. Один!

– Правильно! Теперь один. Клади одну палочку. Не торопись. Тебе больно?

– Да.

– Не бойся. Так должно быть. Не бойся.

– Мама.

– А теперь посмотри сюда. Ты видишь?

– Да.

– Сколько мы положим палочек в эту коробку?

Я поражен. Не могу ответить. Смотрю, широко раскрыв глаза.

– Видишь, тут пусто. Мы кладем сюда ноль палочек. Клади.

– Мама?

Я еще больше удивляюсь. Смеюсь.

– Молодец, Андрей! Ты положил ноль палочек! Смотри.

Я смотрю. Вижу, что в отделении ничего нет. Думаю, что что-то не так.

– Ноль – это главное число. Без него не было бы всего остального, – сказал женский голос. – Не удивляйся. Да, ноль – это пустота. Тебе кажется, что там ничего нет, но это не так. Там есть ноль палочек. А еще там ноль кружочков. Понимаешь?

Воспоминание пришло за одно мгновение, но было очень четким. Я отлично слышал этот голос в своей голове. Теперь я понимал, как научился думать о Боге. Точно так же я когда-то думал про пустоту. Ее нет, но без нее нет и всего остального. Без нуля нет единицы, то есть меня самого. А теперь я знаю, я вспомнил, мое имя Клавдий. Вот как меня зовут на самом деле. Не Иоанн. Я никогда не верил, что я Иоанн. Андрей? Да, это звучит очень знакомо.

За первым воспоминанием пришло второе. Я уже старше. Шахматная доска. Снова женский голос:

– Это конь. Смотри, как он ходит.

– Прыгает.

– Да, прыгает через любые преграды. Ни одна другая фигура так не может.

– Значит, конь самый сильный?

– Нет.

Молчание.

– На самом деле все фигуры одинаково сильны. Ведь даже пешка может съесть ферзя. Сила не в фигурах, а в том, есть ли у них свободные поля, куда ходить.

– Свободные поля?

– Да, это самое главное. Поэтому надо делать так, чтобы пустое пространство, куда могут ходить твои фигуры, было большим. А пространство для противника – маленьким. Понимаешь?

– Да, мама.

– Можно выиграть, просто поставив мат королю. Но в шахматах считается наивысшим мастерством – отнять у противника пространство. Это называется цугцванг.

– Цугцванг.

– Да, все верно.

Пустота, думал я. В философии даосизма это было центральное понятие. Весь мир крутится вокруг божественной идеальной пустоты, как спицы вокруг пустого центра колеса. Но Дао обманывали сами себя. Теперь я это точно знаю. Именно поэтому их философия оказалась такой запутанной, противоречивой. Дао говорят, что пустота – это тонкий мир, темная материя, которую мы не видим. Но пустота как пустота тоже есть. В том смысле, что ее нет. Теперь я вспомнил, что думал об этом когда-то. Воспоминания приходили одно за другим. Снова тот женский голос. Я уже взрослый человек, но сижу в инвалидной коляске.

– Что вы проходите на уроках философии?

– Аристотеля. Сегодня была лекция по видам причин.

– Ты все понял?

– Да. Но, понимаешь, я попробовал применить на практике и запутался. Хотя все казалось очень понятным.

– Это и не странно.

– Почему?

– Видишь ли, Андрей, – она вздохнула, – человек мыслит причиной и следствием просто потому, что так устроен наш мозг. Нейроны работают на вход и на выход. Вход – причина, выход – следствие. Так возникла и математика, и логика. Но реальный мир работает совсем иначе. Разбить все события на причины и следствия просто невозможно.

– Ты серьезно? Но наш преподаватель…

– Ваш преподаватель прав. Вы же еще так молоды и должны понять основы, прежде чем идти дальше.

– А куда дальше?

– Это длинный разговор, Андрей.

– А ты в двух словах. Как всегда, – сказал я.

Она помолчала.

– Ну, хорошо. Представь себе огромное полотно. И на нем кружочки. Это события. Теперь мы соединяем события, которые считаем причинами, с кружочками, которые мы считаем следствиями. Что получится?

– Много, много линий. Целая паутина.

– Да. Но событий, которые не связаны друг с другом, осталось больше. Как думаешь?

– Думаю, гораздо больше.

– Вот именно. Эти связи называются случайными. На самом деле их просто не существует. Но именно они создают среду, в которой мы выделяем причины и следствия.

– Ого!

– Да, это сложно. Если попробовать моделировать процессы в этой среде, то получится, что всем управляет именно это отсутствие связей. Эта пустота. Она как…

– Как ветер?

– В каком-то смысле. Но ветра не видно. А этой пустоты просто нет.

Всем управляет то, чего нет, подумал я тогда. Это было поразительно и будоражило самолюбие юного ума. А теперь у меня не осталось амбиций. Я пал так низко, просто потому что все вокруг меня во что-то верили, а я всего лишь шел за ними. Не веря ни во что. Я сохранял внутри себя пустоту. Как в шахматной партии. Оставлял для себя место для хода, свободу для фигур.

И тогда я подумал. Я не верю в Бога. И я не верю в то, что Бога нет. И я иду к святым отцам за мудрым словом, и обращаюсь к Писанию именно потому, что неверие стало основой моей веры. Оно обогатило меня и сделало чутким к любому слову, добрым к любой идее, ищущим по отношению ко всем истинам. Мое неверие сделало меня апологетом всех религий и верований, всех священных текстов. Пустота во мне стала сосудом для всей веры, какая только возможна. Может, это и есть я? Может быть, именно в этом состоит моя миссия?

Вдали я увидел дневной свет. Мерцание тусклых фонарей подземелья, освещавшее мне путь до сих пор, по сравнению с этим светом показалось ничтожным. Армен объяснил, что я должен делать. Я должен крестить и тем самым указать миру новый путь. Снять с будущих поколений грех поколений прошлых. Через воду. Через отречение от своей слабости. Он много говорил, я мало понимал, если честно. То, что он говорил, было невероятно. И, должен признаться, я не верил во все это. Но вдруг? Вдруг он прав? Почему я не могу дать ему шанс? Почему я не должен дать миллион шансов тому, кто верит. В Христа, в Иштар или во что угодно. Может быть, я и есть пустота? Может быть, именно я даю пространство тем, кто сегодня во что-то верит?

Этот женский голос внутри меня. Моя мать. Почему она была такой серьезной и всегда говорила со мной, как со взрослым? Почему я был в коляске? Я вышел на свет и на несколько мгновений ослеп. Потом снова прозрел и увидел перед собой огромную толпу людей. Их было так много, что я даже не решился предположить, сколько. Дух перехватило. И вдруг все они начали говорить, а потом кричать:

– Иоанн! Иоанн! Иоанн!

Память возвращалась ко мне. Я смотрел на лица тех, кто стоял ближе, и увидел мальчика. Он стоял, держа за руку свою мать и слегка наклонив голову, глядел мне прямо в глаза. Пожалуй, он один здесь среди десятков тысяч людей был серьезен. Лицо его выражало вопрос: «Ну, посмотрим, на что ты способен?» Вот именно так много лет назад на меня смотрел тот, кого действительно звали Иоанн. Ваня. Первый из тех, кого я крестил.

Удивительно, смешно и непостижимо. Только сейчас я вспомнил, что уже крестил однажды. Да, оказывается, я креститель, хоть и шуточный. Я улыбнулся. Это было в детстве, когда нам с Ваней исполнилось по десять лет. Самый поразительный период жизни, когда твой внутренний возраст переходит от древних языческих верований к мировым религиям. Онтогенез, на мой взгляд, полностью повторяет историю мира от момента сотворения жизни. Момент рождения – это появление человекообразной обезьяны. Когда ребенок учится говорить – это первые Homo. А десять лет – это как раз первые века нашей эры. Человеку нужен единый Бог. И я дал его тогда Ване. Я шуточно посвятил его в религию, которую придумал сам. Это было очень по-детски и очень серьезно одновременно. Прошли годы. Мы не виделись много лет, я встретил его уже взрослым человеком. Теперь это был просветленный монах, посвятивший свою жизнь дзен. Как я мог забыть такое? Креститель Иоанна – вот кем я был на самом деле. Я крестил его не в христианство, а в веру, и он поверил. Это было чудо.

Джон Баптист, Иоанн Креститель, тот, кто погружает в воду. Крестить – значит погружать в воду. Я оглянулся. За мной было уходящее вдаль озеро. Передо мной сонмы людей. Неожиданно в душе наступил удивительный покой и благодать, я вспомнил все. Все, что ускользало все это время. Свою мать, всю свою жизнь, каждый ее миг. Сейчас я перебираю в мыслях этот момент и удивляюсь, как я не испугался, как не бросился бежать, как не выдал своего преображения. Напротив, я чувствовал, как органически связан с этим моментом, и ощутил колоссальный прилив сил. Ни на что не похожее состояние, будто ты одной лишь мыслью управляешь всем, что вокруг тебя. Будто твоя воля превосходит все природные силы. Бесконечное смирение осенило мою душу.

Я закрыл глаза, глубоко вздохнул и поднял руку. И небо сделалось темным. Я протянул руку вперед и перстом указал на людей передо мной, как будто показывал Богу, где избранные дети его. И подул сильный ветер от меня к ним, отчего один за другим все встали на колени. И облака спустились так низко, что задевали меня своим краем и летели над головами стоящих на коленях. И я открыл глаза. В тот же миг несколько молний ударили рядом со мной в землю, некоторые из них, еще более сильные, ударили в воду. И от этого вода начала подниматься и сильно пениться. И я захотел, чтобы вода начала закипать, и она закипела, бурля, и выплескивалась наружу, обрызгивая многих из тех, кто стоял ближе всех. И тогда я развел руки в стороны, становясь крестом, и толпы людей, как по команде, разомкнулись, и меж ними образовался подъем в гору, шедший от самого дальнего лагеря ко входу в Разлом.

Я повернулся лицом к воде, и вода расступилась, открывая вход в свою глубину. То, что было озером, стало теперь рекой, которая начиналась прямо от меня, вытекая из земли и уходя в небо. Будто я был источником потопа, заливающим другие миры. И тогда я начал молиться, не произнося ни слова, ни громко, ни тихо, ни мысленно. И все начали молиться. Никто ничего не говорил, но все понимали эту молитву. Ее смысл был очень прост и распространялся по воздуху.

Господи, прости нас и прими в новый лучший мир. Дай нам оставить в этом мире то, что держит, и взять с собой то, что движет нас. Дай сохранить все лучшее и распространить на все миры. Дай продолжить то, что мы начали, и приумножить во всех пространствах и всех временах. Аминь.

И тогда я вошел в воду и стал ждать. Небо просветлело, ветер стих, облака растворились, кипение вод прекратилось. Настали покой и тишина. Тысячи людей затаили дыхание. Я посмотрел на небо, где видно сразу и Солнце, и Луну, а затем на воду, в которой они отражались. И я подумал: свет идет только от Солнца, но благодаря отражениям он теперь существует в восьми сущностях. Оно само. Его отражение от Луны, отражение от воды. И отражение Луны в воде. Это четыре. И еще образ всех этих отражений в моей душе. В воде человек впервые увидел свое отражение и подумал: «Это я». И тогда его стало вчетверо больше. А когда жена посмотрела в воду и сказала: «Это ты», их стало восемь. Чтобы добраться до самого Солнца и выделить его на фоне всех отражений, нужно отбросить столько лишнего. Хотя, в сущности, что такое Солнце без отражений?

Я положил ладони на воду и на ровной, как бумага, глади сделалась рябь. Там было мое отражение, и теперь в ряби у меня были крылья. Огромные сияющие крылья. И я почувствовал, что у подножья холма появился Он. Он был прекрасен и сиял, как звезда. И Он вышел из толпы, давая понять, что никогда не покидал Землю, – не мужчина и не женщина, не человек и не Бог. Он шел к воде, и каждый его шаг заставлял землю светиться. И я увидел наконец, что Он шел не по земле, а над землей. И за его спиной развевались два огромных светящихся крыла, таких же, как были в отражении.

Он подошел к воде и поднял ладонь к небу, и небо исчезло, а на его месте открылся океан бескрайнего космоса, и мириады звезд и планет, образующих Млечный Путь. И этот путь теперь соединился с огнями, выходящими из воды, образуя единую линию, которая начиналась здесь и уходила в другие миры. И он сказал:

– Крести меня. Ибо я должен оставить земное Земле.

И я сказал:

– Если ты очистишься от земного в этой реке, то Земля восстанет против тебя.

И он сказал:

– Этот мир лишь колыбель моя. Грустно погибнуть в колыбели.

И тогда я сказал:

– Меня считали долгожданным Мессией, но я им не был. Я Предтеча. И я крещу лишь водою, потому я остаюсь здесь, а ты будешь крестить Духом Святым, и тем, кого ты окрестишь, будет открыт весь мир.

Я омыл его водой из реки и сказал:

– Идущий за мной, встань впереди меня.

А затем я сказал остальным, и мой голос звучал, как гром с небес:

– Покайтесь. Потому что приблизилось Царство Божие.

В этот момент дальняя звезда стала очень яркой, так что ее лучи осветили весь Млечный Путь и дошли до края воды. И я сказал:

– Вы избраны и собраны со всей Земли для этого дня. Встаньте и идите через эту воду к вратам нового мира. Оставьте все, что имели, и получите то, чего достойны.

В этот момент Иштар поднялся в воздух и воспылал невиданным огнем, как огромный крест. И все тут же встали с колен и двинулись к воде. И случилось то, что должно было случиться. Послышался рев, и из Земли выросли гигантские руки, из которых торчали камни и деревья. И многих идущих к воде эти руки брали и тащили под землю, и было слышно, что Земля перемалывает кости. Но никто не стонал и не плакал, не падал с ног и не пытался спастись. Участь предрешена. Только избранные должны встать на новый путь.

И тогда появились гигантские чудовищные птицы с волчьими головами, выпускающие огонь из пасти и камни из лап. Еще больше людей было сожжено и задавлено камнями. И все же никто не поддался отчаянию. И даже когда из Земли поползли тысячи змей, которые обвивались вокруг ног и шей и жалили в глаза, и ослепляли идущих, никто не попросил пощады. И в воде идущих ждала опасность. Многоголовая гидра хватала и терзала многих, и еще больше погибло и захлебнулось водой.

И когда света почти не было видно, и земная пыль, пропитанная кровью, заполонила все вокруг, из воды появились столпы света, идущие высоко вверх, и я увидел, что те, кто очистился водой, попадали в эти столпы и вознеслись к планетам и звездам. И я увидел, что из Земли вышли каменные гиганты, которые стремились перекрыть своими телами доступ к этим столпам. И много столпов рухнуло, создавая вокруг хаос, в конце концов остался только один. И я видел, что Иштар был в нем. И я видел, что он прощается с Землей и с теми, кто не был избран. И слезы подступали к глазам.

И я увидел, что столб света устремился к звездам. И стало тихо. Гигантские руки вернулись под землю. Чудовищные птицы, гидра и гиганты окаменели. Пыль осела. Вернулось небо и облака на нем. Солнце снова стало тусклым. И пошел дождь. Земля плакала, умываясь слезами. И в этот момент я увидел свою мать. Она бежала ко мне, но ее остановили. Я слышал, как она крикнула:

– Спасибо! Мой сын!

Ее увели, и я больше ее не видел. Я остался один. Сначала меня покинул слух, я перестал слышать. Затем обоняние и зрение. Я чувствовал, что падаю, но еще до того, как упал, я перестал чувствовать. Но я не умер. Я просто должен был отдохнуть.

Мой спутник…

…Рядовой Дунаев оказался довольно скучным собеседником. Сколько я ни старался, но его эрудиция и кругозор не позволяли нам обсудить что-то по-настоящему стоящее. Скажем, аборты или казни в документальном кино. Разговорить этого парня было очень непросто.

– Ну что, – сказал я, – ты долго запоминал, как пройти этот лабиринт?

– Нет, – ответил рядовой.

– Неужели? Я бы никогда не запомнил. Слушай, Дунаев, раз уж нам идти здесь еще так долго…

– Пятнадцать минут.

– Ну я и говорю. Раз уж судьба свела нас в этом темном коридоре, я хочу тебя спросить.

Он покорно промолчал.

– Как ты относишься к гомосексуалистам?

– Это плохой вопрос.

– Почему? – спросил я голосом оскорбленной невинности.

– Нельзя о гомосексуалистах говорить так, будто это люди второго сорта.

– Так ты сейчас сам это и сделал.

– Поэтому это плохой вопрос.

– Я понял. Ты считаешь, что это люди такие же, просто у них другие предпочтения. И мы должны их уважать.

– Да.

– А как бы ты выразился про тех, кто во взрослом возрасте пьет грудное молоко? Или, чего доброго, любит экскременты?

Дунаев поморщился и не ответил.

– Я вот не хочу уважать их вкусы. Кстати, есть еще те, кто с детства любит мучить сначала животных, а потом и людей заодно. Некоторые даже прямо-таки нуждаются в том, чтобы кого-то расчленить. Это вовсе не от того, что они негодяи. Это у них в природе, понимаешь.

– Это другое.

– Так, – ухватился я, – а в чем разница?

– Гомосексуалисты ничего плохого другим не делают.

– Тут я с тобой полностью согласен. Ну, разве что занимаются пропагандой своего сексуального поведения, давая понять мальчикам и девочкам, что теперь у них есть выбор. Во времена моего детства такого не было.

– Разве это хорошо?

– Что у меня не было выбора? Ну, знаешь, выбор всегда есть. Просто его не навязывали так агрессивно. Думаю, если бы я учился сегодня, то точно стал бы гомосексуалистом. Какой смысл терпеть этих женщин с отвратительным характером, если вокруг столько чудных пацанов.

– Вот видите.

– Дунаев, – сказал я строго, – у тебя совсем нет фантазии. Я рассуждал гипотетически.

– Мы уже близко.

Я заметил, что мрак в лабиринте становился светлее.

– Я успею спросить тебя еще кое о чем?

– Да. Но, пожалуйста…

– О чем-то приличном. Ну, конечно. – Я улыбнулся. – Прости меня, так много навалилось в последние дни. А тут еще этот Источник и человек под водой. Я заметил в лаборатории Армстронг фотографию.

– Я там не был.

– Это молодой человек, которого я знаю. Он сейчас обычный. В смысле здоровый. А там, в лаборатории, я нашел фотографию, где он был… Как бы это сказать…

– Нездоровый?

– Да. Пожалуй.

– Как и все, – сказал рядовой серьезно.

– Что значит, как и все?

– Екатерина Андреевна подарила мне вторую жизнь. Я умирал от редкой формы рака. Оставался месяц, как говорили врачи. Было очень больно, и я был все время на наркотиках. Вы знаете, что у нас эвтаназия запрещена.

Мне стало гадко на душе от того, как я вел себя.

– Да, знаю, – ответил я серьезно.

– Но я умолял. И отец нашел клинику, где обещали, что я просто однажды утром не проснусь. И что мне будет совсем не больно. – Он добавил, помедлив: – В другой стране.

– В Голландии?

– Да. Там я познакомился с Екатериной Андреевной. И она предложила мне выбор.

Я понял, что волнуюсь. Невольно сердце начало биться быстрее.

– Какой выбор?

– Просто умереть. Или попробовать экспериментальное лечение. Вероятность была один к десяти, что получится. Шанс совсем небольшой, но что мне было терять?

– Лечение? – Я был, мягко говоря, удивлен.

– Я согласился. И меня отправили сюда.

– Куда сюда?

– В клинику Иштар. Вам она известна как часть. Но тут все по-другому.

Я не верил своим ушам.

– Сынок, ты меня разыгрываешь. А как же министерство… Как местные…

– Я не знаю. Но местных здесь давно нет. Все деревни вокруг пустуют. Многие, кто излечился, жили здесь. Кто-то разъехался. Пока…

– Пока не появился Разлом?

– Нет. Разлом тут всегда был. Пока Екатерина Андреевна не позвала. Понимаете, когда человек сделал для тебя такое добро. Когда он подарил тебе жизнь, в то время как все другие отвернулись. Ты начинаешь думать по-другому. И нас таких много. Очень много. Вероятность успеха лечения на самом деле значительно выше. Нужно только не задохнуться, тогда организм принимает лечение и клетки становятся сильнее.

Он говорил, а я слушал. Слушал и пытался понять, что происходит в моей голове. Теперь было совершенно ясно, что Клавдий тоже лечился здесь. Но это значит, что он меня обманул. Он все знал с самого начала. После нескольких поворотов в тоннеле стало совсем светло, и я достал фото.

– Вот, посмотри. Ты знаешь его?

Дунаев остановился, взял в руки и пристально изучил карточку.

– Простите, я не знаю. Точнее, я видел эту фотографию, но не знаю, кто на ней.

Я убрал карточку.

– А что будет теперь? – спросил я спокойно, понимая, что рядовой знает о будущем гораздо больше, чем я.

Мы подошли к выходу из лабиринта, за которым я увидел лес и бетонный забор части с колючей проволокой.

– Выходите аккуратно. Здесь раньше была заброшенная шахта. Выход может обвалиться.

Мы вышли из шахты и двинулись вдоль забора. Скоро я увидел, что в одном месте там была щель.

– Давайте сюда, – скомандовал Дунаев.

С большим трудом я пролез, и мы оказались на склоне холма, откуда был виден Разлом. Здесь была тропинка.

– Борис Андреевич, – сказал мой проводник, – вам надо идти здесь. Я сейчас сообщу по рации, что можно начинать. Когда вы придете к смотровой площадке, на вас никто не обратит внимание. Там будет и Екатерина Андреевна.

– Спасибо, рядовой, – ответил я. – А ты теперь куда?

– У меня есть своя миссия, – сказал он. – Но она не для этой истории.

– Прощай.

– Прощайте, Борис Андреевич. Будьте осторожны.

Мы расстались. Дунаев пошел обратно к шахте. А я вспомнил, что до сих пор не включил свой телефон. Пришло время напомнить миру о том, что я еще в игре. Девяносто два непрочитанных сообщения. Уже девяносто пять. Звонок. Мой старый приятель.

– Боря, – сказал полицейский загадочно, – куда ты пропал?

– Прости, старина, пришлось поплавать. На меня напали дроны.

– Дроны. Ты ранен?

– Нет.

– Хорошо. Ну, что ты выяснил?

Тут у меня появилось сомнение, но я его быстро отбросил.

– Все гораздо сложнее, чем я думал.

– Я весь во внимании.

Я помедлил, думая, с чего начать и что не стоило бы рассказывать. Например, про Клавдия я говорить не хотел. Зато теперь понятно, почему Кузнецов оказался под подозрением. Все это время он скрывал лабораторию. А Казимир? Знал или нет? Думаю, что нет. Еще мне начало казаться, что Армстронг разными способами постепенно раскрывала мне суть происходящего. Не сразу, а постепенно. Зачем? Чтобы я проникся ее идеями? Какой во мне прок?

– Ну, во‐первых, ты был прав. Они хотят полететь на Марс или еще куда-то.

– Когда? Сегодня?

– Сегодня? – удивился я. – Но как? Разве что на метле.

– То есть космодром ты не нашел? – Голос звучал встревоженно.

– Я нашел многое. Прямо скажем, не ко всему я был готов. Но космодром…

– Боря, послушай. Не знаю почему, но президент выбрал именно тебя. По какой-то неизвестной причине они решили тебя посвятить. Просто расскажи мне все, что ты видел.

С чувством того, что я что-то делаю неправильно, я сказал:

– Под водой в Разломе я видел что-то похожее на ракеты.

– Под водой? Ну, конечно!

– Там ты не искал, похоже, – сказал я.

– Сколько их?

– Я не считал, думаю, что около восьми. Но…

– Что но?

– Но в любом случае не полетят же они из воды.

– Почему? – Полицейский говорил теперь иначе. – Разве ты не слышал про системы подводного старта? Их еще массово не использовали для крупных ракет, но для небольших и средних – уже давно. Так что, голубчик, ты нашел наш космодром. Не ожидал, честно. Под водой!

– Рад помочь. И что теперь будет? – спросил я.

Полицейский задумался на пару секунд и сказал:

– Я только одного не могу пока понять.

– Что?

– Как они попадут в ракеты. Мы обследовали весь берег Разлома. Нет никакого подводного транспорта. Даже намека. Ты на чем погружался?

– На батискафе. Но он один. Рассчитан всего на…

Я осекся. Теперь я понял почти все.

– На сколько? Что ты хотел сказать?

– Они могут погружаться на батискафах. Думаю, вам надо патрулировать на лодках вдоль берега и отслеживать всплывающие батискафы.

– Хорошая идея. Молодец, Боря. – Он замолчал, а потом сказал: – Знаешь что?

– Что?

– Я вижу, что ты рядом с частью. Ты лучше не ходи туда.

– Почему?

– Не стоит. Мой тебе добрый совет. И, кстати.

– Что?

– Ловко ты моих бойцов уложил.

Связь была закончена. Я прислушался. За разговором я не осознал, что происходит что-то странное и несвойственное для этого пейзажа. А именно звучит классическая музыка. Что это, черт побери?! Ну да, конечно. Преподобный! Как-то сразу я снова оказался в реальном мире. Тропинка тем временем вывела меня к смотровой площадке, визуально закрытой со всех сторон естественным ландшафтом.

Охрана пропустила меня, и я оказался в очень странном месте. Точнее, нет. Для меня такие места были более чем естественными. Но я не ожидал увидеть такое место здесь. Больше всего, конечно, поражал воображение огромный экран, на котором был виден южный край Разлома. Картинка была, очевидно, взята из прямой трансляции социальной сети. И внизу справа подписано, сколько устройств в данный момент подключено к просмотру. Там была единица, потом шла тройка, а потом еще девять нулей.

Помню, как-то раз мне пришлось ехать по трассе. Почти десять часов с небольшим перерывом я сначала плелся за трейлерами, а потом, не выдержав, начал обгонять. Обгонять и обгонять. И помню это странное чувство, когда на четвертый час успешной борьбы с трафиком въехал наконец в город. Руки тянутся продолжить эту веселую чехарду, но глаза видят, что это уже вне правил. Здесь обгон по встречной запрещен. Что-то подобное я почувствовал и теперь. После нескольких дней почти дикой гонки, погружений под воду, бомбежки и преследования дронами я оказался в ВИП-зоне. Как бегун, разорвавший грудью ленточку финиша, я продолжал бежать, но забег уже закончился и вместо полотенца тебе предлагают канапе и «Вдову Клико» или «Татинджер», «Биллини», «Кир Рояль», а для серьезной публики – «сингл молд» со льдом или безо льда.

– Борис Андреевич.

– Мое почтение.

– Боря.

– Привет, старина!

Я и забыл, что существует светское общество. А тут теперь было именно оно. Политики, олигархи, журналисты, блогеры, консультанты. Почти всех я в состоянии узнать. Министры, космонавты, руководители администрации, советники, нобелевские лауреаты, бизнесмены из золотой сотни. Был Преподобный со своими шутами, был сам президент, была Елена Романовна. Я узнал глав и высокопоставленных чиновников нескольких государств, включая Сюннустан. Была и Екатерина Андреевна в окружении нескольких людей, включая Кулика. Даже Лазарев в инвалидном кресле уже пил шампанское, при этом на его коленях сидела девочка. Мир как будто и не знал о грядущем Армагеддоне. Либо это были его архангелы. Живой симфонический оркестр и время от времени оживающий ортодоксальный хорал придавали мероприятию привкус загородного светского бала с ноткой деревенского безумия.

Все это сочеталось с беспрецедентным количеством охраны и всевозможной военной техники, которую мы могли лицезреть и в воздухе, и на суше, и даже на воде. Решив, что угроза, которую высказал полицейский, была, мягко говоря, преувеличена (помимо прочего, здесь же была и сама Елена Романовна!), я решил не спешить и вникнуть в суть происходящего, прежде чем делать резкие заявления. Поэтому, пересиливая огромное желание посмотреть в глаза президенту, предостеречь Елену Романовну, схватить и призвать к ответу Армстронг, я подошел к Лазареву. Как и обещал рядовой Дунаев, на меня и правда никто не обращал внимания, я запросто пересек ВИП-зону по диагонали, найдя еще недавно умирающего миллиардера в отличном расположении духа.

– Вижу, ты идешь на поправку, – сказал я.

– О, привет! – ответил он, хватая канапе с подноса проходящего мимо официанта. – Знакомься, это Афина. Кстати, я на морфине, поэтому здесь. Никак не мог пропустить это событие.

– Привет, Афина, – я погладил девочку по голове. – Дружище, я рад, что тебе лучше. Но, может быть, по дружбе ты мне скажешь, что ты здесь делаешь? Признаюсь, не знал, что ты религиозен и готов из-за Христа рисковать жизнью.

– Шутишь?! – Лазарев искренне засмеялся. – При чем тут это? Что, ты думаешь, тут происходит?

– Что? – спросил я.

– Предположи, – он хитро улыбнулся.

– Не знаю. Тебя чуть не убили. Военный переворот?

– Что за глупости? Меня так просто не убьешь. – Он отпил добрый глоток шампанского. – Аукцион, мой друг. Тут идут торги. Ты же знаешь, что вся моя жизнь – это слияния и поглощения. Тут вот-вот состоится крупнейшая сделка нашей эпохи.

Слова Лазарева, несомненно, имели смысл. Ну, по крайней мере, они объясняли его появление. А также проливали свет на нахождение в зоне форбсов из Штатов, Саудовской Аравии и Китая.

– И ты был готов лишиться жизни из-за торгов? – не отступал я.

– Когда занимаешься бизнесом по-настоящему, Боря, ты готов всегда и на все. Посмотри на Шуи. Думаешь, раз он сейчас, говоря с Мухаммедом, улыбается и ест канапе, он не готов палочкой от канапе заколоть его насмерть? Обычный человек нет, а Шуи готов. И Мухаммед готов.

– Но он этого не делает, – сказал я.

– Ну конечно. – Лазарев облизал пальцы. – Потому что это ему не нужно. Зачем ему это делать?

– Да, действительно. – сказал я.

– Но, знаешь, еще ведь совсем рано. Может быть, к вечеру… – Он снова засмеялся и отпустил Афину на пол.

Она встала на ножки и побежала в сторону группы, где стояла Армстронг.

– Прости, а кто и что сегодня продает и покупает? Ты же в деле? – спросил я, провожая девочку взглядом.

– Как всегда, – сказал Лазарев, – я и Мухаммед вложили деньги в одну компанию. А Шуи хочет ее купить.

– I Star Water Corp., вероятно? – сказал я.

– О! – улыбнулся Лазарев. – А ты осведомлен. Но, знаешь, не рассказывай. В нашем деле главное – никому ничего не рассказывать. Это всегда очень плохо отражается на цене.

Я задумался. Как же все-таки мне всего этого не хватало всю последнюю неделю! Разговоров о цене. Я снова почувствовал, что все обретает смысл. Моя жизнь обретает смысл. Гоняться за сумасшедшими маньяками-учеными, которые с упорством, достойным лучшего применения, пытаются нарушить святое – природу человека. Спорить с религиозными фанатиками, а еще хуже с людьми, которые на твоих глазах становятся фанатиками и идут на верную смерть. Допрашивать тех, кто лжет тебе в лицо не ради чего-то, а просто потому, что ему кто-то спас жизнь. Выпивать с отчаявшимся слабым человеком, приученным выполнять приказы, но не верящим в них и не способным снять погоны. Играть в шпионские игры, мельтешить под ногами у политиков и военных. Ненавидеть придворных лицедеев, пытаясь уловить хоть что-то разумное в их бредовом лепете… Боже, как мелко и бессмысленно все это казалось рядом с понятным без слов языком старых добрых денег.

– Боря, – сказал Лазарев, возвращая меня на землю, – ну и как ты оцениваешь нашу с Мухаммедом инвестицию? Только честно.

Лазарев больше не смеялся и смотрел на меня голубыми глазами, как бывало на наших встречах, – он не щурился, но у левого глаза собирались морщинки. При этом зрачки слегка расширились и замерли. В такие моменты я понимал, что врать бессмысленно. На меня смотрел не человек, а совершенный детектор лжи. Возможно, что в сочетании с яростным характером и заоблачным эгоизмом это и был залог его успеха.

– Если честно, – начал я, – я еще не думал про эту компанию как про инвестицию, но… – я говорил и все еще взвешивал риски, – кажется, тут дело фундаментальное. Этот бизнес нельзя оценивать как рядовую инвестицию.

– Да, – сказал Лазарев, одобрительно кивая, не отводя глаза. – Что еще скажешь?

– Скажу, что, если на минутку забыть, что бизнес, мягко говоря, нелегальный, его перспективы поистине огромны. Боюсь, даже примерно нельзя предсказать потенциальный размах. Новые рынки, новые глобальные рынки, в которых эта компания единственный игрок. Монополия. Это даже перспективнее опиума.

– И сколько она может стоить?

– Я бы так сказал. Любой из вас мог бы выложить за нее целое состояние. Риск огромный, конечно, но есть надежда все вернуть и многократно приумножить за двадцать, а может, и десять лет.

Лазарев недовольно скривил губы.

– Думаешь, не стоит продавать?

– В чем я точно уверен, так это в том, что цена должна быть очень высокой, – ответил я.

– Если Шуи отдаст нам за iStar то, что мы с Мухаммедом хотим, это точно будет высокая цена. Ты понимаешь?

– Еще бы. Вы втроем владеете двумя третями всей нефти на планете.

– Верно, – сказал он. – Но, как видишь, нефть дешевеет последние пятнадцать лет. Я хочу не нефть, а воду. Я хочу владеть всей коммерческой пресной водой на планете Земля. Зачем мне нефть? И Шуи последнее препятствие на этом пути.

– А чего хотят Мухаммед и Шуи?

Миллиардер оскалил зубы и согнулся, как будто ему было больно.

– Морфин слабеет, – он щелкнул пальцами. – Я покину тебя ненадолго. Но у меня небольшая просьба.

– Да? – спросил я, когда огромный охранник подошел к его креслу и начал разворачивать его к выходу.

– Пока ни с кем не обсуждай все это. Сделка уже совсем скоро. Ты не хочешь все испортить?

– Нет, – ответил я уже самому себе.

Вся пресная вода на Земле, подумал я. Перед самим собой мне не нужно было притворяться, что я понимаю только часть плана, но кое-что уже становилось ясно. Через Кулика Лазарев владел третью компании. Еще треть, как обычно, принадлежала его офшору. Третья часть, вероятно, была у Мухаммеда. Все это Шуи собирался обменять на свои водяные скважины по всему миру. Будучи прямым потомком древней династии Хань, знаком которой была вода, Шуи систематически всю жизнь скупал водные источники. Причем делал это под разными именами и от имени разных компаний. И сегодня он действительно был известен среди своих не только как нефтяной, но и как водный магнат. И хотя его водная часть бизнеса была не так уж прибыльна, вместе с владениями Лазарева и Мухаммеда эта империя могла диктовать цену на планете, значительно повышая свою рентабельность. Поэтому Лазарев должен быть готов отдать много за такое приобретение. Но что именно?

Сколько денег до сих пор он и Мухаммед вложили в свое предприятие, я не знал, но мог примерно оценить по масштабам – поддержка президентов, работа научной лаборатории и проведение незаконных опытов в течение минимум пятнадцати лет, захват обширной территории и создание собственных поселений, строительство космодрома и ракет, в конце концов, организация самой масштабной в истории пиар-акции, в которую прямо сейчас вовлекается вся планета. Да, звучало внушительно, но в реальности стоило меньше миллиарда долларов. Мысленная калькуляция была незатейливой, но она вряд ли сильно отличалась от правды. Дороже всего инвесторам должны были стоить ракеты. Примерно по сотне миллионов за одну. Остальное легко укладывалось в пару сотен миллионов. Для предприятия подобного рода – сущий пустяк. А в ответ инвесторы могли получить активы, которые дадут новое влияние и мгновенно окупятся. Что не так? Почему Шуи не мог создать свою лабораторию, построить свои ракеты? Почему он готов отдать за предприятие конкурентов то, что копил всю свою жизнь?

Лазареву, очевидно, важна живая демонстрация, максимальная публичность. И у меня, конечно, закралось сомнение, что это не просто так. Зная этого человека, я бы не удивился, что вся эта iStar – чистая фикция, разыгранная исключительно для того, чтобы продать Шуи несуществующий актив. Это казалось дико и цинично, а точнее, дико цинично, но, если честно, в душе я хотел, чтобы было именно так. Это бы окончательно вернуло мне мой добрый старый мир. Никаких ихтиандров, никаких новых миров и мистики. Только слияние и поглощение. Дружелюбное или нет, неважно. Это в любом случае привычно и понятно. Тогда вся эта история с Клавдием могла бы оказаться ложной, выдуманной. Да… Конечно, это было не так. Слишком многое говорило за существование этого ужасного и непонятного нового мира.

Когда-то в детстве после очередного фиаско, чтобы отвлечься, я придумал для себя свод правил. Я редко их придерживаюсь, но все же они есть. И теперь, когда уже пора на тот свет, время от времени я вспоминаю эти правила и удивляюсь – невероятно, но в детстве я почему-то был гораздо умнее. Серьезно. Откуда только бралась эта детская проницательность?

Первое правило гласило просто и ясно – «По каждому поводу надо иметь свою теорию». Само по себе весьма спорно, но дальше шло ценное добавление, в котором вся соль. «Твоя теория может (наверняка) никому не пригодиться, но сам ты от этого точно не пострадаешь». И действительно. Мои теории никому не пригодились, но сам я от них только выигрывал. Ну хотя бы потому, что эти теории делали действительность приятнее. У меня всегда и на все был ответ. Даже когда случались катастрофы.

Правила со второго по одиннадцатое касались конкретных вещей, например, как кататься на лыжах или что писать в поздравлениях. Были правила и о музицировании, чтении, плавании, бильярде, о взаимодействии с противоположным полом и тому подобные. Но самый смак, как говорится, был ближе к концу. Двенадцатое правило, например, очень просто и ясно регламентировало мои ценности и гласило: «Если я сильно расстроен, надо подумать о моем высшем предназначении». И шла бесценная приписка – «Оно есть». Таким образом, я всегда умел поддерживать себя в добром расположении. А это дорогого стоит.

Ну, и тринадцатое правило, пожалуй, было и остается наивысшей мудростью, когда-либо рожденной людьми. Оно, конечно, не может принадлежать мне и, скорее всего, является всеобщим и общепризнанным. И все же я не могу приписать его кому-то конкретно. «Иногда лучший поступок – просто ничего не делать» – гласит правило. И приписка, правда, на этот раз совершенно бездарная, но ее нельзя не упомянуть. «Лучше сядь и помолчи». И знаете? За годы я выработал у себя привычку: каждый раз, когда внутри поднимется гнетущее желание суеты, я просто сажусь и умолкаю. Поудобнее усаживаюсь на стул, кресло, диван, скамейку или кушетку и, немного откидываясь назад, чуть вбок, выдыхаю. И обязательно молчу, даже если перед этим меня о чем-то спросили и ждут ответа. Я даже не делаю вид, что не расслышал вопрос. Я просто дышу. О, сколько раз это спасало мою душу от тоски и презрения, а репутацию – от позора!

Пожалуй, мне уже давно пора остановиться. Я почувствовал, что очень устал, и ноги сами подкосились, а услужливый официант пододвинул под меня стул.

– Виски, дружок, – сказал я голосом уставшего старика на привале, – льда не надо.

Как же хорошо! Напиток, наполняющий меня силой мистического полубога-полуживотного, не заставил себя ждать. После нескольких глотков я уже был готов благодарить Преподобного за концерт. Надо сказать, ловко они тут все приукрасили. Со смотровой площадки все вокруг казалось изображением в кино. А сама площадка – залом кинотеатра. Нет. Это был скорее ипподром. Господа, ваши ставки. Чья лошадь придет первой? Какая разница?! Точно не моя, давайте лучше выпьем для веселья.

Боевые дроны, апокалипсис, невинные жертвы и люди-мутанты – все это как-то отошло теперь на второй план. Силы человека не безграничны. Что можно требовать от старика? Тем более что все загадки разгаданы. Судя по тому, что заказчик веселился рядом, работой все довольны. А что я сделал? В чем состояла моя работа? Ну что за глупый и невежественный вопрос? Разве не видно? Все же отлично! Сейчас состоится сделка века, и нашему правительству достанется львиная доля налогов и прочих отчислений. Нужно лишь запудрить мозги Европе, чтобы не вмешивалась. И все. Денежки потекут рекой. Жизнь налаживается.

Я забыл сказать, что у правила номер 13 было одно дополнение. Весьма важное, честно говоря. Оно заключается в том, что, когда садишься и умолкаешь, ты создаешь дисбаланс и асимметрию почти вселенского масштаба – огромную потенциальную яму. И в этот самый момент все космические силы разворачиваются в твою сторону. И как следствие, те, кого ты догонял, сами притягиваются к тебе словно магнитом.

– Борис Андреевич, – вдруг произнес твердый женский голос.

Я внимательно изучил фигуру говорящей особы в костюме от Шанель и блузке с глубоким вырезом. Шею украшало внушительное бриллиантовое колье, которое удивительным образом соответствовало ее облику. Я кивнул, мол, да, это я, и поднял бокал, будто пью за ее здоровье.

– Говорят, у вас сегодня важная миссия? Может, не стоит много пить?

Да. У правила был этот изъян. Люди сами начинали с тобой говорить. Причем сообщать в лоб самую важную информацию. Я проверял много раз, работает безотказно.

– Елена Романовна, – сказал я, – не желаете присесть?

Она села рядом, и я понял, почему ее так сильно любили военные.

– Моя великая миссия, к моему глубочайшему сожалению, уже совсем почти завершена. Знаете, так хотелось еще что-то сделать, но, кажется, вот-вот все будет кончено. И я уже, если честно, запланировал трехдневный отдых – буду просто спать. Это неправда, что старики мало спят. Да. Ко мне это вовсе не относится.

Я не хотел паясничать, но природа взяла свое. Все-таки я всегда был неприятным собеседником.

– Вот как. – Она была немного обескуражена. – Значит, мне неверно доложили.

– А что вам доложили?

– Что последний транш вам переведут сразу после торгов.

– Ну, что ж. Я согласен, – сказал я, отпивая виски. – У вас надежные осведомители.

– Да, только торги проводите вы.

– Ну, конечно. – Я сдавленно улыбнулся.

– И, как мне сказали те же источники, – ее глаза заблестели, – торги должны пройти успешно. Только тогда вам заплатят.

– А если не успешно? – осведомился я.

Она посмотрела на меня с одобрением, насколько ее лицо вообще могло выражать это чувство.

– Ну а если не успешно, то вам не заплатят.

Она приблизилась, вставая, и добавила на ухо:

– Но жизнь вы, скорее всего, сохраните.

Я на себе почувствовал, какую власть она имеет над мужчинами.

– Какая неприятность, – отозвался я ей вслед, в очередной раз убеждаясь, что правила не всегда работают так, как хотелось бы.

Какой же теперь у меня выбор? А ведь полицейский по дружбе меня предупреждал. Все же надо верить старым друзьям, даже если они ведут себя странно. Военная оппозиция, очевидно, была против того, чтобы сделка успешно состоялась. Похоже, они готовы сорвать ее любой ценой. Или не любой?

Удивительно, что всех этих людей в ВИП-зоне совсем не волновал апокалипсис, к которому так усердно теперь готовились паломники, мелькавшие время от времени на экране. Это было очень странно. Возможно, я воспринимал все это иначе, если бы сам не был там совсем недавно. Если бы там не находился Клавдий.

Люди на экране теперь неподвижно стояли на берегу Разлома, который был полностью заполнен водой. Оператор иногда приближал изображение, и можно было отдаленно разглядеть лица. Совсем не такие, как я видел здесь. Это были глаза, полные надежды и смиренного ожидания. Они смотрели на воду так же, как смотрят на горящий дом, который уже невозможно потушить. Не отворачиваясь. Что они собираются там увидеть? Чего они ждут вообще?

– Борис Андреевич.

Голос Армстронг был совсем не таким, как в прошлый раз.

– Ну как? Вы почувствовали?

– Что?

– Страх? Первобытный страх?

– Нет, Екатерина Андреевна, – сказал я тоже совсем не так, как обычно. – Я почувствовал совсем другое.

– Что же?

– Это был восторг. Сложно представить, что человек способен создать такое. Я никогда не видел ничего подобного. Жаль, что вами двигала месть.

Армстронг села рядом и закрыла глаза.

– Вы так ничего и не поняли, – сказала она тихо.

– А что я должен понять? Помогите мне.

– Сложно понять, когда ты не сталкиваешься с этим сам.

Пауза.

– Но вы должны. Даже ваша толстая непробиваемая оболочка имеет бреши.

«Что ты знаешь о моей непробиваемой оболочке?», – подумал я.

– Тогда расскажите.

– Мы выбрали вас не случайно.

– И вы тоже?

– Да. Так случилось. Лазарев сказал, что вы надежный человек.

– Вот мерзавец. – Я сдержанно рассмеялся и хотел выпить виски, но стакан оказался пустой.

– Но мы должны были подстраховаться. Чтобы вы с самого начала поверили.

– Во что? Я не понимаю.

– Он был очень болен. Ничто не помогало. Я была на грани отчаяния.

Она говорила так, будто абсолютно точно знает, что мне известно, а что еще нет. Как будто она рассказывает с нужного места историю, которую не успела рассказать в прошлый раз, и мне вообще не надо ничего спрашивать, только слушать. И все же я спрашивал.

– Кто? – спросил я, и неожиданная догадка заставила меня очнуться. – Клавдий…

Армстронг не слушала меня.

– И тогда появился Кулик. Он предложил мне действовать. Знаете, так бывает: вас спрашивают – о чем вы мечтаете? А вы говорите – спасти сына…

– Сына?! – Я едва сдержался, чтобы не крикнуть.

– А Кулик отвечает. Спасти сына – это важно, но вы мечтаете не об этом. Будьте смелее! И он научил меня быть смелой. Отчаянно смелой. И мы начали работать.

– Клавдий ваш сын? – спросил я тихо.

– Мы работали успешно. Очень успешно. Сам дьявол помогал нашим исследованиям. Ради науки, ради сына я пошла на все. Я делала страшные вещи. Я была как Леонардо. По ночам ходила на кладбище, выкапывала трупы и расчленяла.

– Что?

– Я образно. Они не были мертвы. Еще нет. Вам знакомо это чувство?

– Какое?

– Когда вы ничего не можете сделать. Рядом с вами живой человек, но он быстро умирает. Рак уничтожает его изнутри. И это необратимо. Вся его память, личность, душа сейчас исчезнут, канут в небытие, в пустоту.

– В пустоту?

– Их лечат радиацией. Но это пустая трата времени. Только мутация может убить рак.

Она говорила очень быстро и тихо. Как бы оправдываясь. Порой мне казалось, что она с трудом сдерживается, чтобы не расплакаться.

– Кулик предложил отправить Клавдия к вам. Чтобы вы были эмоционально вовлечены.

– Это научный термин, полагаю, – сказал я, чувствуя, что мой голос все же выдает обиду, как я ни старался это скрыть.

– Но я не могла его отпустить.

В голове пронеслись десятки воспоминаний. Рекомендация Клавдия. Писатель. А как же Писатель?

– Вы убили Писателя? – сказал я, едва сдерживаясь.

– Нет. Это был несчастный случай. Но он был крысой в вашей команде.

Мы оба замолчали.

– Что вы хотите? – наконец спросил я.

– Борис Андреевич, вы, возможно, еще не знаете.

– Еще бы! – Я закатил глаза, вспоминая, сколько раз за день я чего-то не знал. Это становилось нормой.

– Но от торгов теперь зависит все. Все стороны избрали вас независимым арбитром.

– Что зависит?! Матерь Божья! Что?

– Жизнь или смерть, Борис Андреевич.

Ее голос звучал одновременно и очень серьезно и как-то покорно, я невольно испугался. Жизнь или смерть. Уже вторая женщина сегодня пугает меня смертью. Я посмотрел в сторону президента. Он улыбался и тоже смотрел на меня, поднимая бокал с шампанским. Ваше здоровье! Я провел глазами по рядам. Шуи, Мухаммед, Елена Романовна, Кулик и даже старина Преподобный – все смотрели на меня и улыбались. Я очень четко почувствовал в своей крови нехватку этилового спирта.

Оркестр умолк. На экране между огромной толпой паломников и Разломом появилась маленькая фигура человека. Оператор показал лицо, это был Клавдий.

– Пора, – сообщил в микрофон до боли знакомый голос Пафнутия. – Суд Господа нашего уже близко.

Я заметил, что на экране в левом углу появилось еще несколько цифр. Над одной из цифр было написано – «iStar BID». А над второй «Support Jesus. Raised». Очевидно, что слева была указана рыночная цена предложения на акции компании Лазарева и Мухаммеда. А справа?

– Приветствую, босс! – пропел в трубке голос моей вечно бодрой помощницы.

– Посмотри-ка, что такое Суппорт Джизус. Цена быстро растет. Сейчас, кажется, тридцать три цента. Уже тридцать пять.

– Борис Андреевич, а вы не в курсе? Я уже купила себе.

– Что именно?

– Как бы попроще объяснить. Это такой гибридный финансовый инструмент.

– Правда? Объясни проще. Вот совсем просто.

– Борис Андреевич, ну вы же консультант. Должны бы знать.

– Такие консультации очень дешевы. Я знаю вещи, за которые платят значительно больше. И вообще, не дерзи.

– Простите, – она хихикнула. – Мне нравится, когда вы так говорите.

Я промолчал.

– Итак, Суппорт Джизус – это два инструмента в одном. Внешне это выглядит как краудфандинг.

– Как кто?

– Ну, это когда все скидываются по интернету. Дают денег на что-то хорошее. А что может быть лучше Второго пришествия?

– Ясно. Но тут всего полдоллара. Это цена, а не сумма, которую они собрали? Я не понимаю.

– Да, верно. Именно поэтому это гибридный инструмент. Дело в том, что на самом деле это виртуальная валюта, как биткоин. Но принцип формирования цены другой. Чем больше люди скидываются, тем дороже она становится.

– Валюта?

– Само собой. Стала бы я просто так помогать Христу. Зато теперь у меня есть сто SJ. Это сокращение. И когда они вырастут от пятидесяти центов до пятидесяти долларов, я их продам и заработаю – почти пятьсот долларов. Неплохо, да?

– Похоже на финансовую пирамиду.

– Не совсем. Хотя в целом верно, но все-таки есть отличие.

– Какое?

– Это все-таки краудфандинг, и часть денег идет на…

– На апокалипсис? – не выдержал я.

– Ну… Честно говоря, это не совсем очевидно. Но написано тут на сайте очень красиво: «Помогите новой расе людей заселить другие планеты». Я не специалистка, но это лучший призыв на сайте краудфандинга, который я видела. Знаете, на что они собрали миллион долларов?

– Нет.

– На то, чтобы на орбиту Земли запустили макет Звезды смерти.

– Что?

– Ну, это из «Звездных войн».

– Спасибо. Я думаю, на сегодня мне достаточно новых знаний.

– Мурр, – она повесила трубку.

Я тоже повесил трубку и понял, что, пока я говорил, смотровая площадка сильно изменилась. Рядом с экраном установили трибуну, как бывает на аукционах. Во всей зоне прибавилось охранников, и теперь они были с оружием. Кроме того, в зал запустили спецназ. Двое бойцов встали у трибуны, а еще человек сорок контролировали периметр и все входы. Журналистов, блогеров и многих других отвели в дальнюю часть зоны, где был свой экран. Они могли видеть, но не слышать, что происходит здесь, в зоне торгов. У Шуи и Мухаммеда появилась собственная охрана. Лазарев пока не появился. По бокам от площадки зависли два вертолета.

– Борис, – обратился ко мне Преподобный в микрофон, – по воле Божьей на тебя указал жребий.

Да уж, подумал я. Воля Бога почему-то все время подозрительно соответствует желаниям человека.

– Мы просим тебя выйти на трибуну и сделать то, что должно.

Подходя к экрану, я увидел, что Клавдий все еще неподвижно стоит на краю заполненного водой Разлома. Правда, теперь он поднял руку вверх. И как по чудесному совпадению, цена на SC начала крутиться, как хронометр. Вот уже семьдесят центов.

– Борис, – продолжил Пафнутий. – Подойди и посмотри сюда.

Под общие аплодисменты я взошел на трибуну. Здесь лежал большой планшет. На нем, как в детской игре, были нарисованы две коробки и разноцветные шарики. Интуитивно я понял, что шарики необходимо класть в коробки. Я посмотрел на собравшихся и с тоской подумал: с этим справилась бы и Афина. Надеюсь, они не хотят, чтобы я разложил разноцветные шарики по коробкам. Или хотят? Я натянуто улыбнулся и позвал официанта.

– Голубчик, – шепнул я ему, делая вид, что никто не слышит. – Еще виски. И пожалуйста, – я похлопал его по плечу, – давай сразу целый стакан. И… льда не надо.

Все спокойно ждали.

– Отлично, – сказал я в микрофон на трибуне, – не люблю публично выступать. Но раз вы хотите.

– Борис, – сказал Пафнутий, – дело вот в чем.

В это время от Разлома послышался шум. Я обернулся. Клавдий как бедолага, из которого изгоняют дьявола, совершал ужасные движения руками и всем телом. Это, однако, производило сильное впечатление на паломников, которые опустились на колени. «Что с ним?» – подумал я. Должно быть, он все еще болен. Я посмотрел на Армстронг. Она закрыла лицо руками и явно плохо владела собой.

– Сегодня, – продолжил Преподобный, так, чтобы все слышали, – мы все станем свидетелями удивительного события.

– Какого? – спросил я в микрофон. – Ты же не верил в Пришествие.

– Пришествие? – невинно удивился Пафнутий. – Нет, конечно. Церковь всегда была против признания этого. Явиться должен Антихрист и творить чудо, и взойти на престол, но это будет не сегодня.

Святой отец звучал неожиданно адекватно. Даже несмотря на свое любимое упоминание Антихриста.

– Что же будет? Тут вот и на экране написано про Христа, – спросил я.

– Боря, – продолжил Пафнутий. – Ты уже видел ракеты. Вернись на землю.

Удивительно, но в зале никто даже не шелохнулся. Только Армстронг сидела, закрыв глаза.

– Ок, – сказал я неуверенно. – Если все в курсе, что теперь мы будем делать? – И добавил: – Вы видите, что происходит на экране? Я не понимаю. Давайте заберем Клавдия и дадим ему лекарство. Ему нужна помощь. Он же человек.

– Формально, – сказал Пафнутий, – он не человек.

– Что? – возмутился я. – Как это?

– Формально Клавдий умер десять лет назад. Этот факт зафиксирован в Голландии. У этого существа нет никаких прав человека. Тем более что он не человек вовсе.

– Кто же он, по-твоему?

– Я не знаю, – сказал Пафнутий, бросая почти незаметный взгляд Елене Романовне. Но от меня он не ускользнул. – Это не мое дело.

Вот оно что. Значит, тебе все это тоже не по душе, Преподобный.

– Многие из них могут быть названы мутантами, – сказал президент с места. – И это будущее Вселенной. Они могут с легкостью часами обходиться без воздуха, и уже через каких-то двадцать лет мы увидим их демографический рост на Марсе.

– Отличный тост! – сказал Мухаммед, поднимая шампанское. – За демографический рост на Марсе.

Я посмотрел на Шуи, он не пил и внимательно следил за всем происходящим, поглядывая на вход, где так и не появлялся Лазарев. Или он ждал кого-то еще?

– Мы все благодарны Екатерине Армстронг за ее выдающийся вклад в науку и дело будущего, – добавил президент.

Все начали аплодировать и снова выпили. Я тоже не отказался от такой возможности, чокаясь с автоматом спецназовца, стоящего справа.

– Хорошо, – сказал я. – Что надо делать?

– Как ни странно, – сказал Пафнутий, – ты тут среди нас выбран как самый честный человек.

– Я? – Я искренне удивился такому заявлению.

– Правда, у собравшихся здесь свое представление о честности. Тем не менее все считают, что тебе можно доверять.

– Неужели?

Мне почему-то стало немного грустно.

– Поэтому тебе предстоит осуществить сделку между господином Шуи и господами Лазаревым и Мухаммедом.

– Господа, – я начал хохотать. – Ну, почему? Неужели все это столь необходимо? Вы же можете по старинке подписать контракт. Я-то вам зачем?

Шуи странно улыбнулся. Моя реакция, судя по всему, порадовала его.

– Видишь ли, Боря, – сказал Преподобный. – Все непросто. Господа Лазарев и Мухаммед продают господину Шуи не ракеты. А поселение на Марсе. А это значит, что старт ракет должен пройти успешно. Но только что считать успешным стартом? – Он противно хихикнул.

Я начинал понимать, что от меня требуется, и почувствовал себя совсем скверно. Кто были эти люди вокруг меня? И кто были эти нелюди у Разлома? Тем временем внизу продолжались странности.

Я был готов ко многому, но Христос на крыльях бабочки выглядел максимально нелепо. Человек-рыба, который обходится без воздуха, был чудесен, но это был внешне обычный человек. А тут крылья бабочки! Однако с моей оценкой в интернете почти никто не был согласен. Видимо, права Армстронг на мой счет. Я уже закоренелый циник. Цена на SC не просто начала крутиться как флюгер во время бури, она стала прибавлять вдвое за секунды. И потом снова вдвое, и снова. И вот уже курс «Поддержи Христа» достиг пяти долларов, десяти долларов. Кажется, моя помощница была права. Так он уже скоро достигнет отметки «пятьдесят». При этом курс акций iStar оставался почти на месте – в районе тысячи двести за акцию – и лишь немного подрастал.

– Где Лазарев? – строго спросил Шуи. – Мы не можем начать без него.

– Он потерял сознание, – ответил Мухаммед. – Находится в лазарете.

– Пусть привезут сюда, – сказал Шуи. – Я должен видеть его пульс. Я не переведу ни цента на его счета, если он умирает.

– Мне все еще принадлежит треть, – сказал Мухаммед. – Начни с моей доли. Я не хочу подвергать нашего друга такому унижению. Я попрошу, чтобы его сначала одели.

– Согласен, – сказал Шуи. – Но надо торопиться. Цена растет.

– Если растет, начинай покупать, – спокойно ответил Мухаммед.

Юристы сторон попросили меня подписать несколько документов, провели процедуру распознавания меня по сетчатке глаза и показали, что я должен делать. Шарики были деньгами Шуи, а коробки – долями в компании Лазарева и Мухаммеда. Еще была коробка с акциями Шуи, привязанными к его водным источникам. Центральный Банк выдал Шуи фишки-шарики на сумму его водных акций. Изначально все шарики были в коробке Шуи. Если я перекладывал один шарик из коробки Шуи в коробку Мухаммеда, я менял акции Шуи на акции Мухаммеда на один миллиард долларов. Если возвращал шарик обратно, то совершал обратную операцию, но уже по новой цене. То же было с коробкой Лазарева. Изначально в коробке Шуи было пятьдесят шариков, то есть речь шла о пятидесяти миллиардах долларов. Все мои манипуляции на планшете выводились в специальном окне на большом экране. Честно говоря, отношение к этим шарикам у меня резко изменилось. Я понял, что боюсь задевать поверхность планшета лишний раз.

– Можно вопрос? – спросил я, вытирая пот со лба. – Я понимаю, почему мне доверяет Лазарев. Я даже могу понять его партнера Мухаммеда. Но вы, господин Шуи. Почему вы мне доверяете?

– Я вам не доверяю, – ответил Шуи.

– Тогда почему выбрали меня?

– Борис Андреевич, – сказал Шуи, – любой простой человек, такой, как вы, легко справится с этой задачей. У вас элементарно не хватит духа сделать что-то не так.

– Я, по-вашему, простой? – попробовал возмутиться я.

– Да, – ответил Шуи сухо. – Пора начинать. Один шар Мухаммеду.

Это было как-то грубо, но я повиновался. Трясущимися пальцами я схватил шар и перетащил из корзинки с надписью «Шуи» в корзинку с надписью «Мухаммед». Система самостоятельно распознала мой глаз, и сделка состоялась.

– А что будет, – спросил я стоящего рядом юриста Шуи, – если шары выложить из всех корзин и положить здесь на пустое поле?

– Не стоит, – сказал юрист Шуи. – Так вы не осуществляете ни покупку, ни продажу, но выставляете акции господина Шуи на открытые биржевые торги. Этого делать не надо. Функция предусмотрена на самый крайний случай.

– Я понял, спасибо.

Тем временем человек-бабочка подлетел к Клавдию. Я не верил глазам, но валюта имени Христа при этом достигла ста пятнадцати долларов. Безумие какое-то. А когда Клавдий опустил мутанта под воду, символизируя крещение, от крупных планов этого действа цену просто взорвало. Сто тридцать, сто сорок, сто пятьдесят… Куда идут все эти деньги?

– Скоро будет старт, – сказал Мухаммед.

– Где Лазарев? – отозвался зло Шуи.

– Его уже везут, – ответил Мухаммед.

– Еще три шара Мухаммеду, – сказал Шуи.

Я перетащил два шара, но третий случайно на мгновение выпустил, и он оказался на экране вне всех корзин. Черт! Однако, не давая волю чувствам, я ловко подцепил его и направил в корзину Мухаммеда. Я улыбнулся и оглядел зал. Кажется, никто не заметил. Хотя мне показалось, что Мухаммед мне подмигнул. Боже, я слишком стар для всего этого.

Я задумался. Что имела в виду Елена Романовна? Могу я все же сорвать эти торги? Разве что ценой жизни. Нет, серьезно. На что она рассчитывает? Неожиданно со стороны Разлома раздался сдавленный гул, будто все паломники одновременно громко выдохнули. Я оглянулся. Человек-бабочка завис над водой, а паломники, как зомби, начали двигаться к Разлому. Они стали заходить в воду для крещения. Но, окунувшись в воды Разлома, не все выходили обратно. Камера приблизилась так сильно, что стало видно, как часть паломников остается в воде.

– Акции снова растут, – спокойно сказал Мухаммед.

– Еще три шара, – крикнул Шуи.

– Кому? – спросил я.

– Мухаммеду.

– Послушай, – сказал Мухаммед, – зачем ты ждешь Лазарева? Если купишь его акции, они будут твои.

– А если установят, что он умер до одной из сделок, – сказал Шуи, – они окажутся недействительными.

– Об этом можете не переживать, – напомнил о своем присутствии президент, который до сих пор увлеченно беседовал с Еленой Романовной. – Если он не выживет, то время смерти мы укажем после торгов.

– Да, – разгорячился Шуи, – но мои источники окажутся у его наследников. А я их не знаю. Или будут вообще выставлены на биржу. Это плохо.

– Почему? – спросил Мухаммед.

– Достаточно того, что мы так не договаривались. Покажите мне Лазарева, иначе я больше не куплю ни акции.

В этот момент включилась дополнительная камера под водой, и стало видно, что сотни паломников погружаются в глубину Разлома. Это было по-настоящему эпичное зрелище. На паломниках не было ни аквалангов, ни простейших газовых баллонов. И эта картинка теперь транслировалась на весь мир. Я несмело перевел взгляд на котировки. С ценой на Иисуса происходило что-то нехорошее. Единица SC стоила теперь более тысячи долларов. Я посмотрел на акции iStar. Они начали заметно прибавлять и стоили теперь полторы тысячи. Шуи сам их разгонял, совершая покупки, но похоже, что он был уже далеко не один. В игру вступили деривативы, эксперты, рейтинговые агентства. Поэтому Шуи сильно нервничал. При таких объемах покупки любой рост акций теперь, с одной стороны, наращивал его пакет, с другой – делал дальнейшие покупки все более дорогими и невыгодными.

– Еще девять шаров на Мухаммеда, – скомандовал Шуи.

– Вот и все, – сказал Мухаммед. – Я вне игры.

– Ну почему же? – сказал Шуи хитро. – Если теперь акции обвалятся, ты, может быть, захочешь выкупить их обратно.

Мухаммед посмотрел на него странно и не ответил. Тем временем в ВИП-зону вкатили носилки на колесах с Лазаревым, который действительно был без сознания и под капельницей. Аппарат показывал частоту его сердцебиения – сорок ударов в минуту. Рядом с Лазаревым шел врач.

– Проверь его! – скомандовал Шуи своему охраннику.

Тот подошел к Лазареву, проверил пульс на другой руке, посмотрел на зрачки и сказал:

– Это он. Без сознания.

– Хорошо, – сказал Шуи, – тогда четыре шара на Лазарева.

Я повиновался. У миллиардера оставалось теперь тридцать шаров для покупок. Он выкупил всю долю Мухаммеда и начал покупать долю Лазарева. И уже внес четыре миллиарда. Всего-то! Впереди было еще три десятка.

– Господин Шуи, – начал я свой вопрос, одной рукой отпивая виски, а другой перенося еще три миллиарда в корзину Лазарева, – а зачем вам колония на Марсе? Источники воды здесь, на Земле. Это же ресурс. Ресурс! А Марс далеко. Инвестиция, конечно, монументальная, но что вы будете с ней делать? Рискованно. Не рис же там выращивать… – Я помялся и, заметив всеобщее неодобрение, не стал развивать свою мысль.

Надо было видеть, как на мое невинное любопытство отреагировали присутствующие. Мухаммед впервые громко засмеялся и погрозил мне пальцем, мол, шалите, Борис Андреевич. Он, как человек, чьи акции уже были проданы, чувствовал теперь облегчение и мог позволить себе эмоции. Несчастная Армстронг, до сих пор апатично смотрящая вдаль, изобразила всем своим видом великое разочарование и снова отвернулась. В ее глазах проект колонизации Марса был делом всей жизни и не мог рассматриваться в такой приземленной форме. Президент, чьи интересы я понимал еще недостаточно глубоко, подарил мне такой интенсивный взгляд, что я невольно вжал голову в плечи. Пафнутий сделал вид, что не слышал. Даже Елена Романовна не была готова к моему вопросу и нервно дернулась. Только Лазарев лежал спокойно и едва ли меня слышал. Но я уверен, что мой миллиардер оценил бы мой изощренный способ прощупать аудиторию. Вряд ли мои замечания способны повлиять на эту глыбу азиатского бизнеса. В то же время они могли кое-что прояснить.

– Борис Андреевич, может, вам больше не пить? – осведомился юрист Шуи.

– Нет-нет, – отозвался сам Шуи, – все в порядке. Я отвечу, тем более что Борис Андреевич говорит разумные слова.

– О, я польщен, – ответил я, слащаво улыбаясь и замечая, как публика в зале заволновалась еще больше.

– Если бы мы не спешили совершать покупки, я мог объяснить вам подробнее.

Всем видом я показал, что на это даже не смею надеяться.

– Дело в том, что я наполовину китаец и наполовину сюнну. Как китаец, я вижу, что пришло время смены династий. Начинается новая эпоха и империя. Красный цвет должен смениться черным – цветом неба, по правилам смены династий. Это уже известно. Поэтому мы все смотрим на небо и ищем ответы там, в глубинах Космоса.

Как мало мы знаем о Китае, в очередной раз поразился я. Шуи говорил гордо и прекрасно, его слова вызывали восхищение. В них, безусловно, были и коммерческий расчет, и самолюбование, но за ними стояла история. А это большая редкость даже для таких людей.

– Кто я? – неожиданно спросил он.

– Простите. – Я не нашел сразу, что ответить.

– Я человек, – сказал Шуи. – Всего лишь маленький человек, не способный понять и одну из десяти тысяч мудростей. Поэтому я, как и все, слежу за волей неба, которое дает свой мандат. – Он сделал короткую паузу. – Но как сюнну, я не готов ждать и просто смотреть в небо. Мне нужны действия.

– Какие действия? – спросил я осторожно.

– Великое переселение! Мои друзья Мухаммед и Лазарев оказались немного быстрее и успели подготовить свой проект раньше, но в этом деле нельзя быть вторым. – Он закрыл глаза. – Представьте, что экономика Земли в ее самом великом расцвете – это лишь один процент того, что можно получить в Солнечной системе. Это значит, что нам будут доступны в миллионы раз более дорогие космические программы, чем сегодня. Делая этот шаг, мы не можем даже вообразить, что это будет. Наша фантазия заканчивается на порядках в триллионы долларов, но уже наши правнуки смогут думать порядками квинтиллионов. И это совсем не фантастика.

– Браво! – сказала Армстронг и начала аплодировать. – Браво!

– Отлично сказано! – поддержал президент.

– С Божьей помощью, – неловко изрек Преподобный.

Все, кроме Шуи, снова выпили. Ну, раз уж все так удачно сложилось, я решил, что надо еще пощекотать нервы собравшихся.

– Господин Шуи, это одна из самых вдохновляющих речей, которую я слышал. Но, простите, на Марсе нечего есть. Вообще-то на Марсе совсем нет воды, ничтожное количество кислорода и огромный перепад температур. Чем кормить толпы ваших поселенцев?

– Мы не будем сажать рис, если вы об этом, – продолжил миллиардер. – Новым людям он просто не нужен. Наверное, как непосредственный участник нашего эксперимента, вы уже заметили, что паломники почти ничего не едят.

– Да, многие из них.

– Не буду раскрывать всех секретов, но iStar сегодня единственная компания, владеющая патентом на подобные мутации. И это, как вы знаете, не единственная из них.

– Но они незаконны! – настаивал я.

– Смотря где, – вмешался президент, вставая. – Похоже, дискуссия затянулась. Я прошу вернуться к делу, ради которого мы здесь собрались. Смотрите, уважаемый Шуи, акции снова прибавили.

Я тоже обратил внимание на экран. Акции iStar уже весили почти тысячу шестьсот долларов. При этом корзина Лазарева почему-то начала заметно уменьшаться.

– Простите, – сказал я, – но тут какая-то чертовщина происходит.

– Что это?! – крикнул Шуи.

– Похоже, Лазарев параллельно продает акции на открытом рынке, – сказал юрист испуганно. – Этого не должно было случиться.

– Приведите его в чувство! – скомандовал азиатский миллиардер. – Любыми средствами! Я знал, знал!

Куда делась охрана Лазарева, подумал я. Чего доброго, эти ребята сейчас его придушат. Но охраны действительно не было, а военный врач только разводил беспомощно руками.

– Возможно, он в коме, – сказал врач. – Мы и так уже вкололи ему слишком много лекарств. Реакции нет. Если добавить еще, то сердце может не выдержать.

– Еще десять шаров! – заорал Шуи.

Я начал трясущейся рукой послушно перетаскивать шарики. А система продолжала узнавать меня по глазу. Забавная процедура.

– Почему так медленно? – крикнул Шуи. – Быстрее! Быстрее! Сейчас будет старт.

Азиатский миллиардер не ошибся. В водах Разлома началось бурление. И мы услышали крики. Правда, это были вовсе не крики радости. Паломники, которые оставались на берегу, что-то заметили в воде. Вместе с клубами воздуха из недр Разлома всплыло несколько обезображенных трупов. Постепенно вода на поверхности начала приобретать красный оттенок. Оператор взял близкий план.

– Неполадки при герметизации одной из ракет, – сухо заметил Кулик, до сих пор бывший незаметным. – Несколько пассажиров обварилось при попытке загрузки в шлюз.

Я посмотрел на собравшихся. Все пристально следили за экраном, но сожаления я не увидел. Это были скорее взгляды охотников, следящих за ланью.

– Ракета вышла из строя? – спросил Шуи.

– Нет, – ответил Кулик. – К шлюзу пришло меньше пассажиров, чем ожидалось.

Мне стало интересно, почему Лазарев и его подопечные так долго скрывали от покупателей расположение космодрома. В этом должен был быть смысл. Просто неожиданно эффектный старт из-под воды? Нет, это было странно. Хотя если предположить, что Шуи действительно строил свой проект, то… Ему было проще совершить диверсию. Уничтожить ракеты конкурентов и отправить на Марс свою первую колонию. А вместо этого миллиардер должен был расстаться с делом своей жизни. Теперь очевидно, что Елена Романовна и полицейский были связаны с Шуи и представляли его интересы. Или они оба играли против Лазарева.

Я посмотрел на котировки. Акции iStar остановились, и их рост прекратился. А валюта Христа начала даже медленно снижаться. Однако, учитывая, что эмитент этой виртуальной валюты получал комиссию с каждой операции, кто-то уже заработал пару миллиардов. Господи! Всего за каких-то полчаса кто-то сделал состояние. И этот кто-то был, конечно, Лазарев. Не знаю, мог ли он нас слышать и радоваться своим успехам? Внешне его тело теперь представляло образец беспримерного спокойствия и внутренней гармонии. Пульс не менялся. Мышцы лица были полностью расслаблены. Я помню, как подумал тогда, что самое великое представление именно то, которое ты даешь, будучи не в состоянии оказать на него какое-то влияние, не имея никакой возможности что-то подправить или сгладить углы. Да. От Лазарева даже сейчас исходили уверенность и сила.

Тем временем все услышали хлопок и шипение, и первая ракета с ревом вырвалась из воды. Еще через секунду раздался оглушительный удар, эхом разнеслись сдавленные стоны всех наблюдателей.

– Черт! – крикнул Шуи.

Никто не решился ничего сказать. В воздухе образовалось облако дыма. Осколки ракеты бесшумно упали за горизонт. Пролетев несколько сотен метров, первая ракета взорвалась. Акции iStar немедленно среагировали и начали снижаться.

– А сколько всего ракет? – спросил я на ухо у юриста Шуи.

– Восемь, – ответил тот тоже тихо, не поворачивая головы. – Уже семь, точнее.

– А сколько надо, чтобы взлетело?

– Зачем?

– Чтобы создать колонию?

– Достаточно одной. Но…

– Но?

– Но тогда срок окупаемости возрастает… экспоненциально.

– Ясно.

Шуи явно не рассчитывал, что все ракеты покинут Землю. Но неудача уже с первой ракетой была неприятна. Если и вторая взорвется, подумал я… Секундочку. Если Елена Романовна человек Шуи, зачем она хотела сорвать сделку? Ее основной интерес заключался в том, чтобы занять президентское кресло. Значит, она и Шуи должны были искать космодром независимо и каждый по своей причине. Это силовики хотели уничтожить космодром, совершив диверсию, таким образом испортив планы президента, дискредитировав его ставку на космос и сам политический курс. Для Шуи это был только промышленный шпионаж. Что в таком случае я должен делать? На чьей я вообще стороне? Да, я действительно самый честный человек в этой компании.

Второй хлопок, и удар, и новые крики, теперь еще громче, огласили холм и смотровую площадку.

– Матерь Божья, – тихо сказал президент.

Когда остался последний запуск, Шуи потребовал, чтобы я продал его акции обратно Мухаммеду и Лазареву и вернул водные активы. Теперь акции iStar стоили меньше той цены, по которой они были куплены, поэтому для Мухаммеда эта сделка была отчасти выгодна и означала получение прибыли при сохранении изначального пакета. Но только если последняя ракета совершит успешный старт. В противном случае он получал прибыль, но оставался с активом, который почти ничего не стоит, вместо акций надежных водных ресурсов.

– Я убью тебя и оскверню могилы твоих предков, – говорил Шуи спокойно, так что невольно становилось страшно. – Ты обещал, давал гарантию. Что стоит твое слово?

Да, Лазарев был прав насчет этих двоих. Стоило ветру измениться, и дружелюбие отошло до лучших времен.

– Ты не веришь, что последняя ракета достигнет цели? Ты упустишь то, что так хотел! – сказал Мухаммед.

– Нет! – сказал Шуи. – Я уже не верю. Это была ошибка.

Я был удивлен, но под натиском Мухаммед согласился. Однако он велел мне переместить фишки на пустое поле. В этом случае Шуи выкупал обратно свои водные акции, а активы iStar попадали на открытый рынок. Для Мухаммеда это была возможность выйти с еще большим выигрышем. Он рассчитывал на последнюю ракету, что в случае успеха цена снова вырастет и он в будущем с успехом продаст акции на волне интереса. Если же и последний старт будет неудачным, он сохранит неплохую прибыль от манипуляций Шуи и останется со своим пакетом iStar.

Когда сделка с Мухаммедом состоялась, Шуи потребовал сделать то же с акциями Лазарева.

– Но мы не знаем, согласен ли он, – сказал я.

– Он в коме! – заорал миллиардер. – Если ты немедленно не сделаешь то, что я говорю, я сделаю это сам! Твоим чертовым глазом!

Угроза была недвусмысленной. Я попробовал искать поддержку, но теперь работали совсем другие законы. Я понимал, что из всех присутствующих только Елена Романовна теоретически могла оказать сопротивление ярости азиата. Но и она не проявляла никакой инициативы. До старта последней ракеты ее руки были связаны. Кроме того, защищая меня, она оказала бы неоценимую услугу Лазареву. А этого она делать, конечно, не стала бы, учитывая, что миллиардер был близким партнером и единомышленником президента. Президент, в свою очередь, был морально подавлен неуспехом проекта, который должен был вернуть стране лидерские позиции в космосе и сулил огромные дивиденды. Похоже, он уже не верил в последний запуск и мысленно прокручивал все последствия. И одним из последствий было то, что…

Вдруг я неожиданно понял, что во всей этой картине кое-что очень плохо стыкуется. Почему президент до сих пор никак не выразил обеспокоенности по поводу состояния своего близкого друга. Это было очень странно и могло означать только одно. Медленно, но неотвратимо в моей голове наконец-то сложилась вся картина. Выбор, который мне предстояло сделать теперь, сулил проигрыш лично для меня в любом случае, но от него зависело многое для других. Странная и глупая ситуация. Очень глупая. Почему Лазарев выбрал именно меня? Почему ничего не объяснил с самого начала? Как он мог быть уверен в том, что я все пойму? И как он мог быть уверен, что, понимая все, я приму решение в его пользу?

Я посмотрел на экран. Котировки катились вниз. Оператор показывал лица паломников, скованные неподдельными страхом и отчаянием. Клавдий был неподвижен и отрешен. Только теперь я заметил, что в его лице мне всегда казалось знакомым. Он был чертовски похож на своего отца.

– Благородный господин Шуи, – сказал я грустно, – я не имею права принимать такое решение.

В этот момент он со своими охранниками стоял уже рядом. Тот, что проверял Лазарева, достал из карабина охотничий нож.

– Нет, я сам, – зло прошипел Шуи.

Я почувствовал удар в живот. Никто не приходил на помощь. Вся многочисленная охрана вокруг не сдвинулась со своих мест. Люди в ВИП-зоне не произносили ни звука. Журналисты из дальней части зала замерли в ожидании. Как потом выяснилось, никто не посмел записать видео. Кто-то схватил меня за волосы на затылке и грубо потянул назад, а затем ударил по лицу, отчего я зажмурился, затем почувствовал, как мой правый глаз насильственно открывают, и через мгновение я с ужасом видел перед самой зеницей моего ока занесенный блестящий прибор. Господи, я успел разглядеть столовую ложку и постарался со всей силы зажмуриться, но не смог.

– Стойте! Нет! – Я кричал теперь не своим голосом. Хмель и храбрость как рукой сняло.

В ответ последовал лишь страшный крик, будто кричал дикий бабуин, и я ощутил нестерпимую боль в глазу. Меня скрутило, словно от ударов током по всему телу, я упал, закрывая лицо руками. Произошло что-то непоправимое, что-то чудовищное. Я почти потерял сознание, но от запаха нашатыря немного пришел в себя.

– Я сделал вам укол, – сказал военный врач. – Должно быть легче.

Видимо, лекарство подействовало, и боль начала немного отступать. Я понял, что нахожусь на полу, и почувствовал настоящий страх за свою жизнь, отчего все чувства сильно обострились. Мое внимание привлекли голоса.

– Это не тот глаз! – кричал азиат.

– Нет, господин, – отвечал ему юрист, – глаз правильный.

– Почему не срабатывает?

– Вероятно, господин Лазарев отозвал доверенность на операции.

– Но как?! Он без сознания.

– Вы все еще можете перенести шары на свободное поле.

– Верно!

– Поднесите глаз ближе. Вот, сработало.

Несмотря на обезболивающее, меня трясло и к горлу подступала тошнота. С ужасом потрогал лицо: на правом глазу была повязка. А левый? Страшно открывать. Кажется, я все еще сдавленно ревел от боли, как животное, попавшее в капкан. Я больше не чувствовал себя человеком. Грубое унижение и насилие достигли своей цели, все, что было дальше, я слышал украдкой, стараясь не шевелиться. Я понимал, что происходит, но думал о другом. Как вернуть мою жизнь.

Потом мне рассказали, что, когда Шуи переместил последний шар на свободное поле, ему удалось продать часть акций, но почти за бесценок. Акции iStar стоили триста долларов за штуку. Путем несложных вычислений можно понять, что после всех манипуляций Шуи смог вернуть себе только третью часть своей водной империи, так как именно столько у него было денег после продажи активов iStar. Две трети водных ресурсов теперь оказались на открытых торгах. Чтобы вернуть себе остальное, бизнесмен должен был перевести другие свои активы в ликвидность и скупать акции с открытого рынка, где они теперь торговались Центральным Банком. Понимая это, Шуи со своей охраной стремительно покинул ВИП-зону.

Лекарство наконец дало сильное облегчение, и я приоткрыл левый глаз. Глаз наполнился кровью, веки сильно отекли, но я видел. Сквозь дымку, мутно, но видел. Я посмотрел на экран. Пуск последней ракеты все больше затягивался, а акции iStar против ожиданий росли в цене. Это уже не занимало меня, как раньше, но я все же хотел знать, что будет дальше. Кто-то, по всей видимости, неистово скупал акции с рынка. Кто-то, кто ждал этого момента и точно знал, когда он наступит. Мне стало так жаль себя, что я почти заплакал. Мое внимание, однако, привлек новый хлопок и звук, словно от зажженной гигантской спички. Я не видел, что происходит внизу, но оператор ловко перевел объектив на взлетающую ракету, которая вот уже пять секунд набирала высоту. Десять. Двадцать. Никто не дышал. Еще немного, и вот объект отбрасывает ступень и выходит из плотных слоев атмосферы Земли.

Я опустил тяжелый взгляд с экрана на собравшихся. Армстронг со слезами на глазах подошла к Лазареву и, склонившись, поцеловала его руку. А затем прижалась к ней щекой. Это был жест, который ни с чем не спутаешь. Я догадался, что они были связаны не только деловыми отношениями. Со стороны этого человека было просто бесчестно подсовывать мне самых близких для него людей и не рассказать мне об этом. О чем он вообще думал?! Мне снова захотелось плакать, но я не успел, так как Армстронг совершила неожиданное. Она бросилась бежать через кордоны к Разлому. Я точно знал, куда и к кому она бежит.

Ей не суждено было обнять Клавдия, так как в то же мгновение кто-то громко отдал приказ арестовать Екатерину Армстронг. Голос доносился из-за кордона, но я его узнал. Мой старый приятель полицейский всегда появлялся в подобных ситуациях. Как будто он всегда стоял где-то поблизости и ждал самого подходящего момента. Полицейский посмотрел на меня и скривил губы от неприятного зрелища, какое я теперь представлял, и дал какие-то распоряжения. Его взгляд как бы говорил: я же предупреждал. Затем он с двумя подопечными подошел к Елене Романовне и что-то прошептал ей на ухо. Она одобрительно кивнула. Тогда полицейский официально выпрямился, откашлялся и сообщил:

– Господин президент, вы арестованы.

– Что? – Гарант конституции с трудом отвлекся от экрана, где теперь показывали только пустое небо.

– Господин президент, вы арестованы, – добросовестно повторил полицейский.

Никто из присутствующих охранников и спецназовцев даже не шелохнулся. Судя по всему, акция была спланирована. Президент, как ни странно, тоже не пытался сопротивляться, но на него все же надели наручники и вывели. Полицейский ушел с ним. Вслед за президентом мимо меня провели Армстронг, тоже в наручниках. Видя все это, Мухаммед поспешил покинуть ВИП-зону. Преподобный, кажется, ретировался уже давно. Зона для особо важных персон резко опустела.

– Ну что, вы довольны? – спросил я Елену Романовну, через боль приподнимаясь на носилках, когда меня пронесли мимо нее.

– О чем вы? – спросила она, подписывая документы и стараясь не смотреть на меня.

– Вы теперь ИО президента, – сказал я с трудом.

Она все-таки увидела мое жалкое состояние и гордо добавила:

– Какое это имеет значение? Это не привилегия, а долг. Мы все выполняем свой долг. В этом наше предназначение.

Она тоже поспешила выйти. По пути в лазарет ко мне подошел Кулик. За нами несли Лазарева.

– Вы? – сказал я.

– Удивлены? – отозвался Кулик без тени жалости ко мне.

– Нет. Значит, вот на чьих руках кровь людей в первых семи ракетах, – сказал я с упреком, хотя травма изменила мой голос, и я мог не утруждать себя интонациями. Я сам звучал как упрек.

– А, вы об этом. Ну, они в безопасности, не волнуйтесь. Вы, кажется, уже знакомы с подземным лабиринтом. Они там.

– Хм… – Удивительно, но, несмотря на крайне унизительное положение, в котором я теперь находился, весть о спасении этих людей или не людей меня утешила. – Спасибо.

– За что?

Я не ответил. Кулик хмыкнул, а потом после паузы сказал:

– Вы удивительный человек, Борис Андреевич. Но очень предсказуемый. Обычно эти качества не сочетаются у одного человека, но в вас они уживаются. Несмотря на то что вас так просто прогнозировать, все, что вы делаете, удивляет.

– Хватит, – сказал я, – идите. Празднуйте победу. Ваш Иштар улетел, куда вы хотели.

– Ну вот, я же говорил. Вы удивительный человек. Ну, при чем здесь Иштар? Все, что мы хотели, – вода. Только вода, и ничего больше.

Я вспомнил, как Лазарев говорил мне про воду, но не принял этого всерьез.

– Вода?! – закричал я. – Вы что, издеваетесь? А как же Марс? Все было только фарсом? Мой глаз?! Посмотрите, что вы сделали со мной!

– Борис Андреевич, вы сильно утомились, – сказал Кулик, – вам пора отдохнуть.

С этими словами он вколол мне что-то в шею. Я отрубился.

Когда я пришел в себя…

…Увидел, что оказался в совсем другом месте. Я лежал на берегу озера, а рядом были какие-то люди.

– Простите, – спросил я. – Что со мной случилось?

Три старика переглянулись, один из них, с длинными белыми волосами, сказал:

– Мы думали, ты нам скажешь, Иоанн. И ждали здесь, пока ты придешь в себя.

– Иоанн? – сказал я, понимая, что меня спутали с другим человеком. – Простите, вы ошиблись. Мое имя Клавдий.

Старики снова переглянулись.

– Нас призвал сюда ты, Иоанн, – сказал старик с черными волосами. – Чтобы узреть Христа. Поэтому мы пришли.

– Это ошибка, – сказал я. – Я никого не звал сюда. Мне очень жаль.

Один из стариков, ниже всех ростом и с круглым лицом, сказал:

– Мы старцы Олаф, Чоэпэл и Амос. Все знают, зачем мы здесь. И ты, Иоанн, должен объяснить нам, что произошло. И что мы будем говорить людям. Мы уже не мальчики, но то, что мы видели, не укладывается в наши головы. Не испытывай нас и скажи, в чем истинный смысл всего, что произошло. Ибо мы страдаем от своей близорукости.

Я хотел и в третий раз повторить, что я не Иоанн и что сам меньше всех знаю, что здесь случилось, и все в таком духе, но, поглядев пристальнее на стариков, понял, что они не отступят. И тогда я сказал:

– Ну, хорошо.

Все трое начали улыбаться, кивать и переглядываться с одобрением. Умиляющее зрелище.

– Я не знаю, что сказать вам. Но я знаком с человеком, который всегда знает ответы на все вопросы. Я отведу вас…

Говоря это, я с ужасом вспомнил, что случилось перед тем, как я потерял сознание. Борис Андреевич! Что с ним? Как же я не справился? Я погубил его! Сколько прошло времени? Может, еще не поздно!

– Скажите, – начал я говорить старикам, – где мы находимся? Есть ли здесь рядом военная часть? Я шел в нее.

– Вот там, на холме, – показал один из стариков.

– Я должен идти туда! – сказал я, вставая.

– Мы пойдем с тобой, – ответил другой.

Я был одет очень странно. Длинный халат, грязный настолько, что нельзя понять его истинный цвет, а на ногах сандалии. Даже исподнее было мне неизвестно. В кармане халата я обнаружил две вещи, одну из которых хорошо знал – мой серебряный крестик. А вторая – медный браслет с львиными головами – казалась совершенно чужой. Не было ничего, что помогло бы мне удостоверить свою личность. Закралось сомнение, что меня могут не узнать или, что хуже, принять за сумасшедшего. Еще и в компании с безумными стариками. Но чувство вины было сильнее всего, и я просто поспешил на холм. Страх, что я потерял Бориса Андреевича, гнал меня туда, где должны были знать о нем.

Видимо, я очень долго шел к части, и наконец, через неопределенное время подойдя к КПП, я увидел тлеющий кусок, напоминающий обшивку самолета. Рядом лежало мертвое животное. Я невольно присмотрелся. Олень. Как странно. Этого беднягу перевозили в самолете?

– Здесь была авария? – спросил я.

– Мы затрудняемся ответить, – начал свой ответ один из моих престарелых спутников.

Но я не стал слушать и пошел дальше, прибавляя шаг. Опять олень, опять авария. Только теперь олень мертвый. Ворота в часть были закрыты. Еще от старых времен на зеленом железе здесь остались две красных звезды. Будка с охраной была пуста и заперта. Я постучал в тяжелые ворота. Глухой звук оказался очень тихим. Я хотел закричать, но раздался скрип. Ворота приоткрыли изнутри.

– Проходи, – сказал голос. – Один.

– Подождите здесь, – сказал я старикам и вошел на территорию части.

Человек, который впустил меня, судя по форме, был не солдат, а полицейский. Причем не рядовой.

– Я…

– Я знаю, кто ты, – сказал он. – Тебе туда.

– Спасибо! Там Борис Андреевич?

Полицейский, которого я тоже вспомнил, уже отвернулся и не ответил, но у меня появилась надежда. Наверное, Борис Андреевич добрался до части и распорядился, чтобы меня ждали. Значит, он в порядке. В груди защемило, к глазам, кажется, подступили слезы. Я побежал туда, куда указал полицейский. Это был лазарет. На входе меня сразу пропустили, и я оказался в вестибюле, где сидел дежурный в белом халате. Лазарет, ну конечно! Борис Андреевич, наверное, сломал руку в аварии.

– Здравствуйте, – начал я. – У вас должен быть…

Дежурный не стал дожидаться ответа и лениво показал пальцем.

– Тот коридор. Палата восемь, – сказал он и отвернулся к своему чтению.

– Откуда вы знаете, к кому я иду? – спросил я почти возмущенно.

Он посмотрел на меня оценивающе.

– Здесь сейчас только один человек.

– Борис Андреевич? – спросил я слегка дрожащим голосом.

Он кивнул и снова отвернулся. Спасибо, Господи! Он точно жив. Надеюсь, что ничего серьезного. Вот и палата номер восемь. Я прошел через небольшое помещение с уборной. Тут было всего две койки. На правой лежал человек, рядом с ним стояла медсестра, которая меняла капельницу.

– Он спит? – спросил я обеспокоенно, замечая повязку на глазу.

– После операции. Скоро придет в себя, – ответила медсестра, не снижая голоса.

Я помялся.

– Что с ним? Что с его глазом?

– Он его потерял, к сожалению, – сказала сестра.

– Но как, из-за аварии?

– Думаю, что нет. Но его жизни уже ничто не угрожает.

Это было слишком для моего понимания, я решил дальше не расспрашивать, радуясь, что это не грозит жизни.

– Ему нужен отдых, – сказала сестра и вышла.

В детстве мне все время снился сон, как за мной бежит собака. Я хочу от нее убежать, но не могу пошевелиться. Ноги, словно ватные, не хотят двигаться. И это состояние угрозы и невозможности действия длилось, кажется, очень долго. Со временем сон пропал, а чувство осталось. И всегда, когда торопился сделать что-то критически важное, я чувствовал страх оказаться в том сне. Сейчас же я сел на соседнюю койку и ощутил невероятную радость оттого, что смог убежать от собаки. Я уже не верил, что успею, но успел. Дело было сделано.

Лицо Бориса Андреевича вселяло в меня надежду. Даже теперь, с повязкой на глазу, он казался человеком, который может все. Он придумал несуществующий город. Да, придумал его историю. Всех, кого надо, убедил в его существовании. Выдвинул местного кандидата в федеральное законодательное собрание. И его избрали. Представляете? Избрали. А Борис Андреевич смог снять главу Избирательной комиссии, потому что над этими выборами в голос смеялся даже сам тогдашний президент. Он был противником отставки, но тут просто не устоял перед гением шефа. И тогда еще появилась эта фраза, что президента нельзя переубедить, но можно насмешить. Так и вышло.

Борис Андреевич на спор устроил «день тишины СМИ». Здесь он превзошел сам себя. Убедил все мировые медиа не работать целый день. Вы спросите, как? А реклама? В Экваториальной Гвинее есть селение, пострадавшее от действий журналистов, и один из бизнесменов выступил с заявлением, что СМИ часто вторгаются в жизнь людей и портят ее, и он хочет помочь «селу» в Экваториальной Гвинее, которое пострадало от СМИ, и дать на образование детей в этом селе один миллион долларов. Однако каждое СМИ, которое в этот день выпустит хоть одну новость, вычтет из этой суммы один доллар. А значит, лишит детей образования, а также чистой питьевой воды и всего остального.

СМИ отнеслись к инициативе Бориса Андреевича по-разному. Кто-то просто не заметил новость. Кто-то действительно не стал выходить в этот день. Были издания, которые просто послали «селу» свой доллар, перечислив его разными способами и заплатив за перевод комиссию, значительно его превышающую. Это вызвало еще бо`льший скандал. Тут уже ряд уважаемых изданий, которые до этого никак не реагировали, выступили с резким осуждением коллег, поддавшихся на провокацию и отправивших доллар. Они сочли это унижением африканских детей. Переписка открытыми письмами и баталии в социальных сетях продолжались еще месяц, привлекая все больше внимания.

Удивительно, что Борис Андреевич все это предвидел. И предсказал, что на следующий год многие уважаемые СМИ устроят «день тишины» именно в этот день. Так и случилось. К ним, как ни странно, присоединились и популярные блогеры. А общественность раздула из этого целую мораль, что в «день тишины» каждый наконец-то может стать самим собой и посвятить себя семьям и друзьям. Этот день отмечается с тех пор каждый год 8 октября. А основателем его явился Борис Андреевич.

Когда он выступал перед врачами, я в какой-то момент просто заплакал. Его речь не найдешь в интернете, а жаль. Наверное, никогда в жизни я еще не был так горд, потому что в тот день шеф раскрыл глаза очень многим. Он буквально взорвал черепные коробки всех, кто тогда был на конференции. Ему даже не аплодировали. Можете себе представить? Никто не осмеливался нарушать тишину, пока он не вышел из зала. Они просто растерялись. О чем он говорил? Поверьте, это неважно. Важно как.

Он говорил сначала про Дэвида Филлипа Веттера. Про несчастного мальчика с грустными большими глазами и редким комбинированным иммунодефицитом из Техаса, который по воле рока и своих родителей жил в стерильном пузыре от первого до последнего дня, пока не умер в 13 лет. Но это не просто мальчик. Это символ того, что происходит сейчас со всем человечеством. Мы – человечество, помещенное в стерильный пузырь. И если сегодня проделать в этом пузыре мельчайшее отверстие, то через него внутрь с бешеной скоростью начнут проникать бактерии, которые убьют всех нас. Быстро и безжалостно.

Он говорил, что в современном мире все нацелено на потребление, на стимулирование продаж. Производители принтеров заставляют вас регулярно покупать картриджи с чернилами, а любую бытовую технику делают таким образом, чтобы она переставала работать ровно в конце гарантийного срока. Зарядки для телефонов специально делают так, чтобы они быстро выходили из строя. А программные продукты теперь требуют подписку с ежемесячной оплатой, о которой вы забываете и платите несколько лет за то, чем не пользуетесь. И это рынок. В этом нет ничего удивительно или опасного. Пока этот же рынок в еще большей степени не начинает управлять медициной, здравоохранением в целом.

Путь, по которому пошла медицина, это путь абонентской платы, сменных картриджей и зарядок, которые служат очень недолго. Медицина создает костыль, который необходимо очень часто заматывать изолентой, чтобы он окончательно не сломался. Никому не нужно, чтобы люди не болели. Это лишает тех, кто наверху, возможности управлять этим процессом, нажимать на рычаг в нужный момент. А если население вырастет невообразимо? Действительно, тогда всем будет плохо. Поэтому нас не делают сильными – нами управляют.

Борис Андреевич говорил, что в Нюрнберге врачей судили за преступления против человечества, за безжалостные эксперименты над людьми, а современную медицину надо судить за обратное – за то, что она не делает ничего, чтобы человек стал сильным. Чтобы он в принципе не болел. Чтобы он нуждался в этой самой медицине хотя бы вдвое, втрое реже. А может, вообще никогда. И не говорите мне, что это невозможно. Это еще как возможно! Это просто необходимо! И не происходит только лишь потому, что в современном мире хорош тот прибор, который выходит из строя на следующий день после того, как у него кончается гарантия. Хорош тот человек, который тратит половину жизни на лечение и умирает, выйдя на пенсию. Это просто идеал, к которому все стремится.

Он говорил, что медицина смотрит в будущее лишь с этих позиций. Она всерьез не рассматривает права тех, кто еще не родился. У них вообще нет прав, а раз так, зачем их учитывать. Ведь если бы они заговорили, то сказали бы: сегодня вы – наши родители и прародители – должны пойти на все, чтобы завтра мы были лучше вас. Обратитесь к генетике, дайте нам хотя бы шанс стать сильными, стать гражданами космоса и не бояться сдохнуть в своей спальне, а иметь возможность жить в других мирах, а не только в этом забытом Богом месте по имени Земля.

Есть так много историй, которые Борис Андреевич мне рассказывал, завораживая воображение, меняя все внутри меня. И так много того, что я видел своими глазами. И того, что рассказывали другие. Когда надо, он был весельчаком, когда надо – серьезным. Иногда мне даже казалось, что вот таким должен быть сам Бог. Особенно когда он говорил так: «Реальности нет, Клавдий. У человека просто есть большая необходимость ее создавать каждый миг. Понимаешь? Необходимость». А потом добавлял: «Не надо говорить, что мы выжили как вид и добились так много, потому что у нас есть эта необходимость. Пчелы пока добились того же».

Борис Андреевич открыл здоровый глаз и посмотрел на меня. Сначала спокойно. А потом улыбнулся и снова закрыл глаз, кажется, чтобы не заплакать.

– Значит, она была права. Ты все вспомнил.

По дороге в столицу Борис Андреевич был неразговорчив. Много смотрел на меня украдкой, думая, что я не замечаю. Я старался не отвлекать его от мыслей. Хотел так много обсудить с шефом, но он был еще очень слаб физически, и я не брал на себя инициативу в разговоре, не затрагивал тем, которые могли быть ему неприятны. Из новостей я узнал, что стал невольным участником действий преступной группы. И что меня вызовут на допрос. Это было скверно. И все же я должен отложить на время свои дела.

Я еще не рассказывал, но у меня сложные отношения с моей памятью. Наверное, пока мы едем в машине и за окном один неприглядный пейзаж сменяется другим, а шеф задумчив и молчалив, я могу немного рассказать об этом.

Я не помню себя до пятнадцати лет. О том, что было со мной в детстве, я знаю от госпожи Оберхойзер. Марта сидела у моей постели, когда я проснулся в день своего пятнадцатилетия. Она сидела ровно, положив ногу на ногу, и курила. Очень хорошо помню, что она была в пиджаке со стоячим воротом. Я смотрел на нее молча, не понимая ничего. Это было очень странно, если бы я тогда смог что-то понять. Фактически именно тогда началась моя сознательная история.

Обычно люди рассказывают, что помнят себя с двух-трех лет. И, как правило, первые воспоминания очень расплывчаты. Какие-то образы, слова, действия. Я родился, уже умея все. Я умел говорить, знал, как устроен мир. И, как выяснилось, неплохо разбирался в математике. Единственное, что я не умел – вспомнить, что было вчера, или позавчера, или когда-то раньше. Там было черное пятно.

– Твое имя Клавдий, – были первые слова, которые я помню и которые произнесла Марта.

– Хорошо, – сказал я.

– Что ты помнишь? – спросила Марта, выпустив табачный дым.

– Ничего, – ответил я.

– Умножь тринадцать на тридцать восемь, – попросила она, но это было похоже на приказ.

– Четыреста девяносто четыре, – сказал я, почти не задумываясь.

– Хорошо, – сказала она. – Тебе очень повезло, Клавдий. Ты должен быть очень благодарен своей судьбе.

– Почему?

– Потому что ты перенес очень тяжелую болезнь и, к твоему счастью, смог выжить. Не всем так повезло. Цени это.

– Поэтому я ничего не помню? – спросил я.

– Да, – сказала Марта. – И поэтому я должна тебе рассказать, кто ты. Слушай очень внимательно, повторять я не буду.

Марта затушила сигарету и принялась рассказывать. В ее рассказе не было эмоциональных подробностей, как будто она считала их неважными. Сухие факты и выводы, имевшие отношение к моей дальнейшей судьбе. Я узнал, что родился в семье инженеров, работавших на закрытом оборонном предприятии и живших в научном городке. Мой отец и моя мать погибли в результате несчастного случая от отравления химикатами, когда мне было восемь лет. Из научного городка я был переведен на попечение к своей бабке в областной центр. Она жила одна, и больше моих родственников не нашлось. Поэтому, когда она умерла, я остался полным сиротой еще в тринадцать лет и был определен в детский дом.

Мне было довольно легко смириться со своей судьбой, так как я не знал и не помнил своих родителей. Не помнил бабку и детский дом. Я не знал, как бывает иначе. И все же слова Марты погрузили меня в состояние обреченности. Мне показалось, что меня обокрали, лишив всего, что мне могло быть дорого, но не стало. А я просто спал все это время, не имея возможности вмешаться.

Марта сказала также, что мне осталось наследство от родителей. Приличная сумма денег, которая поможет мне в будущем. А пока я должен делать все, что говорит Марта, потому что она мой официальный опекун. Иногда Марта казалась мне грубой, но я был очень признателен ей за все.

– Мы родственники? – спросил я Марту с надеждой. – Вы моя тетя?

– Нет, – ответила она, – я твой врач-невролог. Но всем ты должен пока говорить, что я твоя тетка. Потом будешь говорить, что я твой психолог.

– Почему вы заботитесь обо мне?

Марта взяла новую сигарету и закурила. Я видел, что у нее начался тремор в руке.

– Когда ты заболел, – начала она, – никто не знал, как тебя лечить. Ты был настолько болен, что государство решило снять с себя ответственность. И причислить тебя к числу неизлечимых. – Она поморщилась, сплюнула в платок и продолжила после паузы: – Я знала твоих родителей. И мне удалось найти способ, как тебя вылечить, но для этого я должна была принимать за тебя решения.

– Почему?

– Нужно было экспериментальное лечение. – Она переменилась в лице. – Я потом расскажу тебе об этом. А пока ты должен начать учиться своей новой жизни. Своим обязанностям и ограничениям. Я очень надеюсь, что мне не придется жалеть о том, что я сделала для тебя.

– Никогда, – сказал я, – вы не пожалеете.

Она так и не рассказала мне про лечение. Когда я достиг совершеннолетия, Марта предоставила мне доступ к наследству родителей. Одновременно мне пришлось заплатить ей за проживание. Денег оказалось достаточно и для этого, и чтобы переехать в столицу. Марту я тоже перевез. За три года с ней я узнал о себе достаточно, чтобы понять, как она мне нужна. Одним из побочных эффектов лечения стали провалы в памяти. Только Марта могла научить меня, как с этим справляться, дав мне нужные лекарства и рекомендации.

Мне не пришлось учить языки. Удивительно, что я каким-то образом знал пять языков. Возможно, и больше. Просто я их не слышал. О том, что я знаю какой-то язык, я узнавал случайно от людей, которые заговаривали со мной по-немецки или фламандски. Уже потом я начинал читать на этом языке и понимал свой уровень владения им. Благодаря этому я смог поступить на дипломатические курсы.

Когда мне исполнилось двадцать, Марта сказала, что, несмотря на достаточный капитал, мне все же необходимо работать. Так в моей жизни появилось это рекомендательное письмо от моего отца. Оно было адресовано не мне, к сожалению, а Борису Андреевичу, которого я тогда еще не знал. Мне было обидно, что отец, которого я не помнил, встал из могилы для того, чтобы в моем присутствии поговорить с кем-то еще, а не со мной. Мне казалось, я слышу его голос, но голос этот был обращен куда-то в сторону и звучал тихо, как говорят над кроватью больного.

В этот день я снова потерялся. Так мы назвали ситуации, когда я терял память. Когда через несколько дней я вернулся к своей личности, Марта сказала мне, что я должен увеличить дозу лекарства. Я послушался. И через месяц Марта позволила отнести рекомендательное письмо Борису Андреевичу. Что было дальше, вы знаете. За несколько лет я стал полноценным членом его команды. А когда окончил академию, уже не думал о другой работе и постепенно стал его подмастерьем, оруженосцем, слушателем и учеником. Иногда мне даже казалось, что он собирается воспитать из меня своего преемника. Он стал для меня кем-то вроде отца. Мне сложно дать этому точное определение. Но все свои достижения в душе я посвящал именно ему.

После одного случая Марта настояла на том, чтобы я познакомил ее с шефом, чтобы она рассказала обо мне, о моих возможных ситуациях. Я согласился. Хотя мне показалось, что Борис Андреевич не воспринял это всерьез. Он какое-то время подшучивал надо мной, а потом и вовсе забыл о разговоре с Мартой.

Честно говоря, я никогда особенно не интересовался тем, что бывает со мной в моих пограничных состояниях. Поскольку после них я каждый раз просыпался в кровати, мне почему-то казалось, что я просто сплю. Только когда у меня появился смартфон с камерой, я с удивлением обнаружил там фотографии, которых не делал. Это были просто виды города, дома и парки, прохожие на улице – ничего особенного. Я не мог дать этому объяснений и спросил у Марты, что происходит со мной в таких случаях.

Мой вопрос ей не понравился, но я настоял и пригрозил, что поставлю везде камеры и сам все выясню. Тогда она согласилась, но предупредила, что меня это расстроит, а она не хотела бы меня расстраивать. Марта рассказала, что в пограничных состояниях я обычный человек, но как бы со стертой памятью. Я знаю все «как», но не помню ни одного «что», связанного со мной. Центр моего сознания адресуется к совершенно чистому ядру, лишенному воспоминаний. И именно поэтому я веду себя как ребенок. Верю всем, кого встречаю, и начинаю вести новую жизнь. А потом, когда состояние проходит, я снова просто становлюсь собой. Оказывается, я стою на учете в полиции, и когда меня находят в городе без сознания, они просто привозят меня домой к Марте.

Человеку сложно принять, что он необычный. Тебе все время кажется, что ты такой же, как все. Мозг адаптируется к любым ситуациям, выдавая за норму все, о чем ты думаешь или делаешь. И я, конечно, в глубине души тоже считал себя нормальным и старался вести обычный образ жизни. Хотя разумом понимал, что моя болезнь делает меня не совсем таким, как все.

Скажу честно, я боялся ставить камеры. Увидеть себя и не себя, того, кто не был мной, жутковато. Поэтому я долго откладывал. Наконец, я решился встроить в плащ миниатюрный диктофон, который писал звук без остановки и отправлял его на сайт. Так со временем я понемногу начал узнавать о своей второй жизни. Хотя полученная информация была очень скудна. Обычно это были записи городского шума, редких фраз полицейских или врачей «Скорой» и целые дни тишины.

У меня было много идей, как узнать, что происходит в дни тишины. Как узнать, почему запись дает так мало информации. Но, видимо, я слишком боялся этого. И все откладывал, а в душе нарастало чувство чего-то неизвестного во мне самом. Теперь же, разглядывая новости, я мог видеть свои фотографии в самом неприглядном виде. Но я не почувствовал стыда. За эти годы я привык считать этого другого Клавдия не собой, а скорее паразитом, который отбирал мое время. Я не мог нести ответственность за то, что делал он. Лучше всего мое отношение к этим фотографиям и новостям можно описать словом «брезгливость». Да, именно брезгливость. Я смотрел не на себя, а на рентгеновский снимок из кабинета паразитолога.

О чем теперь думал рядом со мной Борис Андреевич… Он должен был презирать меня за то, каким чудовищем я был на самом деле. Именно поэтому он не говорил со мной. Вот что причиняло мне боль, а не то, что было в новостях.

– Знаешь, мой дорогой Клавдий, – сказал Борис Андреевич неожиданно и задумался.

Он смотрел в окно, а я молчал, затаив дыхание. От его слов теперь зависело все в моей жизни.

– На наш счет утром перечислили всю сумму за работу.

Тут он посмотрел мне прямо в лицо, и в его единственном глазу я увидел невероятный блеск, ради которого готов был, кажется, на все.

– Но понимаешь, – он говорил медленно, смакуя каждое слово. – Меня поимели. Впервые в жизни. Поимели.

– Если бы я только мог, – начал я с горячностью.

– Ты можешь, мой дорогой Клавдий, – перебил меня Борис Андреевич. – О, да. Ты можешь.

Борис Андреевич очень сильно переживал из-за потери глаза. Визуальная информация всегда была для него основной. А теперь он получал ее вдвое меньше. Кажется, это сильно сказывалось на всем его душевном состоянии и даже на образе мыслей. Он перестал обращать внимание на красивые вещи, потерял к ним интерес и погрузился в свой внутренний мир, где, как мне кажется, шла огромная душевная работа.

Я же ждал вызова на допрос. Но дальше заявлений в СМИ дело не пошло. Повестка на допрос мне не приходила. За пару недель жизнь постепенно начала возвращаться в свое обычное русло. Однако Борису Андреевичу неофициально сообщили по телефону, что выезжать из страны ему пока не стоит. То есть не стоит даже пробовать. И тем более не стоит нарушать конфиденциальность в соответствии с контрактом. А в случае нарушения придется заплатить весьма серьезный штраф, превышающий даже сам гонорар.

Хотя я и не психолог, загонять Бориса Андреевича в угол не стоило. Он, конечно, любил деньги, но с возрастом перестал считать свою профессию только лишь способом заработка. У него появились свои принципы. И если вы его спросите, как следует поступить, то он ответит: «Правильно» или «Честно». А если вы спросите, как это правильно или честно, то он ответит – так, чтобы потом не было стыдно, а, напротив, чтобы чувствовать удовлетворение. Как вы можете догадаться, теперь он его не чувствовал. Ни баснословное вознаграждение, ни тот факт, что работа понравилась заказчику в лице государства, его не возбуждали. С каждым днем я чувствовал, как нарастает ощущение чего-то неправильного и нечестного. И наступил день, когда шеф сам пришел в мой кабинет с тем же сверкающим глазом, и я понял, что проект не закрыт.

– Клавдий, ты следишь за новостями? – спросил Борис Андреевич, бросая на меня одиночные взгляды и отворачиваясь, будто боясь меня ими ожечь.

– Вы о президенте? – поинтересовался я, так как новостей хватало, и я сознательно старался кое-что пропускать.

– Нет, о президенте это не новость, а констатация факта. Тут можно уже не следить, – он издал характерный смешок. – Другое. Правительство Китая всерьез рассматривает послабления Нюрнбергского кодекса. Они называют это «нюрнбергской весной». И Европа уже ответила, что в этом случае в отношении Китая будут введены самые серьезные санкции, какие только можно себе представить. А также, – он сел на мой стол. – Всемирный совет церквей в Голландии и еще несколько крупнейших религиозных организаций объявили, что Китай охренел, со всеми вытекающими последствиями. Это с одной стороны. В то же время арабский мир отнесся к идее сдержанно-благосклонно. Как тебе?

Я задумался. В новостях это не проходило, но Борис Андреевич успел мне рассказать, за что судят бывшего гаранта конституции. Вовне эту информацию не выносили и по официальной версии речь шла о крупных хищениях и ведении преступной деятельности, но шеф из своих источников знал про запрещенные эксперименты над людьми. Нюрнбергский кодекс при этом был гарантом запрета таких экспериментов, закрепленного международными актами.

– Вы хотите сказать, что… – Я подбирал слово.

– Я хочу сказать, что мир катится к черту, мой дорогой Клавдий. Я был очень самонадеян, а это грех, – он снова хихикнул. – Но теперь, кажется, когда пыль улеглась, мы наконец-то можем разглядеть и героя за его деяниями. Того мира, каким я его помню, больше нет. К сожалению. И вот, мы подошли к сингулярности.

Он сделал паузу, как бы что-то обдумывая.

– Мы ведь чего боялись, – продолжил он уже совсем другим голосом. – Голода, болезней, восстания роботов или того, что нас поглотит черная дыра либо собьет комета, – проще говоря, мы боялись чего-то глобального, великого. А что вышло? – Он вздохнул. – Бояться надо было самих себя. Какой же дьявольский механизм выживания заложен в человеке, что он не остановится ни перед чем?

– О чем вы, Борис Андреевич? Я не уверен, что понимаю.

– О чем я? Да о самых простых вещах, которые только можно себе представить. О бессмертии или просто очень долгой жизни, в два или три раза длиннее. О здоровье, о возможности находиться без воздуха, не голодать, даже когда еды нет месяц. О совершенно новой жизни для человечества. Понимаешь, – он понизил голос, – чтобы получить все это, нужно не просто подпольно, а совершенно официально и всерьез в рамках одной большой страны, а лучше нескольких стран или всего мира разрешить то, что изменит нас всех. То, что уже изменило мир после мировой войны.

– Что?

– Чем, по-твоему, военный преступник Гитлер отличается от романтического завоевателя Наполеона? Социальный дарвинизм? Евгеника? Отношение к человеку как к животному или еще хуже? Нет, это все лишь внешняя оболочка. Ответ в том, что Гитлер делал вещи, которые были чрезмерны. А отягощалось это тем, что они были не нужны для выживания человечества. Цель не оправдывала средства. Эти чрезмерные вещи были необходимы только Германии или Японии для своих экономических и военных целей. А это, знаешь ли, мелко. Но теперь все изменилось.

– Изменилось? – удивился я.

– Да, похоже, что опыты над людьми – жестокая неизбежность злого будущего, в котором нет другого смысла, кроме выживания. Теперь это не вопрос победы в войне. Это вопрос жизни всей планеты, с которым мы столкнемся уже совсем скоро. А если это так, то общественное сознание неминуемо мутирует и адаптируется к этой необходимости. Как всегда. Если только…

– Что?

– Если только не появится смысл.

Он встал и подошел к окну. Мы помолчали.

– Ты веришь в Бога, Клавдий? – спросил он тихо.

– Хотел бы, – ответил я.

– Значит, веришь, – сказал шеф. – Это верный признак. А какой он, твой Бог?

– Если бы я верил?

– Если бы ты верил.

Я подумал и сказал:

– Он никакой.

– Что? – Шеф явно не ожидал такого ответа.

– Он просто есть, – сказал я.

– Хорошо.

Мы снова помолчали.

– Ну, тогда пиши, – сказал Борис Андреевич. – Манифест веры честного человека. Записал?

– Да. А что это?

– Это для твоих старцев. Набросай текст, я потом подправлю, – сказал Борис Андреевич, улыбнулся и вышел.

«Привет, старина!

А ты молодец. Церковь без церкви, религия без Бога и имени, доступная каждому. Это новое слово! Так переплюнешь и старика Армстронга, и Пафнутия. Не думай, мы все понимаем. Но за верой нет таких денег, а у нас, ты только представь, какие ресурсы. Сколько, по-твоему, в мире больших финансов больных детей? И всех теперь можно лечить. Благодаря лаборатории Кати мы вылечили не только Клавдия, но и уже очень многих. И не говори мне, что это преступление. Поживем – увидим. Какие проекты, какое будущее! У нас все больше партнеров. К Шуи и Мухаммеду подтянулись институты, правительства. Мы на пороге создания кластера. В одной стране не получилось, так получится в другой, в третьей. Впереди очень много работы.

Но я пишу не для того, чтобы рассказать тебе то, что ты и так знаешь. Не поверишь, но я хочу тебя поблагодарить. За многое, да. Ведь это ты открыл мне глаза. Сам того не подозревая, конечно. Но твои слова были пророческими. Поэтому я искренне не понимаю, почему теперь, когда все, о чем ты говорил, уже почти стало реальностью, ты испугался. Нет, я всегда понимал, что люди твоей профессии преимущественно сами не верят в то, что говорят. Вами движет вдохновение. Но, дорогой Борис, умение убедить всех вокруг в чем-то – это большая ответственность. Преступление думать, что убедительность самоценна. Убедить можно в чем угодно, ты сам знаешь.

Еще я хочу сказать тебе спасибо за Клавдия. Мы с ним иногда видимся, хотя он и не помнит об этом. Я могу насладиться тем, как он вырос. Отрада для глаз. Ты видел, каким он был до операции? Думаю, что да. А ведь он не дожил бы и до совершеннолетия. А теперь! Знаешь, это он придумал стартап Jesus Support. У него гениальные математические мозги. Знаешь, зачем он это придумал? Никогда не догадаешься. Для тебя. Он хотел, чтобы ты поверил во что-то. Хотя бы во что-то. Я был не против, ведь, сам посуди, такое отличное прикрытие получилось. Береги его, Борис.

Лазарев»

Мы…

…Сидели в сквере. И я уже начал забывать, в какой я реальности. Наш Манифест быстро завоевывал сердца людей, которые были в растерянности после неудачного Второго пришествия. Им хотелось верить, но не во что-то конкретное. А я… Я был рад, что смог отблагодарить его. Смог дать ему надежду. Хотя думал о большем. Он заслуживал гораздо большего.

P.S

Дополнительные материалы. Воспоминания и архивные документы.

Из рассказа «Послесловие». Клавдий. 2074.

Прошло много лет. Я разменял шестой десяток, и многие из тех, кто принимал участие в описанных событиях, уже в лучшем мире. Борис Андреевич тоже оставил нас несколько лет назад. Но то, частью чего мы стали у Разлома, и то, что мы сделали потом, до сих пор невозможно забыть. Мне хотелось бы сказать, что это дело наших рук, но на самом деле мы просто раньше всех почувствовали дух времени. Мы оказались в эпицентре двух зарождавшихся тогда идеологий сверхнового времени. Они, как две стороны одной медали, присутствовали во всем и долгое время даже не воспринимались как враждебные друг другу. Борис Андреевич первым заметил, к чему все идет. И вот мы здесь, в новой реальности.

Довольно быстро мы поняли, что дела космические занимают очень много времени. Я помню, с какой помпой стартовал первый космический корабль на Марс, но добрался он до Марса только через восемь месяцев. Еще через месяц Армен написал мне, что у него родилась дочь, которую он назвал Венерой. Радиосигнал с Марса на Землю идет в зависимости от взаимного расположения планет от 3 до 42 минут. Поэтому диалог с Марсом в режиме вопрос-ответ занимает целый день и похож на очень глубокомысленную шахматную партию, где после каждого хода противник впадает в длительную задумчивость. Никакой динамики. Поэтому переговоры с Марсом в конце концов стали вести в особом режиме с помощью роботов, прогнозирующих вопросы и ответы, а потом через сутки просто проверяли результат.

Первая марсианская колония Иштар прибыла на Марс, как вы, возможно, помните, в 2037 году и состояла из шестидесяти четырех человек. Обычно ракеты способны доставлять значительно меньше пассажиров, чем шестьдесят четыре, однако это связано лишь с тем, что необходимы огромные системы жизнеобеспечения. Колония Иштар не нуждалась в таком количестве кислорода и питания, как обычные люди. Тем более что все ее члены были введены в состояние длительного сна. До Марса долетели все 64, но потом не все пошло по плану.

Уже к концу 2038 году популяция Марса сократилась вдвое. Первые марсиане быстро поняли, что главная проблема – это холод. Даже летним днем на экваторе температура не поднимается выше 27 градусов Цельсия, тогда, как обычно, она составляет минус 40 или 50 и доходит до минус 80. Никакие пылевые бури из оксида железа не оказывают такого влияния на быт, как эти температуры.

В Иштар почти сразу произошел раскол, так как часть марсиан решила, что проще все время находиться на летней стороне Марса, чем согревать постоянную базу зимой и летом. Вторая часть колонии не согласилась с кочевой жизнью и окопалась на экваторе в почве планеты. Уже через несколько месяцев первая группа пропала и перестала выходить на связь. В суровых условиях Марса это означало только одно – они погибли или были на грани. Вторая группа – тридцать три человека вместе с Иштар – добилась определенных успехов. Подпочвенный город, который назвали Вавилоном, начал постепенно разрастаться, и к 2040 году в нем появились первые марсианские дети. Но лишь через двадцать лет – в 2060-м от Рождества Христова (или в 12-м марсианском году, или году от заселения Марса) – популяция Марса снова достигла исходной точки на своей кривой популяции – 64 марсианина. Стало понятно, что, если не произойдет чего-то непредвиденного, Иштар будет расти и дальше.

К этому времени, однако, Лазареву (я до сих пор так и не смог называть его отцом) уже стукнуло семьдесят семь лет по земному календарю, что соответствует сорокалетию на Марсе, и он решил отойти от дел, не дождавшись марсианского беби-бума. На самом деле он перестал справляться со своим обширным хозяйством, которое до сих пор управлялось слишком креативно и держалось только на его харизме. Компания Лазарева была близка к разделению на несколько самостоятельных юнитов. Однако его бывшие партнеры, Шуи и Мухаммед, смогли объединить усилия и подготовили все необходимое для отправки второй колонии на Марс. В 2061 году она высадилась на планете в сотне километров от Вавилона. Так возник второй город на планете – Новый Пинъяо. Это была значительно более крупная колония – 236 мутантов с гораздо большим количеством техники. Еще у нее появилась возможность отправлять небольшой груз обратно на Землю. Так возникла торговля между Вавилоном, Новым Пинъяо и Землей.

Еще до этого Вавилон продавал землянам фото и видеосъемки с Марса, получая взамен некоторые свежие научные данные земных ученых. Почему они не получали это от компании Лазарева? К сожалению, в 2055 году (в свое марсианское 10-летие) Вавилон заявил о независимости, и Лазарев перекрыл колонии все информационные потоки. Вавилон был вынужден искать новые пути сотрудничества с Землей. С появлением Пинъяо на планете началось бурное развитие. Были созданы длинные охраняемые подпочвенные тоннели и пересылочные пункты. Возникла коммуникация между городами, была введена местная валюта для обмена – МуШу – по первым буквам имен миллиардеров. Компания Мухаммеда и Шуи смогла создать систему контроля за деятельностью марсиан даже на огромном расстоянии, и уже через десять лет колония получила такое быстрое развитие, что сам Шуи решился на мутацию и переезд на Марс. Кроме всего прочего, это давало ему дополнительные двадцать-тридцать лет жизни в случае успеха.

Шуи думал, что на Марсе нельзя быть вторым, но оказалось, что вторым быть гораздо выгоднее. Все ошибки первой колонии были учтены. Независимый Вавилон очень быстро попал под влияние Нового Пинъяо. Лидер и символ новой цивилизации – Иштар – был убит жителями Вавилона ради объединения городов. Когда же Шуи сам прилетел на Марс, провозгласил себя королем обоих городов.

Сейчас на Марсе пять городов, и общее население возросло до нескольких тысяч. Конечно, это все еще заметно меньше населения почти любого маленького земного города, но теперь каждый марсианин стоит сотни землян. И за счет вдвое большей средней продолжительности жизни, и по экономическим причинам. Семь-восемь лет назад рядом с Новым Пинъяо обнаружили очень богатое месторождение нескольких веществ из группы актиноидов, которых на Земле значительно меньше. Благодаря этому на Марсе удалось построить две ядерные электростанции и наметить строительство еще пятнадцати по всему экватору. А это, в свою очередь, перевело Марс из категории «игрушка для очень богатых землян» в категорию «самый перспективный энергетический и научный центр Солнечной системы». И жизнь закрутилась.

Во-первых, всерьез заговорили о глобальном потеплении на Марсе и об искусственном парниковом эффекте как пути развития атмосферы планеты. Население планеты стало быстро возрастать. Во-вторых, переезд на Марс перестал быть совсем уж экзотикой. Здесь теперь был передовой центр квантовой физики и требовались лучшие ученые Земли, которые переселялись сюда со своими семьями. Хотя улетали не только одни ученые. Мир новых возможностей привлекал и бизнес, и криминал, и простых романтиков. Развитие дорогого, но все же доступного для простых смертных, продавших свою недвижимость, космического такси в корне изменило отношение к Марсу у широких масс. Здесь и спасались от преследования, и пытались строить новую жизнь. Надо было лишь пройти успешную мутацию.

В-третьих, и это самое главное, начались необратимые геополитические процессы на самой Земле. Колонии мутантов на голубой планете быстро заселили области, традиционно недоступные для жизни простых людей из-за суровых условий жизни. Это пустыни, Крайний Север, вечная мерзлота и непроходимые участки тайги. Были зафиксированы и подводные поселения в отдельных островных областях. Надо понимать, что клиентами Лазарева и его последователей каждый год становились миллионы неизлечимых больных. Большинство неизменно предпочитало неизбежному увяданию понятный риск – погибнуть или получить шанс на новую жизнь. Безысходность для онкологических больных канула в Лету, болезнь стала ступенькой на новый уровень. Но мутанты, как и я в свое время, сталкивались с побочными эффектами, такими как провалы в памяти, лунатизм или проявление навязчивых идей, у многих менялся цвет кожи, менялся характер волосяного покрова, что создавало определенный дискомфорт в среде обычных людей. Поэтому с бешеной скоростью начали расти политически независимые поселения, факт существования которых официальные власти обнаружили далеко не сразу.

Программа пересылки мутантов на Марс возникла практически сама собой. Ее широко поддерживали и власти стран, где еще не были разрешены опыты над людьми, и простые граждане. Многие боялись непростого соседства, хотя все это было очень неоднозначно. Стоило заболеть одному члену семьи, и его родственники меняли отношение к проблеме мутантов. С этим сталкивались любые семьи, от простых работяг до журналистов, чиновников, влиятельных бизнесменов. Начали действовать силы, которые буквально разрывали общество на части. Именно в этой среде получили развитие идеи, которые так прозорливо были предложены шефом. Идеи, которые дали альтернативу бесконечной и безжалостной цели постоянного и неуклонного развития ради развития, подгонявшей человека во все времена.

Лишившись глаза, Борис Андреевич словно прозрел. На него как будто и впрямь снизошел Святой Дух. Хотя не случилось ничего фантастического и не было в его просветлении никакой мистики. Все произошло именно так, как должно было. Борис Андреевич большую часть жизни вращался в эпицентре информационных потоков, решал изощренные задачи для самых передовых людей своего времени: внимательно и скрупулезно изучал мотивы людей, организаций, регуляторов и общества, в котором они существовали, и в конце концов понял, что движет людьми современного ему общества. Он был в этом уверен. Считал себя чуть ли не всевидящим. Но он пережил тяжелое испытание и был грубо сброшен с пьедестала своего интеллектуального превосходства на твердую почву реальности. В этой реальности те люди, ради которых он жил и которым помогал добиваться своих целей, – лучшие люди, пассионарии, прометеи новейшей эпохи, – оказались, по его мнению, преступниками.

Что он должен был делать? Государства оказались беспомощными перед новой угрозой. Вся общественная машина, нацеленная на развитие, не смогла ничего противопоставить чуду исцеления от рака. Началась тихая война против человечности. Экспериментальные методы лечения требовали огромных, по меркам демократического мира, жертв. Это все еще нельзя называть универсальным лечением. Чтобы действия врачей приводили к более или менее предсказуемым результатам и это можно было называть эффективным лечением в будущем, сегодня медицине необходимо было действовать подобно мяснику. Самое ужасное, что «экспериментальное лечение», которое не достигало цели, оказывалось в сухом остатке убийством через ужасную пытку. Технически пациент должен был в сознательном состоянии захлебнуться и умереть от недостатка кислорода, то есть пережить одну из самых страшных смертей. Дальше его организм либо оживал – запускался заново под действием электрических разрядов, либо не оживал уже никогда.

При положительном исходе эксперимента клетки организма, которые подвергались предварительной мутации, быстро «заражали» весь организм. Это можно назвать раком, только наоборот. Опухоль в этом случае была не болезнетворной, а целительной. Происходила полная перестройка и перепрограммирование организма. Мутант излечивался от всего, чем болел, а попутно приобретал новые способности. Но если эксперимент оказывался неудачным, то все, чего достигал врач, – были напрасные страдания и ужасная смерть пациента. К счастью, я не помню, как пережил это.

Шеф понимал, что это «небольшое препятствие», «грех во спасение» уже никого не остановит и эксперименты будут продолжаться. Но он также понимал, что «золотая лихорадка» в поисках очень длинной или даже вечной жизни – стремление к адаптации и выживанию – не единственный человеческий мотиватор. Поэтому весь свой талант и все силы до конца жизни он посвятил тому, чтобы рассказывать людям о вере, о времени, о счастье и чести.

Он рассказывал… Хотя, честно говоря, не это имело решающее значение. Вся его бурная и многообразная просветительская деятельность меркнет перед тем, что сделал один его манифест. Возникший как эмоциональный и интеллектуальный протест, этот текст скоро завоевал миллиарды сердец. Его учили наизусть, передавали из уст в уста, переводили с языка на язык. Появились многочисленные интерпретации, и очень скоро исходный текст был почти полностью изменен, но смысл его остался прежним. Текст, который говорил, что Бог есть и для этого больше ничего не нужно, совершил удивительное открытие: ада нет, а есть только Бог. Это значит, можно верить и получать от своей веры все что хочешь. И каждый получал свое, именно то, что ему было нужно. И никто не получал ад.

В этой идее было заключено взросление человеческой веры. Детей пугают чудищами, чтобы научить их бояться опасности. И ад был своеобразным чудищем молодой земной религии. Религиозные учения прошлого никогда не рассчитывали на то, что человек самостоятельно откажется от искушений. Новейшая религия избавилась от этого, устранив само понятие греха. Вера стала личным делом современного человека, каким она, по сути, уже и была много-много лет. Но теперь это был официально случившийся факт. Верующие не боялись свободы и чувствовали единение друг с другом, просто задавая друг другу вопросы или заглядывая друг другу в глаза. И теперь, в тот момент, когда человек оказывался перед сложным выбором, он больше не боялся совершить грех. Теперь это больше не был выбор между добром и злом. Человеку приходилось духовно взрослеть, чтобы понимать, что именно он выбирает. Для веры возникло множество путей развития. От догматизма – к богатству духовного выбора, не замутненного призраками чудищ прошлого.

Манифест был очень важен еще и потому, что сумел вернуть людям вечную жизнь. Больше нельзя было сказать, что я не верю в Бога, так как не понимаю вот это и вот это. Зачем поститься или делать обрезание, или почему креститься следует именно так. Нельзя было усмотреть в действиях Бога что-то противоестественное. Например, то, что он позволил убить своего Сына. Бог стал для каждого именно таким, каким он был нужен душе. И хотя в манифесте не говорилось о вечной жизни, но именно это было в нем главным. Бог и вечная жизнь перестали противоречить науке и вписались в современную картину мира. Удивительно, как мало для этого нужно. Понятно, что вечная жизнь души противопоставлялась вечной жизни тела. Вера стала единственным достойным противовесом новейшему трансгуманизму.

Это замечательно, что манифест стал лишь первой песчинкой, которая начала катиться с горы. На своем пути она столкнула несколько камешков, а они, в свою очередь, увлекли со склона множество булыжников. После вольных интерпретаций исходного текста появились и совсем новые манифесты, а затем и целые течения. Это хорошо.

Из воспоминаний Марты Оберхойзер, опубликованных в 2076 году по ее завещанию.

Доктор Армстронг просила называть их по имени и пациентами, но, когда ее не было рядом, мы все равно называли их только по номерам. Так было проще. Может, она думала, что нам это безразлично. Лично я не боялась живых и никогда не испытывала жалости к их страданиям. Это не нужно ни им, ни мне. Но нам не было все равно. Им положен только номер. А потом? Потом, если пациент выживал, это всегда был уже совсем другой человек. И в этом случае мы давали им редкие имена. Вроде Афины или Клавдия. Чтобы было легче отличать.

Их привозили сюда на вертолете – по два-три, иногда четыре номера. Под наркозом, в деревянных коробках, как груз. Вместо документов – паспортов, медицинских карт – были бирки с четырехзначными номерами и буквами, как у покойников. Коробки мы не выбрасывали, а складывали в ангаре, потом использовали их, если приходилось кого-то хоронить. Тела отправляли к анестезиологу, доктору Шеферу, где их клали под капельницу и продлевали наркоз, так, чтобы в любой момент можно было вернуть в сознание. Примерно каждый восьмой номер так и не просыпался. Особенно те, кого оставляли на конец. Мы не хотели проблем, и их пропускали через все, а в отчете писали, что номер погиб в результате последующих процедур.

Времени было мало. После Шефера номера полностью промывались. Желудок и кишечник опустошались и покрывались изнутри специальным раствором. В задачу сестры Герты входила иммунизация. Так мы это называли. На самом деле Герта делала инъекции мутагена в кровь и проводила последующее радиоактивное облучение номеров. Мне приходилось делать самую неприятную часть работы, от которой все отказывались. За это хорошо платили, и мне было все равно, что там происходило.

Герта привозила готовый для окунания номер на тележке ко мне. Шефер при нас отключал капельницу. Это значило, что номер очнется через десять-пятнадцать минут. Далее мы надевали ему наручники на ноги, а на руки муфты для лабораторного манипулятора и цепляли их к крюку. Если это был ребенок, мы меняли муфты на детские. Затем Герта уходила готовить следующего, а я с помощью манипулятора поднимала и опускала номер в резервуар с водой, типа аквариума по пояс. Нужно было еще установить автоинъектор с адреналином на грудь номера. Затем я опускала тело полностью под воду. Начинались первые конвульсии, и в легкие попадала вода. Это длилось около десяти секунд, после чего обычно открывались глаза. В этот момент я включала автоинъектор, и в сердце впрыскивался адреналин. От этого сознание обычно мгновенно прояснялось, и на несколько мгновений конвульсии прекращались.

Я делала фотографию на полароид. Доктор Армстронг не просила меня, я делала это для своей коллекции. Если получалось поймать кадр, мне нравился этот спокойный взгляд перед финальной конвульсией. Очень чистый. Почти сразу номер понимал, что происходит, но адреналин быстро переставал справляться. Легкие уже были наполнены водой, и требовалась пара секунд, чтобы мозг отключился. Я включала секундомер, ждала еще минуту и вынимала тело из воды. Когда секундомер показывал две минуты, а тело нельзя было держать больше трех, я делала пять разрядов дефибриллятора в сердце. Номер приходил в себя – моя задача была только запустить сердце. Дальше их увозил доктор Шефер.

Так продолжалось, пока мы заканчивали со всеми. Я обычно сразу шла курить. Когда возвращалась, Шефер уже знал первые результаты и рассказывал нам с Гертой. Если выживала половина или больше, Армстронг потом выписывала всем премию. Мы целенаправленно шли к Шеферу, чтобы узнать результат. Поначалу редко выживал даже один номер. Но со временем Шефер добился лучшего сбалансирования анестезии и адреналина, и мы почти всегда получали премию.

Я не могу сказать, что, когда училась на врача, мечтала об этой работе. Но я и не жалела никогда. Работа напряженная, зато платили отлично. Мне удалось сменить ее на нечто более удобное только из-за одного счастливого случая. В день, когда привезли Клавдия, точнее того, кем он был раньше, было всего четыре номера. Доктор Армстронг сказала, что Андрея – так его звали – надо поставить первым, и она будет присутствовать при всех манипуляциях сама. Я еще не знала, что он ее сын, она ничего мне не сказала. Я решила, что это обычная проверка, и делала все как обычно, без сантиментов. Она молча смотрела. Тело было серым, необычно худым, с очень тонкими хилыми руками, и, если бы не Армстронг, я наверняка зацепила бы его за ноги и опускала в воду вниз головой. Так было надежнее, но пришлось повозиться с руками.

В остальном все шло нормально, как обычно, но, когда я достала полароид, она неожиданно закричала. Я никогда не слышала, как она кричит. «Что вы делаете?!» Или что-то еще, я точно не помню. Я огорчилась, что не удалось сделать такой кадр. И потом, когда привезли второго, все еще была расстроена. Все думала про эту фотографию. Армстронг ушла, я могла бы дальше спокойно работать. Но она забрала фотоаппарат, и я из-за этого очень нервничала. Я еще не знала, что так было лучше для меня. То, что случилось потом, я не рассказывала никому. Но сейчас вот решилась написать. Хотя и не стоило бы.

Когда я опустила второго по пояс и прикрепила автоинъектор на грудь, то замешкалась. Отвлеклась на что-то. Раньше такого не случалось. И номер очнулся.

– Где я? Пустите, – говорит.

Это такое нарушение, что за него мне грозил выговор или что еще хуже. Я очень испугалась и не знала, что делать. Из-за моей оплошности все было испорчено. Окунание теперь было бесполезно. Номер должен был прийти в себя от адреналина уже под водой.

– Отпустите меня! – начал кричать он. – Я боюсь! Кто вы? Где моя мама?

Руки машинально нажали кнопку манипулятора, и я начала опускать тело в воду. Надо было продолжать процедуру, как если бы все было по плану. Крик, конечно, привлек внимание вездесущего Шефера, который прибежал и посмотрел на меня вопросительно.

– Кто кричал? – спросил он сердито. – Я сейчас с Армстронг и ее сыном, нам нужна тишина.

– С сыном? – Я сильно удивилась тогда. – Этот кричал. Под наркозом, не приходя в сознание.

– Ты уверена, что девочка не приходила в сознание? – спросил он.

– Да, конечно, – ответила я.

Он подошел и внимательно изучил лицо номера. К этому моменту все конвульсии уже давно закончились. Поэтому Шеферу ничего не оставалось, как просто уйти. Я была недовольна сразу по двум причинам. Во-первых, мне снова не удалось сделать фотографию. Даже на телефон, хотя я любила именно полароид. Во-вторых, я тогда подумала, что нам теперь вряд ли дадут премию. Я не торопилась. Выдерживать две или три минуты, теперь было неважно. Даже секундомер не стала включать. Тем не менее я сделала все по инструкции. Пять ударов дефибриллятором, укол внутримышечно.

Шефер должен был уже прийти и забрать номер, но не приходил. Пришла Грета с еще одним номером.

– Что там происходит? – спросила я. – Это действительно ее сын?

– Да, – сказала Грета и отложила детские муфты, так как следующий номер был довольно крупный мужчина. Она была неразговорчива.

Скоро пришел довольный Шефер. Он весь сиял и сказал, что в этот раз мы не просто получим премию, а она будет еще и в двойном размере. Новость была отличная. В этот раз я курила с особым удовлетворением и думала, как потратить премию. Когда я пришла в свой кабинет, ко мне наведалась доктор Армстронг.

– Зачем вы хотели сделать фотографию? – спросила она.

Мне, естественно, пришлось соврать – не рассказывать же про коллекцию. Но теперь я знала, что говорить.

– О, этот мальчик показался мне особенным. У него такие красивые глаза. Я так надеюсь, что он поправится, – ответила я тогда. И попала в точку.

Доктор Армстронг улыбнулась. Потом сказала:

– Спасибо большое, вы сегодня отлично поработали. Фриц сказал мне, – это имя доктора Шефера, – что вы вообще очень надежный человек. И никогда его не подводили.

– Это правда, – ответила я и замолчала. Мне нечего было добавить.

– У меня есть для вас предложение. – Она улыбалась. – Еще никто не говорил мне, что у Андрея красивые глаза. Он всегда очень болел. Надеюсь, вы согласитесь. Это будет совсем не сложно, и оплата достойная.

В этот день все изменилось. Доктор Армстронг предложила мне новую работу. Это была возможность жить в городе, и денег я стала получать больше. Теперь не нужно было иметь дело с лабораторией, которую я по-своему любила, но мне не нравился Шефер. А сын Армстронг был совсем еще мальчишкой. Доктор предложила мне опекать его. По какой-то неизвестной мне юридической причине сын не мог больше жить с ней, и требовалась няня, которая не задавала бы лишних вопросов и знала, что делать в экстренных случаях. Долго думать не пришлось, я сразу согласилась.

– Надо изменить имя, – сказала я.

– Зачем? – спросила доктор.

– Так положено.

– Да, конечно. Но я привыкла к имени Андрей.

– Вы все равно больше не будете его так называть.

– Да, верно. – Она задумалась. – Я не могу ничего придумать.

– У меня есть для него очень красивое имя, которое подходит именно ему, – сказала я.

На досуге Грета листала базу и выписывала редкие имена. Следующее было Клавдий. Я его запомнила. Доктору Армстронг оно сразу очень понравилось. Она сказала, что оно, видимо, римское. Мне оно тоже было по душе.

Дальше все было отлично. Армстронг снабжала меня всем необходимым. Я получала деньги, вещи, инструкции о том, что говорить моему подопечному, и так далее. Она познакомила меня с начальником полиции города, и мне не приходилось даже искать Клавдия, когда он пропадал. А пропадал он регулярно. Полиция все делала сама. Была только одна сложность, которая меня сильно огорчала. Он считал меня своим единственным родственником, сколько бы я ни говорила, что мы не родня. Мне приходилось часами выслушивать то, что приходило ему в голову. И именно это было частью моей работы, о которой я отчитывалась.

У меня есть разный опыт. Во время практики мне приходилось заменять ночного сторожа в лечебнице для слабоумных. К счастью, я сидела в приемном отделении, а у психических больных были свои сторожа. Но слабоумные были не только внутри больницы. В первую же ночь меня разбудил тихий стук в окно и жалобный голос. Я сначала перепугалась, молодая была совсем, но потом смотрю, что окно надежно заперто и влезть через него невозможно. Говорю: «Что тебе надо? Уходи». А псих так жалобно, как будто это на кого-то здесь действует, а может, знал, что новенькая на дежурстве: «Меня по ошибке выписали. По ошибке. Мне нужно срочно таблетку, иначе я умру. Пожалуйста».

Я хотела его напугать, говорила, что вызову санитара или охранника из корпуса, но он не испугался и не уходил. Будто точно знал, что они не придут. Они и правда не пришли. Я позвонила и сказала, что тут посторонний пытается на меня напасть. Обещали прийти, но не пришли. И трубку перестали брать. Я думаю, они там просто выпили и уснули. А мой псих всю ночь под окном стонал, еще более жалобно. Иногда начинал ругаться совсем другим голосом. А потом голос снова становился жалким, стонал. На второй день я облила его кипятком.

Выходки Клавдия надо было терпеть. Он стал часто врать. И, конечно, не поверил в то, что я рассказала про его детство. Я говорила только то, что мне велела Армстронг, но ему этого было мало. Он все время расспрашивал и хотел узнать больше. Начал сам придумывать свое детство, и мне рассказывал то, что выдумал, а сам украдкой смотрел мне в глаза. Где я отреагирую. Он придумал, что его родители живы, но они шпионы или политические заключенные. И что однажды он с ними встретится. Потом он начал говорить, что получает от них записки и видел своего отца. Я тут же сообщила это доктору Армстронг, но она все отрицала. И давала мне инструкции, что рассказывать и как его отвлечь.

Потом он стал за мной шпионить. Подкладывал диктофон, думая, что я не видела. Я-то все видела, но не выдавала себя. Говорила шепотом, как будто по телефону, а сама читала рецепты из книги. Ему это быстро надоело. Но появилась новая затея. Он начал бредить тем, что станет последним человеком на Земле. Я не стала ему говорить, что он не человек. Да я бы сказала, но Армстронг не разрешала. И тогда он начал писать и мне читать вслух. Я даже заскучала по лаборатории. Мне не нравилось, что он все время думал о мрачных вещах.

Потом он совсем оторвался от реальности и начал жить в своих фантазиях. Он сказал, что его погрузили в спячку и сейчас над ним ставят эксперимент. Он пытался порезать себя, чтобы увидеть, что крови нет, но очень неловко, только меня вывел из себя. Пришлось даже вколоть седативное и потом три дня держать его в комнате. Я доложила Армстронг, что подопечный стал буйным от лени. И попросила его куда-то пристроить к делу. Она передала мне рекомендательное письмо, подписанное как будто покойным отцом Клавдия. Но без имени, а только с размашистой и непонятной подписью.

Я передала письмо, думала, что он порадуется и сразу захочет его отнести. Но ему вдруг стало еще хуже. Появились галлюцинации, начал кричать во сне. Но потом как-то само все прошло. Он сходил, отнес письмо, и его взяли на работу. Я думала, что избавилась от него. Так и было какое-то время. Он стал уходить на целый день и возвращался уставший. Перестал постоянно писать и фантазировать и мне все рассказывать. Но тут начали повторяться его «состояния», и мне пришлось пойти к нему на работу.

«Состояния» были у всех, кого я наблюдала до этого. Армстронг говорила, что это из-за действия мутагена на мозг. Иногда это было весело. Помню, что сидела на кухне, пила чай. Приходит Клавдий и смотрит на меня, будто первый раз видит. Стоит и молчит. А я знаю, что он потом ничего не вспомнит, и говорю ему с улыбкой:

– Дорогой, что ты так долго? Иди чай пить.

И он, ничего не понимая, шел. Длилось это дня два, потом само собой проходило. Даже жалко, что так быстро. Одно из таких «состояний» случилось у него прямо на работе. Но там ничего толком не поняли. Решили, что у него инсульт, и вызвали «Скорую». Потом я встретилась с его боссом и сказала ему, что у Клавдия в детстве была травма головы. И дала свой телефон. Должна признать, что с выходом на работу «состояния» Клавдия резко сократились. Их не бывало годами. Сократилась и длительность от одного-двух дней до нескольких часов. Но я знала, что это до поры до времени. Небольшого толчка было достаточно, чтобы «состояния» вернулись с новой силой.

Из дневников Екатерины Армстронг. Дата не определена.

Бог так решил, что миссия женщины – давать жизнь. Кто я, чтобы противиться его воле? Может, вы скажете мне, почему так тяжело быть ученым? Я еще никогда не чувствовала такого одиночества и такого немого противостояния со Вселенной. Я бы хотела объяснить это чувство. Не знаю, переживает ли его кто-то еще или только ученые.

Говорят, что научное открытие – это огромное счастье. Счастье постижения нового, чего-то такого, что никто еще не знает, кроме тебя. Говорят, что ученого переполняют вдохновение и радость, близкая к экстазу. Когда я сама столкнулась с этим, то испытала совсем другое. Сначала это было противостояние. Я смотрела на звезды и думала о том, что изменение концентрации мутагена способно совершить чудо и вылечить множество людей, может исцелить моего Андрея, который уже стал личностью, но был на грани истощения. Но вот только я не знала, какой должна быть эта концентрация. А звезды знают, но молчат. Космос не готов так просто сдаться и открыть свои секреты. Если быть честной, то я только надеялась, но не была уверена в том, что это вообще сработает. Такое чрезмерно для человека. И чтобы устоять в этом противостоянии с самой природой, мне пришлось на время забыть о том, что я человек.

Мне пришлось быть ученым до самого конца. До самой бесчеловечной степени. Исследовать – значит, взять холодный скальпель и ставить эксперименты. Значит, абстрагироваться от всего и смотреть только на цифры, показатели, коэффициенты. Я убивала человека и вносила данные в таблицу. Жизнь превращалась в несколько цифр в таблице и точек на кривой. Этого было мало. Надо было идти дальше и дальше. Кривая должна была быть построена целиком, чтобы мы наконец узнали нужную концентрацию – единственно верный результат, способный дать нам то, чего мы добивались.

Ни один мужчина не смог бы сделать это, не став бездушным мясником. В моем противостоянии с природой, от которого физики, астрономы, математики – все получают несказанную радость, у меня не было ни капли радости. Это была схватка со сжатыми зубами, отключенным сердцем и по локоть в крови. Как бешеная самка, я пыталась защитить сына. Хотя теперь понимаю, что все равно изменилась. Начала по-другому относиться к жизни вообще. Жизнь – это удивительное таинство природы – стала на время набором данных. А отсутствие жизни – другим набором данных. Я стараюсь убедить себя в том, что Андрей не позволял мне полностью встать на эти позиции, ведь его жизнь была чем-то большим. Проблема в том, что, для того чтобы быть чем-то большим, она сначала должна стать правильным набором данных. Вот это и сводило с ума. Мир перестал казаться той реальностью, какой он был всегда, какой был обычно.

После противостояния, которое я выиграла… Потому что я играла не по правилам, нарушая все устои ради результата… После этого началось другое. Это было постижение. Я верила в успех, но, когда все получилось, когда после многочисленных опытов ген бабочки смог дать именно то, что требовалось, и мы наконец нашли нужную концентрацию, я все же удивилась. Наверное, это было не просто удивление, скорее шок. Как же так, скажете вы. Верить в успех и испытать шок? Дело в том, что только тут я поняла, что это и правда возможно. Что это реальность. Оказывается, моя вера до этого была самообманом. От тех исследователей, которым не повезло, я отличалась только тем, что мне повезло. И все получилось.

Я не была талантливее других. Теперь я понимаю, что во многих пунктах своей траектории исследование могло пойти совсем не так. Оглядываясь назад, я вижу десятки чудесных совпадений и несколько огромных удач, которые никак не зависели от меня. Именно поэтому началось постижение того, что было открыто.

Когда первый мутант пережил погружение, я впервые посетила кладбище наших пациентов. Я стояла на коленях и благодарила их за эту ужасную жертву и огромный вклад в науку. Я благодарила за шанс для Андрея. После этого я наконец-то села за чтение того, что теперь мне было так нужно, чтобы сохранить последние капли человечности. Я читала про специальные подразделения японской Квантунской армии – отряды 100, 516 и 731-й. Под видом отделения по предотвращению заболеваний боевых лошадей и под другими предлогами эти отряды на территории Китая, Монголии и Советского Союза испытывали химическое и биологическое оружие на живых людях. Также они ставили опыты – сколько человек проживет, если его варить в кипятке, лишать питья или пищи, обмораживать или проводить вивисекцию.

Обычные с виду люди, японские медики, чьи фотографии я рассматривала, скрупулезно описывали все полученные данные. По их лицам никогда не скажешь, что они делали что-то подобное. Я долго вглядывалась в них и пыталась понять, чем я от них отличаюсь. Я смотрела в зеркало, стараясь уловить схожесть с ними.

Третий рейх, безусловно, зашел значительно дальше в этих вопросах. Достижения нацистских медиков в этой области были на голову выше, чем скромные результаты японских коллег. И полет мысли, и широта методов, глобальность замыслов просто поражали. В распоряжении этих ученых были концентрационные лагеря, неограниченный доступ к объектам исследования. Цифры говорят сами за себя. Йозеф Менгеле произвел эксперименты более чем над 1500 парами близнецов. Лишь 300 из них остались живы после этого. Он не просто травил их ядами или варил заживо, он пытался изменить цвет глаз, сращивал их органы друг с другом, одновременно вскрывал и сравнивал пораженные и здоровые органы близнецов, словом, использовал фантазию, которой недоставало японцам. И Менгеле был лишь один из полчища медиков Третьего рейха.

Когда я впервые, еще в академии, узнала про эти эксперименты, первым делом меня заинтересовал вопрос: были ли данные, полученные в ходе этих опытов, обнародованы. Доступны ли они специалистам? Я задала профессору этот вопрос. Он сказал, что все данные доступны. Но ни у кого не поворачивается язык назвать их научными и не поднимается рука проверить их научную достоверность. Поэтому, несмотря на большой материал, он по большей части не входит в научные справочники. А если входит, то без ссылки на авторов и то, как он был получен. Тогда я спросила:

– Простите, пожалуйста, я понимаю, что это может звучать грубо. Десятки тысяч людей, которые стали жертвами этих экспериментов, погибли зря? Или полученные лабораторные данные сегодня использованы для чего-то, что бы приносило пользу?

Помню, что на меня тогда неодобрительно посмотрел не только лектор, но и друзья. Кто-то даже крикнул с места:

– Нацистка!

Лектор ответил:

– Видите ли, мисс Армстронг, как я уже сказал, для научного и в конечном счете медицинского использования эти данные необходимо было бы подтвердить еще несколько раз. Но это невозможно, опыты над людьми, увы, запрещены.

Он скорчил такую забавную гримасу при этом, что зал засмеялся.

– А если серьезно, то нацистские опыты дают нам несоизмеримо меньше данных, чем сама жизнь. Аварии, несчастные случаи, катастрофы.

– Но, профессор, это разрозненные данные. А нацисты действовали систематично. Они сознательно моделировали ситуации и обладали огромными ресурсами. Неужели они ничего не выяснили? Ничего, что мы можем использовать. И все жертвы погибли совершенно напрасно?

– По сути, да, – ответил лектор, – но одну вещь мы все-таки выяснили.

Ему не надо было продолжать. Все и так было понятно. Теперь, когда я читала о зверствах этих псевдоврачей, а точнее, хладнокровных палачей в халатах, я пыталась провести границу между ними и мной. Я читала их биографии, пыталась найти в них что-то особенное, что отличало бы их от обычных людей и от меня. К сожалению, границы не было. Нормальный человек становился палачом в тот момент, когда просто начинал смотреть на жизнь издалека, с расстояния научной перспективы, то есть абстрактно. А что в этом странного и необычного? Так же поступал любой ученый, изучая свой предмет.

Это значило одно из двух. Либо в экспериментах над людьми нет ничего более неестественного, чем в экспериментах вообще. Либо человек представляет собой по какой-то причине особый предмет. И в общем-то все это было так просто и так сложно одновременно, что я не смогла найти научный ответ. Наука, к великому сожалению, пока не знает, что такое жизнь и что такое человек. Я и мои коллеги по лаборатории прикоснулись к этому и немного приоткрыли завесу. Но случилось это только тогда, когда мы пренебрегли святостью человеческой жизни. И это не просто пугает меня, это пьянит и вызывает ужас одновременно. Это то, от чего невозможно отказаться по своей воле. Это наркотик.

Мысли об улучшении качеств человека и о вечной жизни очень сильны. Помню, как одного из наших лекторов прямо из зала увели в клинику. Он с самого начала решил, что выступает не на лекции, а на научной конференции. Но мы не стали его поправлять, предчувствуя, что будет. Кто-то сообщил руководству академии.

– Многоуважаемое собрание, господа ученые, сегодня я не отниму у вас много времени. Однако после моего выступления ваша жизнь уже не будет прежней.

В зале раздались смешки. После небольшой паузы доктор продолжил:

– Быть может, кто-то из вас знаком с тем фактом, насколько иллюзорен мир, в котором мы живем. Я вам сейчас это докажу.

Доктор включил на экране видео вращающейся балерины.

– Часть из вас убеждена, что балерина вращается по часовой стрелке. Часть, что против. Одна и та же реальность превращается вашим мозгом в разные виртуальные миры. А ведь на самом деле балерина вообще не вращается. Это плоский рисунок. Вот эти точки просто совершают траектории. А вращения нет.

Доктор кликнул пультом. На экране появилось несколько вращающихся балерин.

– А теперь я попрошу вас сделать такое упражнение. Добейтесь усилием мысли, чтобы все балерины вращались в одну сторону. Если у вас получится, поздравляю, ваше правое полушарие смогло на долю секунды освободиться из-под диктата левого. Но не злоупотребляйте, а то всякое может случиться. Правому полушарию нельзя давать слишком много свободы.

На этот раз в зале послышалось одобрительное хихиканье.

– Эти фокусы просто пустяк по сравнению с тем, как наш мозг морочит нам голову. Вот вы думаете, это придумал я. Это моя идея. А потом выясняется, и у вас оказываются неоспоримые доказательства, что вы ровно это прочли однажды где-то и забыли. Потом вы случайно натыкаетесь на эту книгу и находите в ней – боже – свою мысль. Вот сейчас, например, вы думаете, что у меня красивый низкий голос. Это не так. Я всего лишь шевелю губами, а звук идет из динамика. Этот голос не мой. Сейчас вы услышите, как он звучит на самом деле.

Доктор нажал на кнопку пульта. Из динамика теперь раздался высокий голос с сильным акцентом, говорящий: «Спасите, меня держат здесь насильно. Немедленно арестуйте этого мошенника».

По залу прошли смешанные звуки. Снова заговорил мягкий низкий голос:

– Простите, заигрался с балеринами…

Смех.

– Да, о чем это я? Сейчас я хочу вам показать один прибор, который мы создали для продления человеческой жизни. Точнее, для продления жизни одного когда-то знаменитого музыканта. Но это неважно. По иронии судьбы, его больше нет с нами. Но прибор есть. И возможно, что в нем сейчас заключено сознание этого музыканта.

Доктор нажал на кнопку, и центр сцены осветил луч. Там оказался незаметный до сих пор без прямого освещения стеклянный шар. Под действием ярких лучей прожектора внутри шара, казалось, стали видны не только блестки, но и какое-то движение. В зале воцарилась полная тишина.

– Вы ученые. Вы никогда не поверите, что в этом кусочке стекла может оказаться сознание музыканта.

– Пусть сыграет, – раздалось с задних рядов.

– И вы тем более не поверите, что сейчас, в этот самый момент, вы сами находитесь в нем. В этом самом шаре. Вот эти движения, которые вы видите – это ваши собственные мысли. Вот видите, видите, здесь темнеет. Это значит, что вы недовольны, смущены, не верите ни единому моему слову.

– Вы можете это как-то доказать? Это же полное безумие! – сказал голос из первого ряда.

– В этом шаре расположена динамическая нейронная сеть. Каждый день число связей нейронов в ней растет. Всего через тридцать лет этот объект сможет вместить информацию о расположении и скорости каждого нейтрино, кварка или фотона во Вселенной и всю его историю.

– Как такое возможно?! Какая технология использована?

– К сожалению, мне это неизвестно. Когда мы подумали об этом приборе, он просто появился. Возник из ниоткуда.

Свист и звуки негодования в зале. В дверях появляется проректор по научной работе и охрана.

– Все ясно! Спасибо за выступление, – сказал проректор.

– Глупцы! Вы так ничего и не поняли, – закричал доктор. – Сознание не делает вас сознательными. Наоборот, оно создает все эти иллюзии, непонимание, оно заставляет впадать в отчаяние. Вы не понимаете!

Беднягу увели, и, кажется, до сих пор он рассуждает о своем магическом шаре, только перед группой слушателей в другом заведении. Но я была поражена. Насколько упорно человек выполняет программу адаптации и выживания, заложенную природой. Ничто не может его остановить. Самый последний и бездушный упырь, ставивший эксперименты над живыми людьми, должно быть, в глубине души верил в то, что старается не только для своего воспаленного разума, но и для мира. Только это, пожалуй, могло придать ему силы, когда он отдавал приказы.

+++

Клавдий грезит концом света. Как и его прадед. Такие сложные идеи и сильные страсти не могут передаваться по наследству? Ведь он не может знать или помнить это. Или мы что-то не знаем о том, что передается по наследству. Он написал короткий рассказ, в котором население Земли погибает и возрождается около двух десятков раз. Это поразительно. Как будто дед встал из могилы или эволюционировал в этого мальчика. В рассказе Клавдий еще не предрекал конца света, и в нем еще нет религиозного контекста, но уже чувствуется, что эта тема Клавдию очень дорога.

Он рассказал Марте, что дальше собирается писать роман о своей жизни. Казалось, он догадывается о чем-то. Он придумал себе своего собственного медиума, который может докопаться до истины в любой ситуации. Теперь это его любимый персонаж.

Из архивов

Последний человек на Земле. Рассказ. Клавдий. Апрель, 2029.

Последний человек на Земле оставался много раз. Один на один с неизбежным. Часто не зная этого, он – обладатель последней живой человеческой души – терял ее буднично, безучастно к величине утраты, даже не пытаясь что-то исправить. Три эпохи назад последний человек задохнулся от смертельного газа через долю секунды после тысяч своих соотечественников. Эпохой ранее его разорвал голодный волк на пороге собственного дома. За десять эпох до этого последний человек подавился скорлупой ореха, подарив бесконечности пример самого бессмысленного из возможных концов человечества. Так было часто, много-много раз, но, конечно, так было не всегда.

В одну из первых эпох последний человек долго боролся за жизнь. Ему довелось встретить конец света на борту спутника «Надежда». Издалека он видел, как голубую планету обволакивает грозовой смог, а в радиоэфире слышал, как угасают одна за другой вспышки чрезвычайных сообщений, полных энтузиазма, но в конце сменяемых беспорядочным шумом и энтропией. Беспорядок стремительно брал верх над порядком. Потом были месяцы апатии, попытки самоубийства, сменившиеся желанием вернуться на Землю, как-то воскресить все и всех, снова апатией и смертью от обезвоживания. Саму «Надежду» Земля притянула значительно позже, и она бесславно погрузилась в воды океана.

Один из последних людей умер от старости, но это было всего лишь раз. Тогда человечество утратило способность к воспроизводству, и раса угасала в коктейле из гордости и безумия, без войн и природных бед. Когда все началось, последний человек был еще младенцем. Он рос и воспитывался в смутные времена веры и отчаяния. К его совершеннолетию, когда человечество уже потеряло веру в то, что будет найдено лекарство от бесплодия, он уже полностью сформировал свои ценности. Не примкнув ни к одной из сект, он стал странником в исчезающем мире и пользовался его остатками. Последний человек научился жить каждый новый день в новом месте, навещая жилища умерших. За ночлег и пищу он хоронил их и читал молитву. Иногда он спал как богач, порой как бедняк, изредка ночевал в музеях, концертных залах и даже на военных базах. Последний человек любил слушать музыку, читать книги и рассматривать вещи тех, кто ушел, впитывая культуру, которая должна погибнуть вместе с ним. Вместе с ним должен уйти последний читатель, зритель, слушатель, последний мыслитель и потребитель всего человеческого. Хотя он и не знал, что был последним. Он умер, читая дневник бедолаги, ушедшего очень много лет назад. Он пытался что-то понять, почувствовать, узнать причины, но этого не случилось. Последнее слово, которое он прочитал в этом дневнике, было «сокровищница». Затем дневник выпал из его рук, и богатая сокровищница людей стала мгновенно пустой.

Иногда последний человек задавал себе вопрос. Почему мне так тяжело умирать? Я прожил длинную жизнь и по всем людским законам, пожалуй, могу спокойно уходить. Может, это смерть мира? Но моя жизнь от этого не становится менее длинной, менее полноценной. Это обычная судьба, и я ничем не обделен. Однако потом он думал: Бог не дал мне детей, и я не вижу никого рядом, с кем можно поделиться своей памятью, тяжелыми и радостными моментами моего прошлого. Всем, что мне дорого. Он часто говорил с электронным помощником, но иллюзия неодиночества пропадала каждый раз, когда речь заходила о чем-то по-настоящему важном.

Последний человек никогда еще не был последним человеком на Земле. Он всегда был последним человеком своей эпохи. Земля рождала человеческие расы одну за другой. И каждая новая эпоха расцветала, будто по заранее намеченному плану. Всегда почти одинаково. Во всех земных историях были свои мореплаватели, свои великие физики и астрономы, гении литературы и геростраты. Каждый раз люди открывали дальние земли, дикие племена. Не менялся ни закон Всемирного тяготения, ни правила гармонии. Люди придумывали все новые и новые языки, создавали новые шедевры по старым правилам, рано или поздно изобретали бомбы, способные уничтожить всю Землю. Но не уничтожали. Что-то всегда защищало ее. Еще ни один герострат не был достаточно успешен, и колыбель человечества оставалась невредима.

В последнюю эпоху люди узнали, что Земля – единственная населенная планета. Просто потому, что Земля, дающая жизнь, оказалась не совсем планетой. Просто потому, что оказалось, что жизнь связана не с планетой, а с балансом порядка и беспорядка в пространстве. Земля, как и думали древние мудрецы, находится буквально в самом центре всего, где порядок и беспорядок пребывают в равновесии.

Бог, создавший Землю, – это, конечно, порядок, производящий все живое, но он же одновременно и несвобода. Дьявол, раз за разом побеждаемый Богом, это, конечно, беспорядок, и он же свобода. Человек стал для мира необходимой стадией, ступенькой эволюции, которая приводит все в равновесие. Две мировые силы, две субстанции, простираясь на все сущее, нашли на Земле свою гармонию, и происходящее здесь оказало влияние на все вокруг. Как балканская искра зажгла всю планету, как песчинка на огромных весах может привести к перевешиванию в ту или иную сторону, как весь мир следит за событиями на одном маленьком стадионе, и от него зависит так много, так и Земля оказалась фронтом космической бури, границей стихий, захвативших всесущее.

В одну из последних эпох компания «Будущее развлечений» провела любопытное исследование. Компания создала компьютерную игру, в которой человек терял сознание, затем словно бы просыпался и продолжал жить обычной жизнью, хотя и оставался в программе. Симулятор моделировал его обычный мир по воспоминаниям, внося лишь небольшие коррективы. Испытуемый об этом не догадывался. Ему казалось, что все как обычно, но что-то все-таки не как всегда. У испытуемого возникало стойкое ощущение, что у него открылись сверхвозможности.

Сначала он тайком от всех учился перемещать предметы движением глаз. Потом начинал читать мысли. Через несколько дней, а надо сказать, что реальное тело сотрудники компании подключали к аппарату жизнеобеспечения и время не играло большой роли… Так вот, через несколько дней наш новоиспеченный супергерой начинал летать и делать разные удивительные вещи, искренне считая, что стал божеством. Лишь некоторые испытуемые к этому моменту раскрывали свое супергеройство близким – друзьям и родным. В этом случае игра прекращалась.

В противном случае герой сталкивался с прорицателем, который объявлял ему весьма волнующую вещь. Он рассказывал какую-нибудь небылицу про магический кристалл или что-то подобное, близкое к архетипическому складу персонажа, в которую герой, безусловно, верил. Затем прорицатель сообщал, что если наш герой поверит в свои силы, то сможет управлять всем миром и перестроить его под себя. Точнее, он вкрадчиво намекал: «Не пора ли сделать этот мир идеальным?» Но что значит – идеал?

По результатам испытаний в девяносто девяти случаях из ста мир за неделю становился колонией с тираническим устройством, невиданным за всю историю Земли. Особенно жестокие системы умудрялись создавать подростки и люди творческого склада. Лишь немногие сохраняли чувство меры. И самые безобидные испытуемые исходя из самых благих намерений создавали поистине адские условия жизни по тем или иным причинам. Любое самое доброе начинание всемогущего правителя превращало планету в средневековую пыточную. Нашего героя всегда подводило стремление сделать что-то справедливое и прекрасное, причем кардинально, и отсутствие понимания последствий. Супергерою всегда не хватало прекрасности и идеальности, и казалось, что можно сделать все еще лучше. Как ни странно, самыми счастливыми оказывались миры, которыми управляли потенциальные маньяки и садисты. По мнению исследователей, это связано с тем, что такие правители не хотели ничего по-настоящему менять, концентрировали свое внимание лишь на определенной группе людей и стремились по максимуму наслаждаться своей силой и использовать ресурсы реального мира, а не менять его. Маньякам, оказывается, мир нравился больше, чем обычным людям.

Главное не это. Главным выводом исследования стало то, что маньяки оказались не только успешнее, но и получали от своих деяний больше удовольствия. В то время как нормальные люди теряли интерес к изменениям после первой или второй неудачи, менялись сами и становились несчастными. Поэтому индустрия развлечений должна была в корне измениться и научиться вызывать в человеке «маниакальность», непреодолимые желания и патологические зависимости.

Данные заинтересовали нескольких парламентариев, которые развернули кампанию, что таким сложным мировым устройством, каким была эта эпоха, должен управлять искусственный разум. Только он способен учитывать все факторы. Люди были признаны максималистами и идеалистами. Эти заявления вызвали много споров, но в конце концов привели к смене власти и гибели человечества через несколько сотен лет. Формальной причиной гибели стал отказ системы энергоснабжения мира в то время, когда никто из людей уже понятия не имел, что такое электричество.

В одну из эпох провели забавный эксперимент. Человеку дали читать книгу, в которой главы были перепутаны местами. А потом спрашивали, что он понял. И главное, понял ли он, что главы были перемешаны. Удивительно, что из сотни испытуемых нестыковку в последовательности глав заметили единицы. Это были испытуемые с когнитивными отклонениями, соответственно, с самым низким уровнем интеллекта. Оказалось, что чем человек умнее, тем больше он склонен усматривать сложности и верить в них. Почти все, кто участвовал в эксперименте, придумывали оригинальный смысл перестановки глав. Иной раз такой замысловатый, что автору книги до такого полета мысли было очень далеко.

Одного испытуемого поместили в состояние гипноза и читали ему книгу вслух. Тоже предварительно поменяв местами главы. Как выяснилось потом, этот человек воспринимал главы последовательно, как надо, не замечая перестановок. Кроме того, в состоянии гипноза ему казалось, что он просто читает книгу в привычной обстановке. Постепенно он стал ассоциировать себя с героями книги, выбрал одного из персонажей и начал думать, что это он. Когда одну девушку вывели из гипноза, она была ошеломлена тем, кто она на самом деле.

Один из последних людей смог спасти свою эпоху, продлить ее на несколько тысячелетий, поэтому он не вошел в книгу последних людей. В то же время его опыт оказался удивительным, и о нем стоит вкратце рассказать. Это была, конечно, женщина.

В ее эпоху получили распространение процедуры искусственного размножения. Процесс был поставлен на широкую ногу. Единственная выжившая альпинистка Евария Дамович оказалась отрезана от мира горной лавиной, но когда выбралась на землю, то узнала о страшном и впала в глубокое отчаяние. Правда, оно продлилось недолго. Молодая женщина, привыкшая к суровому спорту, твердо решила во что бы то ни стало подарить жизнь новому поколению людей.

Еварии это удалось. В одной из опустевших лабораторий она нашла запас эмбрионов и аппарат искусственного оплодотворения. Когда Евария умерла от старости, ее потомство составило двадцать детей и более сотни внуков и правнуков. Часть своих дочерей она также оплодотворяла с помощью аппарата, а части все же позволила выйти за сыновей, так как они в действительности не были их биологическими братьями и могли породить на свет генетически здоровых потомков.

После смерти Еварии культ женщины был очень силен несколько столетий и стал естественной причиной матриархального строя. Благодаря эмбрионам из прошлого были восстановлены представители почти всех этнических групп. И раса Еварии за три столетия достигла численности почти в двадцать миллионов человек, которые расселились по всей Земле.

О Еварии слагали легенды, в которых ее имя было изменено на Великая Авеимада – богиня жизни и защитница слабых. Суррогатное материнство стало в новой расе настолько обыденной частью жизни, что институт семьи был сильно изменен. Получили большое распространение семьи из трех, четырех и даже пяти родителей.

Из черновиков Клавдия. 2031

Иногда мне кажется, что «лекарство», которым меня вылечили от рака, это нечто большее, чем просто медицинские препараты. Да, я выяснил это случайно. Теперь я думаю, что это начало новой цивилизации, новой, свободной от предрассудков веры, нового мира. У меня словно крылья за спиной вырастают. А может, мне это только кажется. Но об этом-точно стоит написать.

Где заканчивается воображение и начинается реальность? Я лишен возможности это проверить. Иногда мне кажется, что я и есть последний человек на Земле. А иногда, что я сплю. Все дело в прошлом. Я понял, что так устроено сознание – оно прогнозирует будущее на основании прошлого. Мы как бы все время находимся на мгновение впереди реальности, которая формируется как прогноз всего моего прошлого. Но у меня нет прошлого, поэтому я не могу прогнозировать свою личность.

Но есть и хорошие новости: я познакомился с удивительным человеком. И хочу написать про него. Это будет роман. Меня поражает в нем то, что он видит будущее. Оно у него как на ладони. Все дело в том, что его мозг кажется огромной библиотекой, и, может быть, он не перечитывает свои книги каждый день, но иногда сам бывает как медиум. Он будто говорит голосом истины. Это поразительно, и я на такое никогда не буду способен.

Его зовут Борис Андреевич. Сейчас уже точно не скажу, есть ли он на самом деле или это мое воображение, которое достраивает то, что мне самому недоступно. Наверное, он есть. Да, конечно, он реален, так как от него я узнал много нового, того, что никогда не знал. Фантазия не способна на такое.

Единственная его слабая сторона – он ни во что не верит. Доверяет только своей интуиции и внутреннему голосу. У него совсем нет понятия Бога, хотя с кем иначе он разговаривает внутри себя? Кто делает его таким уверенным? В его жизни на первом месте профессионализм, и это, безусловно, подкупает. Можно часами смотреть, как он работает. Он вроде бы ничего не делает, но смотришь – вот он родил идею, а вот она воплощена в жизнь. Между этими моментами Борис Андреевич как будто только встречается и рассказывает веселые и поучительные байки. Уследить за руками фокусника мне пока не удалось.

К нему часто обращаются за помощью бизнесмены, знаменитости и чиновники. Борис Андреевич устраивает встречи только у себя, кто бы о них ни просил. Он любит идти сзади, чтобы я входил в переговорную комнату первым и первым здоровался с находящимися в ней людьми. Чтобы я был вынужден первым занимать место. Он не объяснял мне, почему, но мне кажется, так он успевал оценить обстановку и интуитивно настроить идеально подходящий к компании образ. Это он делает в совершенстве. Безошибочно определяет, кто здесь принимает решение, а кто просто для красоты, и в нужный момент берет самую точную ноту, мгновенно входящую в резонанс…

Content

Владимир Алексеев
Чудо

2036. Манифест веры честного человека

Борис Андреевич…

К разлому…

Святой Августин…

Проснуться богом…

Широкая общественность…

Иегова, или Яхве…

Я не ждал…

Электронный журнал «Летописец»…

Я не молился…

Олаф, Чоэпэл и Амос…

Мысли путались…

Я начинал верить…

Я медленно шел…

Мой спутник…

Когда я пришел в себя…

Мы…

P.S