Александр Александрович Тамоников

Лесная армия

© Тамоников А.А., 2019

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

Глава 1

8 июня, 1944 год.

В квадрате 22–16 о войне ничто не напоминало. Солнце жарило в зените, что-то вкрадчиво нашептывал ветерок. Стрижи в лазоревом небе выделывали фигуры высшего пилотажа. Молодой осинник плавно перетекал в березняк.

Светлый околок разделяла проселочная дорога. Она выбегала на опушку, змеилась вдоль редкого леса и вновь пропадала за деревьями. На пеньке сидела белка с пушистым хвостом, держала в лапках сухой сморчок. Внезапно навострилась, замерла, забегали бусинки глаз. Из леса донесся неясный гул.

Мирную идиллию нарушила колонна армейской техники, выезжающая из леса. Возглавляла ее бывалая полуторка с отделением автоматчиков. Покачивались головы в стальных шлемах. За грузовиком шел «ГАЗ‐61» – с усиленной решеткой радиатора и внушительным дорожным просветом. В машине помимо водителя сидели двое.

Замыкал колонну «ГАЗ‐64» с вырезами в боковинах кузова. Машиной управлял молодцеватый лейтенант в заломленной на затылок пилотке. Рядом с ним сидел скуластый русоволосый майор. Он внимательно наблюдал за меняющейся обстановкой. Сзади развалился капитан лет тридцати пяти – в очках, с удлиненным постным лицом. Он снял фуражку, и луч солнца коснулся глубоких залысин, взбирающихся на макушку. Офицер потел, то и дело вытирал голову платком. Полдень бил все рекорды: лето едва началось, а уже превращалось в пекло.

Машины переползли ухабы. За спиной осталось расположение артиллерийского полка. Часть дислоцировалась на западной опушке протяженного осинника. Маскировкой генерал-майор Серов остался доволен. Гаубицы и 76-мм орудия зарывали в землю, маскировали ветками и дерном, личный состав перемещался по узким траншеям, с воздуха ничего не было видно. Немецкие самолеты-разведчики появлялись в небе почти каждый день.

Охранение тоже выставили грамотно – нарушителю пришлось бы пересечь три полосы защиты. Перемещения людей и техники производились только ночью. Прифронтовая полоса скрытно уплотнялась войсками. Подразделения рассредоточивались в складках местности – в двух-трех километрах от переднего края.

В мае замедлилось наступление на Украине, войска закреплялись на занятых рубежах. В Ставке приняли решение сменить направление главного удара. Наступление готовилось в Белоруссии. Ставилась задача: добиться максимальной внезапности. Подготовка держалась в строгой тайне. В эфире – режим радиомолчания. Телефонные переговоры запрещались даже в закодированном виде. Все приказы отдавались лично. На передовой активно велись земляные работы – создавалась видимость подготовки к обороне. Минные поля не снимали, удаляли лишь взрыватели с мин. Противнику внушалось, что удар будет нанесен в районе украинского Ковеля – с направлением на северо-запад, а далекая Белоруссия тут вообще ни при чем…

На 15-километровом участке, между населенными пунктами Грезинка и Мозлов, позиции занимал механизированный корпус генерал-майора Серова. Объединение полностью укомплектованное, плюс приданный танковый полк и три стрелковых батальона. В штате корпуса – три механизированные и одна танковая бригады, дивизион реактивной артиллерии, минометный полк, зенитные части, артиллерия, полк самоходных артиллерийских установок, истребительно-танковый полк, части обеспечения и обслуживания. Вся эта армада находилась в ближнем тылу, а на переднем крае – лишь несколько батальонов, занятых земляными работами. До наступления оставалось чуть больше недели…

В упомянутом квадрате советских войск не было. Досадный, но вынужденный пробел. К западу – низина с топями, на востоке, до райцентра Старополоцк, где дислоцировался штаб корпуса, – поля с перелесками, в которых трудно замаскировать даже роту. К северу, за пересохшей речушкой, снова чаща, там стояли подразделения 4-й отдельной механизированной бригады. Туда и вела проселочная дорога.

Колонна пересекла поляну, дребезжащий мостик над высохшей речушкой. Слева простирался хвойно-осиновый лес, справа – поляны, островки кустарника, за ними – светлый лиственник. Инспекционная поездка командира корпуса была в разгаре. Подобные проверки проводились неоднократно, но сегодня он выехал лично, взяв с собой лишь начальника топографического отдела и офицеров контрразведки.

Последние сидели в замыкающей машине. Двигатель работал, как сердце больного аритмией – мерно гудел, потом начинал подрагивать, слышались перебои. Чертыхался молодцеватый водитель с погонами лейтенанта.

Кузов задрожал, из капота потянулся дымок. Кашлянул майор Кольцов, с интересом посмотрел на лейтенанта Левицкого, управляющего машиной.

– А что сразу я, товарищ майор? – обиделся лейтенант. – Я вам что, механик с довоенным стажем? Что было, то и дали. Этой телеге в обед сто лет. Донашиваем после пехоты. Новые 67-е и штатовские «Виллисы» нам не выделяют, хотя обязаны, учитывая специфику нашей работы…

Двигатель проявлял признаки тяжелого недомогания. Машина дернулась и встала.

– Знаете, товарищ лейтенант, – вкрадчиво сказал Кольцов, – мы – мирные люди, но я не знаю, что сейчас будет, если твоя керосинка не заведется! – ему пришлось повысить голос.

Левицкий лихорадочно мучил стартер. «Старая шарманка» визжала, кашляла, потом случилось чудо: двигатель затарахтел, сцепилось, что надо, в коробке передач, и транспортное средство поехало. Левицкий поддал газу, чтобы догнать «эмку», победно глянул на командира.

– Вот так-то лучше, – проворчал Кольцов и обернулся. На заднем сиденье молчали. Очень странно. Для острого на язык капитана Карагана это было не характерно. Капитан в данную минуту был занят. Он привстал с сиденья и пристально рассматривал удаляющийся лес. Потом сел на место, подтянул к себе «ППШ» и встретился взглядом с командиром. Постная физиономия Карагана выражала задумчивость.

– Что случилось? – осторожно спросил Кольцов.

– Не знаю, – отозвался Караган, – не по себе как-то стало. Словно кикимора болотная на меня глянула. Почудилось, наверное.

– Болота дальше, – со знанием дела заметил Левицкий. – Здесь обычный лес.

– Значит, леший на меня таращился, – огрызнулся Караган, – бабайка, анчутка, берендей с Бабой-ягой – кто там еще в наших лесах обитает…

– Кто такой анчутка? – озадачился Левицкий. – Про остальных, кажется, слышал…

– Злой дух, – объяснил Кольцов. – Очень маленький, шерстяной и злобный. За кочкой сидит и по-немецки говорит. Если в следующий раз машину не подготовишь, я лично его поймаю и тебе за шиворот суну.

Караган снова промолчал. Ломаем привычные взгляды, товарищ капитан? Караган опять кого-то высматривал, морщил лоб и даже принюхивался. Интуиция у «бывшего интеллигентного человека» работала через раз, впрочем, как и у всех.

Кольцов тоже вытянул шею, прищурился. Яркий свет резал глаза. Местность открытая, до ближайшего лесного массива метров триста. На опушке – густой ковер из клевера с вкраплениями медуницы. Поваленные бурей осины, подлесок, похожий на можжевельник. Что его насторожило?

Грузовик с солдатами и командирская «эмка» ушли вперед, лейтенант Левицкий прерывисто выжимал газ, сокращая дистанцию.

Внезапно последовал сигнал по колонне: «Всем остановиться!»

Водитель «эмки» высунул в окно руку, сделал круговое движение. Машина встала, заскрипел тормозами грузовик. Левицкий плавно выжал педаль – «газик» послушно выполнил команду.

– Что там? – спросил Караган.

– Да просто остановка, – отозвался Кольцов.

– Мальчики – налево, девочки – направо, – хихикнул Левицкий.

Автоматчики высадились из полуторки, разбежались по высокой траве. Выкрикивал команды молодой начальник охраны в звании старшего лейтенанта. Вышел водитель «эмки», сунул папиросу в зубы. Выбрался отглаженный, как на парад, майор Петров, машинально провел пальцем по крылу машины, проверяя наличие пыли. Вынул из кармана платок, вытер руку. О чистоплюйстве майора Петрова, ненавидящего микробы больше, чем фашистскую Германию, ходили анекдоты.

С заднего сиденья вылез генерал-майор Серов в полевом обмундировании, пристроил на капоте планшет и поманил Кольцова. Майор одернул гимнастерку и зашагал к начальнику.

Серов смотрел исподлобья. Генерал был молод, сорок четыре года, ростом выше среднего, спортивно сложен. Всегда гладко выбрит. В движениях чувствовалась некоторая замедленность. Месяц назад ему в плечо попал осколок мины, от госпитализации генерал отказался – провел в лазарете два дня и вернулся в строй. Рука болела, особенно от резких движений. Знакомый офицер рассказывал: пару дней назад генерал в гневе треснул кулаком по столу и рухнул как подкошенный – подвела забывчивость! Хорошо, нашатырь нашли быстро.

– Вы из отдела контрразведки? – уточнил Серов.

– Так точно, товарищ генерал-майор, – ответил Кольцов. – Начальник третьего оперативного отдела майор Кольцов Павел Игоревич. Вы дали согласие вас сопровождать.

– Помню, – кивнул генерал. – Девичьей памятью не страдаю. Ваш командир полковник Шаманский хорошо отзывается о вашем отделе. Взгляните на карту, Павел Игоревич.

Он расстелил на капоте полевую карту, испещренную пометками, обвел карандашом круг. Масштаб был сравнительно крупный, городок Старополоцк выглядел не просто точкой – просматривались улицы, объездная дорога с юга на Шмарино. Справа в нескольких верстах значилась зеленая котловина, так называемое урочище Галущаны, где почти не ступала нога человека – фактически чаща, окруженная скалами. Окрестные леса, проселочные дороги. Редкие деревни, как правило, заброшенные. На западе прерывистая линия фронта. Замаскированные позиции артиллерийского полка даже на карте представлялись условно; севернее, в густых лесах – 4-я мехбригада полковника Радановского. Между ними – «белое пятно» – обширный лесисто-болотистый участок, вдающийся в территорию противника.

Генерал обозначил сектор окружности западнее этого выступа.

– Вот смотрите, майор, по данным разведки, в этот квадрат немцы стянули два танковых полка и несколько батальонов пехоты. Войска расквартированы в деревнях и полевых палаточных лагерях. Согласитесь, это неспроста. Не так уж много резервов у немецкого командования, чтобы затыкать ими столь сомнительные дыры. Такое ощущение, что на этом направлении собирается бронированный кулак.

– Маловат кулак для наступления, товарищ генерал, – заметил Кольцов.

– Зато подходящий для локального прорыва, – возразил Серов. – С какой целью это делается, мы не знаем.

– Но здесь им не пройти, товарищ генерал. Участок болотистый, дорог нет. Даже пехота увязнет. Другое дело – вот здесь, – майор показал пальцем севернее, – дорога вдоль опушки, мимо деревни Гаевка. Или южнее – мимо бывшего совхоза Ключниково. По этим дорогам они и уходили, когда отступали. Рискну заметить, что ваши разведданные устарели: упомянутые вами подразделения скрытно выдвигаются именно к этим рубежам. Есть смысл выслать новые группы для рекогносцировки местности.

Генерал поморщился.

– Этим данным трое суток. Возможно, вы правы. Но разведка работает не только у нас. Мы можем бесконечно водить немцев за нос, готовя их к мысли, что наступление будет где угодно, только не здесь, но они не дураки. Уверенности у них нет, но подозрения быть обязаны. Это может быть реакцией на наши скрытные приготовления.

– Но к наступлению готовится не только наш корпус, товарищ генерал. Соседние соединения заняты тем же. Однако немцы стягивают резервы именно сюда. Возможен тактический маневр или что-то другое. Для наступления этих сил явно недостаточно. Ну, вклинятся они на два-три километра между 1-м Прибалтийским и 3-м Белорусским фронтами, а что дальше? Для захода в тыл им не хватит резервов. Показать, что они еще чего-то стоят? Глупо, не до этого им сейчас. Отвлекающий маневр? Вполне возможно. Но чтобы сделать такой вывод, нужно знать обстановку на остальных участках фронта. Зачем он нужен немцам? В конце концов, если мы занимаемся дезинформацией, что мешает противнику заняться тем же?

Генерал задумчиво разглядывал карту. Две недели назад части механизированного корпуса выбили немцев из района, заняли Старополоцк, продвинулись к западу на восемь верст и встали, ликвидировав опасный выступ. Южные и северные соседи остались на месте.

– В вашем ведомстве, майор, есть зафронтовой отдел – агенты действуют на территории врага. Есть от них донесения?

– К сожалению, товарищ генерал-майор, работа еще не налажена. Мы недавно в этом районе, люди не успели обосноваться. Есть мнение, что закордонные отделы скоро расформируют. Если наступательные операции пойдут активнее, обстановка станет меняться постоянно, и они просто не будут успевать закрепиться. Работу придется перестраивать – в новых условиях это необходимо. А получение агентурных данных с немецкой территории станет прерогативой внешней разведки. Наше ведомство переключается на работу в тылу. Чем хуже ситуация у немцев, тем активнее они отправляют в наш тыл диверсантов. И это не считая уже обосновавшейся ранее агентуры…

– Насколько помню, пару дней назад была попытка проникновения на нашу территорию?

– Так точно, товарищ генерал-майор. Трое суток тому назад. И прошли они примерно здесь, где мы сейчас находимся. – Павел очертил на карте предполагаемый участок. – Через болота есть тропы, ими и пользуется противник. Возможно, привлекает для этого местных жителей. Их было восемь человек, шли в гражданской одежде, их накрыли вот здесь, когда они преодолели четыре километра. О засылке группы сообщил перебежчик. Это могла быть дезинформация, но меры мы приняли. Мы задействовали подразделение НКВД по охране тыла действующей армии, перекрыли проселочные дороги и атаковали диверсантов, когда они остановились на привал. Сдаваться немцы не захотели, отстреливались до последнего, тяжело ранили двух наших бойцов. Последний диверсант покончил с собой. У них нашли отлично выполненные советские паспорта и другие документы на разные случаи жизни.

– Получается, прошли они где-то здесь… – генерал посмотрел на западный лес.

– Это только версия, товарищ генерал-майор. Участок обширный, тропы через болота пока не выявлены. У нас не хватает людей, чтобы отрабатывать все направления.

Генерал погрузился в задумчивость.

Серов был любопытной фигурой. Он успешно воевал под Сталинградом, командуя механизированной бригадой, блестяще выполнял боевые задачи на Курском выступе. Волевой, решительный, одаренный, умеющий нестандартно мыслить и предпочитающий все видеть сам, нежели узнавать по «испорченному телефону». Он никогда бездумно не посылал солдат на смерть, каждую операцию тщательно продумывал. Впереди пехоты ставил бронетехнику, активно применял всю имеющуюся артиллерию, авиацию, предпочитал фланговые охваты и прорывы в глубокий тыл.

В войсках генерала Серова любили. Немцы неоднократно назначали награду за его голову. Но не только на той стороне он имел недоброжелателей. В 1939 году Михаил Константинович, тогда еще полковник, командир бригады в Приволжском военном округе, участник боев на озере Хасан, был снят с должности, лишен звания, наград и арестован. Обвинение было обычным для того времени: шпионаж, измена Родине и подготовка террористических актов. Полгода по тюрьмам и СИЗО, перевод во внутреннюю тюрьму НКВД, ежедневные допросы, пытки, избиения. Генерал никого не сдал и не подписал признания – лишь упорно твердил, доводя следователей до бешенства: «Я ни в чем не виноват, это ошибка».

В 1940-м его выпустили по личному распоряжению наркома Берии. Ходили слухи, что, ознакомившись с масштабами репрессий в Красной армии, Лаврентий Павлович схватился за голову: «Ребята, вы слишком переусердствовали! А если завтра война? Кто воевать будет? Порубили всю Красную армию! Недобитым буржуям, белокитайцам и японским милитаристам такое счастье и не снилось!»

Дело закрыли в связи с отсутствием состава преступления. Семью вернули из лагеря, соединили с кормильцем, отправили на Кавказ восстанавливать пошатнувшееся здоровье. А потом Серову дали новое назначение, теперь уже в Краснознаменный Киевский округ.

– Хорошо, товарищ майор, благодарю за ценные сведения, – генерал свернул карту. – Садитесь в машину, едем дальше.

Дальше дорога петляла по равнине, леса отступили. Набежало облачко, закрыло солнце – впрочем, ненадолго.

– Все спокойно, товарищ майор, – покосился на командира Левицкий, – под разнос не попали?

– А надо было? – не понял Кольцов.

– Так это самое… – лейтенант смутился, – перестарались же в последнем бою, когда диверсантов ловили, ни одного «языка» – а ведь они многое могли рассказать…

– Эта история не дает тебе покоя? – Кольцов всмотрелся в смущенное лицо подчиненного. – А кто перестарался-то? С бойцов надо спрашивать, это они усердие проявили, когда под обстрел попали. Мы пришли, а там уже шаром покати – вся диверсионная группа на том свете.

– Энтропия, туда ее… – вздохнул на заднем сиденье Караган.

– Чего? – не понял Левицкий.

– Энтропия, говорю, – повторил тот, – чем меньше система подчинена порядку, тем выше энтропия. Хаос и сумбур, иначе говоря. Второе начало термодинамики.

– Товарищ майор, чего он умничает? – протянул Левицкий. – Неужто русских слов не хватает? Я даже знаю парочку: бардак, несогласованность действий. А он тут со вторым началом… Да хоть с третьим пришествием!

– А что, второе было? – не понял Караган. – Ты сейчас о чем, Леонид? О персонаже по имени Христос, который принял смерть за грехи человечества, а потом чудесным образом вернулся на Землю? Первый раз это точно было, очевидцы не дадут соврать, а вот второй…

– Вот опять он умничает, товарищ майор, – крякнул Левицкий.

– Ладно, заткнулись, – бросил Кольцов. – И тебя это касается, – он покосился через плечо на Карагана, – тоже мне – великий богослов…

– Вы знаете, товарищ майор, что с генералом Серовым в 39-м приключилось? – усилий удержать рот на замке Карагану хватило на минуту. Этот ушлый субъект всегда знал то, что знать не следовало. – Обвинение в антисоветской, антипартийной деятельности, арест, уголовное дело. А если исходить из того, что наши органы никого необоснованно не репрессируют… – капитан сделал выразительную паузу. – Удивляюсь, что его отпустили, вернули партбилет, должность, доброе имя – ну, и так далее.

– Органы ошиблись, – объяснил Кольцов. – Повелись на ложный донос. Но во всем разобрались, отпустили ввиду отсутствия состава преступления. А в чем дело, Леонид, – Кольцов резко повернулся, – ты что, не доверяешь нашему генералу? Неплохо замаскировался, да? За три года ни одной военной неудачи, гонит немцев отовсюду, его имя связано только с победами…

Караган не смутился: смотрел майору прямо в глаза, только стекла очков загадочно поблескивали.

– Ну, может, оступился разок? – миролюбиво заметил Левицкий.

Взрыв прогремел под колесами головного грузовика! Сработал фугас, заложенный на дороге! От грохота заложило уши. Машина подпрыгнула, из развалившегося кузова посыпались люди. Кабину развернуло, она рухнула посреди дороги. Орали раздавленные, брызгала кровь. Многих солдат поразило осколками, а тех, кому посчастливилось выжить, крепко контузило. Тут же из леса разразился плотный огонь из стрелкового оружия.

– Левицкий, стой! – заорал Кольцов. Но машину несло – колонна разогналась на ровном участке.

Водитель генеральской машины, видимо, уже был убит. «Эмка» врезалась в искалеченный грузовик, развернулась поперек дороги. «ГАЗ» контрразведчиков протаранил «эмку», смял ей задний бампер. Спрашивать с Левицкого было поздно. Он уронил голову на руль, из пробитого черепа выплескивалась кровь.

– Командир, уходим! – взвыл Караган. – На обочину!

Кольцов вцепился в автомат, зажатый между ног. И вдруг заметил, как из высокой травы как будто махнули рукой. В следующую секунду в воздухе мелькнула длинная рукоятка немецкой «колотушки». Павел вывалился на правую обочину, покатился в канаву. Мир вертелся, ныло ушибленное плечо. Приклад автомата больно ударил по лбу. Граната взорвалась под задними колесами. Сползло с подножки тело капитана Карагана.

Взрывная волна ударила по мозгам. Сознания Кольцов не терял, но туловище словно одеревенело. Небо стало стремительно приближаться, в нем вспыхнули яркие бусинки – они искрились, переливались, появляясь и исчезая. Так вот оно какое – небо в алмазах…

Вторая граната взорвалась в противоположном кювете. Она словно толкнула майора – нашел время предаваться мечтаниям! Стрельба не утихала.

Кольцов кинулся к Карагану, тряхнул его – бесполезно. Все вокруг плавало в дыму – пули пробили капот, раскурочили двигатель. В клубах дыма было видно, как от леса отделяются фигурки в пятнистых комбинезонах, смещаются к дороге. Поднялись те, что лежали в траве, перебежали. Павел видел сосредоточенные лица под обтянутыми сеткой касками.

Трещали «ППШ» – выжили несколько солдат охраны, они рассыпались по обочине, залегли за горящими машинами, беспорядочно отстреливаясь. Большинство из них было контужено, дезориентировано.

Раскинул руки мертвый старлей – грудь прошила автоматная очередь.

Ноги заплетались – Кольцов схватился за вздыбленный капот, вскинул автомат, дал очередь в сторону леса – там продолжали мелькать силуэты диверсантов.

Командирская «эмка» представляла собой жалкое зрелище. Крышка капота переломилась, из черного моторного нутра валил зловонный дым. Машина накренилась при ударе в грузовик. Разнесло лобовое стекло, вывалился мертвый водитель. Макушка всмятку, сгустки крови в волосах.

Майор Петров, начальник топографического отдела, застыл с откинутой головой. Пуля поразила его в левый висок, кровь залила нарядный китель.

На заднем сиденье кто-то ворочался, кряхтел. Генерал был жив! Павел попытался распахнуть заднюю дверцу – ее заклинило, пришлось рвать, и от этих усилий он вернулся в чувство. Генерал хрипел и кашлял, застряла нога под передним сиденьем, Серов пытался ее освободить. Это удалось, но подвернулась больная рука, он застонал от ослепительной боли. Не до нежностей! Кольцов схватил его за шиворот, поволок из машины. Генерал пыхтел, лицо превратилось в бескровную маску.

– Майор, не надо, я сам… Живой пока еще…

Пули стучали по машине, гнули железо. Павел не мог стоять и ждать, пока Серов «сам»! Секунды решали все! Он схватил генерала под мышки, вытянул наружу, поволок в канаву. Упали одновременно, поперхнувшись пылью.

– Что за бардак? – хрипел, закатывая глаза, комкор. Он потерял фуражку, вздыбились волосы. Пальцы искали кобуру, пытались расстегнуть застежку.

– Лежите, товарищ генерал-майор, не вставайте…

Павел на коленях вылез из канавы, схватился за горячее железо, чтобы не упасть. Творилось что-то немыслимое. Накал стрельбы не стихал. Перебегали пятнистые комбинезоны. Это точно были бойцы диверсионного подразделения, хорошо обученные бывалые вояки. Удобная униформа, оружие, ранцы. Не ясно, в каком количестве, но – много. Немцы появлялись то здесь, то там, особо не спешили, береглись.

Красноармейцы отстреливались. Их оставалось всего человек пять, они держались из последних сил.

– Товарищ майор, уводите генерала, мы прикроем! – высунулась из-за обломков кузова голова одного из бойцов. – Быстрее уводите, патроны кончаются!

Самостоятельно идти генерал не мог, старые раны не давали покоя. Он извлек, наконец, пистолет из кобуры, норовил подняться, возглавить оборону. Рука висела плетью, еще и нога подозрительно выворачивалась – повредил, вылезая из машины. Кольцов снова повалил его на землю. И вовремя – рой пуль пропел над головами.

– Товарищ генерал-майор, отходим! Не нужны вы здесь, вы в другом месте нужны! К лесу! Да пригибайтесь же, черт возьми!

Серов таращился на майора воспаленными глазами. Потом к нему вернулась способность соображать, он пошел, прихрамывая. До восточного леса метров семьдесят – невозможная бесконечность! Почему так медленно? Кольцов брел за генералом, прикрывая его со спины. Ноги путались в траве, цеплялись за корни.

– Пригнитесь!

Для кого он надрывал глотку? Генерал, тяжело дыша, остановился, стал стрелять из пистолета. Ну, какой из него стрелок! Павел с ревом повалил его, прижал к земле. Генерал сначала сопротивлялся, потом обмяк.

– Ползите… – умолял Кольцов. – ползите, не останавливайтесь… Если идти, то только на четвереньках.

Павел стрелял короткими очередями. Обернулся – генерал преодолел метров двадцать, полз дальше.

Машины чадили на дороге. Диверсанты подбирались с обратной стороны, бросали гранаты. Откатывались уцелевшие красноармейцы. Их было трое. У двух других закончились патроны, они перемахнули через канаву и побежали в лес.

Теперь майор Кольцов прикрывал отход рядовых. Он раскинул ноги в траве, выпускал из автомата по три-четыре пули. Каска показалась над капотом «эмки». Немец спрятал голову, пули замолотили по крыше. Основная масса диверсантов скопилась за колонной, искала щели, постреливая. Подтягивались отстающие, вот один – плечистый малый в съехавшей на лоб каске. Пуля из «ППШ» сняла его. Диверсант ткнулся носом в траву. Остальные открыли кинжальный огонь. Последнему бойцу не повезло – упал ничком. Двое залегли, не добежав до майора. Один не утерпел, поднялся, пробежал несколько шагов, пока его не срезало очередью. Он задыхался, дрожал в агонии. Второго пули настигли лежачим – он закричал, потом затих.

Павел отполз, стиснув зубы. Обернулся – генерал почти достиг леса. Вот он приподнялся, показав широкую спину, оттолкнулся здоровой ногой и повалился за куст. Пули тут же срезали ветки кустарника.

Павел полз следом. Из леса стрелял пистолет – генерал дорвался! И даже попал в кого-то – в стане противника возникло замешательство. Павел задыхался, извивался ужом. Пули свистели где-то рядом, ковыряли землю. Это была какая-то лотерея, где ни умение, ни сноровка не имели значения! Смерть – везде, он чувствовал затылком ее ледяное дыхание…

Последние три метра он отмерил бегом – лопнуло терпение. Павел упал в какую-то яму, вцепился в когтистый ствол осины, поранил ладонь. Оттолкнувшись всеми конечностями, выполз на косогор.

Генерал корчился за деревом. В лице – ни кровинки. Он стрелял из «ТТ», теперь кончились патроны. Серов привалился к дереву, дотянулся до кобуры, стал вытаскивать запасную обойму. Павел произвел несколько очередей. Тоже кончились патроны! Он достал пистолет из кобуры.

– Майор, вы как? – просипел Серов.

– Я в порядке, товарищ генерал-майор. А вы?

– Лучше не бывает, – генерал хрипло засмеялся. – Вот так подловили нас, сволочи… Больше никого не осталось?

– Только мы.

– Плохо, майор, просто так теряем людей… Откуда взялись эти немцы?

– Из леса, товарищ генерал-майор. По болотам прошли, мы не можем заткнуть все дыры… Бежать сможете?

– А ты прикажи – куда я денусь… – генерал попытался принять удобную позу, – что у нас за лесом, не помнишь?

– Должна быть заброшенная деревня. Пока с трудом ориентируюсь…

– Жлобинка… – подсказал Серов, нажимая на спусковой крючок. – Ты прав, была такая на карте… От населения там шиш остался… – внезапно генерал засмеялся, отрывисто, с кашлем, – куда пойдем?

– Пока не знаю, товарищ генерал-майор, – ответил Кольцов. – но я должен вас вытащить.

Немцы теперь прятались в придорожной канаве. Они потеряли несколько человек, но это их не смущало. Генерал с майором отстреливались, очень скоро их укрытие обнаружили и буквально залили свинцом.

Серов сполз по стволу, извлек обойму из пистолета, убедился, что она пустая. У Павла оставалось еще несколько патронов. Он выжидал.

Немцы долго переглядывались друг с другом, потом двое из них поднялись. Прогремел пистолетный выстрел. Дылда в камуфляже уронил автомат, сморщился и рухнул плашмя. Офицер выкрикнул команду – двое подались во фланг – поползли по траве, только дрожащие стебли мятлика обозначили их путь. Остальные опять открыли огонь.

Павел стал переползать за соседнее дерево.

– Товарищ генерал, уходите в лес, я прикрою…

– Уверен, майор? – Серов был настроен решительно.

– Уходите, мне моральная поддержка не требуется. Еще минута – и нас обойдут…

Кольцов посмотрел через плечо – генерал двинулся в заросли, неуклюже подволакивал ногу.

Павел приподнялся. Немцы все ползли, теперь они не решались вставать в полный рост. Махнул «Парабеллумом» офицер – от коптящего грузовика отделились еще трое, нырнули в траву. Теперь вся группа находилась между лесом и дорогой. Позади них лежали мертвые красноармейцы, чадила искореженная техника.

Павел пытался пересчитать немцев. Меньше двух десятков, это точно. Человек четырнадцать-пятнадцать – все злые, бывалые, прекрасно знающие, что они тут делают. Кстати, что они тут делают? Случайная встреча с генералом Серовым, инспектирующим позиции… или у них все шло по плану?

Размышлять не было времени. Майор выжидал, набравшись терпения. От земли холодило. Начало лета было жарким, но земля еще не прогрелась.

Вот и «первая ласточка» – один из немцев приподнялся, вытянул шею. Поколебался, подтянул под себя колено, начал подниматься. Майор затаил дыхание, прижал пистолет к дереву для упора и выстрелил дважды. Немца отбросило в траву. Павел упал, не дожидаясь свинцовых сквозняков.

Теперь в обойме точно было пусто. Немцы ожесточенно долбили по деревьям, густо летели сбитые ветки.

Павел выиграл секунд сорок. Не такая уж слабая фора… Он перекатился за кочку. Главное, не оставаться на месте. Сначала пополз на четвереньках, потом побежал, уворачиваясь от веток.

Стрельба прекратилась – даже думать не хотелось, что там происходит! Диверсанты перекликались на своем языке, звуки которого даже до войны вызывали раздражение! Они все поняли и теперь пошли вперед. Прогремела очередь – видимо, добили раненого красноармейца.

Кольцов задыхался, таранил упругий кустарник. Чаща уплотнялась, почва вздымалась волнами. Он догнал генерала, когда тот прислонился к дереву, выплевывал с кашлем сгустки мокроты.

– Пошли, товарищ генерал-майор, пошли… – майор хватал его за рукав, – потом перекуривать будем… Представьте, что вы нормы ГТО сдаете…

Генерал шел, волоча ногу. Павел сопел в затылок – не хватало духу принимать радикальные меры – все же генерал… Деревья и кустарники медленно тащились мимо них! Патроны кончились, не было даже ножа.

Они прошли метров двести, а лес все не кончался. Может, и к лучшему… Чувство опасности гнало вперед – немеющий затылок чувствовал опасность!

Они пробились через кустарник, встали как вкопанные на краю обрывистого оврага. Глубина – за два метра, внизу камни, комья глины, ползущий по склону кустарник. Какая разница, куда он вел?

Они съехали вниз одновременно. Глина сыпалась за воротник, тело обдирали острые камни. Павел первым доехал до дна, взвыл, изогнувшись дугой. Генерал свалился рядом, тоже застонал. Представительный облик генерал Серов утратил начисто. Глина запеклась в волосах, порвалась полевая форма, погон висел на честном слове.

Кольцов поднялся, схватил Серова под мышку.

– Не могу, майор… – хрипел тот, – с ногой что-то… Уходи сам, оставь меня, выбирайся к нашим, все расскажешь…

– Отставить, товарищ генерал, вставайте… – нервный смешок едва не вырвался наружу. Бросить генерала и выйти к своим – это расстрел без суда и следствия, причем совершенно обоснованно. Вдвоем – пусть призрачный, но шанс спастись. – Михаил Константинович, вставайте, вместе пойдем. У вас только нога подвернута, какой пустяк…

– Это приказ, майор… – злился генерал.

– При всем уважении, товарищ генерал, сейчас тут я командую… А в следующий раз поменьше форсите – вам не повредит усиленная охрана, раз такое дело… Уходим туда, через падь, – Павел махнул рукой, – глядишь, кривая и выведет…

Сознание уже мутилось. Но они не сдавались. У генерала разъезжались ноги, приходилось его поддерживать. Кольцов то и дело вскидывал голову, слушал. Немцы вот-вот доберутся до оврага. Пусть устали, но они в хорошей форме – догонят. И это не учитывая тех, что заходили с фланга…

Они спешили, пока имелась фора, лезли через препятствия, рвали стелющиеся по земле ветки. Крутые склоны висели над головой, корни деревьев пробивались сквозь глинозем.

Лощина петляла. В какой-то миг обострились зрение и слух. Прямо над обрывом нависла шапка зелени. В склоне образовалось что-то вроде ниши, обложенной глыбами глины. Павел среагировал в последний момент – шевельнулись кусты, покатился камень! Кольцов прыжком догнал генерала, схватил под локоть, толкнул к обрыву. Тот споткнулся, пришлось опять хватать его под мышки, вжимать в расщелину.

– Тихо, товарищ генерал… – Они прижались к откосу, застыли. Где-то слева перекликались люди – это далеко, переживем. Пусть решают, в какую сторону бежать.

Реальная опасность исходила сверху. Кто-то пустился наперерез, вырвался к оврагу. Один или несколько? Что он слышал?

Павел упрямо твердил себе: еще не конец, еще есть шанс! Заскрипела глина, глухо кашлянул мужчина. Возможно, немец что-то слышал, но не был уверен. Он прерывисто дышал – запыхался, бегун. Этот явно был один, остальные растянулись по лесу.

Павел покосился на генерала. Лицо Серова превратилось в маску. Он помалкивал, вручив свою судьбу полузнакомому майору. Павел стал медленно приподниматься. Только бы не осыпалось там что-нибудь!

Немец наступил на край, убедился, что козырек не поплывет, подался вперед. Его дыхание было совсем рядом. А нога еще ближе! Кольцов рывком подался вверх, схватился за сапог, дернул! Противник не устоял, шлепнулся мягким местом. Павел вытянул вторую руку, стал тащить немца. Тот вскрикнул только раз. Обвалился пласт земли, следом сверзилась туша в пятнистом комбинезоне – вместе с ранцем, при всем вооружении. Покатилась каска.

Немец пыхтел – крепкий, коротко стриженный – не мальчик, явно мастер своего дела. Но ошибку он уже совершил… Павел навалился, ударил локтем в грудину. Вспыхнул нерв, онемела конечность. Немец словно подавился. В глазах заметалась ярость. Павел схватил его за горло, стал душить. Тот извивался, наносил удары кулаками. Они постепенно слабели, закатывались глаза. Но тип попался толстокожий, такого попробуй продавить!

Пальцы теряли чувствительность. Руки отнимались, дело никак не ладилось. На помощь генерала рассчитывать не приходилось. Шея вырывалась из рук, немец оживал, выплюнул воздушный пузырь.

Камень под рукой оказался очень кстати. Павел схватил его и треснул немца по лбу. Тот икнул, но продолжал шипеть. Майор бил еще и еще. Хрустнула лобная кость, кровь залила диверсанту лицо. Он застыл, выставив вперед скрюченные пальцы. Выпученные глаза стали обретать потусторонний блеск.

Павел отвалился, схватился за горло. Дышать было нечем, словно самого только что душили. Но – некогда давать слабину, он шумно выдохнул.

– Как он, майор? – подполз Серов.

– Спит как убитый… – только смешинки во рту не хватало, – кверху лапками…

– А ты молодец, майор… В вашем ведомстве все такие?

– Да, товарищ генерал, мы одни из немногих. Только убивают нас что-то часто…

Немцы дали передышку. Павел кинулся к истекшему кровью покойнику, прихватил его автомат МР‐40 с откидным прикладом, стал опустошать разгрузочный жилет. Выбрасывал запасные магазины для автомата, одну гранату с удлиненной рукояткой. Запихивал магазины за ремень, в брючные карманы, туда же рукояткой вверх втиснул гранату.

– Держите, – сунул он Серову восьмизарядный «Люгер-Парабеллум», – может, сгодится. Вперед, товарищ генерал, теперь нам будет веселее…

Он, видно, что-то упустил, слишком занят был. Поднял голову, когда генерал вскинул пистолет. Молния в голове: на него же направил! Грохнул выстрел. Нет, ошибся, пуля прошла рядом. Кожа онемела на макушке. Справа что-то захрипело, осыпалась земля, на дно оврага скатилось очередное тело в пятнистом комбинезоне. Диверсант застыл в неудобной позе – лицом в землю, одна рука вывернута. Впрочем, мертвецу все позы удобны!

Немец еще дышал. Смерть надвигалась, осталось немного – пусть сам разбирается. Павел передернул затвор. Больше никого. Только слева за изгибами оврага кричали люди – уже близко. Он перевел глаза на генерала. Серов приободрился, кривая ухмылка растянула его лицо.

– Верно – сгодился, – Серов грузно поднялся, сжимая пистолет, – будем дальше сидеть, майор?

– А вы молодец, товарищ генерал, – пробормотал Кольцов, выходя из ступора, – а я его и не заметил… Все, товарищ генерал, пошли отсюда.

Глава 2

Падали из карманов снаряженные магазины. И куда он столько набрал! Они бежали, не останавливаясь – шанс забрезжил, жить захотелось еще сильнее!

Генерал перестал стонать, молча переживал боль. Он даже ускорялся! А майора неодолимая сила тянула к земле, немели ноги. В чем дело, ему ведь только тридцать три!

Впереди были немцы, он слышал их крики. Толкнул генерала: выбираемся наверх!

Лощина отчасти сглаживалась, громоздились бесформенные террасы. Снова лес, но теперь уже светлый, разреженный, а впереди опушка, там яркий солнечный свет! В этом не было ничего хорошего, но выбора не было.

Диверсанты были рядом, лезли из оврага. Какое-то проклятое место – вроде советский тыл, но в радиусе нескольких верст ни одного красноармейца! По крайней мере живого.

Хрустели, словно стреляли, хворостины под ногами. Они выбежали на опушку. По курсу в низине лежала деревня – та самая Жлобинка. Люди в ней не жили. Трава по пояс, кучка строений, вросших в землю, половина из них – погорелки. Поселение маленькое, дворов двенадцать, дальше – снова лес, туда и предстояло добраться.

Срывалось дыхание, ноги не слушались. По дороге мерцала дощатая постройка – крыша просела, из стен вываливался брус. Маленький палисадник на возвышении, символический плетень. Дальше шел спуск в деревню. Слева за хибарой – еще одна, дальше пустырь, за ним опять постройки. Дома стояли как попало, в деревне отсутствовало понятие «улица» – где-то густо, где-то пусто. За жилыми домами шли амбары, развалившиеся курятники, сеновалы…

– Бегите прямо, товарищ генерал… – Кольцов задыхался, выплевывая слова, – не вздумайте остаться, я вас потом не вытащу… Пересечете двор, схоронитесь на той околице… И ради бога, не возражайте…

Майор перевалился через жердину плетня. Генерал уходил, но озирался, делал странное лицо. Он уже спустился в низину, мелькал в просвете между строениями. Павел облегченно выдохнул, подтянул к себе автомат.

Он лежал за плетнем, наблюдая сразу всю опушку. Спохватился, стал вытряхивать все, что осталось от былого богатства. Запасной магазин, граната… остальное потерял! Он задыхался от злобы. Ну, где вы, гады?

Несколько человек выбежали на опушку, припустили к деревне. Это были не все, в лесу оставались другие.

Павел начал стрелять короткими очередями. Длинными нельзя – не то изделие. Сплоховали немецкие конструкторы, автомат при стрельбе раскаляется, как духовка, яйца жарить можно!

Двое разбежались в разные стороны. Он не стал дожидаться, пока его засекут, перекатился. Пули перепахали косогор. Павел приподнялся, снова выстрелил. Фигурки диверсантов сделались нечеткими, потекли, как сахарные головы. Когда же они кончатся?

Часть отряда удалось загнать обратно в лес, еще парочка диверсантов залегла в высокой траве. Он перекатился по траве, вставил новый магазин, снова дал очередь. Левая ладонь покрылась волдырями. Автомат захлебнулся – все, закончены стрельбы. А ведь еще остались патроны в магазине!

Он сполз с косогора, стал изо всех сил рвать заевший затвор, в сердцах отбросил ненужную уже железяку. И как только фрицы с таким дерьмом до Москвы дошли!

Слева что-то мелькнуло – он уловил движение. Метрах в семидесяти трое попадали в бурьян. Они уже фактически в деревне!

Павел юркнул в просвет между строениями…

Дальше все было как в тумане. Пот щипал глаза. Он метался по пустырю. Ветхие постройки вставали шеренгами, двоились. Серов пропал.

И что это приспичило немцам? Сотворить второго генерала Власова – первый уже не авторитет? Выжать все, что знает, и с «почетом» расстрелять?

Он уловил взмах руки из-за угла: генерал! Павел прыжками понесся через пустырь. Серов пятился, продолжал махать. До леса оставалось совсем чуть-чуть… Злая очередь стегнула справа, вспорола землю.

И снова все стало другим. Майор был один на пустыре, представляя собой прекрасную мишень. Он кинулся влево – по кратчайшему пути. Чернела оконная глазница, он перевалился через подоконник – даже прыгать не пришлось, завозился в каком-то заплесневелом хламе, загремели ведра, затрещали под ногами трухлявые доски. Убийственный запах, впитавшийся в стены, явственно намекал, что эта постройка никогда не была жилой. Она состояла из секций. Павел плутал, попадал из одного отсека в другой, теряя ориентацию.

Наконец он вылетел из дверного проема, вбежал в соседнюю постройку, на минуту привалился к стене. Славно пробежался. Здесь стояли пыльные верстаки, валялся ржавый инструмент, обрывки выцветших советских плакатов, призывающих беречь и умножать социалистическую собственность. Немцы в 41-м обогнули этот хутор и больше в нем не появлялись – что тут делать?

За стенами перекликались диверсанты – они снова его потеряли. Их упорству можно было позавидовать.

Павел пробрался к противоположному выходу – он маячил перед глазами. Уже у выхода уловил снаружи шорох, застыл…

В помещение пробрался один из «пятнистых»! Запыхался, каска набекрень. Автомат он держал на взводе, сам подался вперед, двигался мелкими шажками.

Они столкнулись лоб в лоб. Павел ударил ребром ладони по затворной раме, выбил оружие. Оставались кулаки.

С подобным майор Кольцов еще не сталкивался: они одновременно послали друг друга в нокаут! Немец треснулся затылком об косяк, каска забренчала по полу. Кольцов упал на спину, в глазах потемнело. Он собирал себя по фрагментам: подтягивал колени, шарил по полу.

Немец оторвался от косяка, его шатало, глаза сбились в кучку. И без того не красавец, а теперь и вовсе пьяный забулдыга, стащивший чужую одежду, он вздрагивал, издавал рыгающие звуки, ощупывал припухшую скулу. Глаза наполнялись яростью. Кричать он не мог – что-то сломалось в его челюстно-лицевом хозяйстве.

Беззвучно разевая рот, фашист бросился в атаку – а майор не успел подняться! Но ручку ржавого ведра ухватить успел. Отчаяние удесятерило силы. Он послал ведро навстречу немцу и попал ему прямо в лицо! Ведро было с зазубринами, практически без дна. Немец упал на колени, схватился за голову. Кровь сочилась между пальцами.

Кольцов поднялся, добил противника по макушке огрызком доски. Доска переломилась. Диверсант качнулся, но не упал. Лицо утратило всякий смысл. В брючном кармане что-то мешалось, стесняло движения. Павел тоже тормозил, движения отставали от мыслей. Он вытянул застрявшую в кармане гранату-«колотушку», стиснул рукоятку и ударил металлической болванкой немца по виску. На железке остались разводы крови. Фашист завалился на бок – большего от него ничего и не требовалось.

Павел привалился к косяку, переводя дыхание. А что, нормальный подход. Пошатываясь, он выбрался наружу…

И снова попал в переделку! За углом топали солдаты, горланил офицер. Павел бросился за угол, потом передумал. Смерть уже здесь, незачем торопить события. Резким движением он скрутил колпачок с торца рукоятки, дернул за выпавший оттуда шнурок и бросил гранату в немцев. А сам вприпрыжку помчался за дальний угол, нырнул в поворот и прижался к стене.

Заряд сработал у диверсантов под ногами. Передних разнесло, остальные шарахнулись обратно. Павел высунулся из укрытия. Плавали клубы порохового дыма. Трое валялись в живописных позах. Самому незадачливому оторвало ногу – он фактически наступил на гранату.

Павел кинулся в просвет между ближайшими хибарами. За ними снова плетень, покатый травянистый подъем, спасительный лес…

– Майор, сюда! – хрипло выкрикнул знакомый голос, и он свернул на звук. Серов выглядывал из-за поленницы, грязный с ног до головы. За спиной кричали. Генерал стрелял из «Парабеллума», закусив губу. Молодец, Михаил Константинович, не сбежал! Кольцов втиснулся за поленницу. Трое или четверо немцев перебегали в дыму, один корчился, держась за живот.

Серов опустошил обойму, вопросительно глянул на майора.

Они пробирались мимо завалившейся бани. Странные мысли в голове: сейчас бы так охотно променял шило на мыло! Трухлявые сараи, «падающий» колодец, силосная яма, распахнувшая пахучее нутро…

– Ты крепкий орешек, майор… – бормотал Серов, – а я подумал, что это ты себя взорвал…

– Не дождутся, товарищ генерал, мы еще помотаем им нервы… А вы тоже, простите, парень хоть куда… Не только на военных картах играть умеете…

В лес их не пустили. Самый шустрый из диверсантов оказался сбоку и спутал все планы. Очередь пропорола землю под ногами, когда они подбегали к опушке. Серов споткнулся. Павел схватил его под руку, поволок дальше. Вторая очередь едва не перебила им ноги.

Сопротивляться было нечем. Два шага до леса – но это дальше, чем до Берлина. А ведь столько жил порвали… Павел словно уткнулся в стеклянную стену, угрюмо посмотрел в недосягаемую чащу. Застонал генерал, подкосились ноги. Павел медленно повернулся. Немцы не стреляли. Одиночная фигура приближалась сбоку, целая компания – от деревни. Подходили неспешно, устали – умотал их майор. Картинка расплывалась, лица диверсантов превратились в кляксы.

Самый первый был точно офицер. Он молча, с угрюмым высокомерием смотрел в глаза Кольцову. Потом покачал головой и ударил автоматом Кольцова в висок. Жизнь на этом не закончилась, но взяла паузу…

Череп трещал – казалось, его раскололи, а содержимое залили кислотой. Пленных оттащили в лес, но, видимо, недалеко, бросили на поляне – ощущался острый аммиачный дух. В низине было болото, гудели комары. Павел лежал на боку со связанными за спиной руками. Кроме головы, ничего не болело – он просто не чувствовал тела. Зрение постепенно возвращалось. На душе было пусто – неужели смирился? Под боком стонал генерал Серов, он лежал лицом вниз, ему тоже связали руки бечевой.

– Майор, ты жив? – голос был слабый, дрожал.

Павел промычал что-то утвердительное. Генерал глубоко вздохнул. Говорить было не о чем. Подбадривать друг друга, уверять, что вот-вот примчится красная кавалерия? Генерала взяли живым, это знатный улов. Майор тоже пока на этом свете. Впечатлили красные корочки контрразведки СМЕРШ? Удостоверение валялось в траве.

Бубнили голоса – диверсанты переговаривались в стороне. Их было пятеро, включая офицера. Все, что осталось. Пиррова победа, но все же не поражение. Солдаты были в мрачном расположении духа, затягивались сигаретами. Офицер морщился, что-то говорил, посматривая на ручные часы. Ему было не больше тридцати.

Офицер повернул голову, пристально посмотрел на майора, подавшего наконец признаки жизни. Потом пришлепнул на руке комара, скривился, словно был уверен, что тот – малярийный. Подошел к пленным, остальные держались на удалении.

– Вы понимаете по-немецки?

Павел понимал, но решил отделаться молчанием.

– А по-русски понимаете? – спросил офицер. Акцент был сильный, но слова он выговаривал правильно. Солдаты усмехнулись. Павел снова промолчал. – Поднимитесь, пожалуйста.

Майор поднялся. Это было трудно, учитывая связанные руки, но Павел справился. Не хотелось принимать смерть в лежачем положении. Он стоял, пошатываясь, смотрел офицеру в глаза. Можно было плюнуть, хотя – вряд ли, в горле была сухость, как с тяжелого похмелья.

– Обер-лейтенант Циммер, – представился офицер. – Вы сотрудник военной контрразведки Красной армии?

– Нет… – проскрипел Кольцов.

– Нет? – озадачился обер-лейтенант. – Мы что, ошибаемся? Или вы не являетесь сотрудником военной контрразведки?

– Это значит русский язык учи, дубина…

Офицер вспыхнул, отвесил Павлу пощечину. Подломились ноги, Кольцов упал. Никакого уважения к офицеру Красной армии… Повторно подняться уже не просили. Кто-то ударил по ноге, но от этого было ни холодно ни жарко. Немцы снова закурили в тесном кружке.

Пошевелился генерал Серов, обвел пространство мутными глазами.

– Эх, майор, как же нас с тобой на мякине провели… Ладно, другие довоюют, с нами уже все ясно… В плен попали, какой позор… Сейчас бы пистолет с одним патроном…

– А лучше с полной обоймой… Вас крепко связали, товарищ генерал?

– Не знаю, я рук не чувствую… И в траве, как назло, ничего острого. А ты как?

– Мог бы развязаться, но на это уйдет не меньше часа. Циммер растерян, он потерял почти всю свою группу, на это они не рассчитывали. Теперь им нужно убираться, а это сложно – забрались слишком далеко.

– Они не собираются углубляться в наш тыл?

– Думаю, нет. Они не в том облачении и выполняют другую задачу – в ближнем тылу… Вы заранее планировали эту поездку?

– Да, это не было секретом…

Подошел один из солдат, ударил сапогом по ноге, прокричал: «Schweigen!». Генерал закрыл глаза, стиснул челюсти. Кольцов прислушался к разговору. Обер-лейтенант определенно был растерян. Отловить советского военачальника – крупная удача, но что дальше? Скоро в район прибудут русские, возможно, они уже на подходе – от генерала давно нет вестей; он не прибыл в очередной пункт своей поездки, да такая стрельба стояла в округе! От майора Красной армии нужно избавиться, какой бы заманчивой ни выглядела перспектива доставить в штаб офицера контрразведки. Двоих не утащить. А за генерала им гарантировано по Железному кресту. Уходить надо краем леса, желательно не лезть в болота…

«Вот и прибыл ты, майор, – подумал Кольцов. – сейчас тебя расстреляют».

Диверсанты закончили перекур и потянулись на бугорок. Впереди выступал бледный унтер-офицер с рыбьими глазами. Автомат он проигнорировал, рука потянулась к кожаным ножнам, висевшим на поясе.

Впоследствии Павел понял, почему стрелок выжидал. Немцы стояли в низине, у кромки болота, и он ждал, пока они поднимутся на возвышенность.

Очередь из «ППШ» расколола тишину! Унтер схватился за живот, выпучил глаза. Упал нож, рухнул его обладатель. Свалился еще один, взвизгнул Циммер. Уцелевшие разбежались.

Стреляли от опушки, причем один человек.

Жилистый немец вскинул автомат, опустошил часть магазина, пока у него во лбу не появилась дырка – он замертво повалился в траву. Двое выживших, включая Циммера, кинулись в низину, затрещали ветки. Открыли оттуда беглый огонь.

Со стороны деревни перебежала фигура, слилась со стволом дерева. Вот так сюрприз! Ну, как не подсобить родному человеку! Генерал заволновался. Пусть лежит, пока не до него…

Павел, извиваясь, пополз, упираясь пятками, к мертвому унтеру. Тот лежал на животе, вывернув голову. Пришлось постараться, чтобы пристроиться спиной к его ножу. Поднимать голову было неразумно – свистели пули. Противостояние превращалось в позиционную дуэль: одинокий стрелок берег патроны, он мог лишь контролировать немцев, мешал им выйти из болота.

Кольцов судорожно резал веревки. Лезвие срывалось, ранило запястья. Наконец путы опали. Возмущался генерал, требовал, чтобы освободили и его. Павел проигнорировал эти призывы. Он вытащил из-под мертвого немца автомат, дополз до ближайших деревьев и оказался на фланге немцев, они его пока не видели.

Павел пристроился на корточки за узловатой многорукой осиной. С опушки раздавались одиночные выстрелы. Стрелок, похоже, выдохся. Он сделал все, что мог.

Со своей позиции Павел видел профиль одного из диверсантов. Тот сидел за кочкой, сжимал автомат до судорог – белели костяшки пальцев. Как же ему было страшно – пот ручьем стекал по бледному лицу. Павел уперся плечом в отросток ствола, прицелился, затаив дыхание. Немец что-то почувствовал, скосил глаза и уставился, как зачарованный, в дырочку ствола. Павел плавно нажал на спуск. Автомат выплюнул несколько пуль. Диверсант повалился на землю.

Майор выскочил из-за дерева, пробежал несколько метров, снова залег. Теперь в него мог попасть не только немец, но и свой. Впрочем, последний помалкивал.

Обер-лейтенант Циммер сидел за деревом, напряженно смотрел вдаль. Со стороны опушки прогремел выстрел – очевидно, для затравки. Циммер повелся – привстал, выпустил очередь из автомата. И все… патроны кончились. Он с досадой отбросил автомат, выхватил из кобуры «Парабеллум». Снова привстал, отправил в «молоко» две пули.

– Циммер, сдавайтесь, все кончено! – крикнул по-немецки Павел.

Их взгляды встретились. Немецкий офицер угрюмо смотрел на Павла: сдаваться ему никак не хотелось. Он вскинул пистолет – майор успел прыгнуть в кусты. Пули ковырнули дерн прямо под носом. Землей залепило ноздри, измазало лицо. Он осторожно поднял голову – и снова спрятался. Циммер произвел выстрел. Это было крайне рискованно, но такова уж служба…

В обойме немца оставалось три патрона. Павел перекатился по земле, отметив, что «Люгер-Парабеллум» еще не облегчился до конца. Очередь над головой немецкого офицера – и того засыпало ветками с листвой.

– Циммер, прекратить сопротивление! Мы гарантируем вам жизнь…

Военнопленных на этой войне практически не расстреливали – если они не принадлежали к организациям типа СС или СД. Стреляли своих – за трусость, за дезертирство, мародерство, невыполнение приказов.

Циммер позеленел от страха. Он выстрелил по мечущейся за деревьями фигуре, грязно выругался, обнаружив, что пистолет пуст, а враг, живой и невредимый, поднимается из-за кустов.

Павел подходил, держа офицера на прицеле. Циммер отбросил пистолет – все равно не успел бы сменить обойму, затравленно оглянулся вокруг и попятился.

– Без глупостей, Циммер! – прикрикнул Павел. – Руки вверх и – ко мне!

Но тот продолжал пятиться. Защемил ногу, выдрал ее из перехлестов корней. Снова обернулся, быстро зашагал в чащу. Очередь над головой ничуть не впечатлила его, только ускорила шаг.

Замысел Циммера майор понял не сразу. Тот не спеша спускался в низину. Упрашивать его, что ли? Чавкала трава под ногами. А Циммер уже проваливался. Он брел по колено в жиже, потом вдруг обернулся: физиономия его была смертельно бледная.

– Циммер, ты куда? – напрягся Кольцов. – Кончай дурить, из этого болота тебе не выбраться!

Но тот уже не мечтал о воле. Закончилась служба на благо великой Германии. Он широко шагал, преодолевая сопротивление болотной жижи. Впереди раскрывалось «окно», заросшее мелкой ряской. Сапоги погрузились в топь, жижа поднималась к бедрам. Павел побежал за ним, он уже все понял. Немец тоже заспешил – боялся, что его схватят за шиворот. Ахнул, провалившись по живот! Машинально подался назад, но передумал, продолжал движение. Он повернулся и опять посмотрел в глаза врагу. Дрожал гладко выбритый подбородок. Трясина засасывала, он ушел в нее уже по грудь.

– Циммер, не шевелись! – Павел подпрыгнул, схватил корявую ветку, растущую из заскорузлого ствола, стал пригибать к земле. – Циммер, прекращай чудить, хватайся за ветку!

Ариец вполне мог выжить. Листья хлестали его по лицу, нужно было только схватиться за ветку. На губах появилась надменная усмешка. Ладно, хоть «Хайль Гитлер» не кричал. Кончились силы, Павел отпустил ветку – для кого старается? Циммер отвернулся – надоело. Болото засосало его по шею, последний глоток воздуха, последнее движение. Но точку невозврата он уже прошел, утонул загривок, вихор на макушке. Чавкнуло болото, стало тихо. Павел сплюнул и побрел назад.

Капитан Леонид Караган тоже выглядел неважно. Обмундирование висело клочьями, он глупо улыбался, блестели стекла очков, без которых он был слепой, как крот. Караган сидел на коленях и резал веревки на запястьях генерала.

– Молодцы, товарищи офицеры, спасибо… – кряхтел Серов. – Всех отличившихся представим к наградам, а виновных накажем… – он выдохнул с облегчением, почувствовав свободу.

– Служим трудовому народу, товарищ генерал-майор, – пробормотал Караган и поднял на майора задумчивые глаза. – Не повезло, Павел Игоревич, ушел?

– Утонул, скотина… – сплюнул Кольцов.

– Жалко, что упустили, майор, – простонал Серов. – Он мог бы многое рассказать… Ладно, за всеми не угонишься, кто же знал, что он так поступит…

– Остальные тоже мертвы, – скорбно заметил Караган. – Я уже проверил.

– Леонид, не ожидали… – выдохнул Кольцов, падая на землю. – Не представляешь, как я рад тебя видеть… Ты откуда взялся? С того света решил вернуться?

– Не понравилось мне на том свете, – Караган хищно оскалился. – Хотя компания там неплохая, наших много… Шибануло меня крепко, Павел Игоревич, – объяснил капитан. – Ты, наверное, видел мои скорбные мощи после взрыва. По мозгам дало, отключился надолго. Потом очнулся – нет никого, только мертвые лежат, стреляют где-то… Ну, побрел я по трупам, их там много – и наших, и не наших… В лесу заблудился, потом на выстрелы пошел, к деревне выбрался. Мне тут работы почти и не осталось…

– В плену побывали, надо же, – криво усмехнулся Серов, – запятнали позором биографию…

И было непонятно, то ли шутит генерал, то ли нет.

– Это не считается, товарищ генерал-майор, – с ухмылкой констатировал Караган. – Плен продолжительностью менее получаса таковым не является – просто недоразумение. Зато оцените: под вашим руководством мы полностью уничтожили группу матерых диверсантов.

Все трое засмеялись, закашлялись. «Но сообщить об этом придется, – подумал Кольцов. – Любой особист легко поймет, что здесь произошло. А в целом мы молодцы, умеем выходить из сложных ситуаций, которые сами же и создаем».

– Ладно, товарищи офицеры из специальных органов, посмеялись и будет, – прокряхтел генерал, поднимаясь. – Давайте выбираться. Не все же глухие в этом районе…

Трое «леших» вышли из леса в тот момент, когда в деревню въехала полуторка с красноармейцами. Остановилась на пустыре, автоматчики высадились, разбежались по деревенским закоулкам.

Там было на что посмотреть. Далекую опушку бойцы не замечали. Пришлось взять немецкий автомат и послать в воздух несколько пуль. На всякий случай подняли руки, чтобы не стреляли.

Автоматчики заметались, кто-то сообразил, показал на генерала пальцем. Несколько человек припустили к лесу. Впереди спотыкался рослый капитан, что-то кричал, улыбка цвела на его щекастой физиономии.

– Молодцы, оперативно среагировали, – проворчал Серов. Смеяться уже не было сил…

Глава 3

«Разбор полетов» последовал в этот же вечер. Генерал Серов рвал и метал. Он забежал в санчасть, откуда вышел с рукой на перевязи и вправленной щиколоткой и незамедлительно созвал совещание.

Генерал орал так, что разбегались, поджав хвосты, окрестные собаки. Почему диверсанты приходят в наш тыл, как к себе домой?! Может, им ковровую дорожку постелить, чтобы удобнее было, пропуска выписать, абонемент на месяц? Почему фашисты знают о наших планах лучше, чем мы?! Почему они оказываются там, где им нужно, а мы – нет?! Сколько еще народа должно погибнуть, чтобы службы, ответственные за безопасность тыла, начали работать?! Посмотрите, что творится! Если бы не СМЕРШ, где бы мы сейчас были?!

Штаб механизированного корпуса располагался в Старополоцке. Части и соединения дислоцировались западнее, севернее и южнее – благо лесов в районе хватало. Мобильные соединения маскировались, войска передвигались только ночью. На участках, просматриваемых с воздуха, войск не было вовсе – работали одни патрули.

В городке до оккупации проживало несколько тысяч населения. Работали элеватор, хлебозавод, льняная фабрика, машинно-тракторная станция, обслуживавшая окрестные совхозы. Немцев выгнали две недели назад, когда ликвидировали опасный выступ, зависший над 3-м Белорусским фронтом. Гитлеровские войска отступали в спешке, советская пехота заняла городок почти без боя.

Подобная история, только с обратным знаком, была в 41-м – Красная армия катилась на восток, и толком зацепиться в городке не успели – танковая группа зашла с севера, создав угрозу окружения. Поэтому разрушений в Старополоцке почти не было.

В период оккупации местные предприятия фактически не работали; функционировал лишь хлебозавод, выпекая хлеб для немецкой армии, да пара столярных мастерских. Население оккупанты сокращали – вывозили в Германию на работы, расстреливали за связи с партизанами и подпольщиками. Большого значения городок не имел: здесь не было железной дороги, отсутствовали шоссейные трассы. Сопротивление оккупантам носило неорганизованный характер.

В городе находились немецкий гарнизон, комендатура, солдатский госпиталь. Теперь здесь так же работала комендатура – уже под красным флагом Советского Союза, – при ней комендантский взвод, штабная рота, взвод связи, довольно крупный госпиталь, включающий офицерское отделение. На юго-восточной окраине дислоцировались вспомогательные подразделения – инженерная рота, полевая почтовая станция.

Городок был компактный, в основном одноэтажный. В центре три главные улицы – Зыряновская, Садовая и 1-го Интернационала (переименованная оккупантами в Кабинетную). Пересекались многочисленные переулки, безымянные проезды. Имелись пруды, откуда граждане брали воду, обмелевшая речушка Сырец, петляющая по городу.

Население Старополоцка к лету 44-го едва превышало тысячу человек – в большинстве это были пенсионеры и инвалиды. Впрочем, прибывали граждане из восточных областей, их распределяли по пустующим домам, давали работу. Не покладая рук трудилось отделение НКВД, проверяя прибывших и оставшихся местных. Каждую ночь проводились аресты – по сигналу выезжали специальные группы. Людей хватали за сотрудничество с оккупационными властями, за службу в полиции, за «поведение, недостойное советского человека»…

Штаб корпуса разместился на Садовой и Зыряновской, связанных переулками. Здания стояли плотно – средняя школа, бывшее ремесленное училище, столовая хлебозавода. Для размещения служб помещений хватало. С перебоями работала электростанция, иногда давали воду.

Офицеры ночевали при штабе, в наспех оборудованных комнатах; другие квартировали в окрестных домах.

Отдел СМЕРШ разместился в западном школьном крыле, рядом с гаражом. Здесь же сидели связисты, дешифровальщики, этажом выше – сотрудники государственной безопасности. Жили офицеры в смежных комнатах, спали на матрасах, позаимствованных в спортзале, по очереди носили воду.

Отчитавшись перед начальством, Павел рухнул без задних ног, проспал четыре часа – благо никто не будил. Проснулся самостоятельно, с горечью во рту и чувством неясной тревоги. Сунул папиросу в рот, поблуждал по пустым комнатам, приводя в порядок мысли.

Во дворе гудели машины. Он спустился вниз. В морг больницы, расположенный в соседнем переулке, привезли тела погибших. Работала похоронная команда, командовал молодой офицер из особого отдела. Он собирал красноармейские жетоны, солдатские книжки, фиксировал в журнале фамилии выбывших, кратко и формально – место гибели, обстоятельства, «пал смертью храбрых, защищая советскую землю»…

Неподалеку, прикрывая носы, толпились военные – в воздухе уже витал сладковатый запах.

Рядом с телом лейтенанта Левицкого стояли офицеры его отдела – капитан Караган, лейтенанты Цветков и Безуглов. Караган проснулся раньше командира, и сейчас тер воспаленные глаза. Плакали девчонки из дешифровального отдела – Светлана и Татьяна. В последнее время Саню Левицкого часто замечали в их компании. Девчонки были простые, веселые, бесстрашно шли на флирт. Саня Левицкий до последнего не мог определиться, кого из них предпочесть. А сейчас они держались в стороне, шмыгали носами, не решаясь подойти. Мертвый оперативник мало походил на себя живого – лица не узнать, весь белый, кровь из раскроенного черепа запеклась в волосах.

Подошел начальник отдела контрразведки корпуса полковник Шаманский – грузный мужчина лет пятидесяти с нездоровыми почками, – мрачно посмотрел на покойника. Потом бросил Кольцову: «Позднее зайди ко мне» и отправился тяжелой походкой в переулок.

– Эх, Саня, Саня… – мрачно протянул лейтенант Вадим Безуглов – приземистый, плотный, с седыми жесткими волосами. Совсем недавно ему исполнилось тридцать три, но выглядел оперативник лет на десять старше.

– Не к лицу ему быть мертвым, товарищ майор, – жалобно протянул лейтенант Коля Цветков – молодой, темноволосый, ладно сбитый, – я умом-то понимаю, но вот… никак не верится. Такой живой был, веселый, баб любил… Черт, у него же сестра в Ленинграде, блокаду пережила, он ей посылку недавно отправлял…

– Адрес есть? – спросил Кольцов.

– Да, товарищ майор. У него в блокноте под подушкой.

– Вечером помянем, – пообещал Павел, – если опять ничего не случится. Самогон остался?

– Самогон остался, – подтвердил Николай. – Немного, правда. Мы его под керосин замаскировали, чтобы не увели, и на подоконнике за газетами спрятали. Вот только стола у нас нет…

– Так придумайте, давно пора, – скрипнул зубами Кольцов. – Мы в школе живем или где? Чтобы к вечеру у нас стояли стол и стулья…

Подошел начальник дешифровальщиков майор Колбин – интеллигентный, всегда с таким видом, словно надел военную форму по недоразумению. Молча постоял, удалился. Приблизился молчаливый субъект с неподвижным лицом – подполковник Марычев, заместитель начальника отдела политической пропаганды. Офицеры вытянулись по стойке «смирно», но он поморщился: ладно, не сегодня. Пару раз вздохнул, печально покосился на Кольцова и зашагал к штабу.

Собравшиеся с уважением поглядывали на майора – слухи распространялись с космической скоростью. Во всем происходящем ощущалось что-то натянутое, неестественное. Пройдет неделя, другая, кончится затишье, и вернется ад войны. Люди будут гибнуть тысячами, десятками тысяч, погибнут и многие из тех, кто сейчас находится в этом дворе…

Полковник Шаманский был у себя в кабинете, окуривал пространство терпким дымом. Он стоял у окна, курил в форточку, не замечая, что она закрыта.

– Разрешите, товарищ полковник?

– Заходи, герой, – полковник оторвался от подоконника, мазнул майора придирчивым взглядом. – Ну, и как оно, в плену?

– Тоскливо, Георгий Иванович, – признался Кольцов. – Но, если честно, даже вжиться не успел, так быстро все закончилось. Вы у генерал-майора Серова спросите.

– Вот только не надо, майор, – поморщился полковник. – Я все понимаю, обстоятельства были сильнее вас, но вы справились и вышли победителями. Серов уже ходатайствовал о вашем с Караганом представлении к наградам. Понравились вы ему. А я считаю, – полковник снова рассердился, – что расстрелять вас надо за такую работу.

– Я понимаю, товарищ полковник, – Павел напустил на себя покаянный вид, – свою вину в случившемся мы частично признаем – поскольку девяносто процентов за то, что группа вооруженных диверсантов проникла на нашу территорию тем же путем, что и предыдущая. И снова мы никого не взяли живьем. В свое оправдание могу отметить нехватку личного состава. Сотрудники зашиваются, много дел. Нас привлекают к фильтрации граждан, прибывающих на освобожденную территорию. Это неразумно, товарищ полковник. Органы милиции и ГБ могут справиться сами. Дел хватает и в городе – мы не можем блуждать по отдаленным лесам в поисках тайных троп. Привлеченные войска только усиливают неразбериху и затаптывают следы. А после гибели лейтенанта Левицкого нас стало еще меньше. У командования сложилось мнение, что органы контрразведки укомплектованы полностью и им грешно жаловаться…

– Это понятно, – махнул рукой полковник. – Я постоянно ходатайствую перед армейским руководством об усилении прифронтовых отделов. Мои призывы уходят в пустоту, поэтому будем довольствоваться тем, что есть. Что думаешь по поводу текущих событий?

– На той стороне сидят не дураки. Появление диверсантов Циммера неслучайно. Позвольте наблюдение, товарищ полковник. Обер-лейтенант был гладко выбрит – но ему ничто не мешает бриться в полевых условиях, если человек привык следить за своим видом. Остальные выглядели так себе – мятые, щетинистые. Отсюда можно сделать вывод, что перешли линию фронта они не сегодня. А, скажем, вчера или позавчера. При них могла быть рация, которую они оставили в своем ночном убежище. Сидели в безлюдной местности, ждали сообщения. А когда получили, стали выдвигаться по заранее намеченной тропе. Допускаю, что их провел кто-то из местных жителей. При штабе есть «крот», который сливает секретные сведения в немецкий радиоцентр. Иначе объяснить не могу, как немцы узнали, что Серов будет в прифронтовой полосе с минимальным числом охраны. Агент послал радиограмму за линию фронта – оттуда ее переправили Циммеру, и он начал действовать…

– Да, это похоже на правду, – признал Шаманский, – поскольку место для засады выбрали идеально – тут немцы не импровизировали. Увы, при штабе не держали в секрете, что Серов намечает инспекцию. Знали это многие – не один десяток человек. Копать отсюда – до конца войны провозимся и работу штаба парализуем. Впрочем, дело твое, майор. Копай откуда нужно. С завтрашнего утра занимаешься только этим делом. Мы должны выяснить, что у нас происходит, и это – не блажь. Или будем дожидаться фронтовой комиссии по расследованию? Готовится наступление, надо до последнего держать противника в неведении. Немцы могут подозревать, проверять – это их право. А мы не должны пускать их в свои планы. Почему напротив нас скопились несколько танковых полков? Зачем эта игра мускулов? Прорвать фронт только ради прорыва? Что они замышляют? Кто передает сведения? Выявить тропу, по которой диверсанты проникают на нашу территорию… Запишешь или так запомнишь? Все, иди, работай. Скажи завгару, чтобы выдал вашей группе транспорт – по моему приказу и под твою ответственность.

– Разрешите идти, товарищ полковник?

– Да, иди, майор…

Утро следующего дня выдалось таким же пригожим. Ночью прошел дождик, прибил пыль. Хорошо дышалось. Впрочем, было обоснованное опасение, что к полудню снова будет пекло.

Полноприводный «ГАЗ‐67», лишь недавно начавший поступать в войска, бодро прыгал по ухабам. Последний пост проехали четверть часа назад. Офицеры косились на мелькающие перелески. Цветков, сидящий за баранкой, пристально вглядывался в дорожное покрытие – мины и фугасы были здесь частым явлением. Эту тему перед поездкой Кольцов выделил особо: может, лучше на чужих ошибках поучиться, а не на своих?

Он незаметно покосился на своих подчиненных. У Карагана – высшее образование несмываемой краской на лице. Родом из Ломоносова (бывшего Ораниенбаума), встретил начало войны на Карельском фронте, отправил жену в эвакуацию, а сам застрял под Петрозаводском. С женой случилась неприятность – выжила, но нашла другого – главного инженера эвакуированного на Урал завода. Прислала покаянное письмо, умоляла простить, не держать зла. Это лишь прибавило цинизма капитану – стал язвительным, подчас совершенно невыносимым. Иногда создавалось впечатление, что он специально лезет под пули. Вдруг становился упрямее осла – приказы выполнял, но свое мнение оставлял при себе и всячески его выпячивал. То, как он вел себя вчера, Кольцова поразило – не ожидал. Невольно зауважал подчиненного, имея тайное опасение, что теперь тот станет совсем нестерпимым…

Вчерашнюю контузию капитан пережил. Зрение – и без того неважное, на слух Караган не жаловался. Временами беспричинно бледнел, откидывал голову.

Лейтенант Безуглов косился на него с сочувствием. Ходатайство о присвоении Безуглову очередного звания было отправлено по инстанции еще два месяца назад. Но где-то затерялось, от высокого начальства – ни слуху ни духу. Этот парень от войны пострадал больше других. Родителей лишился еще в тридцатых – эту тему он всячески замалчивал. Вряд ли они стали жертвами репрессий – иначе он не оказался бы на работе в особом отделе. Но имелись жена, двое маленьких детей, родители супруги. Вся семья погибла осенью 41-го в Подмосковье, не доехав до эвакопункта – немецкие бомбардировщики уничтожили готовый к отправке состав и всех, кто в нем находился. Прошло почти три года, а Безуглов так и не оправился, угрюмость стала натурой. Но природная смекалка у мужика работала, со служебными обязанностями справлялся исправно.

Коля Цветков был моложе всех – и, пожалуй, единственный, кому судьба благоволила. Сам из Омска, родня далеко, окончил школу милиции, потом училище НКВД, летом прошлого года переведен из армейского особого отдела в новую структуру, СМЕРШ. Фантазия у парня бурлила, но от земли он не отрывался. За всю войну – легкое ранение в плечо и сломанная рука, причем все зажило как на собаке. Случалось, что он бравировал своей «бессмертностью», но подобные проявления Кольцов строго пресекал, при этом приговаривая, что мертвый герой – это хорошо, но живая «рабочая лошадка» – делу нужнее…

– Николай, скорость сбавь, разогнался. О чем мечтаешь?

– Виноват, исправлюсь, – лейтенант спохватился, стал прерывисто тормозить. Машина перевалила через косогор. Впереди расстилалось поле, за ним – лес, который в связи со вчерашними событиями совершенно не хотелось видеть.

– О девчонках-дешифровальщицах мечтает, о чем же еще? – проворчал Караган, – Левицкого больше нет, можно ухаживать.

– Да иди ты, – буркнул Цветков, – и как язык только повернулся? У нас работы непочатый край, какие тут амуры с лемурами… Я об этом даже и не думал, подумаешь, обмолвился с Танькой парой слов…

– Когда Левицкий не видел, – хмыкнул Караган, – а то бы выписал тебе промеж глаз. Он этих девиц своей собственностью считал – на обеих, видать, жениться собирался. Танька мячик в реку уронила, представляете, товарищ майор? – встрепенулся Караган. – Вот, ей-богу, не вру. Спущенный мяч нашли в школьном хозяйстве, надули и затеяли со Светкой волейбол на Сырце. Они же обе спортсменки, нормы ГТО сдавали по всем категориям. Так наш Коляша, как увидел, живо сапоги скинул, да за мячом поплыл, пока его течением не унесло.

– Ладно, не вгоняй парня в краску, – сказал Павел, – а то завезет не туда.

– Глупости, – фыркнул Цветков, – рано мне еще. И самосад ваш курить, и самогонку пить, и за бабами увиваться. Воевать вот только не рано. Вы знаете, кстати, что Саня не только за Танькой со Светкой ухлестывал? Эти безвредные, незамужние. Помните, к нам вчера подполковник Марычев подходил из политотдела? Мужик серьезный, говорят, опасный, везде врагов видит, с ним лучше не связываться. Так у него «походно-полевая жена» есть, он ее за собой со Смоленщины возит. Так прошел слушок, что Левицкий ухитрился и с ней… ну, понимаете. Сам он, понятно, от всего открещивался – дескать, я не я, и девка не моя, но глазки при этом так плутовато бегали… – Цветков глубоко вздохнул. – Эх, Саня, каким же придурком ты был…

– А что, все нормально, – хохотнул Караган, – плох солдат, не мечтающий переспать с генеральшей.

– Николай, перед лесом останови, – спохватился Кольцов. – Машину в кусты загоним, пешком пойдем. Всем приготовить оружие.

Они шли по лесной дороге, растянувшись в колонну, оружие держали наготове. Здесь были не только осины, попадались молодые ели, невысокие стройные сосны. Пахло хвоей. Дорога вилась по лесу и вскоре выбралась на опушку.

Места были знакомые. Покатый травянистый откос, дорога по полю. Слева за лесом – памятная Жлобинка. Вчера в этот квадрат прибыл мотострелковый батальон, бойцы прочесали местность вплоть до болот, собрали трупы. СМЕРШ работал после них, надеясь, что не все следы затоптали.

Открытый участок оперативники пересекли почти бегом, рассыпавшись по полю, и через пять минут уже осматривали место, где взорвали колонну. Фугасный заряд был зарыт на проезжей части – колонну ждали. Могли использовать огневой шнур, посадив поджигателя в канаве и правильно рассчитав время. Могли применить электродетонатор или механическое воздействие – это не имело значения. Поставленную задачу диверсанты выполнили, это потом все пошло не по плану.

Трупы увезли, но остовы машин остались – их только сдвинули в канаву. Трупы немецких солдат тоже не просматривались, но запах разложения подсказывал, что специальная команда не усердствовала – сбросили тела в канаву и чуть присыпали землей.

Зажимая носы, оперативники блуждали между грудами железа. Кровь была повсюду – застывшая, почерневшая. Обходились без комментариев, что тут скажешь?

– Оттуда они пришли, – Павел кивнул на западный лес.

Снова рассыпались, не задерживаясь на открытом участке. Кое-где сохранились приметы – мятая трава, целые лежанки.

Оперативники осторожно входили в лес, прятались за деревьями. Осинник жил своей жизнью: мелкие пернатые прыгали по веткам, монотонно стучал дятел. Офицеры углубились в заросли, пошли по следам в обратном направлении.

Диверсанты выходили на опушку, рассредоточившись, их было много, и следов они оставили предостаточно. Кое-где виднелись окурки, обломанные ветки. Постепенно, метров через сто, следы сходились – здесь колонна разделилась. Тропа была прилично утоптана, убегала на запад, пропадала за деревьями. Уже ощущался болотистый дух, появились комары.

Через полчаса смершевцы вышли на поляну, там диверсанты, вылезшие из болота, сделали привал. Валялись жердины, обертки от галет, пустые консервные банки. И снова ощущался сладковатый запах, источник которого обнаружили не сразу.

В стороне за кочкой лежало мертвое тело, засыпанное ветками. Принадлежало оно гражданскому лицу – мужчина не первой молодости в расстегнутой фуфайке. Лицо уже покрыли трупные пятна, колом торчала щетина. Ему перерезали горло. В ноздрях копошились черви, матово отливали глаза.

– И что вы думаете по этому поводу, товарищ майор? – понизил голос Цветков. – Мне кажется, этому покойнику не одни сутки?

– Как минимум двое, – проворчал Безуглов. – Заранее пришли, здесь и торчали. Я бегло осмотрелся, товарищ майор – они не просто на привал встали. Много окурков, упаковки от еды, лежанки мастерили из веток – у них, возможно, спальные мешки имелись. Европа, мать ее… – он презрительно усмехнулся, – получили «радио» и пошли на дело. Покопаемся в ближайших окрестностях – глядишь, и рацию найдем. На обратном пути собирались забрать – да только не срослось у них.

– А от проводника избавились, – почесал затылок Цветков.

– А зачем он им? Местный мужик, грибник-охотник-рыболов, знакомый с болотами, струхнул, поди, когда за грудки взяли, согласился провести. Прикончили бедолагу, спрятали, чтобы сильно не пах – он и не пах первые сутки…

Пока все сходилось: группа диверсантов обосновалась в квадрате заранее, ждала сигнал. То есть немцы знали не только о факте инспекционной поездки Серова, но и о примерном его маршруте. Эту версию подтверждал и внешний вид диверсантов – в подобном облачении в дальний тыл не проберешься, только решение боевых задач в прифронтовой полосе…

Павел осматривался, слушал голоса изнутри, сомнения не давали ему покоя. Было что-то еще – важнее группы Циммера. Главное, не упустить, засечь в нужный момент…

– Вооружаемся жердинами, мужики. Оружие – в боевой готовности, смотрим во все глаза. Особенно под ноги – на предмет растяжек. Если тропку растоптали, можем столкнуться и с новой группой. В общем, за мной, в колонну по одному, марш! И ни шага в сторону – иначе придется кое-кого поминать добрым словом…

Все оказалось не настолько плохо, как предполагалось. Шли осторожно, пробуя землю палками. Тропу прилично утоптали. Караган шутил за спиной – осталось щебнем засыпать, а лучше в асфальт закатать. Чавкала жижа под ногами. «Как-то подозрительно она причмокивает, – опасливо бормотал Цветков, – голодная, что ли?» Проплывали кочки, заросшие лишайником, кусты с голыми ветвями. Деревья в этой низине статью не отличались – маленькие, искривленные, с жидким лиственным покровом. Между кочками поблескивала вода, затянутая тонким слоем растительности, – от этих «окон» старались держаться подальше.

Кольцов уже подметил: если долго на них смотреть, волосы на голове начинали шевелиться… На комаров старались не отвлекаться – неважно, что там жужжит и кусает…

Павел восстанавливал в голове топографическую карту. Низина простирается к западу километра на полтора. Она не вдается в расположение противника, но советских войск в округе нет. Только дальше, на западе, где линия разграничения, – там ходы траншей, маскировочные сетки, фанерные макеты танков и самоходок. Фронт – это не что-то монолитное и сплошное, в нем хватает дыр и лазеек…

Через полчаса, уставшие, злые, с распухшими от укусов лицами, они вышли из болота и растянулись на лужайке.

– Не могу больше… – простонал Цветков. – Я устал и хочу прилечь…

– Но ты уже лежишь, – ухмыльнулся Караган.

– И что? – простонал молодой лейтенант.

На лужайке пахло клевером, в кустах наперебой пели малиновки. Тропа, протоптанная диверсантами, пересекала поляну.

Павел прогулялся за косогор, задумчиво поглядел на соседний лес, куда уводила тропа. Местечко безлюдное – давно здесь не ступала нога советского человека. Он покурил, вернулся к своим.

– Ну, что, товарищи офицеры, полежали, подождали, а задача не решилась? Подъем, пошли дальше. И уберите эти ваши недовольные лица…

Лес принимал вполне нормальный облик, под ногами уже не чавкало. Местность менялась, за деревьями мерцала скальная гряда. Заголубел просвет, и через пару минут оперативники вышли на опушку, где и залегли.

Причин для радости пока не было. По курсу – поляна, по ней недавно шли люди, но кое-где примятая трава уже возвращалась в прежнее вертикальное положение. Дальше потянулись глинисто-каменистые проплешины, растительность пропала, возник обрыв, под которым журчала речка.

Исполняясь недобрых предчувствий, Павел двинулся вперед, остальные растянулись. У обрыва растительности не было – сухая каменистая земля, на которой почти не отпечатывались следы. Пятнадцать метров голой поверхности, дальше обрыв – вернее, крутой откос, заваленный камнями. Под откосом протекала речушка. Перебраться через нее было несложно – в воде громоздились крупные окатыши, да и ширина водной глади не превышала семи метров. На другой стороне такой же откос, за ним высились скалы, в прорехах между ними зеленел лес.

Оперативники взяли на прицел скалы. Местность была безлюдной, чувство опасности помалкивало. Диверсанты от реки поднимались здесь, выворотили несколько камней, вросших в обрыв, оставили следы рифленых подошв.

– Что это получается, командир, – пробормотал Караган, – будем спускаться, подниматься, потом опять в лес искать тропу, ползти через чащу… Через пару часов к немцам выйдем – по обмену опытом, так сказать.

– Подожди, Леонид, не гунди… – что-то держало в оцепенении, направляло мысли в другую сторону. Интуиция порывалась что-то сообщить. Идти по следу диверсионной группы – занятие малоинтересное. Леонид прав – рано или поздно они придут к немцам. Перекрыть тропу можно, теперь они знают, где она проходит. Отправить сюда отделение разведчиков с парой ручных пулеметов и сухим пайком на неделю – дело несложное. А чтобы немцы не прошли, пока крутится машина военной бюрократии, можно пару растяжек установить в самых интересных местах. Дело было в другом, а вот в чем – пока не ясно.

– Меняем планы, товарищ майор? – догадался Безуглов.

– Установить растяжку на тропе, – приказал Кольцов. – метров на пять в лес. Через тридцать метров – вторую. Сделать ювелирно, чтобы незаметно было. Да смотрите, сами не взорвитесь. Караган, Цветков – займитесь.

– Приказ понятен, товарищ майор, – хмыкнул Караган, – хотя и не совсем. Может, на обратном пути это сообразим? А то ведь точно подлетим…

– Выполняйте, – поморщился Кольцов. – Не факт, что обратно пойдем этой же дорогой. А если придется – то уж обратите внимание на ориентиры, очень вас прошу. Топайте, мужики. Вадим, остаешься со мной…

Двое погрузились в высокую траву, растворились в лесу. Безотчетное беспокойство не проходило. Что он хотел найти? Что тут, вообще, можно найти?

Павел послал Безуглова вдоль обрыва в северном направлении, сам подался на юг, ползал на четвереньках, осматривая глинистую почву, иногда перегибался за край, скользил взглядом по откосу.

Он отдалился от тропы метров на сорок, искренне недоумевая, что же подвигло его на такое поведение? Словно нашептывали какие-то «компетентные» голоса…

Обернувшись, Павел обнаружил, что Безуглов подает ему какие-то знаки. Сердце екнуло. Майор припустил вдоль обрыва, пристроился на корточки рядом с товарищем.

У Безуглова тоже проснулся охотничий азарт. Блестели глаза. Он сидел на корточках, метрах в шестидесяти к северу, и очень напоминал грибника, который обнаружил семейство опят и теперь осматривается – не видать ли еще.

– Товарищ майор, это интересно… – заговорил лейтенант, – смотрите, здесь тоже кто-то проходил…

Павел нагнулся чуть ли не носом в землю. Любил он свою работу именно за эти моменты, когда стоишь на пороге открытия, возбуждаешься, мурашки бегут по коже, и ты понимаешь, что интуиция опять не подвела… Голый камень под ногами, ссохшаяся глина, хоть тресни, здесь не прочитаешь никаких следов. Но у кого-то соскользнула нога, и между камнями отпечатался край подошвы. Человек (или несколько) прошел по краю обрыва и именно здесь решил свернуть.

Через пару метров обнаружили еще один отпечаток. Безуглов поднял пустой спичечный коробок, открыл его, понюхал, пожал плечами.

– Немецкий? – спросил Павел.

– Фабрика «Гомельдрев». Как хотите, так и понимайте, товарищ майор. Сейчас, насколько знаю, фабрика не работает, но это могут быть старые запасы…

Они опять припали к земле, сместились к зарослям кустарника. Здесь начинался травянистый покров. Трава была жесткая, если кто-то и шел по ней, она уже поднялась. Но следы остались – шел не один человек.

Подошли Караган с Цветковым, установившие растяжки, озадаченно уставились на ползающих по земле товарищей, решили не мешать, сели в сторонке, закурили.

Возбуждение росло. Здесь прошли не двое и не трое – людей было больше. Они старались держаться друг за другом, но это им плохо удавалось, возможно, дело было ночью. Следы уходили в заросли, за которыми начинался лес.

Офицеры поднялись, отряхнулись.

– Посмотрите на них, товарищ майор, – фыркнул Безуглов, кивая на курящих товарищей, – так закалялась лень, называется.

– Эй, не тяжек груз безделья? – спросил Кольцов. – А ну, давайте сюда.

– Планерка, товарищ майор? – пошутил Караган. – Уже идем. Вы уж простите, до сих пор эта леска перед глазами стоит, нервишки, знаете ли, поигрывают…

Они подошли. Все четверо стали осматриваться.

– И что мы имеем? – спросил Цветков.

– Имеем следующее, – сказал Кольцов. – через реку переправились две группы. Уверен, это происходило одновременно. Характер следов, примятость травы – все указывает на то, что группы шли вместе, потом разделились. В первой были вояки обер-лейтенанта Циммера, кто во второй – неизвестно. Первая группа отправилась на восток, сделала суточный привал на другой стороне болота. Что стало с ней дальше – мы знаем. Вторая группа от реки подалась на северо-восток. В ней было от пяти до десяти человек…

– Я даже больше скажу, командир, – вставил Безуглов, – кое-кто был в кирзовых сапогах, и что интересно – советского образца; остальные – в гражданской обуви. Любопытно, да?

– Очень, – согласился Кольцов. – Что у нас на северо-востоке? Расположение механизированной бригады полковника Радановского? Туда эти люди, конечно, не пошли, двинулись южным краем. А теперь угадайте, товарищи офицеры, чем мы займемся дальше?

– Продолжим следопытскую деятельность, – вздохнул Цветков. – Одно тревожит: мы все дальше отдаляемся от своей машины. Не приделали бы ей ноги – тогда нас точно взгреют за халатное отношение к армейскому имуществу…

Глава 4

Болот на северо-востоке не было, но местность оставалась сложной. Овраги, скопления кустов. Несколько раз пересекали лесные ручьи. У одного из источников сделали привал. Снова читали следы: на этом участке незнакомцы тоже останавливались, пили воду из ручья, споласкивались – сохранились отпечатки обуви и продавлины от коленей. Здесь же оперативники нашли аккумулятор от фонаря, из которого вытек электролит. Значит, шли ночью…

Направление выдерживалось – северо-восток. Дремучая зона вскоре оборвалась, деревья расступились, показалась проселочная дорога. Снова находили окурки от советских папирос, обгорелые спички. Небольшой перелесок, справа остался заброшенный хутор – незнакомая группа его проигнорировала, прошла мимо.

За перелеском деревня – старые, просевшие в землю халупы, покосившиеся ограды. Следы вели вдоль околицы. Все видимое пространство поросло бурьяном. Трава на пригорке стояла по пояс. В деревню диверсанты, похоже, не входили, но прошли совсем рядом.

Самое странное, что в деревне жили люди. Белел платочек – старая женщина ковырялась с тяпкой на чахлой грядке. На завалинке у крайней избы сидел старый дед с белой бородой и равнодушно смотрел на объявившихся в поле офицеров. Как тут выживали люди – уму непостижимо. Брошенные на произвол судьбы, они не были интересны ни немецким оккупационным властям, ни сменившей их Советской власти.

На пригорке паслись костлявые клячи, косили на пришельцев выпуклыми глазами. Эта живность тоже никого не интересовала. Использовать ее в пищу было опасно, в качестве тягловой силы – рискованно, выдержит ли.

– А вот и кавалерия, – подметил Караган. – Можно забыть про нашу машину и продолжить путешествие верхом.

– Ну, не знаю, – засомневался Цветков, – а ты умеешь их заводить?

Загулял волнами бурьян, с пригорка скатился пацаненок лет десяти в длинной до колен рубахе, зыркнул глазенками, просочился через плетень и был таков. Старик на завалинке даже ухом не повел.

– Подрастающее поколение, – заметил Цветков. – Зайдем в деревню, товарищ майор, побеседуем с гражданами?

– Давай, – кивнул Кольцов. – Только быстро.

Они сменили направление, перелезли через плетень, направились к деду на завалинке. Старик прищурился, всматриваясь в незнакомцев.

Он был неприлично стар. Возникала мысль, что он прекрасно помнил Крымскую войну, отмену крепостного права. А вот Первую мировую вряд ли помнил, потому что уже тогда был старый.

– Дедушка, немцы в деревне есть? – пошутил Цветков.

– Ась? – Старик вытянул шею, приложил высохшую ладонь к уху.

– Понятно, – усмехнулся Караган.

Во дворе избы их встретила худощавая женщина средних лет. Она куталась в обмусоленный платок, нервно теребила его края. Женщина волновалась, что-то щебетала на певучем белорусском языке. Понять ее было бы можно, если бы она так не тараторила.

– Болезненная реакция на форму, – предположил Караган, покосившись на Цветкова, – неважно, на какую.

Кольцов изобразил располагающую улыбку и попросил женщину говорить медленнее. Взаимопонимание наладилось через несколько минут. Олеся Александровна – коренная жительница деревни, раньше работала в колхозе, но с лета 41-го года, по понятным причинам… уже не работала. Муж на войне, где именно – неизвестно. Деревня практически пустая – половина населения ушла в полицаи, половина – в партизаны, и тоже никто не вернулся. Из населения – только несколько бабок, про которых давно забыли, никому они не нужны. Тот старик, на завалинке, – родной дед Олеси, голоногий отрок Петруха – соответственно, правнук, а Олесе – племянник, и больше у пацана никого, поскольку круглый сиротинушка…

– Ну, и зачем мы тут торчим? – спросил Цветков.

– Чужих видели в деревне или в округе? – спросил женщину Кольцов.

Олеся Александровна энергично замотала головой.

– А он? – показал Павел на торчащий из двери нос мальчонки.

И он не видел! – продолжала мотать головой местная жительница.

– Может, у парня спросим? – предположил Павел. – Вы не волнуйтесь, Олеся Александровна, мы только спросим, – и поманил пацаненка пальцем.

Тот подходил какими-то витыми кренделями, с опаской, нерешительно.

– Да не бойся ты, Петр Батькович, – улыбнулся Павел. – Признавайся, видел чужих сегодня или вчера, позавчера?

Парнишка сделал большие глаза и тоже энергично замотал головой.

– Не, не бачыв, дзядзечка, нічога не бачыв… – и при этом как-то подозрительно покраснел.

– Знаешь, друг, – строго сказал Павел, – вот я, например, в твоем возрасте никогда не врал.

– А калі пачалі? – вынув палец из носа, осведомился отрок.

Офицеры засмеялись.

– Слышь, малый, – сказал Безуглов, – ты нас за нос не води, договорились? А не то зараз этот нос оторвем.

Пацаненок тяжело вздохнул (очевидно, и немцы обещали ему то же самое) и вдруг начал рассказывать! Это было три ночи назад. Проснулся он у себя в комнате – чисто по нужде. Покинул кровать, выбрался через окно в палисадник, припал к плетню, удовлетворил по-быстрому свои физиологические потребности… Да так и застыл: за плетнем на косогоре стали появляться люди! Он ведь не дурак, в школе учился, знает, кто такие привидения. Это они и были! Плыли молча, словно не касались травы – один за другим, в полной гробовой тишине. Не люди, а пятна! Хотя, возможно, они были закутаны в накидки. Пацана они не видели, даже не смотрели в его сторону. А он стоял как пень и умирал от страха, не мог пошевелиться. И хорошо, что не мог, иначе его бы заметили. А так он сливался с плетнем и молодыми липками. Люди прошли, скрылись за пригорком, тогда он начал отмирать. Удивительно, что такой страх вдруг обуял. Как будто незнакомцев никогда не видел. Вот сейчас, например, видит, и ничего!

– Ладно, – перебил Павел, – это было три ночи назад? Не две, не четыре?

Малец яростно закивал.

– Сколько их было? Считать-то умеешь?

Считать Петруха умел, а также умел выполнять и другие арифметические действия. Он немного подумал, поднял два кулака и резко растопырил все десять пальцев. Потом еще подумал и загнул на левой руке мизинец. Снова подумал и разогнул. Оперативники смотрели на две растопыренные пятерни.

– Что означает либо девять, либо одиннадцать, – пошутил Караган.

– Ты уверен? – спросил Кольцов, дождался утвердительного кивка и стал дальше задавать вопросы. Может, пацан почувствовал какой-то запах? Или брякнуло что-то? Или словом привидения обмолвились? Ну, хоть что-то! Какая у них была одежда, помимо этих балахонов?

– Дзядзечка, вы такі бесталковы… – загорячился пацан. – Хіба прывіды кажуць? Праплылі міма мяне, тут я і отмер, да дому пабег… Больше не памятаю нічога, можа, здалося?

– Это точно, привидения не разговаривают, – задумчиво изрек Караган. – Поздравляю, командир, ты был прав: прошли две группы. Одну мы ликвидировали, а другую потянуло в неизвестном направлении. И цель их неясна… В принципе, ничего удивительного, – пожал плечами капитан. – Сколько их было, сколько есть и сколько, к сожалению, будет… Олеся, водицы можно испить? – повернулся он к хозяйке, которая стояла ни жива ни мертва и тряслась за ребенка, думая, что сейчас его потащат в застенки НКВД, – а лучше квасу, если позволите, – поправился Караган, – говорят, вы гоните такой бесподобный квас…

В этот час им больше всего не хватало служебно-розыскной собаки. Следы терялись, потом возникали, менялся антураж. Кольцов скрипел зубами: это случилось три ночи назад! Выходит, люди Циммера больше суток сидели в болоте, кормили комаров и ели свои галеты. Плевать хотел он на людей Циммера – их уже не существует.

Беспокойство вызывала вторая группа. Она уже два дня находилась на советской территории, а органы пребывали в полном неведении. Рано делать выводы, он продолжал гнать своих людей.

Снова безлюдная местность, перехлесты проселочных дорог. Ночью прошел дождь, искать следы становилось труднее. Мучила жажда, хотелось есть.

Из-за перелеска выскочил внедорожник с патрулем, устремился им наперерез. В этом не было ничего особенного – на севере дислоцировалась механизированная бригада.

– Руки вверх, оружие на землю! – крикнули красноармейцы. Оперативники чертыхались – такую энергию, да на полезные бы дела!

Но служивые были правы: поди определи, кто эти четверо. Корочки СМЕРШ никого не впечатлили, хорошо, что один из патрульных признал знакомое лицо – хотя мог бы это сделать и раньше!

– Ефрейтор, какого ляда?! – огрызнулся Цветков. – Протри глаза, вспомни! Ты же на часах вчера стоял при штабе! Сколько раз мы мимо тебя ходили!

– А, ну да… – смутился покрытый оспинами красноармеец. – Это вроде бы свои. Просто вид у них сегодня не гвардейский…

Сержант колебался, кусая губы. Очень уж хотелось ему прибрать этих грубиянов и отправить под конвоем в город для всестороннего выяснения личностей. Пришлось пригрозить трибуналом и кирпичной стенкой – за воспрепятствование работе контрразведки в условиях военного времени.

«Да свои они, товарищ сержант, не видите, что ли? Пусть идут своей дорогой, зачем нам неприятности?» Патруль поехал дальше, офицеры собрали брошенное в траве оружие, стали дружно возмущаться.

– И куда только это годится? – брюзжал Караган. – Даже контрразведку перестали бояться, воины, так их… Ну, и где они? – распалялся капитан, таращась вслед пылящему «газику». – Поорали, постращали и смылись! А если мы, и впрямь, переодетые фашисты?

Оглянуться не успели, а день уже клонился к вечеру. Начинало смеркаться, когда оперативники дотащились до заброшенного цементного завода, стоящего особняком от города. Зачем его разбомбили в 41-м, непонятно. Здесь было несколько точных попаданий крупных авиационных бомб. От завода сохранилось немного. Зарастали травой развалины цехов, лежали в строительном мусоре разбитые краны. На обломках крыши аисты свили гнезда.

Снова в душу забрались черные мысли. Позади завода простирались заброшенные картофельные поля – здесь следы сохранились четко. Они выбирались на проселок, убегающий в разрыв между массивом кустарника. А дальше, судя по шуму, было шоссе, связывающее Старополоцк с населенными пунктами на севере.

Через несколько минут оперативники уперлись в шоссе и увидели, как по дороге ползут военные и гражданские полуторки. Следом пробежала штабная «эмка», за ней прочадил выхлопами двухтонный «ГАЗ-ААА», груженный поддонами с кирпичом.

До города здесь было километра три. Поблизости – никаких строений. Только плотные кустарники вдоль обочины, заросли полыни в водостоках. Разочарование трудно было описать. Целый день практически насмарку! Стоило спешить – не за горами сумерки.

– И чем займемся, товарищ майор? – расстроенно протянул Безуглов. – Мы не волшебники, двое суток, считай, прошло…

– И бутыль самогона в качестве запасного плана… – из последних сил пошутил Караган.

– Давайте представим, – предложил Коля Цветков. – Группа из девяти человек выходит на трассу. Ночь…

– Возможно, дело шло к рассвету, – предположил Павел. – Если посреди ночи их видел пацан Петька, то сюда они дошли… не раньше пяти-шести утра. Все же в темное время приходилось идти, фонари зажигали нечасто… Предположим, что эти люди направлялись в Старополоцк – больше некуда. Машины уже ходили. Пешком отправились – через все посты?

– Почему бы нет, – пожал плечами Безуглов. – Если они выдают себя за подразделение красноармейцев, а Абвер славится тем, что лихо подделывает наши документы…

– Но точно мы не знаем, – возразил Павел. – Поэтому слушай мою команду: двое – на ту сторону, двое – здесь, прочесать кусты и придорожные канавы.

Находку сделал Коля Цветков – минут через десять, на правой стороне дороги. Не сказать что судьба улыбнулась, но это было хоть что-то.

Лейтенант позвал товарищей каким-то странным голосом. Он сидел в траве, зажимал нос и выразительно кивал на кусты. Запашок был убийственный – тело пролежало на свежем воздухе не меньше двух суток. Его утрамбовали в кустарник, но неглубоко. Рискуя потерять очки, Караган забрался внутрь, взял мертвеца за воротник. Остальные тянули со стороны дороги.

Тело положили в траву. Офицеры отворачивались, Караган схватился за носовой платок. Это был сержант Красной армии в расстегнутой фуфайке. Немолодой, со щеточкой седоватых усов. Убит выстрелом в спину.

– Возможно, БраМит на ствол навернули, – предположил Безуглов.

Мертвеца обыскали. Документов не было – только спички, кисет с махоркой, пачка курительной бумаги. Возможно, он был водителем. А вот это могло стать реальной зацепкой.

Тело оттащили на обочину, принялись искать дальше. Безуглов обнаружил следы протектора – машина съехала с дороги и сделала остановку. Видимо, здесь проголосовали. Добрый оказался сержант, взял попутчиков на свою голову…

Судя по рисунку шин, грузовик «ГАЗ-АА» грузоподъемностью полторы тонны. Девяносто процентов грузовых машин в Советском Союзе были именно этой марки.

Коля Цветков въедливо разглядывал отпечатки колес, ковырял их веточкой.

– И у тебя, Коляша, внутреннее ухо воспалилось? – пошутил Караган.

– Да иди ты… Лично мне все ясно, – сказал Цветков. – Машину остановили – значит, внешний вид людей не внушал подозрений. Водителя убили, оттащили в кусты. Пассажиров в машине не было. Возможно, вез груз в Старополоцк. В городе они, товарищ майор. Отказались от затеи идти пешком – могли иметь основания.

– Ты уверен, что в городе? – хмыкнул Караган. – Могли развернуться и в обратную сторону податься. В Нозырь, например, – до него тут верст двенадцать.

– Но что-то подсказывает, что они поехали в Старополоцк, верно, товарищ майор? – молодой лейтенант уставился на Кольцова.

– Подсказывает, – кивнул Кольцов. – Пешком тащиться три версты они не захотели, да и меньше подозрений вызывают люди, передвигающиеся на машине…

Санитарный фургон, идущий порожняком, оказался очень кстати. Водитель в звании ефрейтора всячески отнекивался, уже сожалея, что остановился. Пришлось сунуть под нос удостоверение СМЕРШа, а Безуглов еще и поиграл мускулами, показал увесистый кулак. Тело сержанта погрузили в фургон, укрыли брезентом.

– Доставишь в морг городской больницы, – приказал Кольцов. – Улица Зыряновская, дальше – сам знаешь. Пусть держат до особого распоряжения. Скажешь, приказ майора Кольцова из военной контрразведки. Да поспешай, родной, пока твой фургон насквозь не пропах.

Санитарная машина исчезла в темнеющем воздухе, затихли матюки водителя.

– Пешком пойдем? – спросил Безуглов.

– Да больно охота каблуки сбивать, – проворчал Караган. – Весь день сбиваем. Тут, конечно, не оживленная автотрасса, но машин хватает. Я правильно мыслю, командир?

– Так точно, товарищ капитан, – кивнул Павел. – Остановите машину.

Водитель полуторки – низкорослый рябой мужичонка, везущий в Старополоцк груду покрышек, долго не кочевряжился. Оперативники забрались в кузов, с удобством устроились на шинах.

– Вот это добре, – бормотал Безуглов. – Вот это дело. Нет чтобы с самого утра так…

Павел привалился к борту, закрыл глаза. Машина тряслась, гремели и лязгали борта. Все, что они делали, было малопродуктивно, сомнительная капля в море. Крепли опасения, что переодетая вражеская группа уже двое суток в городе, затаилась, приготовилась гадить – а может, уже гадит. Ладно, хоть узнали о ее существовании. Могли и не узнать…

Три версты пролетели незаметно. Уже сгущалась темнота, когда машину остановили для проверки у северного въезда в город. Жилых домов поблизости не было, лишь основательно потрепанные фабричные корпуса. Здесь находился стационарный пост: шлагбаум, караульное помещение в придорожной сараюшке. Вдоль обочин – баррикады из мешков с песком, ручной пулемет Дегтярева. Службу несло отделение красноармейцев из 5-й механизированной бригады под командованием рослого старшины.

Бойцы остановили машину, приказали предъявить документы. Бумаги водителя оказались в порядке.

– Все нормально, товарищи офицеры, можете не спускаться, – сказал ефрейтор, разглядев в полумраке корочки СМЕРШа, – счастливого пути.

– Нет уж, мы спустимся, – Павел первым покинул машину. Остальные тоже повалили с борта. – Ты хорошо рассмотрел наши удостоверения? А если липа, и махровый враг под видом офицеров проникает в город, чтобы устраивать диверсии в советском тылу? Ты в курсе, что немецкая разведка научилась подделывать наши документы, да так, что и советские специальные типографии позавидуют?

Ефрейтор растерялся. Подбежал усатый старшина Осипов, молодцевато отдал честь.

– Службу несем без замечаний, товарищ майор, – отрапортовал он. – Все по уставу, проверяем людей и машины согласно инструкции. К сожалению, ночевать приходится посменно в этом сарае – дежурим по четыре человека, людей у нас не хватает…

– У людей ваших не хватает, – проворчал Караган, покрутив пальцем у виска. – Халатно относитесь к обязанностям, товарищ старшина.

– Я не понимаю, товарищ майор… – у старшины забегали воспаленные глаза – этим людям действительно удавалось спать урывками.

– Кто дежурил две ночи назад? – спросил Кольцов. – Время – от четырех до шести утра? Чтобы через минуту стояли здесь.

Он придирчиво осмотрел прибывших из караулки бойцов. Двое – молодой и постарше. У второго слезились глаза, он с трудом подавлял зевоту. У молодого топырились уши, но на вид он казался смышленее.

– Красноармеец Баранов, – представился старший.

– Красноармеец Ильин, – представился молодой.

Павел повторил вопрос – время, дата, примерная марка машины. Баранов недоуменно хлопал глазами, мучился вспомнить. Для них все слилось: дни, ночи, идущие через КПП машины, военнослужащие, мирные граждане.

Павел раздраженно махнул Баранову: отойди пока. Второй оказался сообразительнее и на память не жаловался. Паренек волновался, кусал губы, отчаянно хотел помочь. И вспомнил!

Примерно в пять утра, когда заря уже осваивала небо на востоке, с севера подошла полуторка. Время не совсем урочное, но всякое бывает. За рулем сидел сержант с усами, при нем – все необходимые документы. Фамилию Ильин не запомнил, но грузовик перевозил тюки с обмундированием. Шел из Нозыря, со складов материального обеспечения. Пункт доставки – склады мехкорпуса на Волховской. Накладная, путевой лист, красноармейская книжка – с этим стопроцентно было все в порядке. Бывает, что и ночью возят, поскольку днем машины привлекают к выполнению боевых задач. Нечасто, но случается, поэтому Ильин ничего не заподозрил.

Водитель уверял, что к шести утра должен вернуться в Нозырь – и у него совершенно нет времени. А запомнил его Ильин по двум причинам. Во-первых, у водителя было забавное «окающее» произношение, характерное для северных районов: Вологды, Костромы. И второе: машина ушла, но обратно не вернулась.

– Ага, я это помню, – подал голос красноармеец Баранов. – Ты еще удивлялся: вроде так спешил, а обратно чего-то не едет. Может, другую дорогу выбрал? Так их здесь не так уж много, а по Северной улице проще всего…

– А что, с той машиной что-то не так, товарищ майор? – напрягся Ильин. – Мы все проверили, в кузове действительно было обмундирование…

– Впервые его видели?

– Да, лицо незнакомое…

– В машине были пассажиры?

– Да, товарищ майор. Он взял попутчиков в Шабалке – отделение саперов. У них имелся приказ – к утру прибыть в распоряжение саперной роты. Старший лейтенант с ними был – он в кабине сидел рядом с водителем. Мы проверили документы – все чисто. Фамилия… то ли Панин, то ли Паньков, не помню… Офицер просил не затягивать проверку, время поджимало. Пассажиров мы тоже осмотрели, у крайних проверили документы. Они на лавке сидели, задние в тени прятались… – при этих словах скулы у бойца слегка побелели.

– То есть вы разглядели не всех, – констатировал Павел. – Посчитали несущественным осветить лица и проверить документы у всего подразделения…

– Это необязательно, товарищ майор, – вступился за бойца Безуглов. – Старший команды отвечает за вверенный ему состав.

– Они в нашей форме были, – пролепетал боец. – Обмундирование не новое, обтрепанное, хотя и не сказать что уж вконец обветшавшее… Лица тоже наши…

– Сколько их было?

– В кузове человек семь… или восемь. Еще офицер в кабине. И сержант за рулем… но он точно не из их подразделения, просто взял попутных пассажиров… Товарищ майор, что мы сделали не так?

«Видимо, правильно сделали, что не стали их досконально проверять, – размышлял Павел, – а то лежали бы сейчас в морге».

– Все в порядке, Ильин, претензий нет.

– Подождите, товарищ майор… – Ильин опять занервничал. – А вот минут десять назад санитарный фургон проезжал, там труп в сержантской форме лежал, водила спешил его в морг доставить, ссылался на СМЕРШ… Он имеет отношение к той машине?

– Не забивай себе голову, Ильин, – поморщился Павел. – Много будешь знать – быстрее встанешь к стенке. Вы не записываете номера проезжающих машин?

– Нет, товарищ майор, – Ильин удрученно поджал губы. – Такого от нас не требуют, мы же не заводская проходная…

– Номер мы и так узнаем, – бросил в спину Безуглов.

– Да помню я его, – внезапно сказал Ильин.

– Это как так? – не понял Кольцов.

– Цифры хорошо запоминаю, – смутился Ильин. – А еще у меня хорошая фотографическая память. Из Куйбышева я, товарищ майор. Мама с папой служащие, инженеры в научно-исследовательском институте, с детства привили любовь к цифрам, тренировали во мне способности к запоминанию, считали, что в жизни пригодится. Собирался поступать на механико-математический факультет, да война помешала… Фамилии плохо запоминаю, а вот цифры и лица – просто отпечатываются в памяти.

– Говори номер, – потребовал Кольцов.

– «Г‐9–35–12»…

– Хм, молодец. Ошибиться не мог?

– Что вы, товарищ майор… Они у меня в голове в отдельной коробочке. Знаете, сколько там таких коробочек?

– М-да, парень, ты явно служишь не там, где должен, – подметил Караган. – Услышал Отче наши молитвы, товарищ майор?

«Да ничего он не услышал, – подумал Кольцов, – иначе выложил бы их в ряд вдоль обочины».

– Опиши приметы всех, кто находился в машине, – попросил Павел. – Хотя бы тех, кого разглядел.

Паренек стал перечислять.

У сержанта, сидящего за рулем, был шрам на левой скуле, он это точно запомнил, когда лицо осветил. Маленький такой шрам, белый, похож на опарыша, вросшего в кожу. Мужику под сорок, основательный, кряжистый, глаза равнодушные. У офицера правильная интеллигентная речь, темные жесткие волосы, лицо удлиненное, какое-то изнеженное, глаза строгие. У солдат в кузове плотно набитые вещевые мешки, лица наши, славянские. Средний возраст – тридцать – тридцать пять. Вооружены автоматами Судаева…

– Сможешь их узнать, если снова увидишь?

– Конечно…

– Гражданских в кузове не было?

– Вот этого не могу сказать, товарищ майор, виноват… – ответил Ильин. – Бегло осветил только несколько лиц. Там дальше, в тени, еще кто-то сидел…

– Осипов, береги этого парня, – обратился Кольцов к старшине, – пылинки с него сдувай, под пули не посылай… по крайней мере, до соответствующего приказа. Он нам еще понадобится, с его феноменальной, гм, памятью.

– Слушаюсь, товарищ майор! – старшина ничего не понял, но на всякий случай принял стойку «смирно».

Глава 5

Майор Кольцов был в бешенстве. Все подтвердилось! Враг уже двое суток в городе, растекся по укромным местам, к чему-то готовится!

Остаток пути они прошли пешком. Улица Северная пересекала Зыряновскую, Гурьевскую и – пропадала в районе пустыря с оврагом. Склады на Волховской – это северо-восточная окраина. Саперное подразделение – в бывшем клубе в юго-восточной части города. Центральная часть – компактная, там штаб, госпиталь, местная гражданская администрация, военная комендатура…

Полковник Шаманский прихлебывал чай в своем кабинете – при зашторенных окнах и тусклой настольной лампе. Визит не затянулся: краткий доклад, потом – комментарии, приказы, наставления.

Товарищи с мрачными минами поджидали Кольцова в коридоре. Все поняли по его серому лицу.

– Расселись тут, – проворчал Павел. – И лица у вас, товарищи офицеры, словно в бухгалтерию своей очереди дожидаетесь.

– Товарищ полковник вышел из себя, – со вздохом прокомментировал Караган. – Хоть с достоинством вышел-то?

– Нет, – огрызнулся Кольцов. – Всыпали по первое число, и я вот теперь гадаю: всыпать вам или сами умчитесь работать.

– Ночь близится, – робко заметил Караган.

– Ладно, пять часов на сон, – смилостивился Кольцов, – потом за работу – берете больше, кидаете дальше. Инструктаж получите прямо сейчас. Радуйтесь, что нашему отделу пока благоволит сам комкор Серов, иначе давно бы последовали оргвыводы. Все, разойтись…

Павел метался на лежанке, засыпал, просыпался, мысли вертелись в голове, как шестеренки автомобильной передачи, становились выпуклыми, абсурдными.

Он встал, добрался до стола, включил лампу, закурил. Рядом лежала карта района, он развернул ее, стал изучать. Что-то сильно беспокоило – и это «что-то» было связано именно с картой, – но ничего конкретного не виделось, тревога была безотчетной. Майор исследовал рельефы местности, перечитывал заученные наизусть топонимы. Подсказок не было. Он успокаивал себя: не впервые, дайте только время, работа войдет в ритм, результаты будут.

Он закрыл глаза, перед глазами потянулась жизнь. Круглый сирота, воспитывался в сердобольной приемной семье – заводская интеллигенция из Ярославля. Алексей Романович Востриков умер от рака в 38-м – грешно так говорить, но, возможно, и к лучшему: руководство завода через несколько месяцев репрессировали полностью, крепко досталось и инженерно-техническим кадрам. Приговоры штамповались как под копирку: «десять лет без права переписки», это означало лишь одно – человек сгинул без вести и уже не вернется.

У Анны Ильиничны через год оторвался тромб, и он остался один в угловой продуваемой квартире с высокими потолками. Впрочем, Павел редко там появлялся. Служба в органах, петлицы капитана. За спиной три курса незаконченного технического образования, курсы младших офицеров НКВД.

Судьба баловала – ни на кого не стучал (считал это противным человеческой натуре), не подвергался арестам, гонениям, ни разу не присутствовал на допросе в качестве подозреваемого. Но насмотрелся больше, чем нужно, сам чувствовал, что превращается в машину, подал рапорт о переводе в Вооруженные силы, который неожиданно удовлетворили.

Полковая разведка, потом бригадная. Служил в Московском военном округе, потом в Киевском, перед войной перевели в Белорусский военный округ, где пришлось биться с врагом с первого дня.

Отступал вместе с потрепанными частями, бросался в контратаки. В январе 43-го принимал участие в изматывающих боях под Шлиссельбургом. Ранение в руку, пара контузий. Семьей не обзавелся, но женщины были – их глаза он регулярно видел во сне.

Весной 43-го Павла вызвали в штаб дивизии и поставили перед фактом: пиши рапорт о переводе в новую структуру под названием «СМЕРШ», отказ будет приравнен к дезертирству.

До мая 43-го функции контрразведки в войсках осуществляли особые отделы НКВД. Новоявленная структура подчинялась наркомату обороны – то есть Верховному Главнокомандующему, а не Лаврентию Павловичу Берии, которому поручили создать свой СМЕРШ, названный Отделом Контрразведки (ОКР).

Структура, в которой оказался Кольцов, отныне величалась Главное Управление Контрразведки. Он перешел – не без колебаний, но справился со своими противоречиями. И быстро понял, что служба в закрытой структуре – это не только стращать людей корочками СМЕРШа, хмурить брови и стрелять с двух рук «по-македонски». Работа велась изматывающая, кропотливая, приходилось с нуля расследовать дела, выискивать реального затаившегося врага.

Столкновения с диверсантами случались постоянно. Срок службы молодых офицеров был не больше двух-трех месяцев, за это время многие выбывали из рядов по причине смерти. Старший офицерский состав держался дольше – до полугода. В прошлом месяце исполнился год его работы в контрразведке – майор Кольцов явно не вписывался в статистику…

Он снова попытался уснуть, вертелся на матрасе, считал пленных фрицев, проходящих колонной по прифронтовой дороге. А когда уснул, здание штаба корпуса, в котором приютился отдел контрразведки, подверглось разрушительному удару немецких бомбардировщиков! Ревели самолеты, свистели, падая, бомбы. Гремело так, что закладывало уши. Он скатился со своей лежанки, заметался, что-то закричал. Посыпалась штукатурка, ходуном заходили стены, рухнули балки перекрытий. Его придавило повалившейся плитой, он ощутил что-то страшное…

И проснулся…

В окно пробивался тусклый предутренний свет. Подобные кошмары были делом нечастым, но компенсировались убивающей реалистичностью. Он доволокся до крана, умылся, прохрипел с пугающим надрывом:

– Эй, вставайте, люди русские…

– Откуда беда, товарищ майор? – простонал Караган. – Ох ты, ну и вид у вас – не захочешь, а проснешься. Снова кошмары привиделись? На вашем месте, товарищ майор, я бы вообще не ложился…

Первые результаты работы появились только к обеду. Оперативники собрались в кабинете, где из мебели имелись два стола, четыре стула и монолитный «пуленепробиваемый» шкаф, за которым стыдливо прятался ржавый «Мойдодыр».

– Обедать будет тот, кто это заслужил, – предупредил Павел. – Не рассчитываю на ошеломительные успехи – это наглядно подтверждают ваши лица, – но хоть что-то вы должны были выяснить?

– Из Нозыря два дня назад был звонок в местный НКВД, – начал Цветков. – Пропала машина с грузом и водителем. Машина – полуторка, бортовой номер мы все знаем, груз – партия полевого обмундирования примерно в триста единиц, с машиной убыл в Старополоцк сержант Ломов из тамошней автороты. То есть получил груз в Нозыре, расписался, отбыл в Старополоцк, но до места не доехал – пропал по дороге. Вместе с машиной. Налицо хищение государственной собственности, если не что-то большее. Местные ленивцы даже палец о палец не ударили, представляете? Приняли заявление и сходили с ним куда следует. Даже на постах людей не опросили – была ли такая машина. Мол, время военное. У них людей не хватает, вот закончат свои важные дела, тогда за это возьмутся… Я сказал, что сержант Ломов лежит в местном морге – они так удивились. Сообщили в Нозырь. Ладно, ответили, пусть пока у вас полежит. Был бы жив сержант Ломов, ему бы было очень обидно… Кстати, этот сержант к шести утра должен был действительно вернуться в Нозырь. Его ждали на складе, но не дождались.

– Что с машиной?

– Вот смотрите, товарищ майор, – Безуглов развернул карту, и все над ней склонились. – Принимаем без доказательств, что в город прибыла группа переодетых диверсантов. Им необязательно ходить дальше в красноармейской форме. Могут сменить ее на офицерскую или даже на гражданскую…

В город они проникли, дальше, где-то в его северной части, должны были избавиться от машины. Могли ехать дальше, но это рискованно. Вот здесь, – он обвел пальцем круг на городской карте, – несколько улиц и куча переулков. Во дворы и на участки они машину не загоняли. Нам выделили отделение бойцов из роты НКВД, они уже несколько часов обшаривают закоулки. На этом участке есть пара разрушенных гаражей, кладбище сгоревших автомобилей на пустыре, заброшенная автобаза. Все это осмотрели. Машину они не сожгли – о пожаре бы сообщили. То, что находится в гаражах, вывезти невозможно. Во дворе автобазы техника исключительно разбитая, не на ходу. Там есть несколько полуторок, но у них другие номера, эти машины не заводятся. Чтобы поставить их в строй, нужно искать толковых автослесарей.

Диверсанты могли скрутить номера, могли повесить другие… но это не то. И где тюки с обмундированием, которые они везли? Бойцы лейтенанта Евсеева продолжают искать, и если что-то найдут, сообщат. Возникает другой вопрос, товарищ майор… – Безуглов помялся, – ну найдем мы эту машину – и что с того? Диверсанты не ходят вокруг нее, давно уже разбежались по городу…

– Ищем, мужики, ищем, других зацепок нет. Пляшем от машины. Опрашивать всех жителей и должностных лиц. Караган, у тебя что?

– Ничего похожего на это подразделение за последние двое суток в город не прибывало. У саперов пополнения не было. Но прибывших много – это и военнослужащие, и гражданские лица. Так заведено – когда освобождается очередной населенный пункт, в него устремляется народ с востока. Это назначенные представители власти, специалисты на производство, рабочие, строители, учителя и тому подобное. Примерно сто человек. Мужчина с фамилией Панин или Паньков в город не прибывал. Есть Панченко, есть Панькин, но это другие люди, другие приметы, и они определенно не имеют отношения к Абверу. Вот сейчас пообедаю, товарищ майор… если разрешите, конечно, и снова пойду искать иголку в стоге сена…

– По поводу пропавшей машины… – задумался Кольцов. – У каждого автомобиля есть свои особые приметы – обстановка в кабине, какие-то вмятины, дефекты кузова и так далее… Я к тому, что водитель, если долго пользуется автотранспортом, всегда узнает свою машину, так ведь? Был у Ломова сменщик или кто-то еще, кто может узнать автомобиль? Выписать человека из Нозыря, пусть осматривает подозрительный автотранспорт…

– Я тоже об этом подумал, – сказал Цветков. – Но, увы, нам это ничего не даст. Автопарк на складах в Нозыре пополнили четыре дня назад – причем подержанными машинами, многие из которых используются с 41-го года. Куда уходит новая техника, неизвестно. Ломов проработал на машине два дня, никакого сменщика у него не было.

– Понятно, – вздохнул Павел. – Ладно, идите работать…

Ночью вспыхнул пожар на складах горюче-смазочных материалов на улице Алейской. Юго-западная окраина города, из жилых зданий – только бараки. Бетонные заборы, склады, заброшенные мастерские.

Занялось хранилище с соляркой и дизельным топливом. Жадное пламя озарило половину города. Было светло как днем. Мощное пламя рвалось в небо. Зловонный дым валил клубами. В огне метались люди, пытались тушить, но безуспешно.

Пожарные команды в Старополоцке только формировались, не хватало людей и техники. На вызов прибыли две машины, быстро истратили весь запас воды. В пожарных гидрантах ничего не было – водопровод не работал. Воду набирали из Сырца, до которого было метров семьдесят. Протянули шланги, включили мотопомпу. Но это были пустые старания.

Вся караульная смена, охранявшая склады, погибла в огне. Люди самоотверженно пытались бороться с пожаром, но стихия была сильнее.

К трем часам ночи пламя улеглось, появилась возможность проникнуть на склады. Пожарные заливали водой тлеющие руины.

Место происшествия оцепил взвод штабной роты. Прибыли офицеры из штаба, матерились, искали виновных. Арестовали начальника караула, который не пострадал, поскольку находился за пределами зоны огня.

От хранилищ не осталось ничего, все сгорело. Кое-где уцелели обугленные стены, чернели глазницы окон с закопченными решетками. По пожарищу потерянно бродили люди.

Прибыл СМЕРШ – выяснять причины случившегося. С территории выносили обгоревшие трупы, складывали в ряд. Их было шестеро. Четверо несли службу по охране объекта, двое – из бодрствующей смены, прибежавшие на склад по сигналу тревоги. Двое выжили, но сильно обгорели – их увезли в госпиталь, бойцы были без сознания, вряд ли могли что-то рассказать, и, по-видимому, уже не жильцы.

Оперативники принялись осматривать останки. В воздухе витал запах обгоревшей плоти. Безуглов, зажимая нос, склонился над трупом, перевернул его.

– Товарищ майор, обратите внимание, у него огнестрельное ранение, – сказал он. – Стреляли в спину. Это не несчастный случай. Кто-то проник на территорию, перебил охрану…

Павел опустился на корточки, осветил фонарем. Тело обгорело лишь частично, пулевое ранение было четко видно.

Осмотрели остальные тела. Еще у одного нашли признаки огнестрельного ранения. Очевидно, эти люди патрулировали объект по внутреннему периметру, когда подверглись нападению. У третьего был раскроен череп – сомнительно, что это сделал огонь. Склады ограждал забор, поверху тянулась колючая проволока. Но это не препятствие для того, кто очень хочет пробраться внутрь…

– Я нашел участок, где они пролезли, – сообщил запыхавшийся Цветков. – Это там, юго-восточный угол. С внешней стороны глухой кустарник – если заберешься в него, никто тебя не обнаружит. Как вскарабкались, не знаю, возможно, один поддерживал, остальные лезли. Кусачками перерезали проволоку. Сделали свое дело и тем же путем ушли. А остальные караульные находились на другой стороне объекта и в ус не дули… Товарищ майор, разрешите неприятный вопрос? – лейтенант как-то напрягся. – Как вы думаете, кто это сделал? Те, которых мы ищем?

– Не знаю, Николай, – Павел скрипнул зубами. – Но если это так… Давайте без вопросов, товарищи офицеры. Чуток поспали? Вот и хватит на сегодня. Опросить жителей близлежащих бараков, возможно, они что-то видели. Будите, если спят, не стесняйтесь, можете угрожать оружием, Сибирью – чем угодно! Мы обязаны из них что-то вытянуть!

Жильцов в бараках было немного, большинство, разумеется, ничего не видели. Проснулись все, когда разгорелся пожар, боялись из дома выходить.

Люди мямлили, опускали глаза. Правда, нашлась одна женщина, которая накануне заметила посторонних. Дело было к вечеру, уже смеркалось. Она возилась во дворе с погребом, удаляла из него накопившийся хлам. Рядом пустырь, за ним проезд в одну колею, далее – кусты на юго-западной стороне складов. Люди были военные, ехали на мотоцикле. Один, в солдатской форме, сидел за рулем. Второй – в люльке, вроде офицер, по крайней мере в фуражке. Женщина в годах, в деталях военной формы не разбирается. Что-то у них сломалось, остановились на обочине. Водитель ковырялся в моторе, офицер покурил, потом подался в кусты – вроде как нужду справить. Видать, справил – когда выбирался, застегивал штаны. Что-то бросил водителю, тот отозвался, они сели на мотоцикл и уехали.

Оперативники напряглись – вряд ли это было совпадение. По наблюдениям Цветкова, именно за теми кустами была истоптана земля и срезана колючая проволока. На убедительную просьбу сообщить приметы подозреваемых свидетельница впала в задумчивость, потом пожала плечами и затруднилась дать ответ. «Молодые», – только и сказала она.

Но что такое «молодые» для шестидесятилетней женщины? Сколько ни бились оперативники, ничего конкретного не выяснили. У людей в форме всегда отсутствуют особые приметы.

– Работаем по мотоциклу, – сказал Павел. – Это точно не иголка, вряд ли у нашего противника имелся свой собственный мотоцикл. Он должен принадлежать какой-то части… или другой организации. Придется поработать, товарищи офицеры.

– Эх, мало нас, – вздохнул Караган.

Поработать продуктивно опять не удалось. Перед рассветом прогремел взрыв на только что отремонтированной тепловой электростанции – город оказался обесточен. Взрывом вывело из строя генератор переменного тока и систему охлаждения дизельного двигателя. На станции вспыхнул пожар. Но его успели локализовать и через час потушить.

На пострадавшем объекте обнаружили два трупа работников станции. И эти с пулевыми ранениями. Объект не военный, его охраняла местная милиция.

Электростанцию оцепили, прибыли специалисты для восстановления энергоснабжения. Разрушения осмотрели и поставили неутешительный диагноз: потребуется два дня, чтобы запустить объект, а пока этого не произойдет, учреждениям, организациям и военным структурам, включая госпиталь, придется использовать резервные генераторы (если таковые имеются).

Снова прибыли разгневанные офицеры из штаба, опять искали виновных.

Группа Кольцова выехала на объект в полном составе. Два помещения из трех представляли собой жалкое зрелище: разбитые установки, оплавленные трубы.

– Надо же, трубы горели… – Караган озадаченно почесал макушку.

Взрывчатку заложили под силовую установку, подрыв провели дистанционно. Здесь же валялись обрывки проводов.

– Вот же сволочи, – бормотал Безуглов. – Приходят, как к себе домой, и творят, что хотят… Это они, товарищ майор, я нутром чую, что это они…

Милиционеров во время инцидента на месте не оказалось. Службу несли из рук вон плохо. Прибыл начальник городского отдела, ругался, тер воспаленные глаза. Под конвоем красноармейцев доставили одного из стражей порядка. Он был смертельно бледен, источал густой запах алкогольной сивухи.

– Мама дорогая! – покачал головой Цветков. – Да он же водкой залит! Представьте, мужики, если он еще и сейчас пьяный, какой он был вечером?

Сотрудник что-то жалобно лепетал, оправдывался: дескать, получил известие, что брат погиб на Украине – такое страшное горе, конечно, выпил, но только самую чуточку, помянуть родственника…

– Под стражу его! – приказал Павел. – Суд разберется. Я не понимаю, почему объект не охранялся военными?

– Говорят, людей не хватает, – вздохнул Безуглов. – Кто их знает, товарищ майор, может, и впрямь не хватает. Время такое – сегодня есть человек, а завтра его уже нет. Да и что толку с этой охраны? Вон склады ГСМ военные охраняли, легче, что ли, от этого? Если специалисты зададутся целью – любую охрану обойдут. Вас не удивляет, товарищ, майор – сколько человек проникло в город? Примерно десять. А уже дважды за одну ночь нагадили.

– Хорошо, что ночь кончается, – подметил Караган.

А на рассвете чуть не взлетел на воздух арсенал на Полесской улице! На здешних складах хранились артиллерийские боеприпасы, взрывчатка, патроны для пулеметов и стрелкового оружия. Их свозили на Полесскую по ночам, в обстановке строгой секретности.

В случае подрыва на воздух взлетел бы и приличный участок частного сектора!

Злоумышленники проникли на территорию арсенала, вырезав двух часовых. Но бдительный боец заметил неизвестных и открыл огонь из «ППШ», на шум прибежали другие. Злоумышленники стреляли по ним из пистолетов, потом отступили, как будто растворились в воздухе.

На территории арсенала шел настоящий бой, просто чудо, что обошлось без детонации. Прибыло подкрепление, бойцы заняли позиции, начали прочесывать окрестности.

И снова СМЕРШ был в гуще событий. Слегка обалдевшие от такой веселой ночи, окончательно запутавшиеся, Кольцов и его офицеры прибыли к арсеналу, осмотрели место происшествия. Подкатил на «козле» командир корпуса генерал-майор Серов, метался по двору, как демон, только полы шинели развевались.

– А, вы здесь, майор, – обнаружил он озабоченного Кольцова. – Не дают нам сегодня поспать, сволочи… Есть мнение по текущим событиям?

– Пока рано делать выводы, товарищ генерал-майор. За ночь три происшествия, наш отдел мечется, как заведенный. Не успеваем проработать одну тему, как возникает другая. А дополнительных людей нет, в моем распоряжении только три человека. На милицию лучше не рассчитывать, отдел ГБ подобными вещами не занимается.

Есть мнение, что в город проникла вражеская спецгруппа и не дает нам покоя. Прикажите взять под усиленную охрану все важные объекты – штаб, госпиталь, узлы связи, мостовые переправы. А мы продолжим поиск лазутчиков.

– Придется вам поспешить, майор, – недовольно заметил генерал. – Мы не располагаем временем. Вы уверены, что диверсанты не успели заминировать арсенал?

– Уверен, товарищ генерал-майор, саперы уже обследовали территорию. Красноармеец Пахомов вовремя заметил посторонних и открыл огонь. Диверсанты бросили мешок с толовыми шашками и скрылись.

Опрос выживших бойцов выявил некоторые любопытные подробности. Красноармеец Пахомов все еще сильно волновался, а когда увидел перед глазами корочки СМЕРШ, окончательно испугался.

– Мы виноваты, товарищ майор… – бормотал красноармеец, – допустили проникновение диверсантов на территорию арсенала, к тому же ребята погибли…

– Успокойся, боец. Спрашивать будем с вашего начальства. Вспоминай, что видел.

– Их трое, кажется, было… – погрузился в воспоминания красноармеец. – Все мужики, одеты в гражданское, это точно… На одном рабочий комбинезон, остальные в пиджаках и кепках… Лиц не видел, хоть казните. Да и как их тут увидишь, не до того было, чтобы всматриваться… Двое такие плотные, кряжистые, другой потоньше и повыше… Его-то я, кстати, и подстрелил…

– Стоп машина, – опомнился Кольцов. – Так ты кого-то подстрелил? И где тело?

– Точно говорю, товарищ майор, подстрелил, – Пахомов сделал решительное лицо, чтобы отстаивать свое. – Не смертельно – в руку или в плечо. Он заорал как недорезанный, бросил мешок, а остальные поднимать не стали. Подхватили своего и поволокли за угол. Он еще ногами перебирал… Потом наши подоспели, веселее стало. Они из-за угла отстреливались – вернее, как, один отстреливался, а того, раненого, через забор переваливали… Ну, мы тут такую пальбу открыли, что этот стрелок не выдержал, убежал – жить-то охота… Пока мы подошли, за углом уже никого не было… Ребята сразу наружу побежали, а мы с Дьяченко территорию арсеналов стали осматривать…

– Молодец, Пахомов, – похвалил Павел, чем окончательно вогнал парня в краску. – Намекну начальству, чтобы представило тебя к награде. Какой орден предпочитаешь? – пошутил он.

– А Красное Знамя можно? – боец сглотнул.

Оперативники засмеялись. Звучало бы неплохо: краснознаменный красноармеец Пахомов.

– И снова за работу, товарищи офицеры, – торопил Кольцов. – Обшарить все медсанчасти, больницы, лекарские пункты – не поступал ли человек с ранением плеча или руки. Дотошно опрашивать местных жителей – могли вызвать доктора на дом. Продолжать прочесывать прилегающие территории. Проработать вопрос с мотоциклом – откуда он взялся?

Неутешительные известия стали поступать уже через три часа. В больницы и прочие медицинские заведения никого похожего не приводили. На дому с раненым медики не работали, по крайней мере те, кого опросили.

А еще через час эта ниточка оборвалась. За пустырем на свалке, метрах в пятистах от арсенала, нашли мертвое тело, принадлежащее мужчине лет тридцати пяти. Одет в гражданское платье: пиджак, водолазка, штопаные брюки из грубой ткани. Лицо искаженное (поди пойми, какой он был при жизни), глаза вылезли из орбит. Ничего удивительного, его задушили – быстро, тихо и бескровно. Рядом валялась скомканная мешковина, которой, видимо, затыкали рот, чтобы не орал. Рукав пиджака был срезан – очевидно, для оказания первой помощи, но потом передумали. Ранение было непростым – перебило плечевой сустав. Решили не мучить несчастного, да и самим не мучиться.

Труп лежал в груде строительных обломков. Его завалили тряпьем, но наружу выразительно торчала рука – словно покойник собирался задать вопрос.

– Даже жалко эту тварь, – ухмыльнулся Караган. – Вот так пашешь на великую Германию, без сна и отдыха, не щадя живота своего, а тебя после смерти на мусорку выбрасывают. И прикончили-то свои…

Группа погрузилась в «газик» и отправилась в глубь городских переулков. Находку на свалке остались охранять красноармейцы (как будто кто-то мог на нее позариться).

– Не знаем такого, – выразил общественное мнение Караган.

– Цветков, ты у нас самый молодой, – сказал Павел, – прыгай в «газик» и дуй на северный КПП. Берешь красноармейца Ильина – и пулей обратно, чтобы мы тут тебя не ждали. Возникнут вопросы – применяй любые меры по законам военного времени.

Николай сделал понятливое лицо, сел в «газик» и умчался. Ильин был на месте.

– Посмотри на этого орла, красноармеец, – кивнул Кольцов на убитого. – Был он в машине?

– Был, товарищ майор, – кивнул Ильин. – Отсюда вижу, что был. Справа сидел, крайним на лавке. Только он в форме был, с погонами сержанта и саперными нашивками в петлицах. Смотрел на меня такой, не говорил ничего, ухмылялся непонятно…

– Вот и доухмылялся, – пробормотал Павел. – Благодарю, красноармеец, ты оказал органам неоценимую услугу.

– А кто его, товарищ майор? – набрался храбрости Ильин.

– Так, – сказал Кольцов, остальные заулыбались. – Ты что, забыл, что самые осведомленные первыми отправляются к стенке? Цветков, увези его обратно, да скажи начальству, чтобы поощрило бойца.

– Может, сам дойдет, товарищ майор? – заныл Цветков. – Тут ходу-то… Добежит как-нибудь…

– Обсуждаем приказы, товарищ военный? – возмутился Кольцов. – Сейчас ты у меня сам рысью побежишь!

Через два часа из реки Сырца выловили мотоцикл М‐72 без опознавательных знаков. Это было за пределами городской черты, фактически под мостом, в двух шагах от живописных березняков.

Оперативники выехали по сигналу и застали, как тракторист, зацепив находку тросом, вытягивает ее на берег. Ограждения у моста не было, только бревенчатый накат – довольно широкий, техника проходила свободно.

Мотоцикл столкнули в воду с моста, но не учли, что здесь мелководье. Район безлюдный, о технике в воде сообщил милиционеру местный житель, а тот уж догадался позвонить кому следует.

Из воды торчало запасное колесо, прикрепленное к задней части коляски. Сброшенный в воду, мотоцикл ударился о дно, и люлька практически отвалилась, болталась на честном слове.

Трактор вытащил его на берег. Номера с мотоцикла были сняты. Вряд ли он был военный – отсутствовала турель для пулемета, и в корпусе коляски не было для нее крепления.

– Замечательно, – оценил Караган. – Нас ждут новые поиски. Если эта штука стояла на балансе какого-нибудь колхоза или МТС, или находилась в личной собственности – скажем, у большого начальства, то мы ее происхождение будем выяснять до конца войны…

– Два дня даю, – проворчал Павел. – Это последняя наша ниточка, остальные оборвались.

Полковник Шаманский мрачно слушал его доклад. Складывалось мнение, что, будь у него другие сотрудники, отстранил бы он Кольцова и отправил на фронт – рядовым в штрафбат.

– Это не твое достижение, майор, что арсенал удалось сберечь. Это ошибка диверсантов. Начни они с арсенала, и все бы у них вышло, и над городом гремел бы праздничный салют. А так успели усилить охрану важных объектов. Ладно, понимаю, что горстка ваших сотрудников – не волшебники, – он вздохнул, – не могут метаться туда-сюда. Но угадай с первого раза, кто станет козлом отпущения, когда командование потребует найти виновных в провале расследования…

– Мы работаем, товарищ полковник.

– Так иди и работай, – рассердился начальник отдела. – И нечего тут торчать с миной великомученика. Подожди, – Шаманский вдруг задумался. – Я все понимаю, было две группы, одна шла по душу комкора, другая проникла в город для проведения диверсий, гм… Мы увлеклись первой и проворонили вторую. Твое мнение, майор: какое отношение имеет эта группа к наращиванию ударной бронетанковой группировки противника на нашем участке? И имеет ли вообще?

– Они пытаются нас ослабить, посеять неразбериху, отвлечь наши силы на борьбу с диверсантами. Для чего это делается, я тоже не понимаю. Контрудар на отдельном участке фронта не имеет смысла, если только… – Павел замешкался.

– Говори уж, – напрягся полковник.

– …если только он не преследует цели, о которых мы пока не имеем понятия, – туманно закончил Кольцов.

– Ты просто кладезь, – восхитился полковник. – И как это я сам не догадался? Иди, работай и без конкретных результатов не приходи.

Глава 6

Следующая ночь прошла спокойно. Вертелись маховики сыскной работы, но результатов не было. О пропавшем мотоцикле никто не заявлял – скорее всего, он был заранее подготовлен и дожидался своего часа в каком-нибудь гараже. Использовать его в дальнейшем диверсанты посчитали опасным.

Утро было хмурое, недоброе, оперативники зевали, поглядывая на часы. «Сначала доклад о проделанной работе, потом пойдем на завтрак», – поставил ультиматум Кольцов.

Коля Цветков с раннего утра побежал к связистам на южную окраину – забрать списки новоприбывших, влившихся в подразделение. «Сомнительно это все, – думал Павел, перебирая бумаги, – большинство перевели с Ленинградского фронта, и это легко проверяется». Но изучить следовало все документы.

Было начало одиннадцатого, когда в кабинет ворвался взъерошенный Николай и сообщил с порога странную новость:

– У нас опять ЧП, товарищ майор. Массовое отравление крысиным ядом в офицерской столовой.

– В смысле? – не понял Кольцов.

– Крысиным ядом отравили пищу… Там много людей пострадало, товарищ майор, есть погибшие…

– Это что, очередная диверсия? – сделав растерянное лицо, пробормотал Безуглов. – Какая у них фантазия…

– Подожди, Николай, – нахмурился Павел. – С чего решили, что это крысиный яд?

– Так медики говорят… Я покрутился там немного, послушал…

– Это что же получается… – прошептал Караган, делая выпуклые глаза, – мы теперь свечку должны поставить товарищу майору за то, что он нас на завтрак не пустил?

Фантазия у диверсантов действительно разыгралась. Трудно представить, где они ударят в следующий раз.

Павел выбежал из здания, кинулся через пустырь к столовой. Там царила суматоха. Люди в белых халатах еще выводили из здания пострадавших. Многих рвало, у них шла кровь – из носа, изо рта. Некоторые не могли самостоятельно передвигаться. Санитары укладывали их на носилки, тащили в госпиталь, который находился в соседнем квартале.

У беседки, где обычно курили после обеда военные, лежало несколько тел под простынями.

«В капусту подмешали отраву, – глухо переговаривались те, кому посчастливилось выжить, – в гречку и перловку не стали, а вот капусту сдобрили… Знают, сволочи, что от гречки и перловки нас уже мутит…»

В здании столовой было не лучше. Столы сдвинуты, лавки перевернуты. Пострадавших уже удалили, остались следы рвоты, брызги крови, еда на полу.

«Высокая токсичность, раз так быстро началось, – отметил Павел, – значит, от души добавили».

Он поманил трясущегося работника столовой в коротком халате поверх гимнастерки. Парень был испуган, даже не делал попыток скрыться. Он приблизился заплетающейся походкой, замялся, не зная, отдавать ли честь.

– Рассказывай, что здесь было.

– Я сам ничего не понимаю, товарищ майор, – зачастил боец из хозяйственного взвода, – Подшивалов моя фамилия, ефрейтор Подшивалов, хлеборез…

– Давно в этой части? – перебил Кольцов.

– Давно, товарищ майор, со Смоленщины идем… Да вы хоть у кого спросите, люди не соврут… – у хлебореза от страха стучали зубы. Служебные корочки Павел не показывал, но зачем они хлеборезу – самому просвещенному человеку в части? – Такое дело, товарищ майор… Сначала караульную роту накормили, она на дежурство заступала; Сечкин им перловку дал… Потом потянулись остальные: почтовики, связисты, ребята из инженерного подразделения… С ними все нормально было, их гречкой и свининой кормили… Ну, как свининой, – задумался боец, махнул рукой, – ладно, пусть свининой, вы же сами знаете про эти жилы и хвосты… Потом офицеры из штаба пришли: заместитель начальника отдела политической пропаганды, тыловики, шифровальщики, разведотдел, командир батальона связи, зенитного дивизиона, ремонтно-восстановительной роты… Последним начштаба полковник Евдокимов пришел…

– Он пострадал?

– Нет, не успел… Как офицеры пошли, Сечкин отдельный бак притащил: «Капуста, товарищи офицеры!» А еда хоть так себе, но под свинину хорошо идет, а офицеров, понятно, не жилами кормят… Простите, товарищ майор. Она хоть и тушеная, но редкость. Ну, большинство и давай – тарелки протягивают…

– Подожди, – перебил Павел. – У этой отравы высокая токсичность, людей сразу выворачивать стало. Как заметил бы кто первый, сразу прекратили бы есть…

– Нет, не сразу все произошло, – замотал головой хлеборез. – Видать, рассчитали, как надо. Минут пять прошло после того, как первый попробовал. Потом товарища Колбина вырвало, кровь изо рта пошла. Кто-то крикнул: «Товарищи, не ешьте!» И как начали все блевать и кровоточить, я такого и не видел никогда… Начштаба не успел поесть, сидел такой бледный, потом давай матом ругаться…

– А комкор?

– Комкор не приходил. И в кабинет ему еду не отправляли – я бы знал, нарезал бы лучшего душистого хлебушка…

– Это точно был крысиный яд?

– Так медики сказали, я не знаю… У отравления этой дрянью какие-то особые симптомы…

– Где его можно взять?

– Да где угодно, товарищ майор. Тут же куча сельскохозяйственных предприятий была, с грызунами боролись, на складах все осталось – если не сгорели. А у этой дряни – ни вкуса, ни запаха.

– Еда не проверяется?

Хлеборез заткнулся, побледнел. Как все просто! Не надо утомительных диверсионных актов с захватом и стрельбой, достаточно присоседиться к кухне, зная, что офицеры набросятся на дефицитный продукт! Яд предельно опасный, сочетание мышьяка со свинцом, белый фосфор, желтый фосфор, сульфид таллия – смерть не только для грызунов, но и для человека…

– Кто такой Сечкин?

– Повар наш…

– Он здесь?

– Ну, да, был здесь… Это там, – кивнул Подшивалов на заднюю дверь, – там кухня, туда все продукты привозят…

Павел шел широким шагом, распахивал ногой двери, отталкивал людей. Выхватил пистолет, передернул затвор. Пустые хлопоты, не будет дожидаться Сечкин, пока его заберут!

Кольцов ворвался на кухню, схватил за грудки перепуганного человека в белом колпаке. Тот был уже в курсе, переставлял с места на место кастрюли и баки. Лицо «кормильца» свело от ужаса. Кольцов тряхнул его:

– Где Сечкин?

– Я Сечкин… – промямлил тот.

Мысль мелькнула: «Ну, и чего он тут? Диверсант давно бы ушел…»

– Рассказывай, что ты тут натворил?

– Это не я! – огрызнулся повар. – Мамой родной клянусь, это не я! Вы что, товарищ майор, да меня тут все знают! Я никогда, никому… Я кулинарный техникум в Сызрани закончил, у меня благодарности…

– Давно здесь служишь?

– Давно, товарищ майор… Да вы у начальника столовой спросите, я уже три месяца под его началом… товарищ майор, это не я…

– А кто?

– Не знаю… Нормальная была капуста, из бочек перекладывали, я лично ее пробовал…

– Кто еще с тобой работал?

– Бурзин… Младший сержант Бурзин, его мне в помощники определили, потому что я один не справляюсь. Он здесь три дня всего работает, но парень ответственный, замечаний не было…

На кухне был только Сечкин, больше никого!

– Где он?

– Не знаю, товарищ майор. Был здесь, помогал капусту в баки перекладывать… Больше никого не было, только мы с ним… Он такой болтун, язык чешет, как помело…

Да пропади оно все пропадом! Ответственности никакой! Повар понимал, какие его ожидают последствия, но к отравлению офицеров крысиным ядом он, похоже, причастен не был.

– И что с тобой делать?!

– А вы ему наркоз дайте, товарищ майор, – посоветовал из-за спины Караган, – может, и полегчает.

– Где искать Бурзина?

– Он в частном доме квартирует, в Бронном переулке… Номер не помню, но там перекошенный электрический столб рядом с калиткой. Начальник столовой приказал поваров не селить в казармах, говорит, пусть живут в человеческих условиях, чтобы с душой подходили к работе… Там бабка глухая, вот он у нее и квартирует…

– Какой он из себя?

– Роста такого, среднего, наверное… Широкий, постоянно улыбается… У него залысина почти до середины макушки…

Павел оттолкнул перепуганного повара. С каким бы удовольствием врезал ему по физиономии. Впервые такое случилось? Но все когда-то случается впервые!

Он побежал на всех парах через плац, надеясь, что подчиненные не отстанут.

Бронный переулок примыкал к комплексу штабных строений. Узкая проезжая часть, чудовищная колея, чертополох, а за заборами бурьян волнами.

«Падающий» столб – ничего похожего поблизости не было. Павел ногой распахнул калитку, пробежал по дорожке, петляя, как заяц, запрыгнул на крыльцо и мощным ударом ноги вынес дверь.

Кто-то пробубнил за спиной, из летней кухоньки высунулась худая старушка с жидкими седыми волосами. Оперативники кинулись в разные стороны. Никто не стрелял. Павел влетел в убогую комнату, споткнулся о тело, лежащее за порожком, отметил краем глаза распахнутое окно.

Караган вскочил на подоконник, спрыгнул, потом полез в задний палисадник. Безуглов обшарил комнаты, Цветков кинулся обратно во двор – опрашивать старушку.

Павел с растущей злостью разглядывал тело. Крови было много, человеку всадили нож в живот, потом вытащили и вытерли о поварскую куртку, которую он так и не успел снять. Зачем он сюда прибежал – за вещами? Или должен был с кем-то встретиться? На широкой физиономии застыла страшная ухмылка – очевидно, разговаривал с сообщником, не ожидал такого подвоха. Удивление в глазах. Это определенно был Бурзин.

Сообщник пришел через окно, тем же путем и ушел, чтобы бабка не видела. Злость бурлила в груди – противник постоянно был на шаг впереди.

Пришел Безуглов, закурил, стал гипнотизировать мертвеца. Цветков сообщил, что бабка не в курсе, а лексикон ее состоит из одного слова: «Ась?»

– Бурзин стал опасен для них – мы могли его взять, – вздохнул Караган. – Оцени, командир, им привычное дело – убивать своих, когда те уже отслужили. Странные представления о товариществе и взаимовыручке. Того субъекта на свалку выбросили, теперь этого… Не повезло, но их хотя бы меньше стало. Сколько там – семь, восемь?

– Интересно, он хорошо готовил? – зачем-то спросил Цветков.

По офицерскому составу корпуса был нанесен серьезный удар. Умерли пять человек, полтора десятка загремели в госпиталь.

Кольцов заглянул в лечебное заведение на пару минут. В офицерском отделении было многолюдно. Суетились медсестры, покрикивал очкастый военврач. Все койки в просторной палате были заняты. Одних рвало, другие стонали, нецензурно выражались, несмотря на присутствие представительниц слабого пола. Многие лежали с закрытыми глазами. Тяжелых пациентов готовили к переливанию крови. Невысокая худенькая медсестра с черными как смоль волосами поддерживала рослого подполковника Марычева, помогала ему дойти до туалета. Марычев был бледен, находился в прострации, но, похоже, легко отделался.

Многие пострадавшие лежали без сознания. Стройная русоволосая медсестра в звании старшего сержанта колдовала над майором Колбиным, начальником дешифровального отдела. Она поила его водой, а он хрипел, икал и отворачивался.

– Ну, родненький, ну, пожалуйста, – приговаривала медсестра. – Так вы никогда не поправитесь. Видите вот эту колбу? Вы должны выпить три таких в течение часа.

– Красавица, пожалейте, – отбивался майор, – ну, не могу я столько пить, вода уже вот где стоит…

– А я, считаете, могу с вами воевать? – рассердилась девушка. – Не забывайте, что вы сильнее. А ну, немедленно пейте, а не то я врача позову! Делайте, как говорю, а если не будет улучшений, мы примем другие меры. Так, а вы что здесь делаете? – она резко повернулась к Кольцову. – Немедленно покиньте помещение, вы заразу разносите! – у нее был убедительный звонкий голос. – Или хотя бы наденьте халат, – звонкий голос предательски дрогнул при виде погон майора.

– Вы меня еще «гражданином» назовите, товарищ старший сержант, – хмыкнул Павел.

– Прошу простить, – насупилась медсестра, у которой было правильное симпатичное лицо, обрамленное русыми волнами, а ростом она была всего на пару сантиметров ниже Кольцова, – но если откровенно, товарищ майор, если я буду придерживаться субординации, то никого не вылечу. Раненым нужны добрые прочувственные слова, а не эти ваши «слушаюсь», «разрешите выполнять», «разрешите обратиться»…

– Вы шутку не поняли? – Павел покосился на зама по пропаганде Марычева, который грузно улегся на койку и закрыл глаза. Черноволосая медсестра укрыла его одеялом, свернула «конвертик», как делают детям в детском саду.

– Вы кто, простите? – спросила русоволосая. У нее были дерзкие карие глаза и привлекательное лицо. «Редко ты заходишь в госпиталь, майор, – с досадой подумал Павел, – вообще ведь не заходишь. А тут такие…»

Он показал служебный документ – бегло, словно стеснялся. Но медсестра уловила его содержание. Редкие брови забавно поползли вверх, потом обратно, видно, сообразила, что в такой момент удивляться не стоит.

– Сержант Брянцева Екатерина Владимировна, – отчиталась медсестра. – А это Тамара Савченко, – кивнула она на черненькую, которая тайком поглядывала на майора. – Мне двадцать шесть, Тамаре двадцать четыре, учились в Ярославле в медицинском институте. Окончить не успели, поэтому служим медсестрами, а не военными врачами.

– И давно вы, девушки, в этой части? – по привычке спросил Павел.

– Давно, – кивнула Катя. – В корпусе генерал-майора Серова Михаила Константиновича служим уже пятый месяц. Смоленщину прошли с госпиталем…

– Хорошо, я понял, – не стал развивать тему Павел. – Можете дать развернутую консультацию?

– Конечно, – пожала плечами Екатерина. – Кое-что подобное уже приходилось видеть, но не в таком масштабе и не на войне…

– Это точно крысиный яд?

– Абсолютно, – кивнула Тамара, а за ней и Екатерина. – Самая ядовитая смесь мышьяка, свинца и фосфора. Используется в случае, если остальные препараты не помогают. Когда яд попадает в организм с продуктами питания, он всасывается в желудочно-кишечный тракт и с потоком крови распространяется по организму. Интоксикация может быть несильной, если процент вещества небольшой. Или если яд проник в человека через легкие. Иногда отрава попадает на незажившие раны, повреждения на коже – это тоже неприятно, но не летально. Но в нашем случае пищу намеренно отравили концентрированным ядом. Случайно такое не происходит. Да и ваше присутствие, товарищ майор, говорит о том же.

– Но симптомы у людей разные…

– Все зависит от организма и полученной дозы. Но вы не правы, симптомы в целом похожи. Сильная головная боль, кровотечение – из носа, десен, ведь яд ухудшает свертываемость крови. Человек теряет кровь – возникает головокружение. Тяжелое недомогание – как и при любой интоксикации, ломота, апатия, отказ от еды. Человек может лишиться зрения, слуха… похоже, что-то подобное происходит с майором Дорошенко, – Екатерина показала на неподвижно лежащего мужчину в соседнем ряду. Он смотрел в потолок мутными глазами. – Он живой, но ни на что не реагирует. Возможно, он что-то видит и слышит, но очень смутно, глухо… Мы не знаем, поможет ли ему промывание желудка. Но надежда есть всегда, людям требуется покой, больше воды, сорбентов, постоянно принимать мочегонное, слабительное, средства для нормализации работы печени. Если это не поможет, врачи будут назначать переливание крови. В любом случае все тяжелые проведут в госпитале не меньше трех недель. Не исключены, к сожалению, новые летальные исходы…

Застонал мужчина на другом конце палаты, стал приподниматься. К нему устремилась возмущенная Тамара.

– Вы простите, товарищ майор, у нас совсем нет времени, – виновато улыбнулась Екатерина, – сами видите, что тут творится. Надеюсь, наши органы найдут виновных.

– Уже нашли.

– Серьезно? – медсестра взметнула вверх густые ресницы. – И кто же они… если не секрет?

– Помощник повара, – не стал кривить душой Павел. – Сейчас он мертв.

– Хорошо, что виновный понес наказание… – смущенно проговорила медсестра.

– Спасибо, Екатерина, – сказал Павел. – Я понял масштабы случившегося, теперь имею ясное представление. Не буду отрывать вас от работы.

– Заходите, – улыбнулась медсестра.

– Да, скорее всего, зайду, – он немного поколебался и направился к выходу.

Катя украдкой смотрела ему вслед. Испугалась, когда их взгляды встретились, опустила глаза в пол. Усмехалась, глядя на них, темноволосая Тамара…

Глава 7

Диверсантам удавалось дестабилизировать ситуацию в городе. Оставалось лишь гадать, где они ударят в следующий раз.

Полковник Шаманский пребывал в прострации и смотрел на подчиненного такими глазами, словно это сам Кольцов бегал с крысиным ядом и всех травил. От отстранения оперативников от дела и отдачи под суд его удерживало только отсутствие других работников.

Ночь прошла спокойно. Тем не менее Павел то и дело подскакивал, подходил к окну, высматривал очередное зарево.

День начался в какой-то тягучей волоките. Оперативники, переодевшись в штатское, убыли на инспекцию злачных мест. Возникла интересная идея привлечь к поискам представителей уголовного мира. Блатные были и при немцах, имели собственное подполье, которое никак нельзя было назвать советским. Кто-то сотрудничал с оккупантами, другим такое «счастье» обломилось, третьи считали, что это западло. Вот на последнюю категорию Павел и рассчитывал. Не захотят сотрудничать – всегда имеется Восточная Сибирь с приятным климатом и массой лагерей с отзывчивым персоналом.

Он перебирал добытые сотрудниками материалы – рукописные и машинописные листы с печатями и без, справки из НКВД о недавно прибывших в город. Будут ли они регистрироваться? Скорее всего, придется (может, не всем), иначе беготня от патруля станет для них повседневным делом.

Подготовить документы для регистрации Абвер всегда в состоянии. Военную разведку и контрразведку Германии давно преследуют неудачи, и адмиралу Канарису все труднее искать оправдание. Четыре месяца назад его сняли с поста и отправили в забвение, запретив оттуда возвращаться. Большую часть ведомства передали Главному Управлению Имперской безопасности, нарекли Военным управлением РСХА, а возглавил новую структуру полковник Георг Хансен. Он тоже не имел отношения ни к СС, ни к СД и, согласно информации из-за кордона, не питал теплых чувств к Адольфу Гитлеру. Но структура оставалась опасной и работала на износ – Хансену крайне не хотелось разделить участь своего предшественника…

Несколько раз Павел покидал кабинет, бегал в отделение НКВД, в милицию, где к его физиономии уже привыкли.

После обеда явились Караган с Безугловым. Бегая по городу, они сбили ноги и сейчас, перематывая портянки, некрасиво ругались.

– На кухне часового поставили, – сообщил Безуглов. – Бдительно наблюдает, чем занимается Сечкин. Вы правильно сделали, что не расстреляли его, товарищ майор, человек умеет готовить. Теперь у него нет помощников, сам носится, все угодить старается. Но народ уже пуганый: еду пробуют осторожно, обнюхивают ложки, им бесполезно объяснять, что эта штука без запаха.

– Есть что новое? – спросил Павел.

– Работаем, – проворчал Караган.

– Понятно… – все сильнее была уверенность, что скоро самому придется выбираться в «поле».

Минут через пятнадцать подоспел третий «полевой агент», стало интереснее. Коля Цветков влетел в кабинет, кепка набекрень, в зубах потухшая забытая папироса. Он сильно волновался, глаза блестели.

– Товарищ майор, тут это самое… я на базаре был, хотел пройтись по рядам, с деловыми людьми поговорить… – Николай стал кашлять, чуть не подавился папиросой, выбросил ее в помойное ведро. – Короче, иду я по базару… И вдруг такая ерунда… – он долго собирался с духом, растерянно смотрел на товарищей.

– Не удается мысль, – осторожно заметил Караган.

– Дай человеку рассказать, – нахмурился Кольцов. – Николай, не спеши, все вспомни, найди нужные слова.

У лейтенанта так блестели глаза, что он сам возбудился.

– Слушайте, – собрался с мыслями Николай. – Возможно, пустышка, мало ли таких, а вдруг нет? В общем, иду это я по базару, семечки лузгаю. Вдруг слышу, окают… ну, помните, нам рядовой Ильин рассказывал, что водила-диверсант окал? Я по тормозам, но вида не подаю, как будто бы мелочь по карманам собираю. Понятно, что таких много и шанс мизерный. Но все равно интересно стало. Мужик стоит, торгуется с дедом – а тот моток электропровода продает. Дескать, дед, ты из ума выжил, такую цену завернул. Давай, сбавляй, тогда куплю. Дед ни в какую, тот пожал плечами и дальше пошел. Тут дедок всполошился, давай ему цену в спину кричать. И уже меньше. Когда нормальная оказалась, тот вернулся, скалится такой. Дед ругается: совсем моих внучат без пропитания оставил… А я рядом стою, изоляторы перебираю, типа нужное высматриваю. Мужик деду деньги передал, сунул моток под мышку и – ходу. Вот тут у него, – Цветков ткнул пальцем в левую скулу, – шрам такой белый. В самом деле, на опарыша похожий…

– Во-первых, на себе не показывай, – сказал Павел, – во‐вторых, усы у него есть?

– Вот чего нет, того нет, – развел руками Николай. – Усы если и были, он их сбрил. Физиономия гладкая, и под носом тоже. Вы же знаете, товарищ майор, что удаление усов решительно меняет внешность. Остальные приметы совпадают: набыченный такой, ходит, как борец, переваливается с ноги на ногу. Одет по гражданке…

– Моток провода, говоришь, купил…

– Ага. Вы дальше слушайте. Приклеился я к нему, повел с базара. Иду и думаю: да вряд ли он из тех. Ну, совпали два момента… Но на всякий случай веду себя правильно. И он не заметил меня, когда проверяться начал! Он в самом деле проверялся, товарищ майор! Умно так. То закуривал, как бы невзначай за спину смотрел, то шнурки на ботинках завязывал. Возможно, почуял что-то. Бывают такие люди. Но он не заметил меня, это точно. Вышел с базара с проводом под мышкой, свернул на Гурьевскую, потом в Ракитный переулок. А тот, зараза, длинный, прямой, как штык, спрятаться негде, вот и пришлось мелькать у начала – там столб с электричеством и бурьян по шею. Я видел, в какой двор он зашел – там оградка такая серая, хлипкая. Минут через пять прошел я мимо. Шторы на окнах задернуты, во дворе никого, повсюду хлам, сорняки. А на крыльце бутсы стоят, в которых он был, здоровые такие, с отвернутыми языками. Ракитный переулок, 12, – с победным видом заключил Цветков, небрежно глянув на товарищей – дескать, шах и мат, неудачники! – А башмаки на крыльце – это что значит? – спросил Николай и сам же ответил: – Это значит, что живет он там. Снимает хату. Чистюля, не хочет пол пачкать. Пришел бы в гости – не стал бы разуваться на пороге.

– Сомнительно, – недоверчиво покачал головой Караган. – А вообще новость интересная, не находишь, командир?

– Я не закончил, – сказал Николай. – Я потом рискнул: заглянул на участок через два дома. Там женщина живет, не сказать что древняя, но и не девица. На азиатку похожа, луноликая, в общем. Главное, что в голове у нее полный порядок. Сын без вести пропал на Ленинградском фронте. Возможно, жив, но вероятность слабая. Показал я документ, подождал, пока она вчувствуется, потом спросил, что там, в 12-м доме. Пустовал, говорит, семейная пара жила до войны – домик так себе, развалюха, но они на большее и не претендовали. Сын у них в Приморье работал, посылки им отправлял с сушеной рыбой. Когда война началась, на Дальний Восток к нему подались – у сынка имелись возможности, он по партийной линии работал. Дом оставили, ставни забили, все закрыли – да на паровоз в Витебск. В оккупацию участок пустовал, даже для солдат был негодным для проживания. А четыре или пять дней назад женщина увидела из своего огорода, что по бурьяну кто-то шастает – до сортира и обратно. Мужик незнакомый. А она – женщина решительная, к ограде прилипла да давай орать ему через два участка: мол, кто вы такой, что делаете на чужом участке? Он тоже к ограде подошел, смеется: все в порядке, гражданка, прибыл из РСФСР для восстановления разрушенного фашистами хозяйства. Бумаги показывает: вот здесь все документы, подписанные в исполкоме, ордер на вселение, разрешение на временное проживание по этому адресу и тому подобное. Будет мастером на хлебозаводе. Врал, конечно, но не буду же я об этом соседке говорить. Она рукой махнула – ладно, живите, добро пожаловать, что я там, буду ваши документы разглядывать, что ли? Потом еще пару раз кивал приветливо, рукой махал.

– Окает? – спросил Караган.

– Окает, – кивнул Николай. – Дядька приветливый, улыбается.

– Он не мог видеть, как ты с соседкой разговариваешь? – насторожился Безуглов.

– Мы у калитки стояли, там не видно…

– Чем ты объяснил интерес к жильцу? А если женщина начнет косяка давить, и он почувствует неладное? Зря ты это, Коляша.

– Нет, товарищ майор, – Цветков решительно замотал головой, – тетушка Аглая производит впечатление здравомыслящего человека. Она не будет портить себе жизнь. А зачем нам время тянуть, товарищ майор? Надо что-то делать…

– Думать надо, Николай, – наставительно изрек Кольцов. – А быстро пусть кролики делают…

Энергоснабжение после диверсии восстановили, но пока не везде. Ракитный переулок был погружен во мрак, в отдельных домах мерцал свет за шторами, народ жег свечи и керосинки.

Тетушка Аглая встретила оперативников с испуганным лицом, попятилась в дом, но закричать не успела – Безуглов зажал ей рот.

– Спокойно, гражданка, спокойно, военная контрразведка, – сказал Кольцов. – Любой ваш крик будет расцениваться как пособничество фашистской Германии. Вот наши документы. А этого парня вы уже знаете.

Безуглов убрал руку, женщина шумно перевела дыхание.

– До инфаркта доведете…

В ее чертах действительно присутствовало что-то азиатское – острые скулы, широкое лицо.

– Просим прощения, гражданка. Не хотели поднимать шум. Мы по поводу вашего соседа, о котором вы говорили с нашим сотрудником.

– Я так и думала, – женщина всплеснула руками, – мутный он, подозрительный, на врага похож…

«Да ни черта вы не подумали, гражданка», – мысленно усмехнулся Кольцов.

– Когда вы его видели в последний раз?

– Да вот, недавно видела… – женщина задумалась, – бродил там, у себя, кивнул еще, супостат проклятый…

– Так, уйдите в дальнюю комнату и сидите там тише воды ниже травы. На участках, разделяющих ваши хозяйства, кто-то живет?

– Нет, никто не живет… На одном Василь Карасюк жил, физруком в школе работал, а потом в полицаях служил… Когда фашисты уходили, сама видела, как он мешки с барахлом в телегу грузил. И пропал в тот же день. На втором участке…

– Ладно, не объясняйте. Сидите дома, закройтесь…

Из переулка идти небезопасно. Диверсант, по всему видать, ушлый, у калитки мог и сюрприз оставить. Проникнуть на участок со стороны соседей казалось удобнее. Ограды были символические.

Одиннадцать вечера, темнота накрыла городок. Тени скользили по грядкам, заросшим сорняками – иногда такими высокими, что скрывали с головой. Перебрались на соседний участок, потом на третий. Выбралась из-за туч луна, осветила издевательским светом. На участке, где обосновался враг, все было таким же запущенным. Сорняки произрастали сквозь сарай, развалившийся от старости. Маленький домик осел до земли, в нем не было второго этажа – только крохотное чердачное отверстие. К боковой части прилепилась крашенная когда-то веранда – теперь вся краска с нее облупилась. Крыльцо находилось за углом от веранды.

Судя по габаритам, в доме имелась единственная комната, возможно, сени, крохотная кухня. Плюс сама веранда – «летняя» комната. Повсюду запустение, мусор, вездесущие сорняки. По шторе блуждали блики, в доме горела свеча.

Оперативники просочились на участок, залегли в бурьяне. Отсюда просматривалась веранда, имеющая отдельную дверь, а за углом вросшее в землю крыльцо.

– Стемнело, надо брать, – прошептал Караган.

– Не спеши, – возразил Кольцов. – Будем брать, если он соберется уходить. Возможно, он ждет гостей. Полночи сидеть, конечно, не будем. Так, тихо…

На окне, соседствующем с крыльцом, дрогнула занавеска. Жилец ждал кого-то? Или неспокойно стало на душе?

– Ближе подходим, – прошептал Павел, – Цветков, Караган, на заднюю сторону. Вадим, контролируешь веранду. Принимаем удобные позы, мужики, и набираемся терпения. Ночь-то какая чудная…

Ночь действительно была тихая. Лунный свет померк за перистыми облачками. В траве шуршали кузнечики. От обломков сарая тянуло гнильцой.

Павел скорчился за обломками уличной печи. Отсюда просматривалось крыльцо и задернутое занавеской окно. Из дома доносились шаги, поскрипывали половицы. От долгого сидения в неудобной позе затекла нога. Иногда майор поглядывал на калитку – ее прикрывали кусты рябины.

Прошло минут сорок томительного ожидания. Посетителей не было, но в доме спать не ложились – скрипели половицы. Павел колебался. Не будь у диверсанта ночных дел, он улегся бы спать – чем заниматься в пустом неухоженном доме? Но сидеть здесь всю ночь – увольте…

Павел подался к дому. Подниматься на крыльцо он не рискнул – шума не оберешься. Присел на корточки, стал слушать. Рация не попискивала. С чего он решил, что в доме должна быть рация? Воспаленный слух уловил за спиной металлический звук – отбросили крючок, запирающий калитку! И за дверью в доме что-то заскрипело!

Холодок побежал по спине. Еще чуток – и очутился бы меж двух огней! Ноги работали быстрее головы. Кольцов на корточках подался в сторону от крыльца, пролетел три метра, завалился за угол. Павел перевел дыхание. Неподалеку что-то шевельнулось.

– Здорово, командир, – прошептал Безуглов, – как-нибудь научите…

– Заткнись, – процедил Павел.

Он припал к стене. Вот отогнулись ветви рябины, нависшие над тропой, показалось пятно. Послышалось сиплое мужское дыхание. Субъект выбрался на открытый участок, стал осматриваться. Майор спрятался. А когда опять заскрипел гравий, повторил попытку. Толком ни лица, ни фигуры не видно – размытая клякса. Но угадывается: одет в армейское обмундирование, на голове пилотка. Значит, представитель младшего или среднего комсостава – офицеры в полевых условиях тоже носят пилотки.

Заскрипело трухлявое дерево – субъект поднимался на крыльцо. Открылась дверь, донеслись глухие голоса. Говорили по-русски: «Привет», «Все спокойно?» Визитер вошел внутрь, заскрежетала рассохшаяся дверь, вставая в пазы. Снова скрежет, теперь металлический – щеколда. Дверь открывалась вовнутрь – небольшое утешение.

Павел поманил сидящего в бурьяне Безуглова. Тот подполз, глаза поблескивали в темноте.

– Дуй за веранду, передай нашим, чтобы ко мне шли – да не шли, а ползли под окнами… Сам возвращайся к веранде, смотри за дверью…

Безуглов кивнул и скользнул на заднюю сторону.

Павел вернулся к крыльцу. В доме глухо беседовали. Шевельнулось что-то справа – выбрались из-за угла Цветков и Караган.

– Ждем, мужики, не маячьте на виду. По сигналу – вперед. Не забывайте, оба нужны живыми…

Какая-то беспросветная черная полоса! Одного следовало брать в переулке на обратном пути, другого – в доме. Но Кольцов боялся распылять силы. В крайнем случае можно взять и одного. Визитер не может сидеть в доме вечно, наверняка скоро уйдет. Павел показал знаками: рассыпаться – одному влево, другому вправо. Караган запнулся обо что-то, глухо охнул, потерял очки, присел на корточки, принялся шарить рукой в траве.

– Тихо… – зашипел Павел.

Дернулась занавеска на окне. Караган уже на корточках перебрался под оконный карниз. Но было поздно. Группу вычислили! Занавеска упала обратно, в доме что-то прокричали. Вот тебе, бабушка, и Юрьев день!

Павел вскочил, крякнув с досады, запрыгнул на крыльцо, ударом сапога вышиб дверь. Звякнула щеколда, повисла на косяке. Дверь распахнулась, ударилась о какое-то препятствие, снова захлопнулась. Изнутри прогремели выстрелы, дырявя старые доски. Полетели щепки. Но Кольцов уже ушел с линии огня, прижался к стене.

Вскрикнул Цветков. Что за новости? Нет, все нормально, ногу подвернул, когда от пули увертывался! Привстал Караган у окна, отправил сквозь стекло две пули для острастки, тут же рухнул, покатился, чтобы не попасть под град битого стекла. В ответ прогремели выстрелы, значит, никого не зацепил.

Павел извернулся, стал палить в закрытую дверь, окончательно превращая ее в труху. Вроде застонал там кто-то – дай бог, не «замануха», – он снова отбросил искалеченную дверь ногой, выпустил в темноту остатки обоймы, стремительно перезарядил, кинулся, пригнувшись, в черноту. Где-то шум, грохот, снова звон стекла. Павел запнулся обо что-то мягкое, перепрыгнул, влетел в освещенную керосинкой комнату. Слева разбитое окно, в которое щерилась подслеповатая физиономия Карагана, прямо – распахнутая дверь, видимо, на веранду. Выругался Цветков, бегущий за ним – тоже споткнулся о препятствие, не удержался и упал.

– Холодный прием, – вымученно пошутил капитан.

Павел бросился к двери, произвел в нее два выстрела, влетел на узкую веранду. Там повсюду валялось битое стекло, рама в узкой части вынесена, дверь на улицу закрыта.

Снаружи гремели выстрелы, бились какие-то ведра, тазики. Вот досада! Эту дверь он тоже выбил, спрыгнул на землю. Кто-то убегал, тряслись кусты, хрустнул штакетник, раздавленный сапогами. Павел бросился через поляну, из кустов захлопали выстрелы, заметались вспышки – он покатился по траве. Перевел дыхание, поднялся, чтобы бежать дальше, но запнулся на ровном месте.

Мимо, стреляя на бегу, промчались Караган с Цветковым. Протаранили кустарник. Павел поднялся, сплюнул. Не догонят они никого.

Прихрамывая, вернулся к веранде. Из груды досок и бесполезного инвентаря выбрался Безуглов, застонал, держась за плечо.

– Ты ранен?

– Все в порядке командир, о гвоздь разодрал… Виноват, товарищ майор, не справился… Вы у двери приказали стоять, я и стоял. Вы пальбу затеяли, слышу, на веранду кто-то вылетел. Приготовился, подножку поставить – вы же сказали живым брать… А он, зараза, хитрее оказался. Видно, все понял про засаду. Раму на боковушке вынес, да вместе с ней – на землю. С тыла, в общем, зашел. Пока я поворачивался, он мне ногой по челюсти и бежать. Дальше вы видели…

– Молодец, Безуглов. Скажи ему спасибо, что пулей не угостил.

– Да, уж я его крупно отблагодарю, когда поймаю…

Павел схватился за голову, рухнул на завалинку. Продолжалась полоса неудач, закрадывалось подозрение, что и это еще не конец.

Стрельба в кустах давно затихла. Жители окрестных домов испуганно помалкивали. Лаяла собака – глухо, видимо, не вылезала из конуры. Тряслись ветки – возвращались оперативники. Можно не спрашивать, со щитом или на щите.

– Удрал, товарищ майор, – удрученно доложил Караган. – Он бегает быстрее, чем мы, натаскали в Абвере. А мы только и можем, что очки терять…

Для подобных случаев у Карагана всегда имелась пара запасных. Если запасы истощались, он перевязывал дужки резинкой, и товарищи сдавленно хихикали у него за спиной, что капитана крайне бесило. Где он каждый раз добывал новую «оптику», история умалчивала.

– Хоть заметили, кто такой?

– Мужчина, подвижный, спортивно сложенный, рост средний, стреляет хуже, чем бегает, – сообщил Цветков.

– Замечательно, – восхитился Павел, – по таким приметам любой патруль возьмет его через полчаса.

– А еще мне кажется, это не тот упырь со шрамом, которого я вел до дома, – добавил Николай. – Тот тяжелее был, косолапил.

«Этот в доме валяется, – подумал Павел, – прервал свою доблестную службу».

– Ладно, закончили, – пробормотал он, вставая с завалинки. – Пойдемте, полюбуемся на проделанную работу.

Мертвое тело валялось у входа в сени. Луч света выхватил из темноты скрученное туловище, распахнутый рот с прокуренными зубами, выпученные глаза. Шрам окончательно побелел, сделался выпуклым – словно опарыш дозрел и выбрался на волю.

– Добрый вечер в нашей хате, называется, – фыркнул Безуглов. – Не ожидал, сволочь.

– Это он, товарищ майор, – сказал Цветков, – тот самый тип, что здесь поселился. Он же на КПП выдавал себя за сержанта Ломова. Красноармейскую книжку у покойника взял, там фотография, но в темноте особо не всматривались, да и похожи они отдаленно. Тот документ он, конечно, выбросил или сжег, в Абвере другие подготовили.

– Так обыщите его, хату осмотрите, – проворчал Кольцов.

Он сел на крыльцо, закурил, стараясь не думать, во что на этой войне превратились его легкие. Над частным сектором стояла тишина. Никто не рвался выяснить, что случилось – ни зеваки, ни патруль.

Обыск помещений провели оперативно.

– Не нашли никаких изобличающих улик, – пошутил Караган. – Папиросы, какие-то таблетки, средства личной гигиены, нательное белье, тысяча с копейками советских рублей – не бедный гражданин. Личность, похоже, разносторонняя. Нашли гражданский паспорт с рязанской пропиской: некий гражданин Анисимов Павел Евгеньевич – тезка ваш, стало быть. Шестого года рождения, состоит в разводе с гражданкой Анисимовой, в девичестве Ложкиной. Улица, дом… Туфта, конечно. Еще имеем красноармейскую книжку, старший сержант Шилов, воинская часть такая-то, подразделение такое-то, печать и подпись командира, окончил рабфак в Уфе, национальность – русский, год призыва – 41-й, ветеран, и как дожил? Районный военкомат такой-то, специальность до призыва – мастер по слесарному оборудованию – пролетариат, стало быть, с мозолистыми руками. Говорю же, многостаночник…

– Давай без издевки, – попросил Павел, – настроения нет шутить.

– Еще нашли расчетную и вещевую книжку офицера Красной армии. Старший лейтенант Истомин, тот же возраст, окончил Одесское артиллерийское училище. На вид настоящие документы, в меру истертые, состаренные. И везде одна и та же физиономия – отныне, слава богу, мертвая.

– И не только у него, – проворчал Кольцов. – У всей их команды документы на любой вкус и цвет. Все, мужики, пошли отсюда.

– Уже уходим? – удивился Цветков.

– А что, пойдешь докладывать тетушке Аглае о проделанной работе? – разозлился Павел. – Уходим. Сообщим в милицию, пусть заберут тело.

– Даже не знаю, майор, поощрять тебя или наказывать за такую работу, – язвительно выразился полковник Шаманский. – С одной стороны, все живы, целы, не пострадали стратегические объекты и элементы инфраструктуры, одного диверсанта все же ликвидировали – которого, кстати, с таким трудом выследили. С другой стороны… сам понимаешь. Что делать будешь – ждать, пока сами вымрут? Сколько их осталось, по твоим расчетам?

– Думаю, человек семь, товарищ полковник…

– Ждать осталось недолго, – стальные глаза полковника буравили до мозга. – Город разнесут в клочья, но СМЕРШ все же отчитается о ликвидации группы! Может, пора прекратить эти жалкие потуги и взяться, наконец, за дело?

Павел стоял навытяжку и молчал. Полковник сам не верил своим словам. Он прекрасно понимал, что отдел зашивается, делает все, что в его силах. А то, что ниточки постоянно рвутся, не свидетельствует об отсутствии мастерства у сотрудников. Просто так складываются обстоятельства. Но кого это волнует в военное время? Не сделал дело – получи по заслугам, другие сделают. Но других-то как раз и не было…

– Мы можем продолжать работу, товарищ полковник?

– Если в том же духе – запрещаю. Есть мысли?

– Так точно, товарищ полковник. Диверсанты знают, что они делают, то есть имеют все необходимые сведения по объектам, которые им нужно отработать. Подобных знаний на той стороне им никто не дает. Они получают их здесь – от информированного источника. И этот источник приближен к верхам. Полагаю, он военный. Возможно, не один.

– Считаешь, в штабе «крыса»? – нахмурился Шаманский.

– Афоризм вспомнился, товарищ полковник, – вяло улыбнулся Кольцов. – Жизнь – корабль, идущий в плавание. И главное, чтобы на нем крыс не оказалось. Назовите этого урода, как хотите – крысой, кротом, от этого ничего не изменится. Но я практически уверен, что им кто-то помогает.

– Так иди и разбирайся! – вспылил Шаманский. – Только воду не мути и народ не баламуть накануне наступления!

В коридоре он столкнулся с капитаном Цапковым из местного отдела ГБ. Субъект подчеркнуто добродушный, с масляными глазками. У Цапкова имелась привычка пролезать в любую компанию и нервировать людей, притворяясь, что не видишь, насколько ты этим людям неприятен.

– Здравия желаю, товарищ майор, – вкрадчиво сказал Цапков, как бы ненароком заступая дорогу.

– И вам не болеть, товарищ капитан государственной безопасности, – ответил Павел.

– Забежал сейчас на минутку к вашим ребятам – они работают в кабинете в поте лица, гм… Неприветливые они какие-то… Признайтесь, товарищ майор, у вас нет материалов, которые бы имело смысл передать в наш отдел?

– Что вы имеете в виду, товарищ капитан?

– Ну, не знаю, товарищ майор, вам виднее… – практически каждую свою фразу Цапков завершал многоточием, смотрел подчеркнуто доброжелательно – настолько подчеркнуто, что хотелось послать его подальше.

– Не понимаю, товарищ капитан, о чем вы говорите, – сухо отозвался Кольцов. – В следующий раз попробуйте сделать так: пусть ваше начальство обращается к нашему начальству, а уж дальше все пойдет как по маслу, уверяю вас. Простите, много дел.

Он обогнул прилипчивого офицера и, убыстряя шаг, пошел дальше.

В отделе захлопнул за собой дверь.

– Ждем решения нашей участи, товарищ майор, – сказал Караган. – Мы еще не под расстрелом?

– Нет. Но выводы будут жесткие. Понимаете, насколько?

– Прямо-таки свинцовые, – пробормотал Безуглов.

– Подумаешь, напугали тигра мясом, – фыркнул Цветков. – Мы ко всему готовы. Но лучше нас эту работу все равно никто не сделает.

– Так почему же вы еще здесь? Будем сидеть и ждать, пока приключения сами нас найдут? А ну, разбежались… Нет, постойте. Цапков заходил?

– Да пошел он лесом, – поморщился Безуглов. – Пострелял у всех, накурился, теперь сидит у себя в кабинете, радуется.

– Сволочь, – предположил Цветков.

– Редкая, – кивнул Безуглов.

– Ходил вокруг да около, – сказал Караган, – мол, чем занимаемся, почему скомкали борьбу с радистами и диверсантами, не подумываем ли о привлечении новых кадров – молодых, инициативных, творчески одаренных? Не имеем ли сведений о неблагонадежных фигурах в личном составе контрразведки? Что это было, товарищ майор? Он явно не по своему хотению пришел.

«По-щучьему», – подумал Кольцов.

– Не забивайте головы. Придут неприятности – будем с ними бороться. Все, разойдись.

Вражеские лазутчики оставались силой, но какие-то артерии оперативники им все-таки повредили – вылазки прекратились.

У крыльца госпиталя стояла грузовая машина с красными крестами на бортах. Зачехленный кузов был раскрыт с торца, к борту прицеплена лестница. В кузове никого не было, но оттуда шел неприятный запах.

Поколебавшись, Павел поднялся на крыльцо, обернулся, еще раз глянул в кузов. Зазевался – и это дорого ему стоило. На крыльцо вывалился нерасторопный сержант в расстегнутой фуфайке, наступил на ногу и чуть не огрел майора пустыми носилками, которые держал перед собой. Боль была внезапной, ударила, как током. Павел выругался, оттолкнул сержанта.

– Очумел, служивый? Куда прешь?! Не видишь, тут люди ходят!

Сержант споткнулся о порожек, но устоял, удержал носилки, захлопал глазами. Сутулый, какой-то мучнистый, уже немолодой. Растяпа хренов!

– Товарищ майор, я вас не видел! А чего вы тут стоите?

– Значит, надо…

– Простите, товарищ майор. Вот, ей-богу, не видел вас, хоть режьте! Ну, честное слово, товарищ майор, почему вы так смотрите? Может, помочь чем? – он замолчал, переводя дыхание. – Я водитель этой машины, – кивнул он на санитарный грузовик, – раненого привезли, а санитаров не хватает, попросили помочь занести… Я сейчас, товарищ майор, я быстро… – ноги не гнулись, он доковылял до кузова, забросил внутрь носилки, потом стал пятиться кабине, не спуская глаз с майора.

Кольцов улыбнулся и вошел в вестибюль больницы.

В просторной палате на первый взгляд все было мирно. Присмотревшись, он обнаружил, что пустых кроватей стало больше. Ходячих больных здесь не было, все лежали – кто-то спал, кто-то бредил в беспамятстве.

Тамара Савченко ставила капельницу мужчине с тяжелой челюстью – он размеренно дышал, глаза были приоткрыты. В палате удушливо пахло лекарствами, немытыми телами, болезнью и как будто смертью.

Павел прошел мимо Тамары, тихо поздоровался.

– Здравствуйте, товарищ майор, – девушка безжизненно улыбнулась. Она казалась совсем серой, лоб прочертила сеточка морщин – еще вчера их не было. Недосыпание скапливалось в покрасневших глазах.

Екатерина Брянцева находилась в дальнем конце помещения. И не одна. Возле нее переминался элегантный, высокий лейтенант в надраенных сапогах и с кожаной сумкой на ремне. Он что-то вкрадчиво говорил девушке, склонившись над ней, как козырек над крыльцом. Она улыбалась, кивала, а сама занималась своей работой – смывала кровь с ободранных медицинских ванночек, заполняла скомканными бинтами мусорную коробку. Как-то ненавязчиво покосилась на ручные часы, вздохнула.

Павел подошел ближе. Было видно: девушка тоже умоталась, запали глаза, поблекла кожа. Кольцову показалось, что она обрадовалась его появлению, а вот присутствующий лейтенант – наоборот. В его взгляде промелькнуло недовольство.

– Здравствуйте, молодые люди, – негромко поздоровался Кольцов.

– Здравствуйте, – улыбнулась Екатерина.

– Здравия желаю, товарищ майор, – лейтенант символически принял положение «смирно». Фуражка его лежала на тумбочке.

– Заняты, товарищ старший сержант? – осведомился Павел. – Я хотел бы обсудить с вами состояние больных офицеров.

– Да, конечно, – спохватился лейтенант, хватаясь за фуражку. – Письмо я вам доставил, Екатерина Владимировна, рад, что с вашей мамой все хорошо. Разрешите идти, товарищ майор?

Павел краем глаза заметил разорванный конверт в боковом кармане халата – не удержалась, сразу прочитала. Обычный гражданский конверт прямоугольной формы.

– Вы из каких будете, лейтенант? Из разведки, наверное – такой молодцеватый?

– Лейтенант Касьянов, – офицер козырнул, – военно-почтовая станция № 61345. Являюсь заместителем начальника почтово-телеграфной конторы капитана Старченко.

– Военная контрразведка, майор Кольцов. Лично разносите письма, лейтенант? – усмехнулся Павел.

– Так получилось, товарищ майор, – смутился почтарь, как-то сразу начал терять осанку, почувствовал себя не в своей тарелке. – Мы с Екатериной Владимировной немного знакомы, ей пришло письмо от мамы из Кирова… Я все равно должен был находиться в этих местах…

– Ладно, лейтенант, можете идти, – снисходительно разрешил Кольцов. Уши у парня уже готовы были запылать. Этот – не вояка. Но специальность крайне важная и нужная. Кольцов где-то слышал, что только за месяц военно-полевая почта в Красной армии обрабатывает более 70 миллионов единиц корреспонденции. А еще целая армия военных цензоров, которые внимательно просматривают каждое письмо с фронта, вымарывая все, что может нанести вред – названия частей, фамилии командиров, места дислокаций. Наличие цензуры властями не признавалось, но все о ней прекрасно знали, солдаты никогда не заклеивали конверт, отправляя письмо.

Лейтенант еще раз козырнул и поспешил удалиться.

– Вы вовремя, – улыбнулась старшая медсестра. – Роман – хороший парень, в нем совсем нет ничего злого, он добродушный, разговорчивый. Но иногда может быть таким, прости господи, докучливым… То предложит прогуляться, то еще чего… Но сегодня я так рада, что он пришел – он правда принес мне письмо от мамы, она в Кирове живет… – девушка вынула письмо. – От нее долго не было вестей, я волновалась, а сейчас выяснилось, что она болела, лежала в инфекционном блоке, откуда не разрешали отправлять никакой корреспонденции… – у девушки заалели щеки, – посмотрите, вы же должны все проверять… хотя его уже проверяли…

– Спрячьте, – насупился Павел. – Вы меня с кем-то спутали, Екатерина. Кстати, можете меня Павлом называть – при отсутствии посторонних. Рад, что с вашей мамой все в порядке.

Он украдкой разглядывал девушку. Безмерно уставшая, она улыбалась – как не улыбаться после таких писем? Возможно, обняла Касьянова на радостях, тот и возомнил непонятно что. «Ревнуешь, что ли, майор?» – одернул он сам себя.

– Что по нашим офицерам, Екатерина?

– А вот здесь порадовать нечем, Павел, – девушка смахнула с лица улыбку. – Многие офицеры получили тяжелые отравления. Организм не справляется, не помогают ни сорбенты, ни капельницы, ни переливание крови. У кого-то состояние стабильное, есть надежда. Несколько часов назад мы выписали подполковника Марычева – он обрадовался, побежал служить. Повезло человеку – даже прожевать отравленную пищу не успел. Выписали майора Васильева – под его ответственность, он написал расписку, – лично я бы покапала его еще пару недель. Трое, к сожалению, умерли – пациенты по фамилиям Колбин, Гнатюк и Муренич, мы не смогли ничего сделать… По правде, не знаю их званий и должностей…

Павел поморщился. Колбин руководил дешифровальным отделом. Подполковник Гнатюк возглавлял ремонтно-подвижную базу корпуса; подполковник Муренич – полевой артиллерийский склад. Неплохо поработали господа диверсанты…

– Понятно, Екатерина, это весьма прискорбно. Не вздумайте оправдываться, в этом нет вашей вины. Вы делаете все, что в ваших силах. В этом отделении бывают врачи? – он повертел головой. Людей в белых халатах явно не хватало. Тамара Савченко, утирая пот, колдовала над следующим пациентом.

– Конечно, бывают, – удивилась Катя, – здесь же госпиталь. Майор военно-медицинской службы Драгилев, капитаны Лапушинская Вера Тимофеевна, Головлева Анастасия Марковна… Хотя, если честно, вы правы, появляются они нечасто, – вздохнула девушка, – работают в хирургии, в отделении для тяжелых раненых. Могут заскочить в течение дня, но по утрам и вечерам обязательно проводят обход. Медсестер тоже не хватает – несколько девушек пару дней назад уехали на фронт, на передовую…

– Никогда не понимал людей, рвущихся связать свою жизнь с медициной, – признался Павел.

– Я тоже не понимаю многих людей, – призналась Катя, – тех, что становятся летчиками, моряками дальнего плавания, особенно подводниками… это же тихий ужас. Но все люди разные, – совершенно справедливо заключила она.

– Тут вы правы, – согласился Павел. – Ну, все, Екатерина Владимировна, не буду отнимать ваше время, – заторопился Кольцов, – я узнал все, что хотел.

– А что у вас с лицом? – спросила медсестра. – Все стесняюсь спросить. Вы слегка зеленый и выглядите старше.

– Не старше, а старее, – поправил Павел. – Спросите у вашего водителя – сержанта Чинаря, он чуть не раздавил меня, недотепа чертов…

Катя не удержалась, прыснула.

– Он что, дурак?

– Это вы мне скажите, Екатерина Владимировна.

– Да нет, не сказала бы, – задумалась Катя, – нормальный мужчина, всегда поможет, бегает быстро, ездит еще быстрее. Да, иногда не смотрит под ноги. Он причинил вам серьезные страдания? Вам нужен медосмотр?

– Нет, медосмотр мне нужен в последнюю очередь, – испугался Павел, – надеюсь, раздавленные пальцы на ноге отрастут заново. Всего вам доброго, Екатерина.

Когда он выходил, слышал, как переговариваются медсестры. В палате была прекрасная слышимость.

– А чего он приходил-то, Кать? – шептала на всю палату Тамара.

– По работе, ничего особенного, – Екатерина отвернулась к крану.

– Ну, да, конечно… – протянула темненькая, устремив на майора заинтересованный взгляд.

Но он уже вышел.

Глава 8

Часть событий, происходящих вокруг штаба, ускользнула от внимания Кольцова – слишком увлечен он был другими делами. В штабе проходили совещания, подъезжали и отъезжали машины. На место выбывших от отравления офицеров назначались другие – как правило, помощники и заместители предыдущих.

Квартал вокруг штабных строений был оцеплен ротой НКВД. В кабинетах ответственных лиц, не унимаясь, трещали телефоны. Электрические линии продолжали барахлить, иногда сгорали ветхие провода, изоляция, выходили из строя трансформаторные узлы. Наспех сформированный исполком народных депутатов мобилизовал на подачу энергоснабжения всех, кто имел хоть какое-то представление об электричестве.

Утро следующего дня выдалось ненастным, налетел переменный ветер, тряс деревья, распихивал в небе облака. Временами сыпал мелкий дождик – резко начинался и так же резко прекращался.

Павел затормозил у здания штаба, чтобы не наехать на сваленные в кучу мотки провода. Вышел из машины, потянулся за папиросной пачкой. От крыльца за ним следили два охранника. Еще один прохаживался вдоль обочины. На столбе, вцепившись в него монтажными когтями, сидел небритый электрик в фуфайке, курил и задумчиво смотрел на напарника, ковыряющегося внизу.

В штабе снова что-то происходило – неподалеку от входа плотно стояли командирские машины. Курили водители в беседке.

Электрик на земле работал неторопливо, проверял целостность токопроводящих элементов, перетаскивал за собой монтерский ящик с индикаторами, провода к которому цеплялись «крокодилами».

– Эй, долго мурыжить будете? – прокричал от крыльца упитанный штабист, майор Зимин. – Когда электричество дадите?

Электрик на столбе пожал плечами, кивнул подбородком на напарника – туда все вопросы. Делаем как можем. Второй работник, такой же небритый и в такой же фуфайке, равнодушно покосился на майора, буркнул: «Скоро». Зимин сплюнул, исчез в здании еще до того, как пущенный им окурок плюхнулся на обочину дороги.

– А если серьезно, мужики? – спросил Павел. – Есть надежда?

– Надежда всегда есть, – хрипло отозвался «нижний», поднимая глаза. – Она, вишь, последней умирает. Так у нас в 35-м в малярийном блоке говорили, когда целый взвод заразу подхватил. Половина выжила – наверное, больше других надеялись… Угадай, почему я не в действующей армии? – электрик мрачно подмигнул. – Закурить дашь, товарищ майор?

– Охотно, – Павел протянул пачку, равнодушно проследил, как электрик сунул в рот сразу две папиросы, еще пару заткнул за уши.

Майор убрал опустевшую пачку, кивнул и зашагал в штаб. За спиной что-то треснуло, потянуло дымком. Он резко обернулся. Электрик сидел на пятой точке, лихо орудовал монтажными кусачками, высунув язык.

– Леха, спускайся, ты чего там завис? – прохрипел он товарищу. – Кажется, я нашел пробой! Не волнуйтесь, граждане-товарищи, сейчас все сделаем!

В штабе витало напряжение. Офицеры, с которыми Кольцов встречался в коридоре, опускали глаза, старались быстрее прошмыгнуть мимо.

Полковник Шаманский курил у окна в дальнем конце коридора. Он тоже был бледен, в глазах застыло какое-то библейское смирение.

Павел вскинул руку, чтобы отрапортовать, полковник отмахнулся, затоптал окурок.

– Пошли в кабинет… – он пропустил майора внутрь, запер дверь. – Садись на стул. – А сам стал нервно прохаживаться вдоль стола.

– Что случилось, Георгий Иванович?

– Да, случилось, – полковник опустился за стол, стал бессмысленно перекладывать бумаги. – Пришла беда, откуда не ждали, майор. Сегодня утром из штаба армии прибыли высокопоставленные военные и арестовали генерала Серова.

– Да ну? – опешил Кольцов. – Это шутка, товарищ полковник?

– Это не шутка. Обязанности комкора временно принял начштаба Евдокимов. Вместе с генералом задержаны два его ближайших помощника – полковники Завьялов и Грузденко, а также начальник разведотдела штаба корпуса подполковник Ахромеев. Трое последних подозреваются в соучастии…

– В соучастии? – онемение медленно расползалось по конечностям. Павел изумленно смотрел на полковника. Он был готов к любым неприятностям, но чтобы такое… Вот же семечки каленые… – За что арестовали Серова? Я лично его знаю, наблюдал за ним в боевой и почти безнадежной ситуации. Это честный и порядочный человек, одаренный военачальник, коммунист, беззаветно преданный делу нашей партии…

– Да подожди ты со своей агитацией, – поморщился Шаманский. – Не на трибуне стоишь. Дело серьезное. Соединение фактически обезглавлено накануне наступательной операции. Думаешь, стали бы так поступать в штабе армии, не имея серьезных оснований?

– Да какие основания, товарищ полковник? – горячился Павел. – Где их взяли?

– Все мы можем ошибаться, майор… – Шаманский яростно потер ладонью лоб. – А гарантировано только то, что все мы умрем – кто сегодня, кто завтра, другие протянут чуть дольше… Это не просто донос. Улики серьезные. Расследование ведет армейская госбезопасность и высокопоставленные следователи НКВД в звании полковников. Генерала Серова пока не увезли. Он находится в местном СИЗО на улице Гурьевской под охраной офицеров НКВД. Остальные арестованные – там же, но в других помещениях. За остальных не скажу, но Серову предъявлено обвинение в измене Родине и сотрудничестве с Абвером.

– Чушь какая, – пробормотал Павел. – Вы в это верите? Только за то, что он отбывал в 39-м по ошибочному обвинению? Так многие отбывали, их честные имена восстановлены…

– Да, прошлое в актив генералу, понятно, не идет. Но дело не в этом, майор. К вопросу, верю ли я в это: пока не знаю. Я привык опираться на факты, а они – не в пользу Михаила Константиновича…

– Георгий Иванович, как же вы не понимаете, что это продолжение тех самых диверсий! – горячился Кольцов. – Другое исполнение, другие форма и содержание – но это все оттуда. Кому-то важно расшатать, дестабилизировать ситуацию, и они идут даже на самые невероятные подлоги…

– Ладно, слушай, – перебил Шаманский. – К черту материалы с их формализмом, внимай тому, что знаю я. Вчера в 15.00 у Серова было совещание с офицерами корпуса. Продлилось оно недолго, через час все разъехались. Еще через час у Серова состоялась встреча с неким полковником Григорьевым из штаба армии. Тот прибыл отдельно от прочих, просил о встрече наедине. В кабинете Серова при закрытых дверях они провели минут двадцать, после чего Григорьев удалился. По свидетельствам очевидцев, Серов еще какое-то время сидел один, потом его видели бледным, расстроенным, подавленным. Он сослался на плохое самочувствие, оставил вместо себя Завьялова и ушел на квартиру. С полковником Григорьевым параллельно случилась другая история. Кстати, как выяснилось позднее, такого полковника в армейских структурах нет, документы и фигура липовые. Внешность у него тоже… – Шаманский замешкался, подбирая нужное слово.

– Не по морде одет, – подсказал Павел.

– По крайней мере с иголочки. Нездешний вид, не знаю, как еще сказать… Но документы были в порядке, и его пропустили. А потом выпустили. Во дворе он столкнулся со штабным офицером капитаном Шалевичем – тот возвращался из столовой. По свидетельству Шалевича, Григорьев шел навстречу задумчивый. Шалевич отдал честь по уставу. Григорьев рассеянно глянул на него… и как-то странно дернул рукой, потом опомнился… Шалевич уверен – тот хотел отдать нацистское приветствие! Ну, не так, как на параде, а небрежно, не отрывая локоть. Просто задумался человек, автоматизм сработал. Тут же исправил ошибку, отдал честь, как положено. Шалевич прямо ошалел в тот момент. Обернулся, поднимаясь на крыльцо, и Григорьев обернулся…

– Глупости, – решительно покачал головой Кольцов. – Опытный агент никогда на такой мелочи не проколется. Пусть он даже трижды задумается. А если агент выдает себя за полковника из штаба армии – то уж мало-мальский опыт у него обязательно должен быть…

– Но теоретически такое возможно? – возразил Шаманский. – Всякое бывает, и не на таком погорали шпионы. Но ты дальше слушай. Григорьев вышел за пределы, сел на свой мотоцикл М‐72 и уехал. Шалевич так просто это дело не оставил, кинулся к начальнику охраны, схватил того за грудки. Быстро организовать слежку за таким-то мотоциклом! В нем может находиться враг! Капитан Буянов, человек соображающий, прыгнул в «газик», взял с собой троих бойцов и начал преследование. Григорьев, вместо того чтобы ехать на север по единственной дороге, вдруг свернул в частные кварталы, немного поплутал, выбрался на улицу Жалинскую и поехал в юго-западном направлении, к выезду из города. Буянов следовал за ним на удалении. То есть явно человек отправился не туда, куда должен. За пределами городской черты Буянов прибавил скорость. Григорьев обнаружил, что его преследуют, и стал отрываться. Но на открытой местности «газик» оказался быстрее. Григорьев понял, что шансов нет, бросил мотоцикл, кинулся в лес, стал отстреливаться. Буянов скомандовал: «Всем из машины!», дальше гнались пешком. Григорьев две обоймы отстрелял, потом начал плутать по лесу. Его окружили, зажали. Он кинулся сжигать какие-то бумаги – и ведь успел это сделать, поганец. Наши выскочили к нему, а он сидит на коленях, руки вверх тянет, а под ногами горка пепла…

– Никто не пострадал при захвате?

– Нет, никто не пострадал. Задержанного упаковали, привезли обратно. ГБ проявила инициативу, сейчас он у них в подвале, там же провели допрос – по горячим, так сказать, следам. От армейских структур этот случай скрыли, поэтому не знали ни ты, ни я, ни даже НКВД. Задержанный сломался, стал выторговывать выгодные для себя условия, после чего следователь рассвирепел и объяснил человеку, что выгодные для него условия – это не обрести фингал под вторым глазом. В общем, раскололи. К повторному допросу уже привлекли представителей Особого отдела, позвонили мне – предложили принять участие. Было три часа ночи. Все происходило на моих глазах. Это не спектакль, майор, уж поверь моему опыту. Лже-Григорьев все выложил, у него прекрасный русский язык – он несколько лет прожил в нашей стране, работал в охране авиационного завода, на котором трудились немецкие специалисты. Сейчас он майор германской военной разведки Бруно Гессинг, прибыл за линию фронта в одиночку. Цель – забрать у комкора Серова копии секретных документов о дислокации советских войск в Старополоцком районе. Их он и сжег, когда приперли. По уверению Гессинга, комкор Серов работает на Абвер. Выбор, возможно, неосознанный, немцы шантажируют генерала жизнью его единственного сына. Алексей Серов – молодой лейтенант Красной армии, командир минометного взвода, взят немцами в плен в районе украинского села Шабаны. Каким-то образом немцы узнали, кто он такой. Факт достоверный, командованием подтверждается. В районе села шел ожесточенный бой, никто оттуда не вышел. Возможно, лейтенанта взяли контуженого. Абвер предоставил Серову доказательства и условия: жизнь сына в обмен на сотрудничество. Произошло это, ясное дело, не вчера. Комкор потерял в 41-м младшую дочь, жену, оставался только сын, за которого он глубоко переживал. Он мог и смалодушничать, наивно ожидая милости от немцев…

– Опять же только теоретически, – заметил Павел.

– Разумеется. Нет никакого сомнения, что полковник Григорьев – агент Абвера Бруно Гессинг. Фамилия может быть другой, но это не важно. Он одинаково хорошо владеет двумя языками. Показал на карте, где пересек линию фронта – это южнее Мазово, там уже не наш корпус. Мотоцикл был спрятан в сарае на нашей стороне. Сейчас оперативники ГБ проверяют эти показания. Думаю, они подтвердятся.

– То есть из прифронтовой полосы под Мазово, где дислоцирована 28-я стрелковая дивизия, не входящая в нашу армию, ехал на мотоцикле полковник Григорьев из штаба нашей армии – а до штаба, между прочим, километров сорок пять, и он там никаким боком… Вы сами в это верите, Георгий Иванович?

– У Гессинга нашли и другие документы, а также майорские погоны. Он мог выдать себя за майора Слепцова, помощника начальника штаба 28-й стрелковой дивизии; а также за майора Разгуляева, командира батальона инженерного обеспечения.

Павел стиснул зубы. Не верил он в виновность Серова. Это так же дико, как Генрих Гиммлер – агент Иностранного отдела НКВД…

– Я понимаю, ты хорошо к нему относишься, майор. Но, знаешь, чужая душа – потемки. Любого человека можно сломать.

– Наши не сломали в 39-м, а немцы – сломали? Простите, не верю, товарищ полковник.

– Да прекрати ты, – вспыхнул Шаманский, – он мог затаить обиду, почему нет? Давай не будем плодить версии – это ни к чему не приведет.

– Полковник Григорьев – кто он по легенде?

– Заместитель начальника разведотдела штаба армии. Такая фамилия там есть, но это другой человек.

– Я могу его допросить?

– Для этого потребуется многих упрашивать, майор. Теоретически я могу это пробить, но зачем? Я лично присутствовал на допросе, а я, знаешь ли, не новичок. Это немецкий офицер, опытный лис, погоревший на пустяке. Он удручен, но временами ироничен, допускает самокритику. Улыбки на его лице я не видел, только недовольство тем, что произошло.

– Они неплохие лицедеи.

– Не понимаю, к чему ты клонишь. Не спорю, дело запутанное, надо распутывать. Хотя и возникает странное чувство, что нас пытаются оттереть плечом… Кстати, полюбопытствуй, – полковник извлек из ящика стола фотографическую карточку и протянул майору. Это была вырезка из немецкой газеты, наклеенная на плотную бумагу, чтобы не рвалась. Газета не новая, но и не прошлогодняя. Фотограф запечатлел опухшее (очевидно, от избиений) лицо советского лейтенанта. Он еле стоял на ногах, голова перевязана, правый погон оторван; гимнастерка на груди порвана – медали отрывали с мясом. Несколько немецких солдат охотно позировали рядом с пленным. Короткая заметка под снимком сообщала, что в результате контрудара «железным кулаком» в районе украинских Шабан в плен взята крупная группировка русских, в их числе – единственный сын советского генерала Серова, который в данный момент безуспешно пытается пробить стальную немецкую оборону в Белоруссии…

– Надо же, выяснили, черти, – проворчал Павел.

– Он мог и сам им сказать, – пожал плечами Шаманский. – После избиения, психологического давления, в результате использования химических препаратов – выбери, что тебе больше нравится. Этот снимок я нашел сам, когда присутствовал в кабинете Серова во время обыска. Следователь осматривал выдвижные ящики, а я перекладывал папки на столешнице. Под последней эта вырезка и лежала. Очевидно, Серов ее сам туда засунул – чтобы глаза не мозолила, но всегда была под рукой. Что скажешь, майор?

– Что тут скажешь… – вздохнул Кольцов, – не верю.

– А если признается – поверишь?

– У нас почти все признаются… Не знаю. Если сам признается, без давления, тогда… может быть.

– Ну, что с тобой делать, Фома Неверующий, – Шаманский посмотрел на часы, – через двадцать минут Серова будут повторно допрашивать. Посмотрим, смогу ли я достать разрешение на твое присутствие.

Яркий свет настольной лампы бил в глаза арестанту. Он сидел у стены на табурете, щурился, иногда опускал голову. Генерал сильно сдал за эти несколько часов. Под глазом переливался синяк, в уголке губ запеклась кровь. Он поглаживал костяшки пальцев правой руки – они распухли, посинели. Заплечных дел мастера могли и переусердствовать…

За спиной – каменная стена. Перед Серовым – стол, стул, за столом плотно сбитый полковник госбезопасности с мясистым загривком. Тут же – субъект в годах с погонами генерал-майора, лысоватый подполковник – представители штаба армии. Шаманский с Кольцовым сидели в полумраке на заднем плане – рядом с дверью. Словно в маленьком зрительном зале, где перед глазами – освещенная сцена.

– Ваша фамилия – Серов Михаил Константинович? – ровным голосом спросил следователь, заполняя протокол допроса.

– Да, вы это прекрасно знаете… – разлепил сухие губы генерал. – А я, в свою очередь, знаю, что вас зовут следователь Курков, и обращаться к вам нужно «гражданин следователь»… Мы с вами уже встречались, зачем этот цирк? – Серов осторожно прикоснулся к корке на губе, поморщился.

– Не нарушайте протокол, гражданин Серов, – сухо отозвался Курков. – Не забывайте, что вы – подследственный. Вы согласны с предъявленным обвинением в государственной измене и сотрудничестве с фашистской Германией?

– Нет, я ничего такого не делал…

– Поднимите голову, гражданин Серов!

Генерал подчинился. Полуприкрытые глаза его заслезились.

– Позвольте дать вам совет, Михаил Константинович?

– Думаете, пригодится? – арестант сделал попытку изобразить усмешку.

– Уверен. Не надо врать, Михаил Константинович, говорите только правду, облегчите душу. И вам станет легче, и мы быстрее проясним ситуацию. Запираться смешно. Вы виновны во всех предъявленных вам обвинениях. На этом настаивают даже немцы.

Аудитория зашевелилась, сидящие в сторонке подполковник и генерал-майор стали усмехаться. В самом деле – если даже немцы…

– Это большая ошибка, гражданин следователь…

– Ну, вот, опять сказка про белого бычка, гражданин Серов, – следователь демонстрировал ангельское терпение. – Полковник Григорьев, который приезжал к вам вчера – агент немецкой разведки Бруно Гессинг. Полковника Григорьева в природе не существует, по крайней мере в нашем воинском соединении. Бдительные офицеры выявили лазутчика, его догнали и пленили в нескольких километрах от линии фронта. Впрочем, он успел сжечь полученные от вас секретные документы.

– Что вы несете? Какие документы?

– Думаю, со временем вы расскажете, какие документы. Майор Гессинг убежден, что это схемы дислокации частей корпуса и дороги, по которым осуществляется подвоз горючего и боеприпасов.

– Подождите, гражданин следователь, я не верю, что вы это серьезно… Меня, боевого генерала Красной армии, прошедшего долгий боевой путь, подозревают в сговоре с фашистами? Вы в своем уме?!

– Вот только не надо нас оскорблять, Михаил Константинович. Могу назвать две причины, побудившие вас на такой поступок: обида за 39-й год, не будем выяснять, почему вы только сейчас на это решились, и вторая причина: ваш сын Алексей Серов, попавший в плен к немцам. Этим самым вы пытаетесь спасти его жизнь.

Павел пристально всматривался в лицо комкора. Иногда достаточно изучить лицо, чтобы сделать выводы. Генерал-майор Серов был искренне изумлен. Да, угнетен, подавлен, полон обиды, разочарования, окончательно утратил веру в справедливость. И все же больше всего в нем было изумления: как можно обвинить его в предательстве и сговоре с фашистами? Павел успокоился – он был прав: генерал пал жертвой лихо закрученной интриги. И подготовлена она была точно – на Западе.

– Да, мой сын попал в плен, это прискорбно… – тихо проговорил Серов. – Это настоящее горе… Я видел фотографию, сунул ее под стопку папок на столе… Неужели вы думаете, что это может послужить причиной предательства?

– Значит, о том, что ваш сын в плену, вы все же знали? Насколько я помню, в советских источниках никаких сообщений об этом не было. То есть вы согласны, что это фото передали вам немцы?

– Какие немцы? Я не общался ни с какими немцами…

– Гражданин Серов, чем яростнее вы врете, тем глубже увязаете в своей лжи. Смотрите, потом будет трудно из нее выбраться. Хотите очную ставку с Бруно Гессингом? Ну, хорошо, так и быть, давайте послушаем вашу версию.

– Да что тут говорить, все и так понятно… Вошел дежурный офицер Максимов, сообщил, что меня хочет видеть полковник Григорьев из армейской разведки. По какому делу, не сказал, но вроде как по личному… Я не слышал никогда такой фамилии, но ведь текучка воинских кадров, сами знаете, стремительная… Я сказал: «Пусть войдет». Григорьев был вежлив, участлив, предъявил документы. Он показал мне вырезку из немецкой газеты, просто поставил в известность, что мой сын находится в немецком плену… Несколько немецких газет оказались в распоряжении отдела разведки, на всякий случай проверили фамилию… Они правильно поступили, иначе я бы ни о чем не узнал. Алексей не пишет уже второй месяц, я тревожился, это не в его характере. С другой стороны, если бы он погиб или пропал без вести, мне бы сообщили… Полковник Григорьев выразил сочувствие, отдал мне это фото. Я смотрел на него после его ухода, потом убрал под папки. Не было сил смотреть дальше… Сердце защемило, я вышел в коридор покурить, там кто-то был… Какое предательство, какие немецкие агенты, гражданин следователь?

– Вы хотите сказать, что о пленении сына вы узнали только вчера?

– Да, именно так… Мне и в голову не приходило, что полковник Григорьев может оказаться кем-то другим… Какие документы он мог жечь? У него не было никаких документов, по крайней мере от меня он ничего не получал…

– Заврались вы окончательно, гражданин Серов, – покачал головой следователь. – Ну, что ж, придется восстанавливать вашу память. Скоро вас отвезут в Лаврово, там и продолжим работу. С вашими сообщниками будем разбираться отдельно. Уверен, они многое вспомнят.

– Товарищ полковник, разрешите разобраться с ситуацией? – прошептал Кольцов.

– Майор, отставить… – начальник отдела недовольно запыхтел.

– Товарищ полковник, при всем уважении к вам и официальным приказам… Я вынужден настаивать. Это афера. Вы сами понимаете, что здесь что-то нечисто, признайтесь, Георгий Иванович? Нам потом будет больно и стыдно. Вы ведь тоже недоумеваете в глубине души? И не возражайте, что я должен искать диверсионную группу. Одно другому не мешает. Больше того – это звенья одной цепи. Раскроем заговор против Серова, проявятся и все участники…

– Ладно, действуй, – выдавил из себя полковник. – Но чтобы не бросалось в глаза, и поменьше вредной инициативы…

Оперативники потрясенно молчали. Павел вывалил им все, что слышал. Цветков недоверчиво мотнул головой, стал мизинцем прочищать ухо. Безуглов глубоко затянулся папиросой и закашлялся. Караган гипнотизировал взглядом своего командира – может, подменили?

– Вы думаете, я идиот? – Павел медленно проговаривал слова. – Нет. Идиоты – те, кто уверен в виновности Серова, они привыкли идти путем наименьшего сопротивления.

– Что вы, товарищ майор, – вышел из оцепенения Караган, – мы никогда так не скажем. Надо понимать, вы объявили революцию?

– Контрреволюцию, – поправил Безуглов. – Ползучую, – и покосился на закрытую дверь.

– Да, сегодня самое удачное время упражняться в остроумии, – вздохнул Павел. – Органы не сомневаются в виновности Серова, именно этого от них хотят и немцы.

– Вы считаете, что это немцы подстроили? – осторожно спросил Цветков.

– А ваши головы о чем думают?

– О том, что меньше всего им хочется скатиться с плеч, – кисло пошутил Караган. – Давай уточним, командир. Полковник Григорьев – это точно немецкий лазутчик, офицер Абвера, засланный в наш тыл, чтобы мы своими руками избавились от генерала Серова? Это твоя версия. Версия всех остальных: он появился, чтобы получить от генерала секретные бумаги и смыться обратно.

– Да, это так, – подтвердил Павел. – Вторая версия – ошибочная. Но все подстроили именно под нее. А теперь смотрите. В штабе появляется некий полковник с запоминающейся внешностью, просит встречи с генералом. Фото сына он ему все-таки передает, представившись сотрудником армейской разведки, к которой попала данная газета. Уходя, лазутчик делает все, чтобы вызвать подозрение у окружающих. Он почти демонстративно направляется не в ту сторону. Даже не проверяется, хотя обязан. Ему необходимо, чтобы за ним появился «хвост». Его преследуют, при этом он никого не убивает, хотя может, имея соответствующую подготовку. В таком случае его самого могли убить. Он особо и не старается скрыться – так, для вида. Имея в запасе пару минут, сжигает на поляне заранее подготовленные бумаги – подозреваю, что просто бумаги, и решительно сдается в плен. На допросе долго не запирается – опять же, только для вида. Сообщает, что генерал-майор Серов сотрудничает с Абвером. Вам «мудрости» Геббельса не приходят на ум, товарищи офицеры? Например, «чем чудовищнее ложь, тем охотнее в нее верят»? Григорьев представляет свой визит несколько иначе. В нем по-прежнему фигурирует встреча с глазу на глаз и фотография сына в окружении счастливых немецких солдат. Он знал, что фото генерал не выбросит, будет держать в кабинете.

Теперь что мы имеем? Слово немецкого агента против слова советского генерала. Естественно, органы верят первому. Почему? Так у нас сложилось. Генерал отстранен от должности, брошен за решетку, вместе с ним – близкие к нему офицеры. Соединение парализовано, Абвер празднует победу. О способностях генерала Серова на фронтах боевых действий немцы знают не понаслышке. В этом есть что-то еще… – Павел задумался. – Но с этим ответвлением от главной темы мы пока не разбирались.

– Почему он просто не застрелил генерала, проникнув в его кабинет? – спросил Цветков.

– Гессинг – не смертник, – пожал плечами Павел. – К тому же он должен был сдать оружие дежурному. А в коридоре автоматчики… Нет, не вариант.

– Ага, значит, он не смертник, – как-то неопределенно хмыкнул Караган. – Тогда проясни, командир, еще одну вещь. Допустим, все, что нам подсовывают, – это не правда, а хорошо обработанная правда. Получается, что Гессинг пожертвовал собой – как ни крути, а это так. Сдача с поднятыми руками была запланирована. Зачем ему это нужно, если Гессинг – не смертник? Офицеры его уровня образованны, интеллигентны, не страдают религиозностью и вряд ли обожают фюрера. Зачем ему в плен-то – ради какой высокой цели? Я бы еще понял, если бы тут, на востоке Белоруссии, решалась судьба их Германии. Но нет, она решается не только здесь.

– Давайте рассуждать, – хмыкнул Кольцов. – Понятно, что его не расстреляют. Расстрелять такого ценного пленника может только пьяный необразованный солдат. Посадят в одно из местных СИЗО или еще куда, где есть решетки. Это будет наверняка одиночная камера. Просидит он там не один день – местные органы сначала отработают его по Серову, потом за дело возьмется местная контрразведка – не может не взяться. Он знает, что ей сказать, – при этом не выдав тайн рейха и не схлопотав от оперативников по морде. То есть какое-то время он будет находиться в Старополоцке. Маловероятно, что его сразу повезут в другое место.

– Ну, не повезут, и что с того? – не понял Безуглов.

– Значит, рассчитывает, что его освободят, – сообразил Караган.

– Это как? – не понял Цветков.

– Откуда я знаю как, – рассердился Кольцов. – Абвер не посвящает меня в свои замыслы. Надо разбираться.

– А кто нас учил, что ответ «я не знаю» не является признаком наличия ума? – проворчал Караган и отвернулся.

И снова приходила на ум танковая группировка на другой стороне. Что и когда должно произойти? Дни летят, ничего не происходит, кроме разнузданной деятельности диверсантов в Старополоцке. Несколько артиллерийских дивизионов уже выдвинулись на позиции к северу и югу от Старополоцка, ждут приказа. Неустанно работают сухопутная и авиационная разведки. Прорыв не останется незамеченным. Где смысл? Что упускают из вида контрразведчики?

– Кто-то не разделяет мое мнение относительно Серова?

Оперативники опустили глаза.

– Прости, командир, мы бы рады безоглядно тебе верить… – неуверенно начал Караган, – но, извини, почему со своим мнением… ты один? Народ не глупый – ни в НКВД, ни в ГБ. Да, у Серова было много успешных сражений, он умеет работать головой… Но всегда ли с ним будет удача? А вдруг задом повернется? Разуверился, устал, злоба взяла, старые обиды вспомнились. Ведь комкора не было тогда в столовой, когда народ массово отравился, почему? Он даже ординарца за едой не прислал…

– А генерал Власов, между прочим, отлично проявил себя в 41-м под Москвой, – напомнил Безуглов. – Его вклад в ту победу был немалый…

– Все понятно с вами, – кивнул Павел, – ладно, у вас работа есть, ищите диверсантов.

– А с другой стороны… – задумался Караган, вскинул голову, стекла очков вдруг загадочно заблестели, – не дает мне покоя еще одна мысль: а вдруг ты прав? Пошел наперекор всем здравым смыслам и оказался прав? Почему не проработать твою версию?

– Так мы же не против, – робко заулыбался Николай.

– Мне, если честно, тоже наш комкор нравится… – Безуглов смутился, словно речь шла о симпатичной девушке.

– Ну, что ж, умеете порадовать, – признал Павел.

– Даже мысль оформилась, – похвастался Караган. – В этом деле, насколько я вник, есть фигура, о которой все забыли. А фигура, возможно, ключевая. Нет, этого товарища, конечно, опросили, выразили благодарность. Но как следует не проверяли, и, возможно, зря…

– Капитан Шалевич, – догадался Кольцов.

– Точно. Фигура ведь не вымышленная? Допустим, мы принимаем твою версию. Уходящему Гессингу нужно привлечь к себе внимание, вызвать подозрение. Какой-то зародыш нацистского приветствия… Между нами говоря, детский лепет. Клюнет, не клюнет – бабушка надвое сказала. Все зыбко, непонятно и никакой четкости. Ну, а если Шалевич – их засланный человек, не случайно оказавшийся у ворот? Тогда Гессингу и изображать ничего не надо, просто пройти мимо, а Шалевич пусть выкручивается. Тот и ляпнул, на что фантазии хватило. Ты такую версию не рассматриваешь?

– Хочешь сказать, что Шалевич – «крот»? – изумился Кольцов.

– Мелковат для «крота», – Караган скептически пожевал губами. – Так, мелкий кротенок при большом папе…

– А кто у нас большой папа? – встрепенулся Цветков.

– Так мы тебе и скажем, – ухмыльнулся Караган.

– В общем, так, товарищи, – голова лихорадочно работала, – про Шалевича мы ничего не знаем. Он может оказаться нормальным советским офицером, проявившим бдительность. Пообщаться с ним надо. Но так, чтобы не вызвать подозрений. Отыщите его, узнайте адрес, где квартирует, по какому графику работает. Сообщите, что контрразведке нужно записать его показания – те самые, что он уже давал в ГБ. Он должен быть уверен, что это чистая формальность. И чтобы во время нашей беседы вашего духу и близко не было, уяснили?

Три часа пролетели на нервах. Кольцов сидел в одиночестве у себя в кабинете, перелистывал бумаги.

Наконец скрипнула дверь.

– Разрешите?

Он поднял глаза. В помещение вошел подтянутый, безукоризненно одетый офицер – возрастом лет под сорок, с нормальным открытым лицом, светло-русыми волосами. В глазах затаилась настороженность.

– Да, прошу вас, – Павел закрыл папку. – С кем имею честь?

– Мне сказали, что в контрразведке хотят записать мои показания. Шалевич моя фамилия. Капитан Шалевич, помощник заместителя начальника штаба полковника Данилова по вооружению.

– Шалевич, Шалевич… – Павел устремил глаза сквозь посетителя. Главное, не переиграть. – Да, простите, капитан, вы тот человек, который отличился при задержании сотрудника Абвера… Запарка у нас, сразу всех и не вспомнить. Присаживайтесь, прошу вас, я сейчас закончу.

Он бегло что-то записал на полях служебного донесения (кто бы еще знал, о чем оно), потом убрал папку, задумался. Из оцепенения его вывело деликатное покашливание.

Капитан Шалевич сидел напротив, прямой, как штык. Настороженности в глазах поубавилось. Зато появилось нетерпение – занятой человек, днями и ночами должен думать о вооружении…

– Я вас не задержу, товарищ капитан, – уверил Павел. – Дело в том, что произошла накладка, два ведомства не могут поделить свои обязанности и зоны компетенции. Вас опрашивали сотрудники отдела Государственной безопасности, а дело находится в ведении СМЕРШа – хотя им это не докажешь… – он сделал недовольное лицо. – Чистая формальность, уверяю вас. Дело все равно закончено. Повторите свои показания, я их зафиксирую, на том и покончим. Не возражаете?

– Но я уже обо всем рассказывал, – Шалевич как бы ненароком глянул на часы. Человек расслабился, это было видно невооруженным глазом. – Вы ведь можете посмотреть мои показания в материалах ваших смежников?

– Не дадут, – вздохнул Павел, и в принципе был недалек от истины. – Умирать будут – не дадут, – он засмеялся. – Мне проще вас опросить, чем вступать с ними в пререкания.

– Хорошо, – пожал плечами капитан. – Спрашивайте, я отвечу.

Кольцов бегло записывал его слова, делая в меру равнодушное лицо. 37 лет, выпускник инженерного училища, служба в армии, перевод в Подмосковье… Воевал там же, потом работа в тылу, снова фронт, начальник вооружения батальона, полка, перевод в штаб механизированного корпуса генерал-майора Серова, это случилось примерно три недели назад, когда передовые части только подходили к Старополоцку…

– Понятно, часть формальностей улажена, – Павел сменил затупившийся карандаш. – Теперь давайте к памятному делу. Что произошло, Владимир Егорович?

– Случайно все вышло, – капитан обезоруживающе улыбнулся. – Я из ворот вышел, к штабу направлялся, обед закончился. Этот субъект навстречу – весь лощеный такой, прямо глянцевый. Мы тоже за собой следим, стараемся быть опрятными, но этот – словно из столицы последним авиарейсом… Может, мне так показалось, не знаю, – Шалевич пожал плечами, – сразу видно, что у человека служба – не бей лежачего. Я козыряю по уставу, а он весь в себе, меня увидел лишь в последний момент – рука дернулась эдак ладошкой вверх… потом опомнился, тоже отдал честь. Еще смутился, как мне показалось. Я до крыльца дошел, смотрю назад, а он уже в открытых воротах, и тоже обернулся. У него там мотоцикл у тротуара стоял… Тут как щелкнуло во мне! Я бегом к Буянову, начальнику охраны, мол, так и так, пусть и не мое это дело… А Буянов парень грамотный, реагирует быстро. Ну, в общем…

– Дальше все понятно, – кивнул Павел. – Вот здесь подпишите, – он повернул листок к капитану. Шалевич подался вперед, поставил размашистый автограф.

– Вот, пожалуй, и все, Владимир Егорович. Еще один вопрос: во дворе, когда это происходило, был кто-то еще?

– Понятия не имею, – пожал плечами Шалевич, – часовой на крыльце, но он вроде не смотрел в нашу сторону. Наверное, были люди, там всегда кто-то есть, но они могли и не заметить того, что заметил я…

– Да, разумеется, – Павел улыбнулся. – Вы убеждены, что его непроизвольное движение означало именно то, что вы подумали?

«Он большой спец по фашистским приветствиям? – вдруг подумал Кольцов. – Да, мы знаем это в теории, не больше – фашисты не ходят в атаку, вскидывая руку и крича «Хайль Гитлер!». Все это можно увидеть у них в тылу – если ты, допустим, разведчик, или… наоборот. Все это очень странно. Действительно, первое, что в голову пришло?»

– Я понятия не имею, что это было, товарищ майор, – сухо улыбнулся Шалевич. – Мог и ошибиться. Просто – как по загривку ударило. Но я ведь в итоге оказался прав, разве нет?

– Да, конечно. – Павел взял листок с показаниями, небрежно сунул его в папку. – Вы все сделали правильно, проявили смекалку и бдительность. Удачи, капитан, и простите, что отвлек от службы, – Павел поднялся из-за стола, протянул руку.

А потом долго еще смотрел на закрывшуюся за капитаном дверь…

Глава 9

Павел ловил себя на мысли, что история повторяется. Тот же поздний вечер, безлюдный частный сектор, группа притаилась в дебрях бурьяна, где раньше были грядки и клумбы. Те же обстоятельства, похожее внешнее оформление, те же ошибки…

«Нет уж, ошибки будут другие!» – он мысленно усмехнулся.

По сигналу оперативники перелезли через пахучую канаву для компоста, рассредоточились в районе сараюшек и дровяника. Крыльцо халупы было на виду. Здесь тоже царило запустение, очистили только дорожку от калитки к дому. Даже не скажешь, что в двух шагах находится центр городка, комендатура, отделение милиции, далее в ста метрах – штабные строения. Работников штаба селили неподалеку от места службы, чтобы они слышали звуки тревожной сирены. Да и посыльным так легче…

– Товарищ майор, мы весь день его пасли, – шепотом докладывал Цветков, – менялись, по очереди выступали, чтобы лица не примелькались. До шести вечера ничего необычного, у себя в кабинете сидел; пару раз бегал с бумагами к своему начальнику Данилову. В семь вечера ушел из штаба, на базар заглянул, курево купил. Там уже торговля закончилась, только киоски работали. Потом он по Завьяловской улице погулял, там несколько кленов уцелело, зеленая зона, так сказать… С какой-то молодухой пытался заигрывать, или она с ним, мы не поняли…

– За молодухой проследили?

– Да куда там. Исчезла, как дым, ветреная женщина… Мы же не могли там шухер учинять, вот и стерпели. Да просто баба, маловероятно, что она из их компании. Потом он в булочную зашел, там очереди не было. Хлеба тоже не было. Соль продавали, спички, солянку, сахар, кое-что еще по мелочам. Там он с мужиком по-быстрому переговорил – мужик как мужик, пиджак, жилетка, штаны мешком, кепка на глазах. Тому якобы разменять что-то надо было, оба мелочью и банкнотами трясли. А пока трясли, шустро разговаривали. Тихо так, друг на друга не глядели. Шалевич мельком на часы посмотрел, недоволен остался.

«Значит, он не заподозрил ничего», – мелькнула мысль. Неужели снова попадание?

– Этого мужика тоже упустили?

– Знаешь, командир, не стали рисковать… – закряхтел Безуглов. – Мы бы распылили силы. Сам знаешь: за двумя зайцами погонишься… В общем, не стали. Жалко, конечно, такой подарок терять, но нас тогда всего двое было. Да и зачем? У Шалевича – рыло в пуху, возьмем его и других потянем. Потом до этой хаты его довели – мы уже знали, что Шалевич здесь жилье снимает. На второй половине дед с бабкой живут. Я остался, а Коляша – за вами…

– Что делать будем, командир? – закряхтел Караган. – На старые грабли?

– Он мог о встрече договориться – тогда, в магазине?

– Мог, – согласился Безуглов, – на часы смотрел, думал.

– Тогда подождем. Устраивайтесь с комфортом, товарищи полуночники…

Битый час прошел! Безделье бесило. Задремавший Цветков даже не заметил, как на участок проник посторонний! Народ пришел в движение, когда заскрипели половицы крыльца. У двери стоял какой-то тип, негромко стучал. В мерклом лунном свете вырисовывались очертания спины.

– Товарищ майор, это он… – взволнованно зашептал Цветков, – Ну, тот, что с Шалевичем в булочной мелочью тряс…

– Ага, похож, – согласился Безуглов. – Насмотрелись на его спину…

Отворилась дверь, незнакомец пропал в проеме. Молоточки стучали в голове: только бы снова не напортачить… Пусть перетирают, сколько им влезет, терпения не занимать. Уйдет посетитель – будем брать в переулке. А Шалевича и вовсе можно не трогать – утром сам на службу явится!

– Караган, Безуглов – назад и в переулок. Там есть участок, где забор отсутствует. Спрятаться внутри и ждать, пока гость назад пойдет. Брать тихо, без всяких оваций. Цветков, пока останешься здесь…

Но все произошло стремительно и не по плану! К дому со стороны палисадника примыкала постройка, о назначении которой они сразу не догадались. А теперь сообразили – гараж! В темноте зажглись фары, лучи прорезали ограду, заурчал мотор. Из гаража выехал какой-то старый трофейный хлам – то ли «Опель», то ли «Фольксваген», подкатил по диагонали к воротам, которые сливались с оградой.

– Командир, успеем взять, – выдохнул Караган. Но Павел колебался. Взять Шалевича никогда не поздно. Но пока не за что. За «неправильные» взгляды? За то, что с кем-то в булочной обмолвился парой слов? За ночной визит? Разве законом воспрещено – если есть, конечно, пропуск для комендантского часа? Нужно брать на деле!

– Тихо, мужики, тихо… – бормотал Кольцов, – пусть едут. Если не возьмем их сейчас – никакой трагедии…

С пассажирского сиденья вылез мужчина, кинулся к гаражу, свел створки. Потом засеменил к воротам, распахнул их. Машина быстро выехала в переулок. Мужчина закрыл ворота, побежал к автомобилю. Вот так неожиданность!

«Старые ошибки теперь уже точно не повторить», – мелькнула смешная мысль. Безуглов с Караганом не успели далеко убежать, их догнали и перегнали. Оперативники неслись по переулку, из которого уже выехала машина. Она свернула влево, на восток. Что там?

Силы не рассчитали, бежали со всех ног. Караган хватался за ребра. Павел вырвался вперед, замахал рукой: никому не выходить из переулка! – бросился за угол в бурьян. Легковушка отъехала на полтора квартала, поблескивали задние фонари. Потом свернула влево и пропала… До «газика» было метров тридцать – транспортное средство коротало время за руинами трансформаторной станции.

– Безуглов, за руль, – выдохнул Кольцов, – фары не включать.

Оперативники рассаживались уже на ходу. Машина побежала, разгоняясь. Там, где свернули подозреваемые, был узкий переулок. В глубине – никого.

Несколько минут тряслись по кочкам, потом уперлись в широкую улицу. Переулок продолжался и за ней. Вертели головами во все стороны. Дорога была свободна.

– Они бы не успели пропасть, если свернули на эту улицу, – с сомнением высказался Караган, – мы бы их увидели.

– Могли и не увидеть, – возразил Павел, – если быстро свернули. Допускаем с натяжкой, что нас не засекли и они едут по своим делам. Придется рискнуть. Вадим, пересекай дорогу, гони в проулок…

И снова тряслись по ухабам. Николай сдавленно жаловался, что прикусил язык. Остальные добродушно хихикали: нечего рот разевать!

– Командир, у Шалевича разве есть машина? – задумался Караган. – Ему по штату положено?

– Нет.

– Тогда странно… Может, это не его машина? Хотя деду с бабкой она тоже без надобности… Я знаю, командир, – осенило капитана, – немцы из города бежали, машину бросили, видимо, не на ходу была. А Шалевич починил – у него же техническое образование. Да только не сказал никому… Странно, а что он собирается делать, если на патруль нарвется?

– Леонид, заткнись, а? – взмолился Кольцов.

Похоже, Караган был прав – куда бы ни поехал Шалевич с подельником, встречаться с патрулем в их планы не входило. Значит, в тех местах, куда они едут, патрули не водятся…

Переулок по дуге уходил влево. Свернуть здесь было некуда.

Кажется, Павел догадывался: северо-восточная окраина, бывшая промышленная зона – пара фабрик, мастерские, сейчас все в упадке, не работает. Частные строения сходили на нет, тянулись чахлые огороды, пустыри, заваленные мусором, еще довоенным. Слева за домами – серая невнятная масса, та самая промзона, несколько фабричных труб, пара башен.

Переулок закончился, «газик» выбрался на разбитую дорогу вдоль промышленного квартала. Впереди, метрах в ста, она уходила влево за бетонный забор. В обратную сторону просматривался длинный прямой отрезок, на котором не было ни одной машины.

Кольцов рассуждал недолго, дал приказ свернуть вправо – как ни крути, так больше шансов. Слева тянулся двухметровый кирпичный забор – весь в обвалах и проломах. Он опоясывал практически всю промзону. За поворотом дорога превращалась в чересполосицу колдобин и воронок, а забор за левой обочиной – во что-то уже символическое – дыр было больше, чем самих стен.

– Останови, – приказал Кольцов.

– А? – завертел головой Цветков. – Зачем?

– Лейтенант, когда командир приказывает, не надо говорить «зачем?», – вспылил Кольцов. – Останови, кому сказано! – он выпрыгнул из машины еще до полной остановки. – Вадим, за мной. Остальным остаться.

Он бежал через пролом, за которым находилась неплохо сохранившаяся вышка. Безуглов понял, куда он собрался, одобрительно бормотал за спиной.

Железная лестница была приварена на совесть, и даже ржавчина ее не разъела. Кольцов карабкался, срывая руки, первым вылез на сомнительной прочности смотровую площадку, помог Безуглову. Наверху свистел ветер. Бренчал оторвавшийся навес. Практически вся промзона предстала перед их глазами. Заброшенные корпуса, мрачные трубы.

Павел всматривался в очертания убегающей вдаль кирпичной ограды. Где они? Ограда тянулась вправо по прямой, потом по широкой дуге забирала влево. В ограде сплошные проломы. Дальше чернел лес. Дорога почти не просматривалась, но она точно шла между лесом и остатками забора…

Он, кажется, что-то заметил. Далеко, метрах в четырехстах. Павел зафиксировал это место, всмотрелся до рези в глазах. Темный силуэт то возникал в проломах, то удалялся. Он указал пальцем. Безуглов тоже всмотрелся.

– Ай, хорошо едут, родимые… Молодец вы, товарищ майор, ткнули пальцем в небо и попали… Продолжаем преследование?

– Подожди… – Кольцов прищурился. Что-то тут не так. Машина уходила в сторону от дороги, терялась за деревьями.

– Вот бес их за ногу… – выругался Безуглов, – куда это они сваливают? Командир, там свороток от дороги. За леском еще какие-то предприятия, склады… Ориентир запомнил – там такая же вышка? Перед ней они и свернули…

Они скатились по лестнице, обжигая руки, кинулись к пролому. Кольцов заранее замахал руками: заводи! Но Коля Цветков и не глушил. С места в карьер – едва успели попадать на жесткие сиденья…

Кольцов был уверен, далеко от поворота подозреваемые не уйдут. Дальше – глушь, что там делать ночью? А на дорогах – патрули. Логическая цепочка худо-бедно выстраивалась. Служба вооружения – кому уж проще добывать взрывчатые вещества – тот же динамит, тротиловые и толовые шашки, взрыватели к гранатам и минам? Значит, заныкал, устроил на отшибе маленький склад? А взрывчатка диверсантам очень нужна, выходит, снова планируют представление с фейерверками? Сообщник – это член диверсионной группы, тут и к бабке не ходи…

Перед глазами маячила вышка. Пот заливал лицо. Было жарко, как в русской бане. Цветков увел машину за деревья, дальше двинулись пешком. Между перелесками показалось ответвление от дороги – такая же разбитая грунтовка. Побежали по обочине, прижимаясь к кустам. Автоматическое оружие сегодня не брали – с ним не развернуться. Головой должен думать оперативник, а не автоматом!

Какой-то маленький участок, отходивший от основной зоны – поваленный забор, за оградой приземистые бараки, здание с трубой, напоминающее котельную.

Николай взволнованно зашипел: он первым засек машину, на которой прибыли злоумышленники! Легковушка стояла внутри огороженной территории, прижавшись к уцелевшей секции ограды. Старый, порядком обветшавший «Опель-Кадет» 37-го года – самая непритязательная модель знаменитой немецкой «Олимпии». Передние двери были распахнуты.

Павел лег в грязь и пополз. Поднял руку: всем на месте! Он припал к ограде с наружной стороны. За машиной находился пустырь. За ним – кирпичное строение полукруглой формы, углубленное в землю. Там явно находился склад. Над поверхностью возвышался только вход с арочным перекрытием. По периметру – чахлые кусты.

Кольцов обернулся. Оперативники лежали в грязи, терпеливо ждали. Он начал подбираться ближе к машине. Транспортное средство мало его интересовало. У полукруглых дверей складского строения возились двое, скрежетало железо. Павел пригнулся, перебежал за кустарник, согнулся в три погибели.

Злоумышленники оказались совсем близко. Один обернулся, застыл.

– Ты чего? – спросил второй.

– Не знаю, почудилось что-то.

– Тут крысы шастают… Лучше не встречаться с ними ночью, такие громилы… Эй, господин обер-лейтенант, ты чего делаешь?

– Закуриваю, не видишь?

– Я тебе закурю. Сдурел, что ли? – у Шалевича голос звенел от напряжения. – Выброси немедленно, растопчи, взлетим же по твоей милости…

Сообщник послушно затоптал окурок. Шалевич продолжал шипеть. Он был сегодня в штатском, кепку натянул на самые уши.

– Открывай живее, чего возишься?

– Замок тугой, подожди… Ну, вот, все получается… – створка двери отчаянно заскрежетала.

– В общем, так, – глухо проговорил Шалевич. – Тебе там делать нечего, сам все вынесу и у входа сложу. Тары здесь нет, даже не надейся. В машине под задним сиденьем деревянный ящик, продолговатый такой, тащи его сюда. Только не греми. Наполним шашками, отнесем в машину. Потом вернемся – динамит заберешь.

– Может, поближе подъехать? Чего тащить-то такую даль?

– Не стоит. Не хочу, чтобы машина на пустыре стояла. Береженого, знаешь ли…

– Ладно, вытаскивай свои изделия…

Павел напрягся, стиснул рукоятку пистолета.

Вторую створку Шалевич не открывал, протиснулся в узкую щель. Подельник немного поколебался, сунул голову в темноту, передернул плечами. Потом отправился к машине, зашуршал щебень под ногами.

Майор затаил дыхание. Кустик, за которым он сидел, был, мягко говоря, не пышный. Но злоумышленник не смотрел по сторонам. Он прошел практически рядом, открыл заднюю дверь машины.

Павел обернулся. Шалевич пропал. Чернело пространство за дверью. Не катакомбы, понятно, все рядом, сколько нужно времени, чтобы собрать груз и подтащить ко входу? Пара минут? За складской дверью блуждали блики света – там включили фонарь. Сообщник рылся под сиденьем, доставал ящик.

Павел подбежал к нему на цыпочках, рванул за шиворот, резко стиснул горло предплечьем! Диверсант забился, как рыба на крючке, замелькали перед лицом его локти. От удара под дых уберечься не удалось – в глазах потемнело. Кольцов усилил нажим. На помощь бросился Безуглов, сменил командира, потащил жертву за пределы ограды. Там оба повалились в пыль. Придушенный диверсант пытался что-то крикнуть, но не зря же душили! На него навалились всем скопом, но он оказался сильным и увертливым, невзирая на кажущуюся тщедушность.

Вскрикнул Караган, получив кулаком в глаз. Слетели разбитые очки, хорошо, что стекла в глаз не попали. Он выбыл из свалки, порылся за пазухой, извлек из потайных карманов запасные очки – сколько их он уже разбил за эту войну!

Вскрикнул Цветков – разбуянившийся диверсант прокусил ему запястье. Приказа брать живым никто не отменял. Безуглов дотянулся до валяющегося в грязи булыжника, двинул врага по виску – и тот, наконец, ослаб и потерял сознание.

Его обыскали, избавили от оружия и документов. Потом перевернули на спину, стянули запястья ремнем, в завершение сунули в рот кляп.

Караган остался охранять, остальные кинулись обратно, спрятались за кустами. Заскрипела дверь, показался Шалевич. Он выкладывал шашки на отрез брезента, подтягивал к выходу. Высунулся, стал всматриваться, никого не увидел.

– Эй, ты где? – Он начал заметно волноваться, сунул руку за пазуху.

– Не шевелиться! – крикнул Кольцов. – Достанешь пистолет – начнем стрелять! Все кончено, Шалевич! Это СМЕРШ, майор Кольцов, помнишь меня?

Предатель застыл на месте, затравленно забегали глаза. Даже в темноте было видно, как побелела от страха его физиономия.

– Медленно, двумя пальцами, достань пистолет и откинь в сторону, – приказал Павел. – И не вздумай дурить, стреляем без предупреждения.

– Неужели будешь стрелять, майор? – Нервно оскалился предатель. – Ну, давай! От первого же выстрела здесь все разлетится к такой-то матери! Догадываешься, что там внутри?

– Да плевать, – фыркнул Кольцов, – взорвешься ты, а не мы. Твою смерть мы, слава богу, переживем. Один язык у нас уже есть. Он уже дает показания.

Оперативники сдавленно посмеивались. Оружие Шалевич так и не вытащил. Он вынул из кармана пустую руку, внезапно дернулся и втиснулся боком обратно в проем! Что-то покатилось по ступеням, даже не хотелось представлять, что именно.

– Что, кретины, выкусили? – загоготал он из темноты склада. – Подходите же, берите, что вы не подходите?

– Командир, а он нам точно нужен? – подал голос Безуглов.

– В общем, не помешает, – сказал Павел. – Он знает имя «крота». Остальные диверсанты могут его не знать. Так, всем оставаться на местах…

Павел выкатился из одного кустарника, побежал, петляя, к другому. Со стороны склада прогремел выстрел. Сапоги засыпало землей. Павел заметался, начал шарахаться то влево, то вправо.

– Командир, не надо! – крикнул Безуглов.

– Не стрелять! – отозвался Павел.

Он схватил пистолет двумя руками, чтобы ствол не водило, кинулся вперед, давя на спусковой крючок. Пули влетали в черный проем, но за это он не волновался. В таких строениях вниз уходит крутая лестница, все имущество находится внизу. Стреляя прямо, попадешь в стену.

За спиной кричали люди: мол, жить надоело? Он подбежал к двери, продолжая стрелять. Кажется, он подстрелил Шалевича! Тело покатилось по ступеням, раздался вой. Что случилось дальше? Хорошо, что не добежал. Терять предателю было нечего. Трусом он не был. Не все предатели трусы, вопреки советской пропаганде. И не только ради сохранения жизни идут в услужение фашистам. Есть и идейные…

Изнутри прогремел выстрел. Павел все сразу понял, замер как вкопанный, потом, ахнув, пустился наутек. Страх хлестал по затылку, казалось, что смерть догоняла. От выстрела в подвале сдетонировала шашка, от нее – целый комплект, а потом все, что там находилось! Взрыв был огромной силы, от разрушительных последствий спасло только то, что эпицентр находился глубоко под землей.

Подпрыгнула и развалилась крыша, вырос огненный шар, лопнул, как мыльный пузырь, в небо взвились брызги пламени, повалил дым. Поражающих элементов в этом аду, похоже, не было, но взрывная волна была ужасающей. В спину ударило. Кольцов не мог остановиться, волна несла его, как ураган, швырнула в кустарник, там он и застрял…

Контузия была несильной, очевидно, в самый опасный момент он заткнул уши ладонями. Но в голове звенело, перед глазами носились причудливые круги, тошнило со страшной силой. Долго падали на землю обломки крыши – по счастью, в стороне.

К Павлу уже спешили люди – он видел их нечетко, силуэтами.

– Жив, командир? – спросил Караган.

– Угу, – промычал Кольцов.

– Ну, ты и бессмертный…

– Все, пронесло, – облегченно выдохнул Безуглов. – Ну, и стоило оно того, товарищ майор?

Совместными усилиями его поставили на ноги. Павел кашлял, стучал себя по ушам. Цветков заботливо похлопал его по спине. А вообще хорошо, когда рядом есть товарищи.

– Все, отстаньте… – пробормотал он, – все в порядке… Цветков, ты почему здесь? – обнаружил он. – Пленный сбежит!

– Да куда ему бежать, товарищ майор, не в том он состоянии… Ах ты, смотрите, и впрямь, сбегает! – Николай кинулся за пленником, посыпались звуки ударов. – Куда это ты, скотина, собрался? На, получи!

Оперативники задумчиво разглядывали то, что осталось от склада. Жалкая горка досок, кирпичная пыль. Растрескалась земля вокруг строения, подозрительно вздулась.

– Вот же, – сплюнул Безуглов, – натаскал в свои закрома всякой всячины. И когда только успел?

– Возможно, не он, а немцы, – предположил Павел. – Этот арсенал мог и после них остаться. Шалевичу такое и за год не собрать…

– Да, товарищ майор, это он, – вынес вердикт приглашенный еще раз рядовой Ильин. – Это он сидел в кабине в офицерской форме. Только выглядел иначе. А что это с ним?

– Спасибо, рядовой, можете идти.

Ильин удалился, бросая вопросительные взгляды – может, позволят все же остаться? Он так много для них сделал! Оперативники молчали.

Дверь, наконец, закрылась. Взоры присутствующих обратились к арестанту. Он сидел на табурете в забетонированном помещении для допросов, голова была опущена, руки по-прежнему связаны за спиной. Развязывать не имело смысла – он бросался в драку даже со связанными руками! При этом преимущественно молчал или обкладывал оперативников матом. То есть душонку-то имел русскую – что не мешало ему носить звание обер-лейтенанта.

– Успокоились? – Павел сел за стол, положил перед собой чистый бланк: – Предлагаю поговорить. Ваш настрой нам понятен, и все же советую пересмотреть свое отношение. Говорить придется – и лучше это сделать по доброй воле. Тем самым вы сохраните шанс остаться в живых. В противном случае наше общение примет другие формы. И это не обязательно истязания и пытки. Вы же понимаете, что я хочу сказать? Есть множество способов развязать человеку язык. Итак?

Задержанный молчал, сверлил глазами майора СМЕРШа. Тот пожал плечами.

– Вы являетесь командиром диверсионной группы, прибывшей в этот город почти неделю назад. Каким путем вы проникли, нам известно. Трое ваших людей уже погибли. Сколько осталось? Пятеро, шестеро? Склад взрывчатки уничтожен, что вы сделаете без него? Иссякла фантазия? Мы поймаем остальных даже без вашей помощи, и все же хотелось бы это сделать быстрее. На КПП вы предъявляли книжку офицера Красной армии, сегодня при вас паспорт гражданина Тарасюка Федора Егоровича, помощника начальника отдела продовольствия городского исполкома. По паспорту у вас прописка в городе Белгород, а согласно вложенному документу вы отправлены из Белгорода в Старополоцк – обеспечивать местную, так сказать, продуктовую безопасность.

Ни один мускул не дрогнул на лице задержанного. Он смотрел прямо, не сводя с Кольцова глаз.

– У меня чирей на носу вырос – вы так старательно пялитесь на меня?

– Может, ему по голове дать? – предложил Безуглов.

– Можно, – согласился Кольцов. – Но этим мы утешим только собственное самолюбие. На взаимопонимание это не повлияет.

– Так хоть самолюбие утешим, – еле слышно прошептал Цветков.

Задержанный не жаловался на слух, презрительно усмехнулся.

– Нам без разницы, Тарасюк так Тарасюк, – пожал плечами Павел. – Важный вопрос, Федор Егорович: вы намерены говорить? Думаете, ваше запирательство повлияет на течение войны? Вы являетесь поклонником фюрера и его шайки?

– Да мне плевать на фюрера… – разлепил губы Тарасюк. – Я вас, сук, ненавижу и убивать буду, пока не сдохну… Чего ты меня тут стращаешь, майор? Да знаешь, где я тебя вертел?

Павел равнодушно пожал плечами. Упрашивать и что-то сулить в планы СМЕРШа не входило. Они теряли время. Кольцов вызвал охрану, вошли два крепких хлопца и вытащили задержанного из камеры. Тот тяжело задышал, с губ потекла слюна.

У ребят из Главного управления госбезопасности к лету 44-го года появилось немало полезных наработок. Наука и медицина на месте не стояли, работали лаборатории, создавались новые виды препаратов в помощь следователям. Отечественные вузы продолжали ковать крепкие кадры – химиков, медиков, психологов. Бесперебойно работала небезызвестная лаборатория Григория Майрановского в Варсонофьевском переулке города Москвы – в качестве живого материала использовались приговоренные к смерти «политические» из расположенной неподалеку тюрьмы НКВД. Многие препараты, прошедшие апробацию, уже направлялись в соответствующие органы к местам применения…

Нужно было подождать какое-то время. Оперативники вышли во двор, закурили, начали дружно зевать – поспать прошедшей ночью удалось урывками, и то не всем. Присутствовать, а тем более участвовать в процедуре Кольцову не хотелось. Не потому, что он хотел остаться чистеньким… хотя и поэтому тоже. Глубоко в душе он подобные методы не приветствовал, хотя и признавал, что порой это единственное, что может принести результат.

Через час они спустились в подвал – как-то робко, словно студенты-первокурсники на первое практическое занятие. Задержанный Тарасюк был привязан к кушетке, как буйный психический больной. Глаза его были закрыты, грудь вздымалась, пот заливал лицо. У двери стояли дюжие помощники – им приказали неотлучно находиться рядом и жестко пресекать все неправомочные действия задержанного.

– Рад вас приветствовать, товарищи офицеры, – вкрадчиво сказал мужчина в белом халате, с мягкими манерами и располагающим лицом, – думал уж, не придете.

– Как успехи, Михаил Львович? – спросил Кольцов. – Клиент не буйствовал?

– Клиент очень беспокойный, – хмыкнул майор медицинской службы Лапковский, имеющий допуск к новейшим препаратам, проходящим под грифом «секретно». – Нам пришлось его развязать, чтобы положить на кушетку. Хорошо, что ребята были рядом, – кивнул он на застывших у порога бойцов из специального подразделения НКВД, – в противном случае я бы мог остаться без челюсти и глаза. Пришлось применить боксерский прием, так сказать…

– Его не раздевали? – Павел окинул взглядом пристегнутую ремнями фигуру.

– Нет, воздержались. В чем был, в том и оставили. Здесь не больница. Итак, к делу, молодые люди. Я ввел пациенту дозированный раствор химического препарата «Нептун‐47». Препарат многоцелевой – все зависит от дозы. В природе, так сказать, это порошкообразное вещество. Добавляется в воду, в водку, в молоко – можно даже в суп. Одна из разработок токсикологической лаборатории Григория Моисеевича, гм… Сознание пациента начинает плыть через семь-восемь минут, разум туманится, движения становятся заторможенными. Возникает в некотором роде эйфория. В таком состоянии человек – беспомощный. Минут через пять начинается сон с галлюцинациями. Собственно, сейчас он и находится в этом сне…

– Минуточку, Михаил Львович. Он что-нибудь говорил после инъекции?

– Он что-то бормотал, скалил зубы, смеялся – таким трескучим смехом. Слова были непереводимы. Родной язык у него, кстати, русский. А что вы хотели от него услышать? После пробуждения произойдет именно то, для чего создавался препарат. Недолгое время – не могу сказать, какое, все зависит от организма – человек не контролирует себя и может ответить на любые вопросы. Будить его нежелательно, должен проснуться сам.

– И когда произойдет это пробуждение? – Павел посмотрел на часы.

– А вот это мне неизвестно, – улыбнулся Лапковский. – Я сделал то, что просили, дальше действуйте сами, молодые люди. Засим вас покидаю.

– Благодарю, Михаил Львович. Бойцы, подождите в коридоре.

Охранники покинули помещение вслед за Лапковским.

Происходящее дальше было непредсказуемо. Тарасюк очнулся минут через пятнадцать. Он тяжело дышал, обводил пространство мутным взором. Организм сопротивлялся препарату – это было видно невооруженным глазом. Он знал про штучки НКВД. Тарасюк бледнел, потом багровел. Иногда расслаблялся, чмокал губами, беспричинно хихикал. Он не узнавал людей, склонившихся над ним.

Павел внятно и лаконично задавал вопросы: кто оставшиеся члены группы? С какой целью расшатывается ситуация в Старополоцке? Какое к этому отношение имеет танковая группа, собранная за линией фронта? Он допускал, что ответа на многие вопросы Тарасюк не знает, но продолжал их задавать.

Арестант бормотал какую-то ахинею, иногда срывался на крик. То звал маму, то выкрикивал здравицы Адольфу Гитлеру, великой Германии и всему стоящему за ней «прогрессивному человечеству». То поносил бранными словами большевиков, евреев и самое передовое в мире государство. Снова сбивался на лепет, умолял кого-то его простить. Вопросы вбивались в голову, как гвозди. «Галущаны… – бормотал Тарасюк. – Это все Галущаны…»

В бреду он упоминал фамилии – майор Альфшмайер, оберст Зенке, собрат по оружию Василий Майоров. Всплывало в непонятном контексте структурное подразделение «Земан» абверштелле «Зенландия»; срочный вызов в Берлин оберст-лейтенанта Курта Весселя – командующего немецкой группировкой на этом участке фронта. Построение выпускников абверштелле, постановка особо важной задачи…

Препарат «Нептун‐47» явно требовал доработки. Он действовал – но как-то однобоко и бестолково. Павел записывал все, что исторгал из себя Тарасюк. А тот начал метаться в бреду, снова сыпал проклятьями. Потом утихомирился, стал дышать размеренно, расслабился.

Жалости к этому экземпляру не было. Он все равно заслужил высшую меру. Павел вызвал охранников и медицинского специалиста Лапковского.

– Приведите его в чувство, но не развязывайте, – приказал он. – Бес его знает, начнет еще себе лицо царапать. Через полчаса доставьте для допроса.

Спустя назначенное время задержанного ввели в комнату для допросов. Он сутулился, вяло переставлял ноги, голова беспомощно висела. Руки Тарасюка были связаны за спиной, возможно, эта мера уже была лишней.

Охранники усадили его на табурет и вышли. Вялое тело стало крениться. Подошел Цветков, придал ему вертикальное положение, сапогом раздвинул ноги. Тарасюк словно проснулся, глубоко вздохнул.

– Будете говорить, господин Тарасюк? – спросил Павел.

– Руки развяжите… – прошептал задержанный, с трудом разлепляя губы, – не бойтесь, в драку не брошусь…

– Говорить будете? – уточнил Кольцов. – Все в ваших руках, господин Тарасюк. Сон, отдых, нормальная еда, относительная свобода движений. Если будете с нами по-доброму, то и мы не звери.

– Да, я буду говорить… – выдавил Тарасюк, – только не колите больше мне эту гадость…

Поколебавшись, Павел выбрался из-за стола, склонился над арестантом, распутал ремень. Тарасюк издал мучительный вздох облегчения. Кольцов вернулся за стол. Все внимательно следили за арестованным. У того на лбу выступил пот, в глазах появилась осмысленность. Он разминал затекшие запястья, приходил в себя. Потом пристроил руки на колени, с трудом поднял голову.

– Задавайте свои вопросы…

Присутствующие успокоились, потянулись за папиросами. Павел вытащил из папки чистый бланк. Именно это и требовалось арестанту – рассеять внимание, притупить бдительность.

Он оторвал пришитый кусок материи под лацканом пиджака. Там была ампула! Он чуть не выронил ее, быстро сунул в рот, заблестели глаза. Все дружно кинулись к арестанту. Как же так, снова дали маху! Подобные выходки были не редкость, отвороты лацканов, естественно, просмотрели. Кусок материи был из той же ткани, пристрочен в один шов, и это совсем не бросалось в глаза! Тарасюк не мог воспользоваться ампулой со связанными руками, сколько бы ни гнул шею. Нужны были свободные руки…

Он злорадно смеялся в глаза своим врагам. Первым подлетел Караган, схватил его за шиворот, стал трясти, повалил с табурета лицом в пол.

– Выплюнь, сука… – хрипел Караган. – Ты что это удумал?! Товарищ майор, он уже проглотил!

Навалились все, но только мешались друг другу. Тарасюка колотили по загривку. Безуглов сообразил, сунул ему в рот карандаш, чтобы вызвать рвотный спазм. Но только поранил десны. Тарасюк закричал от боли, зашелся кашлем. Сильнодействующий яд уже проник в организм.

Его затрясло, все мгновенно отпрянули – как будто эта зараза могла передаваться воздушно-капельным путем. Он уже не смеялся, глаза полезли из орбит. Пена текла изо рта, как из пожарного брандспойта. Он задыхался, бился подбородком об пол. Потом вдруг застыл, глаза остекленели. Оперативники потрясенно смотрели на свежеиспеченный труп.

– Как же так… – пробормотал Цветков. – Мы же все осмотрели, карманы наизнанку вывернули…

– А вот прощупать, кажется, забыли, – глухо сознался Караган.

– Ну, просто мода у них в этом сезоне такая – с собой кончать… – пробормотал Безуглов. – Командир, что теперь?

Павел опустился за стол и стиснул пальцами виски.

Глава 10

– Даже не знаю, что с вами делать, товарищ майор, – полковник Шаманский мерил Кольцова неприязненным взглядом, – с одной стороны, кипучая деятельность, какие-то результаты, с другой – грубейшие ошибки, и в итоге – ноль. Хочешь сказать… – щелочки глаз сузились, – не ошибается тот, кто ничего не делает? Не тот случай, майор. Мы не имеем права на ошибку, кончилось то время. Думаешь, я буду рад, если вслед за твоей головой полетит моя? Люди из государственной безопасности уже рекомендуют тебя отстранить.

– Это ваше право, товарищ полковник. Если виновен, понесу наказание. Но мы по уши в этом деле, мы им живем, понимаете? Сколько времени будут вникать другие? И к тому же, как ни крути, еще двое лазутчиков мертвы.

– Капитана Шалевича не считай, – насупился Шаманский. – Он внедрен давно, и хрен его знает, каких дел уже успел наворочать. Он знает «крота» и назвал бы нам его имя, останься жив. А так ты подверг опасности своих людей, а от Шалевича даже мокрого места не осталось. Сейчас органы госбезопасности пытаются выяснить, что он за фигура, откуда взялся и почему его проворонили.

– Уж точно не мы его проворонили, – фыркнул Павел. – Офицерский корпус на благонадежность нам никто не приказывал проверять.

– А ты не выискивай ошибки у других, отвечай за свои! – вспылил Шаманский. – А ошибки, между прочим, серьезные. Не заметить ампулу с ядом – это, знаешь ли…

Павел молчал. Невозможно все учесть и повсюду подстелить соломку.

– Мы можем работать, товарищ полковник? Или сворачиваем деятельность, сдаем дела оперативному отделу ГБ?

– Он еще и язвит, – вздохнул Шаманский. – Уйди, майор, устал я от твоей физиономии…

В три часа дня генерала Серова и трех задержанных вместе с ним офицеров вывели из подвала и стали загружать в прибывший из Лаврово автозак. Люди по одному выходили на солнечный свет, недоверчиво щурились. Солдаты подвели их к борту грузовика, откуда свешивалась металлическая лестница.

Павел стоял на крыльце, курил. Рядом находился еще кто-то. На пустыре стояли две машины, автоматчики образовали круг. «Парадом» командовала государственная безопасность.

Бравые, никогда не пасующие перед противником офицеры выглядели сломленными, потерявшими интерес к жизни. Они с трудом волочили ноги. Начальник разведки корпуса держался за отбитые ребра. Комкор Серов вышел из подвала последним. Он выглядел не лучше своих подчиненных. Кровь на губе, тусклые глаза, от бравой выправки не осталось и намека. Он равнодушно смотрел на присутствующих.

Их взгляды встретились. Комкор на мгновение застыл, в глазах возникло что-то разумное. Он узнал майора. Как много он хотел бы выразить своим взглядом! Несколько секунд они смотрели друг на друга, потом сопровождающий в звании капитана подтолкнул Серова в спину. Генерал вздохнул и полез в кузов…

Машины удалились, подняв пыль. Павел покосился через плечо – неприятная тень давила. Рядом стоял прямой, как каланча, майор государственной безопасности и с ироничным интересом его разглядывал. Павел уже встречал его в запутанных армейских коридорах, но не мог сказать, что она, эта фигура, примелькалась. Маловыразительное лицо, на котором выделялись только глаза, накачанный торс – во всей фигуре массивность и убедительность. Очень неприятный взгляд.

– Здравия желаю, товарищ майор, – у него был вкрадчивый и малоприятный голос.

– Здравия желаю, товарищ майор государственной безопасности. Мы знакомы?

– Нет, но уверен, когда-нибудь познакомимся. Майор Донской, к вашим услугам. Переведен сюда неделю назад для проведения работы по выявлению государственных преступлений, фактов диверсий и измены Родине. Вы – майор Кольцов, я знаю, можете не представляться.

– И много преступлений выявили?

– Пока присматриваемся, товарищ майор, делаем выводы и берем на заметку. Честь имею, – майор Донской небрежно козырнул и удалился в здание. Павел мрачно посмотрел ему в спину. Вздрогнул, обнаружив еще одну фигуру. Прихрамывая, прерывисто дыша, к нему подошел подполковник Марычев – замначальника отдела политической пропаганды корпуса. Он плохо выглядел – лицо отяжелело, покрылось одутловатой синью.

– Приветствую контрразведку, – просипел он. Кольцов отдал честь. Марычев замялся, хотел войти в здание, но задержался, достал из пачки папиросу, стал разминать. Павел с мрачной миной смотрел, как оседает пыль на дороге. Марычев кряхтел, искал по карманам зажигалку. Павел достал свою, высек пламя.

– Благодарствую, майор… – подполковник затянулся, закашлялся. Глухо выругался и бросил папиросу под ноги.

– Мне кажется, вы рано вышли из госпиталя, товарищ подполковник, – подметил Кольцов.

– Мне тоже так кажется… – Марычев хрипло засмеялся, – но они сказали, что я принял небольшую дозу яда – мне просто повезло, не успел наесться вдоволь. Быстро промыли желудок, накачали сорбентами, еще какой-то дрянью… Считаете, что я должен вернуться? Нет уж, против людей в белых халатах у меня стойкое предубеждение… Ничего, все будет в порядке, завтра, к счастью, не в бой…

Павел промолчал. Идущего в атаку впереди шеренги красноармейцев подполковника Марычева было трудно представить. В боевых действиях подобная публика почти не участвовала – разве по случайному стечению обстоятельств. Их задача: вбивание в умы остальных самой прогрессивной и человеколюбивой идеологии. Марычев тоже молчал. Неловкое безмолвие затягивалось.

– Вы верите в виновность генерала Серова? – спросил Марычев.

– Нет, не особенно, – скупо отозвался Павел. – Поверю, когда появятся убедительные доказательства.

– Странно, – вопреки ожиданиям, подполковник не возмутился, не помчался с рапортом куда надо. – Мне тоже это дело кажется неправдоподобным и каким-то… склепанным, что ли. В голове не укладывается, этого просто не может быть. Мы все знаем, что враг хитер, изобретателен, имеет в арсенале всевозможные средства, но чтобы вот так… Хотя не знаю, – Марычев опомнился, пожал плечами, – человеческая душа – потемки. Я слышал, там с сыном беда… Нет, – он сухо улыбнулся, – все равно не верю. Органы не ошибаются, но все же перегибы подчас случаются. Вы способны прояснить ситуацию, майор? – Марычев исподлобья посмотрел на Кольцова. – А то увезли человека, словно его и не было…

– И многие не верят так же, как и вы? – спросил Павел.

– Да, люди в недоумении, – признался Марычев. – Офицеры перешептываются, выражают сомнение. Но вслух никто не скажет, у нас такое не принято. И я своих слов никогда не подтвержу. Не понимаю, зачем я об этом сказал, что-то нашло… Ладно, – подполковник махнул рукой и побрел в здание.

– Вы хорошо знаете майора Донского? – спросил Павел.

Марычев остановился, нахмурил лоб.

– Кто это?

– Отдел ГБ, только что тут стоял…

– А, этот… Да, верно, я забыл. Он вроде недавно сюда прибыл. Не могу ничего сказать. По службе не пересекались, – Марычев усмехнулся. – Наши ведомства как-то редко пересекаются, у каждого – свои задачи. Но говорят, он человек ответственный, грамотный, глубоко порядочный и предан делу нашей партии. Других ведь там и нет, верно? – Марычев поднялся на крыльцо и растворился в здании.

В дверь постучали. Вошел младший лейтенант из войск НКВД с напряженным лицом.

– Разрешите? Майор Главного управления контрразведки СМЕРШ Кольцов?

– Это я, – под ложечкой неприятно заныло.

– Пройдите, пожалуйста, к капитану государственной безопасности Цапкову, он хочет с вами побеседовать.

Это было что-то новое. Впору возмутиться: мол, овес за лошадью не ходит. Хочет побеседовать – пусть подает рапорт, а мы его рассмотрим в рабочем порядке. Нашел мальчика из сухопутной части! Но кошки на душе скребли злые и когтистые. После всего, что случилось, разумнее придержать амбиции и помолчать в тряпочку. Лейтенант козырнул и испарился.

Тучи сгущались над головой – Павел их чувствовал почти физически. Доложить полковнику Шаманскому? Но что он сделает? В конце концов, Кольцов даже не знает, что хочет от него Цапков!

– Присаживайтесь, Павел Игоревич, – Цапков бросил беглый взгляд на майора и продолжал размашисто писать перьевой ручкой. Прием распространенный: заставить человека почувствовать себя ничтожным. Пусть посидит, поволнуется, пока я притворяюсь, что пишу что-то важное…

– В чем дело, капитан? Что вы хотели? – недовольно бросил Павел. Не сдержался: – Да прекращайте вы писать…

– Будьте в рамках, товарищ майор, – нахмурился Цапков. – Вам никто не грубит.

Он держался с важностью и значимостью – явно имел поддержку, раз накатил на всесильный СМЕРШ.

Цапков смотрел с затаенной иронией, не спешил начать беседу. Он делал вид, будто он старше – и по должности, и по полномочиям. Но это чушь собачья. Вот раньше – возможно. До 40-го года специальное звание капитана государственной безопасности соответствовало воинскому званию полковника РККА. С 40-го по 43-й – подполковника РККА. А после 43-го – всего лишь капитан, и ни на звездочку больше!

– Я уполномочен провести с вами беседу, майор.

– Кем уполномочены, товарищ капитан?

– Это имеет значение? – Цапков уверенно демонстрировал свое превосходство. – Непосредственные приказы я получаю от майора Донского, надеюсь, вы представляете, о ком идет речь. Майор Донской руководствуется приказами свыше. Не волнуйтесь. Павел Игоревич, это всего лишь беседа. Я так понимаю, большими успехами в ликвидации диверсионных групп противника вы похвастаться не можете?

Павел решил не нарываться. Понятно, что все происходящее – не самодеятельность. Если с такой легкостью убрали генерала Серова, то что мешает стереть в пыль какого-то майора, пусть даже и приписанного к солидной организации?

– Я не собираюсь раскрывать секреты своего расследования, капитан. Но вы, наверное, в курсе, что диверсанты уничтожаются планомерно и регулярно. Речь идет как минимум о четырех фигурах – и это только за последние дни. У опергруппы есть планы, и они воплощаются в жизнь. А если у кого-то есть претензии по данным вопросам, то я могу ответить: встаньте на мое место и все сделайте сами. Есть еще иллюзии, что враг глуп, нерешителен и ничего не знает о состоянии наших дел?

– Не надо демагогии, товарищ майор, – поморщился Цапков. – Что стоит за вашим многословием? Похвастаться нечем, что мы и констатируем. Факт сотрудничества генерала Серова с вражеской разведкой вскрылся случайно, однако улики серьезные, и у следствия нет сомнений, что в ряды нашего командования затесался махровый враг, который нанес нашей боеспособности серьезный ущерб. Серов изобличен – со всеми, как говорится, потрохами. А с ним – и его ближайшие подручные. Возможно, мы опоздали, но лучше поздно, чем никогда. Однако мы слышим из разных источников, что вы не согласны с доказанным фактом, всячески ему противитесь и распространяете досужие слухи, что генерал-майор Серов пал жертвой провокации, которую затеяли чуть ли не немцы. Хорошо хоть наших не обвиняете, Павел Игоревич.

– Во-первых, капитан, – сказал Кольцов, – это мое личное мнение, на которое я имею право. Во-вторых, я нигде об этом не кричу и никого не склоняю на свою сторону. В-третьих, оперативный отдел прорабатывает все версии, и уж простите покорно, что одна из них связана с невиновностью генерала Серова.

– Да не имеете вы права на это мнение! – повысил голос Цапков, и он задрожал на истерической ноте. – Мы должны быть едины в своих мнениях перед лицом недобитого врага!

– Спокойнее, капитан. И давайте не будем уточнять, кто здесь занимается демагогией. Версия о предательстве генерала держится на показаниях одного человека – кстати, немца. Могу привести ряд убедительных аргументов в пользу своей версии, но не буду – ведь вам это не надо, так? Есть установка, спущенная сверху, и вы ей прилежно следуете. У вас есть полномочия произвести мой арест, или я могу идти работать?

У капитана госбезопасности побелело лицо. Не было у него никаких полномочий – только приказ прощупать.

– Ну, хорошо… – Цапков расслабился, – вернемся к инциденту, случившемуся на прошлой неделе. Конвой Серова, проводившего инспекцию, попал под удар диверсионной группы и практически весь был уничтожен. Выжили генерал, вы… и еще один человек из вашей опергруппы.

– А этот случай с какого бока? – нахмурился Павел. – Генерал чуть было не попал в плен… что, кстати, плохо вяжется с обвинениями в его адрес. Если уж на то пошло, Серов важнее немцам здесь, на своем посту. Зачем он им там?

– Конкретная группа диверсантов могла и не знать, кем является Серов. Насколько я знаю, подобными данными владеют от силы несколько человек из разведки, разве не так? Так что не морочьте мне голову. Вы спасли Серова, верно? Потом подтянулся ваш подчиненный… Не надо юлить, товарищ майор, генерал Серов попал в плен. И вы попали вместе с ним. Вы оба там были. Как ни грустно это признавать, но факт остается фактом. И если бы вовремя не подоспел ваш капитан Караган…

– Это был самый короткий в мире плен, – пошутил Павел. – Может, полчаса или даже меньше, причем большую часть времени мы провалялись в беспамятстве. Трудно за это время склонить нас на сторону Германии, снабдить инструкциями, явками, паролями…

– Вы снова ерничаете, – сделал нажим Цапков. – Это такая натура, товарищ майор – когда нечего возразить, начинаете ерничать?

Павел не верил своим ушам. Неужели это серьезно? Был в плену, склоняется на сторону генерала… И это убедительные доказательства его виновности? Аргументы один другого вздорнее. Абсурд махровым цветом. И люди, подобные Цапкову, стоят на страже безопасности государства? Павел не мог поверить, это не так, он лично знал многих людей в этой системе – не демагогов, не карьеристов, – добросовестных работников, занимающихся выявлением реального врага. Одни из них уже погибли, другие продолжают работать…

– Вы чем-то расстроены, Павел Игоревич? – участливо осведомился капитан. – Мы просто поговорили. Вас никто не собирается задерживать… – Цапков сделал выразительную паузу, явно подразумевающую слово «пока»…

– Товарищ майор, они не могут вас арестовать, – жалобно протянул лейтенант Цветков, – это же бессмыслица, мы знаем вас…

– Это не имеет значения, Николай, – покачал головой Кольцов. – Пока не задержали, но задержать могут в любой момент, и тогда наша работа пойдет прахом.

Он обвел глазами притихших офицеров.

– У меня всего один вопрос, – произнес он, тщательно проговаривая слова. – Вы мне верите?

– Верим, командир, – чуток подумав, сказал Караган. – А еще мы тебя любим, уважаем и даже слегка побаиваемся.

Офицеры заулыбались. Обстановка сразу разрядилась.

– Остальные так же считают?

– А то, – прошептал Цветков и покраснел.

– Давайте без сантиментов, товарищ майор, – сказал Безуглов. – Говорите, что задумали. У вас такие глаза, будто вы старый пиратский клад нашли.

– Пока не нашел, – вздохнул Кольцов. – Когда найду, будут совсем другие глаза. Карту сюда.

Офицеры склонились над развернутой картой местности.

– Теперь я начинаю понимать, что меня подспудно беспокоило, – начал Кольцов. – Несколько раз смотрел на карту, и всякий раз казалось, что мы что-то упускаем. А это «что-то» постоянно под носом и мозолит глаза. Но мы его игнорируем.

– Вот черт… – Караган стащил с носа очки и принялся их нервно протирать. – Урочище Галущаны… Это слово ныне покойный Тарасюк произнес в бреду несколько раз…

– Именно, – кивнул Кольцов. – Зачем бы он стал его упоминать, если оно не имеет никакого значения? Он был под препаратом, сопротивлялся, но не до такой степени, чтобы водить нас за нос посторонними топонимами. Полагаю, с этим урочищем что-то связано.

Они внимательно изучили карту. Обширная природная зона в десяток квадратных километров – зелено-коричневое пятно на карте. От восточных предместий до урочища – километров восемь. Зона полного бездорожья – даже все грунтовки обтекают Галущаны с севера или юга.

– В самом деле эта штука всегда на карте, – Караган заговорщицки понизил голос, – но мне даже в голову не приходило…

– Немцы отступали по другим направлениям, – сказал Павел, – урочище они обходили. В нем бы они завязли. Наши наступающие войска в него даже не входили – по той же причине: недолго увязнуть. Авиация там облеты не делает, патрули в тех местах не появляются. Что там происходит, одному богу известно…

– А поскольку бога нет, значит, никому не известно, – добавил Цветков. – Послушайте, товарищ майор… – осенило парня. – Вот смотрите, – он ткнул пальцем в карту. – Здесь у немцев собирается ударная танковая группа. А вот здесь, четко на востоке, минуя Старополоцк – это чертово урочище. Дороги до города нет, но можно через поля и овраги… Ну, это я так, – засмущался лейтенант, – вряд ли есть связь, просто в голову пришло…

– Что мы знаем про Галущаны? – спросил Павел.

– Ничего, – простодушно ответил Караган.

– Но что-то мы знаем? – настаивал Кольцов.

– Что-то знаем, – согласился Безуглов, – поверья, мифы, легенды, люди заходили и пропадали…

– Давай без этого, – поморщился Павел.

– Да, это предрассудки малограмотных крестьян, переходящие из поколения в поколение, – сказал Безуглов, – просто необычное местечко, огороженное скалами. Природа там, говорят, причудливая – не такая, как везде. Фактически просто скалы и густые леса. Возможно, болота, но я точно не уверен. Речушка плутает – пороги, водопады. И все это расположено в неглубокой котловине, и пробраться в нее весьма непросто. Идеальное местечко для заповедника, или чего-то этакого.

– Замкнутая природная система, – сумничал Караган. – Ничего уникального, подобное встречается. В Подмосковье – Шушмор есть, на границе с Владимирской областью. Презагадочная, говорят, местность. Древнеславянские капища там были – богам поклонялись из дохристианской мифологии. Необычная зона, магнитные поля колеблются, всякие странности, квадратные деревья растут – ну, и люди, конечно, пропадают…

– Снова вы за свое, – рассердился Кольцов. – Все про Шушмор знают – вернее, никто не знает, в глаза его не видели, только сплетни пустопорожние разносят. Переключимся на Галущаны. По моей версии, часть отступающих немецких подразделений могла сменить курс и оказаться в этом урочище. А когда пытались выйти, обнаружили, что повсюду Красная армия. Пришлось уйти обратно. Случайно ли они туда зашли, по незнанию местности ли, по расчету, спасаясь от плена, – мы не знаем. Но другой версии я придумать не могу. В урочище немцы. Возможно, важные фигуры, важные документы или что-то еще. Не думаю, что их много – пара десятков солдат, какое-то количество офицеров. С чего бы их было больше? Танков и орудий там, понятно, нет – попробуй протащить их через скалы. Могли воспользоваться услугами своих приспешников из местных – скажем, бывших лесничих. Как вам такое видение?

– Ну, это точно не для широкой аудитории… – протянул Караган. – С такой бредятиной к начальству идти не стоит… Нет, пойми правильно, командир, – спохватился Караган, – я допускаю, что это возможно. Но скажи такое Шаманскому – осерчает ведь мужик, под арест отправит. Виданное ли дело, – оставить немцев у себя в тылу – пусть даже и несколько десятков? Головы полетят, в этом никто не признается.

– Не уверен, что доживу до следующего утра, – вздохнул Павел. – По крайней мере на свободе. Собираюсь сегодня к ночи прогуляться до урочища. Если желаете со мной, буду рад. Нужны защитные халаты – как у разведчиков, запас воды, провизии, оружие. Желательно найти, но без шума, гидростойкие мешки. Экспедиция не затянется, но на сутки надо рассчитывать. Разделим обязанности. Караган, ты самый хитрый – перед отъездом сообщишь дежурному, что мы едем на оперативную разработку, и чтобы в течение суток, а лучше полутора, дезертирами нас не считали. Придумай что-нибудь: поступил сигнал, и мы сорвались. Нет отказников, товарищи офицеры? Тогда самое время сменить обстановку…

Глава 11

Это действительно напоминало самовольное оставление части. Машину вывели еще засветло, набили всем необходимым. Грузились по темноте, в соседнем переулке. Тьма сгустилась, фары прорезали плотный сумрак.

Дважды машину останавливали, корочки Главного управления контрразведки работали исправно, никто не задерживал. Восточные предместья утопали в бурьяне, мелькали траншеи, блиндажи – немцы пытались здесь создать укрепрайон, но предпочли не рисковать под двумя фланговыми ударами – откатились без боя. Вдоль обочин проселочной дороги чернела битая техника – колонна вермахта, отходящая к Старополоцку, подверглась бомбардировке.

По дороге, петляющей к Светлодарке, где находился штаб артиллерийского полка, ехали с включенными фарами, потом свернули на восток – здесь имелась колея, заросшая чертополохом. Сделали остановку.

Павел осмотрел проезжую часть. В последние недели автотранспорт здесь не появлялся. Ничего удивительного, военные колонны объезжали урочище, а сами Галущаны не прочесывали. На это ушла бы уйма сил и средств.

Дорога петляла между перелесками. Метров через триста выключили фары. Колея еще виднелась в лунном свете. Возвышались странные холмы – верхушки были будто срезаны острой бритвой. На травянистых склонах глиняные проплешины – как вскрывшиеся нарывы. Безуглов сбросил скорость почти до нуля – пошли ухабы. Небо затянули облака-пелерины, лунный свет рассеялся, сделался серебристым, похолодел. Дорога, втягиваясь в узкое пространство между пригорками, уперлась в обрыв, венчаемый шеренгой осин. Дальше ехали вдоль кручи, пока она не сгладилась. Крутой подъем на косогор – трое спешились, толкали машину. Дальше поле пересекала глубокая трещина, на дне которой что-то журчало. Искать объезд без света было невозможно.

– Оставляем машину и запоминаем ориентиры, – приказал Павел. – Переодеваемся в маскхалаты, все нужное берем, ненужное оставляем. Машину – под скалу.

Переоделись оперативно – в буро-зеленые маскировочные комбинезоны, позаимствованные у разведчиков, затянули пояса с подсумками и фляжками, компактные автоматы Судаева поместили за спину. Туда же – вещмешки. Надели капюшоны, затянули резинки. Теперь они сливались с местностью, хотелось верить, что не только ночью.

Канаву с ручьем форсировали долго, ощупывали откосы, проверяли на прочность уступы. Подтягивались, выползая на ровную поверхность. Боевая техника здесь бы точно не прошла – понятно, почему советское командование игнорировало этот район.

Дальше двигались, растянувшись в колонну. Пара перелесков, покатые лощины. Впереди простиралось поле, заросшее травой, за ним – невнятные образования ломаной конфигурации. Там был не только лес…

– Делать нечего, придется ползти, – сказал Павел. – Если моя версия верна, то этот участок может просматриваться.

– Командир, так это же до утра провозимся… – расстроился Безуглов, – может, как по-другому?

– Предложи, с удовольствием выслушаем.

Оперативники поползли по высокой траве, делая остановки, осматриваясь. Урочище маячило перед глазами, медленно приближаясь. Обрисовались скалы, россыпи кустарника у их подножий.

Время уходило, но Кольцов боялся поднимать людей в полный рост. Он что-то чувствовал, и это чувство только усиливалось. Радостно вскрикнул Коля Цветков, он обнаружил канаву глубиной в полметра, тянущуюся в нужном направлении. Оперативники сползлись в одну точку, сдержанно одобрили увиденное.

– Замечательно, – оценил Кольцов, – теперь мы можем ползти на четвереньках.

Это было лучше, чем по-пластунски. Скорость передвижения выросла. Ползли, обмениваясь шутливыми замечаниями насчет откляченных задов.

В какой-то миг Павел поднял голову и не узнал окружающую местность. Скалы были практически рядом. Перед глазами колыхалась травянистая впадина – что-то вроде седловины между холмами. Слева и справа – каменные островки, кучки скал. Само урочище было дальше, сейчас они ползли мимо его «предгорий». Канава мельчала, и это было печально.

Прошло два часа, как оперативники расстались с машиной. Невнятный массив приближался, виднелся все отчетливее. Из земли вырастали причудливые глыбы, иссеченные расщелинами. Они становились выше, превращались в плотный бастион. Над кручами возвышались остроконечные сосны. Впадины и трещины заполнял кустарник. Все это было подозрительно. В урочище должны быть проходы, но где их искать в темноте? Что-то подсказывало, что к этим проходам лучше не приближаться…

Оперативники подползли к страшным махинам, скатились в ложбину. Несколько минут на отдых, никакого курения!

– Цветков – вправо, Безуглов – влево, – скомандовал Кольцов, – и чтобы ни звука. Проверить местность на расстоянии полтораста метров.

Зашуршала трава, оперативники расползлись в разные стороны. Пока они отсутствовали, оставшиеся сделали вылазку на восток, осмотрели скалы. Прохода здесь не было. На тех участках, где отсутствовали скалы, плотной массой рос кустарник, пробиться через который было в принципе невозможно. Пришлось отползти.

Первым вернулся Безуглов, скатился в ложбину, тяжело дыша.

– Слева чисто, товарищ майор… Там есть участок, где скалы расходятся и растительность жиденькая. За то, что внутри, не поручусь, но, думаю, там можно углубиться…

Подполз пыхтящий Цветков, съехал в канаву.

– Вы были правы, товарищ майор, там кто-то есть… – у парня голос проседал от волнения, даже шепот делался утробным. Остальные перестали шевелиться, невольно затаили дыхание.

– Подробнее, Николай, – выдавил Павел. Сердце тревожно забилось. Неужели гипотеза оказалась верной?

– Ползу это я… – начал лейтенант, – хорошо, там местность пересеченная, есть где спрятаться. Скалы рядом, все вперемешку – камни, флора… Вижу, вроде скалы расползаются – ну, я туда. В проеме булыжники, но перелезть можно. Радуюсь, что проход нашел. Вдруг слышу – голоса. Я замер, лежу ни жив ни мертв. Негромко так разговаривают – и что самое противное, по-немецки. А я в немецком не силен, понимаю только с переводчиком. Они среди камней были – там, где проход. Двое или трое. Металл побрякивал, говорили тихо. Лежу, смотрю. Тень какая-то приподнялась и опустилась. Потом табачным дымком повеяло. А над головой две скалы такие мощные. Вижу, и там, на макушке, что-то шевелится. Камень покатился, немец засмеялся. Потом тихо стало, они за камни скрылись. И тот, что на вершине, тоже испарился. Я давай отползать, забился в какую-то трещину, и уж по ней… В общем, такие вот дела, товарищ майор. Признаться честно, не верил я вам, просто от коллектива не хотел отрываться…

– Понятно, – пробормотал Кольцов. – Значит, вариантов нет, ползем на север – и в дыру, которую Вадим заприметил…

Цветков нарвался на пост, это ясно как божий день. На том участке проход в урочище – по крайней мере беспрепятственный. Его немцы и перекрыли. Много немцев тут быть не может, и не будут они ставить посты на всем протяжении периметра.

И все равно оперативники ползли осторожно, всматриваясь в мглистые очертания. Гребни скал почти сливались с темно-фиолетовым небом. Люди вторгались в каменное царство. Камень громоздился повсюду, но скалы расступались, образуя узкие коридоры. «Мужики, запоминаем ориентиры», – упрямо твердил Кольцов.

Они лезли вперед, переползали через округлые булыжники, обходили остроконечные, утыканные шипами, выступы. Местность понижалась, спускалась в котловину.

В каменистой чаше остановились, сделали привал. Павел разрешил курить в рукав. Люди сосредоточенно пыхтели, с наслаждением вдыхали дым. Пили воду из фляжек. В окружающем пространстве царила подозрительная тишина. Природа спала, царило полное безветрие.

– Может, перекусим по-быстрому, а, товарищ майор? – предложил Караган. – А то наползались, раньше есть хотелось, а сейчас – просто жрать…

– Ладно, давайте понемногу, – согласился Кольцов. – Крупную трапезу пока не заслужили. Доставай, Николай, что взял в столовке.

За доставку продуктов нес ответственность Цветков. Он как-то притих, потом виновато засопел.

– Так это самое, товарищ майор… – в голосе зазвучали покаянные нотки, – не вышло у меня, несколько подходов делал, даже хлеба взять не удалось. Там сейчас НКВД на постах, следят за людьми после того отравления… А сухой паек наперечет, выдается только по накладным. Ну, никак, товарищ майор. Только сухарями удалось разжиться…

Оперативники угрюмо молчали. Николай съежился, глаза боязливо поблескивали.

– Но есть и хорошая новость, – убитым голосом закончил он, – сухарей много.

– Гм, – сказал Кольцов. – Не понял, товарищ лейтенант. Мы находимся в опасном урочище, где хозяйничают немцы, а для поддержания физических сил у нас только сухари?

– Много сухарей, – тупо повторил Цветков.

– Я ему сейчас голову откручу, – пообещал Безуглов.

– А я – все остальное, – добавил Караган.

– Ну простите, мужики, – взмолился Цветков, – вышло так. На меня и так с подозрением смотрели…

– Ладно, давай свои сухари, вредитель, – вздохнул Кольцов.

Сухарей действительно было много, их рассовали по карманам, уложили в вещмешки в качестве НЗ. Продукт был сухой, громко хрустел, люди чертыхались.

– Вот это мы тебе припомним, Коляша, – мстительно бурчал Безуглов. – Это еще ничего, товарищ майор, вы представьте, если бы ему патроны поручили достать. И что бы он принес? Корзинку маслят? Ну, ты даешь, Коляша…

Цветков виновато помалкивал.

– Командир, ты уверен, что нам надо лезть в эту лихомань? – осторожно спросил Караган. – Вроде выяснили: здесь немцы, надо возвращаться, докладывать. Пусть собирают силы, проводят операцию по выкуриванию. Сам говоришь, их тут не может быть много.

– Нет, пойдем дальше, – возразил Павел. – Почему они тут? Чего хотят? Какие у них ресурсы? Попробуем языка взять – к нашим, понятно, не доставим, но хоть сами поговорим. Самому-то не обидно, Леонид, – протащились в такую даль, а только услышали немецкую речь, сразу назад?

– Так я же не настаиваю, – смутился Караган, – ты у нас командир.

Они спустились в котловину, поросшую густым лесом. Хвойные породы здесь уживались с лиственными, скалы вырастали среди деревьев. Время летело как угорелое – на часах три ночи, не за горами бледный рассвет. Покатые валуны, похожие на яйца доисторических животных, громоздились на краю обрыва. Круча сгладилась, сомкнулись две части леса – ельник и осинник. В скалах чернели пещеры. Сделали привал в одной из них – вползали по очереди, прижимаясь к холодным стенам. Тихие голоса отдавались эхом.

– Ну, и местечко, – бормотал Цветков, ощупывая стены, почву под ногами. – Повсюду – бесполезные ископаемые, чтоб их… Слушайте, здесь, кажется, провал, я лучше пересяду…

Отдохнув, они выползли наружу, скатились в канаву с каменистой площадки. Плотный лес возвышался со всех сторон. Здесь была странная акустика, изобилующая «глухими» зонами.

Каркнула ворона, перелетела на соседнее дерево. В этом лесу они точно были не одни. Однако ничего определенного – звуки доносились со всех сторон и вместе с тем ниоткуда, – голоса, крики, что-то похожее на работу мотора или генератора. Это могло быть совсем рядом или очень далеко…

Группа медленно углублялась в урочище. Неоднородный лес лишь со стороны казался плотным и непроходимым. В нем хватало свободных от растительности участков. Чавкал мох под ногами, но болот пока не было. Иногда попадались тропы. На этих участках бойцы садились на корточки, включали фонари, видели следы кирзовых сапог, находили окурки. На тропах старались не задерживаться, уходили в чащу.

Как-то муторно становилось на душе. Они забрались в самую глушь, а толком ничего не выяснили. Иногда немецкая речь раздавалась совсем рядом, они замирали, сливались с деревьями. Но никого не видели – возможно, подводила акустика. Временами возникал гул, и казалось, он доносится отовсюду. Снова делали остановки, обсуждали ситуацию.

Павел был уверен, что, сколько бы немцев тут ни находилось, у них должно быть что-то вроде штаба, жилья для офицеров, возможно, радиоузел. Урочище обширное, им только кажется, что они далеко ушли. Скорее всего, и трети пути не одолели.

Небо уже серело, появлялись очертания предметов. Тропа уходила вниз. По курсу журчал ручей. Офицеры вышли из чащи на небольшую поляну. Здесь вился ползучий кустарник с остроконечными листьями. Из-под массивного камня вытекал ручей, бежал по каменистому руслу и метров через десять пропадал в лесу. Трава была примята, на другой стороне ручья валялось поваленное дерево с сухими ветвями.

– Быстро пьем, споласкиваемся и уходим, – сказал Павел. – Местечко, похоже, популярное.

Оперативники опустились на колени, жадно пили, оттирали испачканные лица. Наполнили опустевшие фляжки необычайно вкусной водой. Павел в изнеможении опустился в траву.

Резкий окрик подбросил его с места!

– Курт, не отставай, что ты там плетешься? – кричали на немецком языке, совсем рядом. Подскочили все, застыли с вытянутыми лицами. Попили, называется, водички…

За деревьями трещали сучья, доносилось сиплое дыхание. По тропе, которой они недавно воспользовались, шли несколько человек. Пока они были за деревьями, за стеной вьюнов-паразитов, но вот-вот появятся здесь. Пять-шесть секунд…

Павел приложил палец к губам – ни звука! Он перемахнул ручей, стараясь наступать в траву, махнул рукой: за мной! Раздвинул упругие ветки, протиснулся внутрь, повалился в перехлесты корневой системы. Слева продолжалась тропа, но туда нельзя… Остальные ввалились в лес вслед за ним, рассредоточились рядом. А лейтенант Цветков не успел! В том не было его вины – ждал, пока другие проскочат. А когда перепрыгивал через поваленное дерево, зацепился штаниной за сук, дернулся, вырываясь. Но юркнуть в лес уже не успевал – немцы выходили к ручью. Цветков повалился за дерево, как стоял – плашмя, лицом в траву…

Выдержки хватило не пороть горячки. Перепуганная физиономия Цветкова была совсем рядом, в паре метров. Он смертельно побледнел, скулы свело от напряжения. Хорошо хоть автомат успел стащить, он теперь находился под животом, палец искал спусковой крючок…

К счастью, еще не рассвело, по поляне расплывался серый сумрак. Не сказать чтобы лейтенант сливался с местностью, но и не выделялся инородным пятном.

К ручью спускались четверо солдат в форме вермахта. Вся компания была в касках, с автоматами МР‐40. Немцы выглядели неважно – серые заострившиеся лица, обросшие щетиной, запавшие глаза. Долгое пребывание на природе сказывалось на них не очень благотворно. В движениях тоже отсутствовала живость – шли сутулясь, волочили ноги. В глазах застыло равнодушие. «Призраки какие-то», – подумал Павел.

Цветков нашел его глазами – из них буквально вырывался вопрос! Кольцов качнул головой, снова приложил палец к губам: лежать до последнего! Рядом напряженно дышал Безуглов.

– Командир, это же фигня какая-то… Давай их посечем…

– Нет, – майор упрямо замотал головой. – Терпим, выжидаем… Обнаружат Цветкова – бьем на поражение…

Уложить эту компанию было делом несложным. Он бы и сам справился, лишь бы автомат не заклинило.

Солдаты спустились к ручью, сняли каски. Трое рядовых, одни обер-ефрейтор – с сальными волосами, со снулой вытянутой физиономией. Они тоже жадно пили, наполняли флажки, утирали губы грязными кулаками. Двое развалились в траве, третий сел, стал стаскивать сапог. Обер-ефрейтор перешагнул через ручей, грузно опустился на поваленное древо – лицом к ручью. Он даже не посмотрел, что лежит у него за спиной. Дерево заскрипело, прогнулось под его весом.

Цветков выпучил глаза. Можно представить, какие чувства обуревали его в этот момент. Павел облегченно перевел дыхание – эти фрицы еще и безглазые…

– Иоганн, нет известий из высоких сфер? – поинтересовался рядовой. – Долго нам еще сидеть в этой дыре? Мы не можем толком помыться, по мне уже вши бегают, воняю, как помойка… Чем так, уж лучше в бой, и будь что будет…

– Нет известий, Курт, – хрипло отозвался обер-ефрейтор, – радисты постоянно связываются с нашими, и те каждый раз откладывают. С нами радисты не откровенничают. Офицеры тоже молчат как рыбы. Надо надеяться, что осталось немного…

– Нам есть нечего, – сообщил другой, тот, что стащил с себя сапог и мрачно разглядывал почерневший палец на ноге. – Порции сокращают каждый день, рыбные консервы давно кончились, на исходе свинина, хлеба вовсе не осталось. Ягоды в лесу еще незрелые, грибов нет. Летают птицы, но стрелять нельзя. Пару поймали в силок, так там такая драка началась… Только рыбалкой и спасаемся, но не всегда клюет, и у этих русских ершей и окуней такие колючие плавники… Лееман поранил палец до кости, заражение крови началось…

– Вы должны терпеть, солдаты, – назидательно изрек обер-ефрейтор. – Придет час, и мы все сделаем правильно. И лучше погибнем, чем попадем в русский плен. Вы представляете, что такое русский плен? Это место, где все мечтают о смерти…

«А что не так с русским пленом? – озадачился Кольцов. – Плен как плен. Ничем не хуже немецкого». Он не мог припомнить ни одного случая, чтобы над немецкими солдатами, томящимися в лагерях для военнопленных, проводились какие-то опыты или, не дай бог, расстреливали, издевались. С эсэсовцами – не так, но эсэсовцев, как правило, до таких лагерей и не довозили…

– Вечером трое раненых умерли, – мрачно сообщил третий. – Вессель, Фосс и Ангельштайн. Гангрена, лекарств нет. Ангельштайну ампутировали ногу, но он не выжил, слишком много крови потерял во время операции… В лазарете говорят, что медикаментов остается на два-три дня – и это самые необходимые. Почему нас здесь держат? Никакой гигиены, повсюду антисанитария… Мне посоветовали чистить зубы сосновой хвоей – сегодня попробовал, чуть не вырвало…

– Курить хочется, – пожаловался первый. – Мои давно кончились. У кого ни спрошу, никто не дает. Хотя курят, сволочи, – даже на постах, втихомолку, хотя уверяют, что ничего нет, и офицеры смолят так, что дым столбом…

Оперативники ухмыльнулись. «А их точно несколько десятков?» – пришла на ум странная мысль. Обер-ефрейтор продолжал поучать: терпите, солдаты великой Германии, и Фатерлянд не забудет вас до гробовой доски! Потом он скомандовал: «Подъем, хватит нежиться!» Резко поднялся, снова вздрогнуло дерево. Загремели патронташи, пустые котелки – воинство пришло в движение.

С обратной стороны тропы, из кустов, что-то крикнули – начальство искало своих солдат. Трое рядовых повернули головы. В этот момент Цветков перекатился под куст! Ей-богу, как полено! Никто и глазом не успел моргнуть, а он уже зарылся в ворох листвы. Павел схватил его за шиворот, мощным рывком втянул в заросли. Обер-ефрейтор обернулся, подозрительно посмотрел по сторонам, на всякий случай взялся за затворную раму.

– Эй, вы это слышали? – спросил он.

Остальные тоже обернулись, озадаченно уставились на младшего командира.

– Что не так, Иоганн?

– Не знаю, – тот пожал плечами, – словно пробежал кто-то.

– О, давай пофантазируем, – засмеялся первый, с кругами под глазами, – это может быть белка, бурундук или русский партизан…

– Кончились русские партизаны, – раздраженно сплюнул обер-ефрейтор. – Теперь мы сами как русские партизаны…

Компанию догнал белобрысый офицер в мятой фуражке. Вся правая щека у него была заклеена лейкопластырем, на левой руке виднелся бинт. Он что-то бросил солдатам, и вся компания отправилась дальше. Они прошли по тропе, совсем рядом, можно было схватить их за штанины!

Оперативники застыли, не подавая признаков жизни. Прошел последний, треснули ветки под ногами. Рядом вздрагивал Безуглов, давился смехом. Перевернулся на спину Караган, нервно заикал, на носу запрыгали очки, притянутые на затылке резинкой.

– Ой, не могу, умора… – бормотал Безуглов. – Коляша, ну, ты и отмочил… Почему за задницу его не ущипнул? Вот бы он удивился… Слушай, а если бы он большую нужду на тебя справлять начал?

– А если бы я сейчас поднялся и в рыло тебе засветил? – мрачно спросил Цветков.

– Ладно, прекращайте, – миролюбиво сказал Кольцов. – Николай и так натерпелся. Сухарь лучше погрызите, успокойтесь.

Забился в припадке сдавленного хохота Караган, схватился за живот. У Павла тоже подозрительно заклокотало в горле…

Глава 12

Они ушли с тропы, спустились в очередную низину, обошли залежи сушняка. По примерным оценкам, они прошли на восток километра полтора. Насколько большое это урочище? Согласно карте, километра три с востока на запад и чуть больше – с юга на север. Склон, заросший всякой всячиной – местность гуляла волнами, вставали стеной ветвистые деревья.

Новый спуск, переметнулись через тропу, покатый косогор, обросший пушистой травкой… Они залегли ни живы ни мертвы, нагребая на себя листву. Затылок покрывался гусиной кожей.

Повсюду были немцы. Их было очень много! По тропе, которая осталась за спиной, перемещались какие-то призраки – бледные, бестелесные, эфемерные силуэты скользили в прорехах листвы. Немцы остановились, глухо переговариваясь, потянуло прогорклым табачным дымком.

Под косогором в восточном направлении протекала речка – метров десять шириной, изобилующая излучинами и мелкими бухтами. Где она начиналась и куда пропадала, оставалось загадкой. Река петляла по урочищу, стекала по перекатам. Берега были завалены камнями всевозможных размеров и конфигураций. Леса подступали почти вплотную к крутым берегам. Утренний туман опустился на реку. Ползучие завихрения опутывали деревья, витиеватые корни, стелющиеся по откосам, бурую воду. Из завитков тумана возникали ветки деревьев, плывущие по воде, какие-то коряги, обломки стволов. Вода была мутной – слои перемешивались, поднимая на поверхность ил.

Слева просматривался небольшой водопад – вода почти бесшумно переваливала через округлый каменный гребень, стекала по гладким окатышам, скапливалась в чаше между берегами, откуда вытекала по сузившемуся желобу.

Река текла неторопливо, с достоинством – словно кинооператор снимал ленту в замедленном режиме. Все это смотрелось как-то нереально, торжественно. По дальнему берегу сновали неотчетливые силуэты. Их было очень много. В лесу горел костер – поблескивали язычки пламени.

– Командир, несколько десятков солдат, говоришь? – глухо прошептал Караган. – Да их тут легион, целая армия, мать ее… И мы видим только часть… А сколько их всего?

Мурашки ползли по коже. Они лежали, заваленные травой, всматривались в светлеющее пространство.

– Мужики, похоже, наше командование дало крупного маху, прозевало большую группировку, а она ушла из-под самого носа… Видимо, отступали из Хмельников – это крупный поселок на востоке, там были комендатура, штаб крупного соединения, узел связи армейской группы…

Наши на флангах вырвались вперед, а немцы не успевали прорваться, поэтому сделали единственное, что могли, – вошли в урочище и растворились в нем. Нашим в той неразберихе было не до них, рвались на запад. Никто и не понял, что в тылу осталась целая группировка… В этом урочище хоть дивизию можно спрятать, никто не заметит. И выкорчевывать их отсюда бесполезно – в этих чащах уйму народа положишь…

– Разве возможно такое? – недоумевал Цветков. – Ведь это не отделение солдат потерять…

– Не будем гадать, сколько их здесь и кто они такие. Мы уже знаем, что они на грани, много раненых, кончаются продукты и медикаменты…

– Что делать, командир? – зашептал Безуглов. – Теоретически мы можем вернуться по своим же следам, но наступает день, опасно. Удивляюсь, что нас еще не заметили. Ими же весь лес нашпигован. И это не просто деморализованные бродяги и оборванцы – у них дисциплина, порядок, несут караульную службу, повсюду посты и системы оповещения…

– Назад возвращаться не стоит, – подумав, решил Павел, – будем двигаться на восток, уже без разницы. Может, найдем кого-нибудь разговорчивого. Обойдем урочище с юга, не страшно. Потеряем пару часов, пока доберемся до машины.

– По берегам здесь не пройти, – прошептал Караган. – За спиной тропа, там немцы. Если и ушли, то встреча – дело времени…

В лесу у них за спиной заговорили люди. Голоса сливались в монотонный гул. Хрустнули под ногами ветки. Двое немцев вышли из леса метрах в десяти правее, подошли к обрыву. Постояли несколько минут, справили нужду и вернулись в лес. Встреча в таких условиях, – действительно дело времени.

Идея была опасной, отдавала авантюрой. Слева, в каменном бассейне под неспешным водопадом, скапливалась принесенная водой растительность: обломки деревьев, толстые ветки, усыпанные листьями. Возможно, выше по течению вода подмывала берег…

Павел колебался, он еще не принял решения. Справа, на видимом пространстве, порогов не было, только небольшие перекаты. Что за излучиной, неизвестно. И действовать надо быстро, пока туман…

Товарищи мрачно впитывали его инструкции. Толикой безумия уже никого не удивишь. К бассейну можно спуститься незамеченными, спуск представлял собой запутанный каменный лабиринт. Оружие и маскхалаты – в водозащитные вещмешки, пистолеты держать поблизости – не раскиснут за двадцать минут в воде, потом можно почистить и высушить…

Они ползли по-пластунски, съезжали вниз. В районе водопада стоял плотный туман. За камнями разделись до гимнастерок, затолкали свое хозяйство в мешки. Ничего, пневмонию не подхватят, все-таки лето…

Павел первым погрузился в воду. Мешок привязан к поясу. Вода была прохладной, несказанно бодрила. На поверхности только глаза и часть макушки. Он держался подальше от стекающей со скалы воды. Плавно загребая руками, подался в гущу перепутанной зеленой массы. На выбор плавсредства много времени не ушло. Двухметровый обломок дерева с усыпанными листвой ветками его вполне устроил.

Огрызок осины плавно скользил к руслу. В нижней части обнаружился подходящий сук. Еще минута – и его уже несло по течению. Пришлось вцепиться в ствол второй рукой. Он приподнял голову – ее неплохо маскировала зеленая шапка.

Товарищи плыли за ним, выбрав похожие средства передвижения. Группа растянулась – все правильно, не время для сплоченного коллектива… С этой минуты он должен был контролировать только себя – у остальных свои головы на плечах.

Острый сук впивался в кожу, изогнулся позвоночник. Вскоре он нашел приемлемую позу, обхватив ствол предплечьем. Бревно, покачиваясь, покоряло речные просторы. Управлять им тоже удавалось – движениями ног. Павел уходил от столкновений с камнями, загромоздившими берега, с другими ветками, которых здесь плавало в изобилии. Глубина реки была приличной, ноги дна не касались. Туман клубился, контролировать прибрежную зону становилось труднее. Но кое-что он все-таки замечал.

На берегу сидел на корточках обросший щетиной немец, набирал воду в котелок. По сторонам не глазел. По кромке леса блуждали фигуры в грязном обмундировании. Разрыв среди деревьев – в глубине палатки. Горели костры, на рогатинах висели котелки. Там тоже сновали люди, кто-то сидел у костра. Доносилась лающая немецкая речь. Палаток было много, не меньше десятка. Их не хватало, Кольцов заметил шалаши, сделанные из жердин и охапок листвы.

Проплыл полевой госпиталь – неуклюжий брезентовый шатер, связанный из чего попало. Разнообразия строительных материалов у немцев не было. От шатра исходил удушливый запах, там стонали люди. У входа сидел на корточках бледный мужчина в медицинском халате, жадно курил.

Проплыли холмики с крестами, сколоченными из обрезков молодых деревьев. «Несладко им тут», – подумал Павел.

Несколько человек сидели на обрыве, свесив ноги, равнодушно взирали на реку. Павел погрузился в воду и вынырнул, лишь когда иссяк воздух в легких. Группа «отдыхающих» немцев осталась сзади, они по-прежнему смотрели на воду с тем же равнодушием.

Показалась ветхая деревянная избушка, гниющие дощатые постройки – возможно, бывшее прибежище лесника или рыбаков. Здесь находился штаб потрепанного войска. Сновали люди в офицерских фуражках. За дощатой загородкой попискивала рация – виднелась спина радиста. Доносился невнятный гул голосов. Какой-то фриц стирал портянки, стоя на коленях у воды. И снова тянулись палатки, шалаши, импровизированный сортир на берегу, к которому выстроилась короткая очередь.

Течение убыстрялось, река входила в поворот. «Не оглядывайся, – твердил он себе. – Там все без изменений». И все же обернулся. Река несла обломки растительности, коряги, бревна. На него летел увесистый прибрежный камень!

За какой-то миг Павел оценил обстановку. Оборвалась населенная часть урочища. За меандром – никого. Пока по крайней мере никого. Крутые берега, пушистые ели на обрывах. По курсу странный «архипелаг» – цепочка булыжников в воде поперек течения. «Фарватер» узкий – либо в лепешку разобьешься о камень, либо проскочишь в двухметровый проем… Он отпустил свое бревно, подался влево, избегая столкновения с булыжником, вписался в стремнину.

Течение разгонялось, местность уходила под уклон. Он с трудом удержал равновесие, основательно нахлебался. Впереди свободное пространство, но по курсу доносился подозрительный гул.

Павел резко подался к левому берегу, представив, как падает в порог. Там действительно был порожек! Пусть небольшой, но много ли надо, чтобы разобрать человека по косточкам? Он начал грести, задыхаясь. Сосны приближались рывками. Маленький заливчик – слава богу, в нем не было течения! Под ногами образовалось дно.

Кольцов вцепился в торчащий из воды каменный клык, перевел дыхание. Все, спасение самого себя прошло успешно. Он отцепил от пояса громоздкий вещмешок, выбросил его на берег. Обернулся – на него неслось какое-то бесформенное чудо с вытаращенными глазами! Он принял на себя удар, схватил Цветкова за шиворот:

– Живой?

Лейтенант затряс всклокоченной головой. Павел потащил товарища на берег. Тот вырвался – мол, сам не маленький, – опустился на корточки, выбираясь на сухое. Они побежали в лес, там повалились за ближайший бугорок.

У остальных дела шли неважно. Они преодолели цепочку булыжников, перекрывших стремнину. Карагану крепко отбило бока. Но он держался, даже не отпускал свою ветку, вцепился в нее, как в спасительную соломинку. Очки держались на резинке, хотя и съехали с носа. Безуглов плавал лучше. Он схватил Карагана за шиворот, оторвал от бревна. Тот, кажется, сообразил, замолотил руками, подался в нужном направлении. Но руки слабели, голова уходила под воду. Безуглов не справлялся – сам устал.

Павел выскочил из укрытия, побежал к берегу. Совместными усилиями они вытащили капитана из воды, погнали за бугор. Упали, раскинув руки, уставились на макушки сосен.

– Прошу прощения, товарищи офицеры… – просипел Караган, – но так сложилось, что я неважно плаваю…

– Мы заметили… – простонал Безуглов.

– Нет, я плаваю, – поправил Караган, – но руки быстро устают, дыхание бастует, и всякие ужасы в голову лезут…

– Да, это мы тоже заметили…

Павел поднял голову. Им определенно везло! Немцы проморгали их торжественный «проход» под самым своим носом!

Природа здесь казалась девственной, безлюдной – не то что за излучиной. Гудел перекат где-то слева. Что дальше? Определенное мнение о местечке уже сложилось, но пока неполное.

– Быстро уходим в лес, – приказал Павел. – Идем параллельно реке, смотрим по сторонам, ищем убежище.

Через пару минут они скатились в травянистую ложбину. С другого берега доносилась монотонная немецкая речь, но здесь все было тихо.

– Авантюристами мы с вами стали, товарищ майор, – посетовал Караган. – Любые действия надо продумывать, а не так, с кондачка…

– Мы все действия продумываем, – возразил Кольцов. – Кто же виноват, что вы спали, пока другие думали? Расслабились вы что-то, товарищи офицеры. Путешествие продолжается, не забываем. Надо пробиться на восток. Так, быстро все с себя снимаем, отжимаем, потом обратно. Сверху – сухие маскхалаты. И не дай бог, кто-нибудь чихнет хоть раз…

Оперативники стали судорожно стаскивать с себя мокрые гимнастерки и нательное белье.

– Штаны тоже снимать, товарищ майор? – спросил Цветков.

– Снимай, Николай. В штанах сегодня правды нет…

Оперативники сдавленно захихикали, выжимая свои затрапезные тряпки. Спешили – человек без штанов по определению раним и беззащитен. Снова влезли в мокрое, обернулись в маскхалаты, подготовили оружие.

– Тихо… – вдруг прошептал Безуглов, и все застыли, схватившись за автоматы. Лес шумел под порывами разгулявшегося ветра, журчала вода на перекате. – Не слышите, что ли? Гармошка играет…

Да, пожалуй, сквозь порывы ветра долетали какие-то заунывные звуки.

– Только это не наша гармошка, – разочарованно протянул Караган, – немецкая, губная…

Обладатель гармошки отчаянно фальшивил, инструмент тоскливо надрывался, потом затих.

– Правильно, что заткнулись, – проворчал Цветков. – Слушать такое невозможно. Шею бы свернуть этому гармонисту.

Через пять минут они лежали над рекой за травянистым бугром. По курсу – низина, глухой кустарник, трава истоптана сапогами. За кустами потрескивал костер, доносилась невнятная речь.

Оперативники пригнули головы: по крутой тропе от берега поднимался солдат с ведром воды. Он что-то сипло насвистывал, тяжело переставляя ноги. Со здоровьем у вояки были неважно: он прихрамывал, мучился одышкой. Поднявшись на бугор, поставил ведро, передохнул. Потом продолжил путь и вскоре исчез за кустами.

Появился офицер в звании гауптмана – бледный, одутловатый, но сравнительно чистый, в надраенных сапогах – он тоже вышел из кустов, прихрамывая, добрался до обрыва, закурил. Павел напрягся – ничего себе, целый гауптман! Офицер вытянул шею, что-то крикнул. С реки отозвались. Офицер насупился.

– Товарищ майор, надо брать, – сдавленно прошептал Безуглов. – Выскакиваем, вырубаем, тащим дальше по обрыву – и в лес. Пока сообразят, начнут поиски…

– Подожди, – оборвал его Кольцов, – у реки кто-то есть, увидят…

Офицера окликнули из-за кустов: «Герр гауптман, рыбный суп готов!», он встрепенулся, выбросил сигарету, зашагал обратно.

«Рыбный суп в приличном обществе называется ухой», – подумал Кольцов.

Откуда у немецких солдат такие продуктовые изыски, стало понятно через минуту. У берега на плоском камне сидел с удочкой немец в каске и брезентовой плащ-палатке. Река в этом месте делала небольшой изгиб. Немец сидел спиной к берегу, смотрел на поплавок. Удочку он вырезал из тальника, снасть, очевидно, имелась в рачительном хозяйстве до этого. Рядом стояла консервная банка с червями.

– Обожаю рыбалку… – прошептал Безуглов.

Павел размышлял. Рыбак был один. Местность на склоне сложная, камни, глиняные надолбы. В кустах – несколько человек. Сейчас у них обед. Можно подождать офицера. Если не сложится, заберем хотя бы один комплект немецкой формы…

Поплавок ушел под воду. Возбужденно засопел Безуглов. Немец плавно извлек из воды снасть. На крючке ничего не было. Извивался обглоданный червяк. Немец подумал и опустил рыболовное хозяйство обратно.

– Вот придурок… – зашипел Безуглов. – Кто же так делает? Подсекать надо… А он поднимает из воды, как будто взрыватель вытаскивает… Вот оттого они и голодают, идиоты…

Новая поклевка. На этот раз рыбак действовал быстрее. Резко выдернул удочку. На крючке извивалась маленькая рыбешка. Он не донес ее до берега, рыбешка упала в воду. Незадачливый рыболов выругался, согнулся в три погибели, стал выковыривать из банки нового червяка.

– Вот чудак необразованный… – проворчал под боком Безуглов, – с такой рыбалкой тебе всю жизнь червяков жрать. Давайте прирежем его, товарищ майор, смотреть на такое не могу…

Павел высунул голову. За кустами монотонно бубнили. Судя по голосам, там было человека четыре, не больше. И только они. Такое вряд ли продлится долго. Где же офицер, черт возьми? Сколько можно жрать?

Немец снова забросил удочку. На этот раз ему повезло – клюнуло почти мгновенно, немец выдернул леску, и по берегу запрыгала, мельтеша хвостом, крохотная рыбка с красными плавниками. Немец плотоядно заурчал, стал снимать ее с крючка, бросил в жестяную банку, где уже плавала парочка таких же.

– Не мог крючок побольше взять и червяка посолиднее… – недовольно бурчал Безуглов. – Так и будет мелочовку таскать… Товарищ майор…

– Ладно, накажи неумеху, – разрешил Кольцов.

Дважды повторять не пришлось. Безуглов скатился вниз, когда немец закинул удочку и пристраивал на камень свою упитанную задницу.

Он услышал шаги, стал медленно оборачиваться. Безуглов ударил его в основание шеи сцепленными в замок руками. Удар был мощный, послышался хруст. Немец тут же обмяк. Безуглов стащил с немца каску, снял плащ-палатку. Разоблачать дальше не было времени.

Лейтенант за шиворот потащил немца к реке, пинком спровадил в воду. В этот момент фриц очнулся, захрипел. Безуглов вошел в воду, снова взял его за шиворот, погрузил голову в реку. И держал, пока бедолага не перестал биться. Он оттащил его поглубже, вернулся. Тело затонуло, медленно исчезнув из вида. Глубина в заливе была приличной.

– Смотри-ка, в этом месте работают законы физики, – прошептал Караган.

– Ты про какой сейчас закон? – не понял Цветков. – Что тело, погруженное в воду, тонет?

– Живое тело, погруженное в воду – тонет, – уточнил Караган. – А прикончи его до того, как утопить, – хрен бы оно утопло. Так и плавало бы, как дерьмо…

Безуглов натянул каску, завернулся в плащ-палатку, подтянул к себе автомат. Пока суд да дело, схватил удочку, выдернул снасть, проверил червяка, снова закинул. Клюнуло быстро, он грамотно подсек, и через мгновение по камням, переливаясь на солнце, прыгала вполне упитанная рыбка.

Безуглов победно гоготнул, стал снимать ее с крючка. На обрыве засмеялись. Павел вздрогнул. Снова тот солдат с ведром. Ведь чувствовал же – плохая примета! Но Безуглов вел себя достойно, повернулся спиной, снова закинул удочку. Солдат что-то спросил. Уроки немецкого языка в школе Безуглов прогуливал, ответить было нечего. Он и не стал отвечать, сидел, пристально глядя на поплавок.

Немец поколебался немного, стал спускаться. Безуглов слышал его шаги, но и ухом не повел. Снова клевало. Он резко подсек, но рыбка сорвалась. Может, и к лучшему.

Павел подкрадывался сзади. Чертовски рискованно, а если еще кто-то выйдет? Придется остальным отдуваться. Он ударил немца кулаком в загривок, тот споткнулся и покатился вниз.

Безуглов покосился через плечо, но с места не тронулся. Павел рухнул на колени, ударил немца по голове прикладом. Тот выплюнул изо рта зубную крошку, стал пускать пену. Он уже не мог ни дергаться, ни кричать. Ни каски, ни плащ-палатки у него не было, только засаленный мундир в дырах, и тот сейчас залила кровь.

– Неплохо вы его отделали, товарищ майор, – снова покосился Безуглов, – я бы за него двух небитых точно не дал.

Пришлось и этого топить в заливе. Немец извивался, сучил ногами. Вспенилась вода, принимая еще одну жертву.

Какие-то звуки послышались сверху. Офицеры переглянулись, Безуглов снова отвернулся спиной, припал к удочке, Павел нырнул за ближайший окатыш.

На обрыве показался уже знакомый гауптман, с подозрением посмотрел вниз. Потом повертел головой, крикнул:

– Юнгер! Куда подевался обер-ефрейтор Венс?

Ответить было нечего. Но Цветков с Караганом не растерялись, покинули укрытие, прыжками побежали вперед. Гауптман уловил движение краем глаза, дернулся, но уже в следующий миг его повалили, заткнули рот. Какая-то невероятная сила выбросила майора из-за камня.

– Вадим, пошли!

– Что, уже? – растерялся Безуглов. – А может, еще порыбачим?

Он вскочил, забросил удочку на стремнину, чтобы ее быстрее унесло, и последовал за командиром, придерживая болтающийся на голове шлем.

А теперь руки в ноги! Офицер лежал на траве, дергался, ноги ему держал Цветков, а Караган засовывал в глотку два скомканных носовых платка – одного явно не хватало.

– Быстрее, мужики, быстрее, – поторапливал Кольцов, нервно поглядывая на кусты. Пока все тихо, но если полезут, пиши пропало…

Караган загнал, наконец, в глотку офицеру кляп. Тот выпучил глаза, рвотные спазмы душили и сотрясали. Его схватили за локти, подняли. У гауптмана разъезжались ноги, в глазах застыло отчаяние.

– Спокойно, господин гауптман, – сказал Павел по-немецки. – Если хотите дожить до старости, советую не сопротивляться и идти своими ногами. В противном случае вас будут бить. Пошли, мужики…

На спортивные навыки пленного пока не рассчитывали. Его схватили за шкирку, отвесили хорошего пинка, и вся компания двинулась вдоль обрыва. Метров сорок. Потом сменили направление, нырнули в кусты. Сколько времени у них оставалось, пока немцы не хватятся своего офицера? Максимум минут пять. Плюс еще минута-другая…

Это был какой-то беспримерный марш-бросок! Они ломились через кустарник, стараясь придерживаться восточного направления. До выхода из урочища по примерным расчетам оставалось чуть больше километра. Что на рубеже – опять скалы?

Кончились кусты, пошли заросли папоротника. Безуглов вырвался вперед – все-таки в каске, в плащ-палатке и с немецким автоматом он отдаленно смахивал на солдата вермахта. Пленного подгоняли тумаками, волокли под руки. Пот тек ручьями.

На месте рыбалки, похоже, всполошились, оттуда послышались отдаленные крики, прозвучало несколько выстрелов.

– Вперед! – хрипел Павел. – С ускорением!

Они бежали, полагаясь на Безуглова, костерили медлительного пленника. Безуглов не подвел, прозвучал резкий окрик: «Ложись!»

Все повалились в траву, включая самого Безуглова. Через несколько секунд по тропе пробежали пятеро солдат с унтер-офицером. Когда затих хруст сучьев, оперативники дружно поднялись, перебежали тропу и снова влетели в чащу…

Машинально они подмечали, как подрастают скалы. Слева образовалась целая гряда. Значит, еще немного…

Немцы не знают, кто они и куда пошли. Мелькнула мысль: «Есть ли смысл пороть горячку?» Кольцов отдал приказ идти пешком, отдышаться. Задыхался немец, слабел – теперь старались не прикладывать к нему физическую силу. Ногам возвращалась упругость, зрение становилось острее.

Берег реки пропал за деревьями – уже неважно. Скалы уплотнялись, растительность становилась реже. Ландшафт гулял волнами. За деревьями уже маячили монолитные скалы – тот самый «Рубикон». Срочно требовалось найти проход – они не могли долго плутать тут.

Дорогу пересекла тропа – уже хорошо. Они подкрались к ней на корточках. Тропа была вытоптана. До скал – семьдесят метров. Значит, неподалеку пост. Краткий инструктаж: Безуглов – вперед, Кольцов и Караган – за ним, Цветкову – опекать пленного…

Лейтенант Безуглов вышел из леса в надвинутой на глаза каске, уверенно зашагал к скалам. Здесь действительно был пост! Тропа уходила в скальный массив, огибала серые глыбы.

Из ниши под скалами вылезли два солдата, вопросительно уставились на Безуглова. На макушке скалы показался еще один – с пулеметом. «Маловато будет», – размышлял Кольцов, давя животом траву на опушке. Впрочем, здесь, внутри, больше и не требуется, а вот на выходе наверняка будут еще…

Ефрейтор со снулой физиономией поднял руку: стой! Безуглов вскинул автомат, дал очередь. Двое схватились за животы. Пулеметчик на верхотуре не успел среагировать – он был уже на прицеле. Павел плавно нажал спусковой крючок «Судаева», пролаяла короткая очередь. Немец падал красиво – картинно взмахнул руками, сделал кувырок, потом другой, точно так же следом за ним полетел бесхозный пулемет.

Безуглов кинулся вперед, исчез за скалами. Поднялись остальные, пробежали мимо тел, одно из которых еще подавало признаки жизни. Павел обернулся. Коля Цветков старался, как мог – такое впечатление, словно гнал строптивого быка…

Мелькали острозубые скалы, бесформенные нагромождения, зелень сдавленных камнем кустов. Дышал, как паровоз, Караган, наступал на пятки. Время перестало существовать, подкашивались ноги. В глазах становилось темно, пропадала резкость. Бойцы спотыкались, разбивали колени.

– Леонид, помоги Цветкову, он же дуба сейчас даст… – прохрипел Павел и побежал вперед. А там уже гремели выстрелы! Слава богу, Безуглов цел! Солдаты, сидящие в передовом дозоре, не стали стрелять по «своему». А когда разобрались, было поздно. Два трупа лежали под камнем, перегородившим проход. Перепрыгивать через него уже не было сил. Чуть дальше – еще одно тело дрожало в конвульсии.

– Командир, мы вышли! – бросился наперерез Безуглов. Он скинул каску на затылок, часто вздымалась грудь. Отбросил автомат, стянул опостылевшую плащ-палатку. Не время расслабляться! Кольцов орал грозным рыком, собирая людей. Всем вперед, не растягиваться!

Мелькали кустарники, ровные участки внезапно проваливались в ямы. Закричал немецкий офицер – подвернулась нога. Его поволокли, немец запрыгал на одной ноге. Цветков догадался – выдернул кляп из глотки. Какой от него прок? Кричать все равно не сможет – да пусть и орет, кто услышит? Немец захлебнулся свежим воздухом, закашлялся. Он прилежно прыгал, подвывая при каждом шаге. Скалы оставались за спиной, впереди простирались перелески, начиналась чересполосица оврагов…

Никто не помнил, сколько они прошли и где сейчас находятся. Погони не было. Немцы боялись выходить из урочища, да и за кем гнаться? Можно представить, какая там сейчас паника…

Обессилевшие оперативники сползли в яму, окруженную елями. Сил не осталось. Наваливался тяжелый сон. Пленнику связали руки за спиной, скрутили ноги. Засыпали один за другим, даже немец сразу вырубился и захрапел. Возможно, впоследствии он и пытался развязаться, но попытки были слабые и неудачные.

Когда очнулись, уже смеркалось. Понемногу пришли в себя. Заворочался гауптман, зашелся кашлем. Ему развязали конечности и оставили в покое – не фашисты же. Он был настолько слаб, что вряд ли мог сопротивляться. Да и боль в ноге не позволяла ему шевелиться.

– Где мы? – Цветков поднял голову, недоуменно всматриваясь в темнеющее пространство.

– Ушли от урочища на восток, – предположил Павел. – Если пойдем на юг по дуге, то часа за два добредем до машины…

– Ладно, хоть так, – вздохнул Караган. – Удивительно, почему мы еще живы? – Он с сомнением посмотрел на небо.

Цветков откинулся на траву, захрустел сухарями. Остальные с удивлением посмотрели на него.

– Ну, нет ничего другого, – жалобно сказал Николай. – А есть хочется. Теперь никто не будет спорить? – он ехидно подмигнул: – Можно и с сухарями воевать?

Через минуту уже хрустели все, даже немец не отказался от предложенной порции. Во фляжке осталась вода, ее пустили по кругу. Немец тяжело вздохнул, пробормотал «Данке». Веселее он после этого не стал.

– Гитлер капут? – на всякий случай спросил Караган.

Тот не ответил, опустил голову.

– С кем имеем честь говорить, герр капитан? – по-немецки спросил Павел. – Не хотите представиться?

– Капитан вермахта Алоис Фихтнер, – вяло сообщил пленник, – командир 4-й пехотной роты 29-го мотопехотного полка… Что вы хотите от меня? Я всего лишь армейский офицер…

– Нисколько не сомневаемся, герр Фихтнер, – учтиво отозвался Павел. – Поверьте, у нас нет ни малейшего желания расстрелять вас. Нам нужны сведения. Если будете откровенны, ничего ужасного с вами не произойдет. Вы отправитесь в лагерь для военнопленных, а когда закончится война, получите все шансы вернуться на родину – если, разумеется, осознаете свои ошибки.

Немец угрюмо молчал.

– Не хотите усугублять, герр Фихтнер? Ваше убежище раскрыто. Что бы ни затеяло ваше командование, затея эта будет обречена на провал. Ваши солдаты погибнут. А есть возможность сохранить им жизнь. Будете сотрудничать с советскими органами?

Последний аргумент стал решающим. Фихтнер начал говорить – сначала вяло, неохотно, потом разговорился. По мере рассказа у забывших про усталость офицеров волосы зашевелились на затылке, вытянулись физиономии.

29-й пехотный полк отступал из Хмельников. К полку прибились несколько потрепанных подразделений – связисты, саперы, медицинская часть. В Хмельниках находился штаб моторизованной дивизии вермахта – практически все высшие офицеры во главе с генерал-майором Отто Дитрихом. Там же, в Хмельниках, временно располагался штаб дивизии усиления Ваффен СС под командованием бригаденфюрера Клауса Витке. Там же, в Хмельниках, работал отдел военной разведки – полтора десятка офицеров, шифровальный и дешифровальный отделы, хранились секретные документы, не подлежащие уничтожению. Обе дивизии были разбиты, штабы остались.

Советские танки пробились севернее и южнее, возникла угроза окружения. Шансов прорваться к своим уже не было. Идея, осенившая оберста Крюгера, командира 29-го полка, была почти гениальной. Он знал про урочище, имел под рукой людей, способных туда провести, прекрасно понимал, что там может раствориться большое число людей. В Хмельниках остался батальон с тяжелым вооружением – фактически смертники, несколько часов они сдерживали наступление русских. Основной массе удалось уйти. Везли продукты, медикаменты, раненых, секретные документы – на телегах, запряженных лошадями, на легком автотранспорте. Потом его уничтожили – сожгли или утопили. Все хозяйство протащили через скалы вручную. Попали в западню, но обманули русских. Взаимодействие советских частей имело недочеты, требовалось поскорее занять территорию. А куда отошли немцы, значения не имело…

– С этим понятно, господин Фихтнер, – перебил его Павел. – Ваше войско – сборная солянка. Штаб дивизии СС, штаб дивизии вермахта, отдел Абвера со своими секретами, потрепанный полк, вспомогательные подразделения… Сколько человек заперто в урочище?

– Не меньше тысячи двухсот, – мрачно сообщил Фихтнер. – Но в бой способно пойти не больше тысячи. Отсутствуют техника, артиллерия, зато много крупнокалиберных и полевых пулеметов, есть переносные гранатометы…

Снова мурашки ползли по коже. Товарищи молчали, впечатленные услышанным. И такую махину советское командование упустило из вида!

– Уверен, вы человек осведомленный, герр Фихтнер. В урочище наверняка действует радиосвязь. Радиограммы в зашифрованном виде регулярно исходят и принимаются. Танковая группировка за линией фронта – это явно по вашу душу. Прошу меня поправить, если ошибаюсь. В назначенный день и час линия фронта прорывается бронированным кулаком. Танки и мотопехота идут на Старополоцк. Одновременно из урочища выходят боеспособные подразделения, скрытно выдвигаются к восточным окраинам города. Удар наносится с двух сторон. Гарнизон в городе небольшой, исход битвы предрешен. Попутно разнесут в клочья штаб мехкорпуса Серова. Пока среагируют части корпуса, пройдет время. Выводят окруженцев и все их хозяйство – операцию можно провернуть за пару часов. Отход прикрывают танковые группы. Прорыв локальный – только для того, чтобы забрать людей. Я прав?

– Да, это так, – согласился пленник.

– Тогда позвольте выразить недоумение. Да, несколько генералов, высокопоставленные офицеры, военная разведка с документами… Все это, безусловно, важно. Но стоит ли игра свеч? Настолько ли важны эти документы, что их нельзя просто сжечь? Уверен, при желании можно найти дубликаты. Настолько ли незаменимы высокопоставленные военные, запертые в урочище? У Германии что, недостаток генералов? Настолько важен этот полк? Германия каждый день на этой войне теряет генералов, гибнут тысячи солдат, пропадают особо важные документы. Даже если операция удастся, в чем я лично сомневаюсь, вермахт понесет тяжелейшие потери, погибнет людей больше, чем в этом полку, будут уничтожены десятки танков…

– Нам сказали по секрету, что бригаденфюрер Витке – родственник Евы Браун… – мрачно выдавил Фихтнер. – И теперь Берлин в лице фюрера рвет и мечет, требуя немедленно вызволить Витке, причем любой ценой…

Кольцов растерянно молчал. Как все просто…

– А кто такая Ева Браун? – спросил Цветков.

– Я тебе потом объясню…

– Жена Гитлера, – пояснил Караган.

– Я бы сказал, любовница…

– А кто жена?

– Да нет у него никакой жены, – разозлился Кольцов. – Ева Браун – баба, с которой он живет.

– Вы знаете, кто такая Ева Браун? – спросил Фихтнер.

– Знаем, – кивнул Кольцов. – И догадываемся, на какие жертвы ради нее пойдет фюрер. Когда назначен прорыв?

– Сроки постоянно откладывались, никак не могли все организовать и наладить взаимодействие. Точно сказать не могу, но офицерам поступил очередной приказ привести солдат в готовность послезавтра, к четырем часам утра…

– Все, уходим, – заторопился Павел, – засиделись мы что-то. Вам придется идти вместе с нами, герр Фихтнер. Уж как-нибудь постарайтесь. Можем срубить вам что-то вроде костыля.

– Подождите… – у немца дрогнул голос. Смертельная бледность заливала лицо. – Не надо, прошу вас. Вы прекрасно понимаете, что я не дойду. Гнать меня бесполезно – нога повреждена. Вы со мной только время потеряете. Я закончил свою войну, хватит. Все, что я рассказал, – чистая правда, добавить мне нечего. На допросе я буду бесполезен. Прошу, как офицер офицера – дайте мне пистолет с одним патроном…

Оперативники изумленно смотрели на немца. Вот уж модное поветрие в этом сезоне… Немец, не мигая, смотрел майору в глаза. Он все уже решил и теперь хотел достойно уйти.

– Я не буду в этом случае предателем, моя семья не пострадает…

«А ведь он прав, – подумал Кольцов, – мы потеряем уйму времени, а ничего нового не услышим. Столько километров тащить его до машины?»

– Вы уверены, герр Фихтнер? – как-то зябко стало в позвоночнике.

– Да, очень вас прошу. Я оказал вам услугу, а вы окажите мне. Я не буду долго драматизировать.

Павел покосился на Безуглова, кивнул. Тот поколебался, извлек «ТТ», загнал патрон и патронник и вынул обойму. Цветков достал на всякий случай свой пистолет. Кто его знает, этого истинного арийца…

Фихтнер сдержанно кивнул, осторожно взял пистолет, приставил к подбородку, зачем-то закрыл глаза и выстрелил.

Глава 13

«Газик» стоял в безлюдном переулке в квартале от штабных строений. Ночь была в разгаре. Несколько минут назад по тротуару прошел патруль, не заметил автомобиль за мусорной свалкой.

Павел посмотрел на светящиеся стрелки. Два тридцать ночи. Обратная дорога короче не показалась, пока добрались до машины, укрытой за оврагом, обессилели окончательно. Пока тряслись по ухабам, чтобы не уснуть, грызли сухари.

В штаб и в офицерское общежитие Кольцов решил не соваться, отправил подчиненных на разведку. Они отсутствовали уже пятнадцать минут…

Тень шевельнулась между деревьями, и через несколько секунд в машину забрался запыхавшийся Караган.

– Все плохо, товарищ майор, – сообщил он. – Дежурный говорит, что есть ордер на ваш арест. Вас обвиняют в пособничестве предателю Родины Серову. Уму непостижимо, они там что, белены объелись? Считается, что вы в бегах, вы объявлены в розыск. Хотя мы русским языком сообщили дежурному, что опергруппа в полном составе убывает на оперативное задание. Дело инициировано государственной безопасностью, руководство СМЕРШа поставлено в известность. Полковник Шаманский весь прошлый день извергал молнии, потом впал в прострацию. Можно представить, целый отдел бесследно пропал. Какой-то перевернутый мир, товарищ майор… Ордер выдан только на ваше имя, остальные члены группы пока вне подозрений. Но скоро и нас начнут подозревать в соучастии. Цветков и Безуглов остались в отделе, а я пулей сюда… Есть мысли, командир? За нас не переживай.

Желчь скопилась в горле. Этот мир действительно казался перевернутым…

– В отделе милиции осведомлены о том, что происходит в армейских структурах?

– Я не знаю, командир, – озадачился Караган, – думаю, нет. О подобных решениях не трубят на всех углах.

– Вези в отделение. А я тут свернусь у тебя за спиной… Срочно нужен телефон.

Дежурный в отделении милиции на предъявленные документы среагировал правильно. Этот парень ни о чем не знал. Поморгал воспаленными глазами, кивнул на телефон и вышел из дежурки. Надежда, что удастся связаться с Шаманским, была слабенькой, и все же это случилось! Полковник бодрствовал, очевидно, черные мысли не покидали его даже ночью.

– Кольцов! – взвился он. – Какого дьявола?! Где тебя носит?! Ты в курсе, что происходит?!

Судя по накалу страстей, никого из посторонних рядом с полковником не было. Павел облегченно перевел дыхание.

– Я знаю обо всем, Георгий Иванович. Это большая ошибка – о чем вы, разумеется, догадываетесь, но не можете этому противостоять. Внимательно выслушайте меня, а потом принимайте меры – сообщайте в штаб армии, фронта, куда угодно – хоть в Ставку Верховного главнокомандования. Непринятие мер как раз и будет настоящей изменой Родине…

Он излагал лаконично, самую суть, прикрывая трубку ладонью и косясь на дверь дежурки. Полковник молчал – до самого конца рассказа он не вымолвил ни слова.

– А теперь попробуйте догадаться, товарищ полковник, сочиняю я или нет, – подошел к концу Кольцов. – Я все разложил по полочкам, осталось лишь выявить членов диверсионной группы и имя «крота». Но по крупному счету это терпит. Есть дела поважнее. Теперь мы знаем, что делает танковая группа немцев на нашем участке фронта. Их атака намечена на утро завтрашнего дня. Но они уже знают, что кто-то был в урочище, похищен офицер. Долго ли сложить два и два? У немцев есть радиосвязь. А вдруг они пойдут ва-банк и атака начнется уже сегодня? Танки ринутся в пустоту между нашими механизированными бригадами. А на Старополоцк с востока нагрянет орда озверевших немецких солдат, которым нечего терять… Вы представляете последствия?

– Подожди, майор, – растерялся Шаманский. – Нужны хоть какие-то доказательства. Я не могу просто так ставить в ружье армию…

– И все же придется, товарищ полковник. Доказательства за час не соберешь. У вас есть выходы на здравомыслящих людей из командования? Быстро вывести на позиции артиллерию, а на востоке заблокировать урочище Галущаны. Теперь все в ваших руках, Георгий Иванович.

– Подожди, не бросай трубку, – всполошился Шаманский. – Ты сам-то как?

– Терпимо, товарищ полковник. Надеюсь, за меня и моих людей замолвят словечко. Попробую где-нибудь перекантоваться ночь. Хочется верить, что к обеду наступающего дня отменят приказ о моем аресте.

– Хорошо, я понял, майор. Ну, ты и наворотил…

На подгибающихся ногах Павел вернулся в машину. Караган смотрел на него с немым вопросом.

– Мы сделали все, что могли, – прошептал Кольцов, откидываясь на сиденье. – Дальше – хоть трава не расти…

К медсестрам, что ли, податься в госпиталь – пусть приютят? Катюша Брянцева обрадуется. Тамара Савченко будет украдкой хихикать… Нет, он не мог рисковать жизнями посторонних людей.

– Отвезу вас, товарищ майор, в одно укромное местечко, – вздохнул Караган, запуская двигатель, – это в частном секторе, здесь недалеко. Домик маленький, хозяйка молчаливая – для себя берег, можно сказать…

Он мог лишь догадываться о том, что происходило в верхах. Здравомыслие взяло верх, завертелись невидимые маховики. В район Жлобинки скрытно выдвигались артиллерийские дивизионы. На проселочные дороги отправлялись группы корректировщиков артиллерийского огня с радиостанциями. Приводились в боевое состояние батареи дальнобойных гаубиц, командиры расчетов определяли координаты.

Немецкие танки ринулись в прорыв следующей ночью – за несколько часов до назначенного срока. Колонны шли по проселочным дорогам в обход болот – маршрут наметили заранее. Но на выходе из лесистой местности танковые колонны подверглись беспощадному артиллерийскому огню. Огненная лавина накрыла старенькие «Пантеры» и новые «Тигры». Было светло как днем. Местность взрывалась и горела, плавилось железо. Экипажи гибли в танках, не успевая покинуть горящие машины. Атака захлебнулась, не успев начаться.

На месте осталось два десятка подбитых боевых машин. Немецкое командование все поняло, в эфир полетели истеричные приказы: всем назад! Колонны неуклюже разворачивались, ломали деревья. Обстрел не прекращался – артиллеристы перенесли огонь западнее. Это было форменное побоище. Горел лес, горела техника, в панике разбегались выжившие люди. С опозданием в дело включилась немецкая артиллерия, но неудачно – позиции советских батарей немцы толком не выявили. Потрепанные танковые части возвращались на исходные рубежи…

Одновременно два стрелковых полка, выделенные из армейского резерва, заблокировали урочище Галущаны. Подвезли установку с громкоговорителем. «Немецкие солдаты и офицеры, вы окружены! – Вещали мощные динамики на чистом немецком языке. – Контрнаступление ваших танковых частей подавлено, вам не на что надеяться! Выходите по западной тропе и складывайте оружие! Мы гарантируем жизнь и достойное обращение! Через час по ущелью откроет огонь артиллерия и будут сброшены авиационные бомбы! Все, кто откажется сдаться, будут уничтожены!»

Обращение длилось минут пятнадцать, его мог слышать даже глухой. Для устрашения на бреющем полете над лесным массивом прошло звено бомбардировщиков.

Реакция последовала через полчаса. Ожили скалы, стали выходить потрепанные солдаты вермахта. Сначала поодиночке, потом мелкими группами, потом повалила толпа. Они бросали оружие, задирали руки вверх и шли через поле с лицами библейских великомучеников – прямо в руки радостных красноармейцев.

Пленных усадили на открытом пространстве тесными рядами, чтобы удобно было пересчитывать, окружили кольцом автоматчиков. Вместе с солдатами вышли офицеры, санитары вынесли раненых. Желающих оказать сопротивление почти не было.

По истечении срока ультиматума урочище наводнили советские автоматчики. Уже рассвело. Солдаты шли цепью – через лес, по берегу реки, по кромкам глубоких оврагов. Со скалы загремел пулемет MG‐42, но к этому были готовы. Пулеметчиков сняли. Больше никто не сопротивлялся.

В районе бревенчатых строений на берегу реки автоматчикам предстала малосимпатичная картина. Здесь покончили с собой несколько офицеров и представителей младшего командного состава – у большинства в петлицах золотились руны зиг. Они стреляли себе в висок. На срубленном из досок столе валялись пустые бутылки из-под шнапса. Крайнее строение уже догорало. Судьба секретных документов военной разведки, кажется, прояснилась…

В районе обеда распоряжением начальника армейского отдела ГУКР СМЕРШа был отменен приказ о привлечении к ответственности майора Кольцова. Он сидел в каком-то сарае, безостановочно курил. Радостную новость принес сияющий Караган – влетел в сарай, распинывая ногой ржавые тазики и лейки.

– Неужели? – проворчал Павел, с трудом разгибая спину. – А приказа о присвоении звезды Героя там не было?

– Шутишь, командир? – засмеялся капитан. – Радуйся, что не расстреляют.

В два часа дня, обладая всеми прежними полномочиями, он навестил офицера Абвера Бруно Гессинга, томящегося в следственном изоляторе. У того был неважный вид, а после изложения последних новостей он и вовсе перестал улыбаться.

– Приветствую, господин майор, – сухо сказал Павел. – Майор Кольцов, контрразведка. Вы уже в курсе недавних событий? Прекрасно. Мы знаем, что Абвер намеренно подставил под удар генерал-майора Серова и его ближайшее окружение. Цель более чем понятна: посеять смуту в наших рядах, устранить сильного военачальника и парализовать управление войсками накануне наступления. Место нашего наступления активно скрывается, немецкое командование попалось на эту удочку, однако у умных людей в Абвере сохраняется резонное сомнение. Хочу обрадовать: вы правы, наступление будет именно в Белоруссии. Другая причина устранения Серова: облегчить проведение операции по выводу людей из урочища Галущаны. Увы, ваша затея провалилась. То, что вы сделали, конечно, смело, но, увы, не самопожертвование. Вас должны были освободить люди полковника Крюгера, прибывшие из Галущан. Это являлось одним из условий. Повторяю, ваш план провалился. Вы никогда не попадете за линию фронта. Единственное, что спасет вас от расстрела: чистосердечное признание. Берите ручку и пишите, как Абвер провел операцию против генерал-майора Серова. В этом случае вам гарантируются жизнь и приличные условия в плену. Удачи, герр Гессинг.

Когда он выходил из камеры, офицер Абвера покрывался мелом, как налетом плесени, и даже не пытался сохранить самообладание.

Около трех часов пополудни в отдел ворвался возбужденный Безуглов.

– Товарищ майор, поступил сигнал! Пять минут назад был звонок в отделение милиции, а они тут же перезвонили нашему дежурному… Звонил председатель сельсовета села Ровники… по крайней мере он так представился. Голос у человека срывался, он был сильно взволнован. Говорит, что его сын несколько минут назад видел шестерых вооруженных людей в гражданском, они прошли по северной околице, перебрались через дорогу и ушли на запад берегом реки Ключицы. Подозрительные, все время озирались. Сынок у председателя сообразительный, спрятался, а потом припустил к папаше… Товарищ майор, там до линии фронта километра четыре, но быстро не уйдут, местность пересеченная – только рекой, но и это трудно…

– Командир, да это же остатки нашей диверсионной группы! – встрепенулся Караган. – Как раз шестеро! Уходят, что им тут делать? Командир, мы же еще можем их накрыть!

Дыхание перехватило. Неужели есть реальный шанс прибрать эту публику? Они должны знать имя «крота»…

Павел вскочил, развернул карту. Село Ровники – небольшой населенный пункт южнее того места, где в памятный день диверсанты чуть не пленили генерала Серова. Вчерашняя заваруха с применением всех средств артиллерийского огня проходила севернее… Он пожирал глазами карту. От Старополоцка практически прямая дорога на юго-запад, вот река Ключица. Село Ровники. Другие населенные пункты отсутствуют, войск там тоже нет, а в село протянута единственная дорога… Он схватил телефонную трубку.

– Кто это? Дежурный по НКВД? Лейтенанта Красавина мне! Немедленно найти и передать следующее: десять минут назад засекли группу диверсантов – северная околица села Ровники, уходят на запад берегом Ключицы! Пусть берет отделение солдат и немедленно перекрывает им дорогу! Группа СМЕРШа уже будет на месте. Ты все понял, дежурный?

Он швырнул трубку, бросился прочь из кабинета, прихватив с гвоздя автомат. Остальные бросились за ним. Некогда ждать, пока проснутся войска по охране тыла. Уйдут же, гады!

«Газик» несся по проселочной дороге как ошпаренный. Десять верст уже остались за спиной. Проносились жидкие леса, дрожали накаты мостов через мелкие речушки. Безуглов вцепился в баранку, что-то бормотал. Напряжение первых минут унялось, было время подумать. Местность была безлюдной, и неудивительно, что именно этот район диверсанты предпочли для отхода.

Несколько минут газовали в низине, колеса вышвыривали комья грязи – но с помощью мускульной силы и такой-то матери «газик» все же вытолкали! Снова девственная природа с приметами войны: воронки от снарядов, перевернутый грузовик, несколько брошенных жителями деревень.

Дорога пошла на холм, слева заблестела Ключица – сравнительно широкая, с отлогими берегами, речка. Такое ощущение, что ехали по дамбе – справа ухабистый, испещренный препятствиями склон, слева – глубокий водосток, заросли лопухов, кустарник. Слева по курсу показались крыши – те самые Ровники…

Участок был сравнительно ровный, Безуглов разогнался. Слева мелькали островки кустарника, приближались крыши в низине. Где-то на этом месте председательский сынок засек чужаков. Интересно, далеко они ушли?

На западе – густые леса, до них километра два. Поздновато кольнуло неприятное чувство. А ведь действительно здесь всего одна дорога, хочешь не хочешь, а поедешь по ней. Идеальнее места для засады и не придумаешь. Кто-то позвонил, представился председателем… А в Ровниках вообще есть население?

Павел занервничал, приподнялся, начал всматриваться. А что, неплохие психологи, знали, кто пойдет на захват…

Лучше поздно, чем никогда! Что-то шевельнулось в кустах слева по курсу, метрах в пятидесяти – словно приподнялся человек, развел ветки, чтобы пулеметчику было удобнее стрелять.

– Вадим, руль вправо, быстро!!! – крикнул Кольцов и схватился за баранку. Пока еще сообразят!

Разразился раскатистой очередью пулемет Дегтярева, пули ударили по левому крылу, разорвали железо. Машина вильнула вправо, ушла с дороги, опасно накренилась. В последний момент Павел видел, как пулеметчик с искаженным лицом выпрыгнул на дорогу, стал стрелять от бедра, держа пулемет за сошку. Рядом с ним кто-то долбил из автомата!

Их спасла какая-то доля секунды! Надо же успеть сообразить! Машина перевалилась через неглубокую канаву, устремилась вниз.

– Не тормози! – кричал Кольцов. – Держи баранку!

Это были страшные мгновения. «Газик» несся по крутому склону, подпрыгивал на буграх, разваливаясь на ходу, вилял из стороны в сторону. Все внутренности вытрясло! Мелькали залежи камней, щуплые ветки кустарников в расщелинах.

«Надо же попасться на такую удочку! Успехи окрылили? Вот вам холодный душ! Уничтожить сотрудников оперативного отдела за проявленную инициативу – очередная задача диверсионной группы!»

От дикой тряски оторвалась крышка капота, ее куда-то сдуло, хорошо, что не на головы. Безуглов вцепился в баранку, орал дурниной. Но сообразил, что тормозить теперь точно нельзя – машина начнет кувыркаться. Стремительно приближался берег, зеленый косогор над небольшим обрывом – какой ни есть, трамплин!

– Держись, мужики! – взвыл Безуглов, отпуская баранку.

Колеса оторвались от косогора, «газик» ушел в свободный полет. Стал крениться на растерзанный капот. Три секунды ошеломляющего безвоздушного пространства. К удару о воду они уже были готовы. «Газик» рухнул в реку, стал погружаться. Удар был чувствительный, но вроде не смертельный. Впоследствии выяснилось, что глубина здесь была небольшой, от силы по грудь.

Кто-то застонал от боли, Цветков мгновенно оказался в воде – его выбросило. Снова купание, черт возьми! Мозги, похоже, растрясло вместе с нутром.

Павел плохо осознавал, что происходит. Но все делал правильно. Он машинально поймал ускользающий автомат, перевалился через борт. Ныли отбитые ребра. Но какое счастье – он чувствовал ногами дно!

Рядом возились товарищи. Кашлял Цветков, Безуглов оплеухами приводил в чувство Карагана.

– Все на берег! – заорал страшным голосом Кольцов. – Под обрыв! Я прикрою.

До обочины дороги отсюда было метров сто пятьдесят – немудрено, что залихватский спуск показался вечностью. Но диверсанты уже перебежали дорогу, мелькали головы над водостоком. Никакие не шестеро – только двое!

Они готовили пулемет, и вряд ли это было хорошей новостью. Откроют огонь – долго не продержаться. Павел приладил автомат на борт «газика», стал целиться. В ушах гудело, силуэты двоились, но он старался и первым открыл огонь.

Пули, взбивая глину на косогоре, заставили диверсантов пригнуться. Безуглов сберег автомат, остальные вытащили пистолеты. Почему так медленно – словно по бульвару гуляют? Но быстрее они не могли. Кольцов опять выстрелил, прижимая диверсантов к земле. Он видел их перекошенные лица – неотчетливо, но видел. А ведь не впервые он их видел! Но мысль ушла, когда в ответ загрохотал пулемет!

Оперативники уже попадали за обрыв, пули смели дерн с косогора. Кажется, все живы… Павел пригнулся, пули прошили борт, порвали железо. Он чуть не захлебнулся, забыв, что находится в реке. Пауза в стрельбе – он высунулся, послал наобум короткую очередь.

В этом момент заговорил «ППШ» Безуглова, теперь уже он нервировал диверсантов. Павел спохватился, бросился к берегу. Он брел, широко расставляя ноги, а Безуглов продолжал стрелять. Хлопали пистолеты оперативников. Кольцов успел покатиться под обрыв, когда опять заговорил пулемет! Полетели в реку пучки травы, взметнулись комья глины. Оперативники скорчились под обрывом – мокрые, как утята, злые, как голодные волки! Хорошо, что живые, но как же мерзко оставаться в дураках!

– Командир, что будем делать? – прокричал Безуглов. – В атаку пойдем? Так все и ляжем на этом склоне!

Павел осторожно высунулся и тут же спрятался. Пули пролетели совсем близко, земля посыпалась за воротник. «А ведь не все так плохо, – подумал он. – Для тех и других ситуация патовая. Они не подойдут, и мы не выйдем. А рано или поздно подтянутся солдаты лейтенанта Красавина, если не заблудятся…»

Стало непривычно тихо. Павел недоверчиво вытянул шею, стал приподниматься. Рухнул, когда новая очередь чуть не срезала ухо. И снова тишина.

– Товарищ майор, кажется, машина… – неуверенно заметил Цветков.

В самом деле где-то вдалеке ехал грузовик! Надрывался мотор, ревел, как простуженный слон.

– Огонь, дадим шума! – встрепенулся Павел. – Да не высовываться, в небо палите!

Они загрохотали из четырех стволов сразу. Снова забился в припадке пулемет Дегтярева. Сидящие в машине все поняли. Машина стала, высадились бойцы, затрещали «ППШ». В сторону реки диверсанты уже не стреляли, у них появилась другая забота. Потом пулемет и вовсе заткнулся, зато автоматы продолжали вести огонь…

Когда измазанные грязью, мокрые до нитки оперативники вышли к дороге, там уже все кончилось. Противник бежал. Брошенный пулемет валялся тут же. По окрестным канавам сновали солдаты в синих фуражках, из кустов доносились крики.

– Вы живы, товарищи контрразведчики, слава богу… – облегченно выдохнул лейтенант Красавин – молодой, но уже повоевавший, – просим прощения, но мы спешили, как могли…

– Все в порядке, лейтенант, – отмахнулся Павел, – вы явились как нельзя вовремя. Где эти упыри?

– Мы видели, как они убегали, товарищ майор, – лейтенант кивнул в сторону села. – У них, кроме пулемета, имелось автоматическое оружие. Отчаянные, черти. Прижали нас к земле, мы и пикнуть не могли. Потом у них, похоже, патроны кончились… У меня один убитый, один раненый.

Поиски диверсантов не принесли успеха. Отделение красноармейцев двигалось цепью, прочесывая местность.

В низине лежало село – в нем, как ни странно, жили люди. Посланные разведчики сообщили, что местные слышали пальбу, но ничего не видели. Продолжать поиски было бессмысленно. У немцев, без сомнения, имелся продуманный маршрут отхода.

– У них машина была припрятана, помяни мое слово, командир, – прохрипел Караган. – Интересно, они вернутся в город или сразу подадутся к своим?

Вопрос был важный. Неясное чувство подсказывало, что к своим диверсанты сегодня не пойдут. Костяк группы остался в Старополоцке, если и будут сбегать, то все вместе…

Лейтенант Красавин любезно подбросил оперативников до штаба. Солдаты в кузове отворачивались, прятали усмешки. Вид у бравой четверки был не самый представительный.

– Помыться, переодеться, – приказал Кольцов, – и через полчаса приступить к несению службы.

– Снова черная полоса, майор? – улыбнулся полковник Шаманский. – Ничего, не расстраивайся, рано или поздно ты их поймаешь. Диверсанты опускаются до обычной мести, значит, скоро станут делать ошибки. Ты точно где-то видел этих людей?

– Точно, товарищ полковник, – уверенно заявил Павел. – Причем совсем недавно. Во всяком случае одного. Он на дорогу с пулеметом выскочил, тут я его и срисовал. Я вспомню, товарищ полковник.

– Так иди и вспоминай. Удивляешь ты меня, майор, разве возможно такое? Память тренируй, травку огородную ешь. Вот со мной, знаешь ли, никогда такого не случается…

Оперативники еще не отошли от этого бесславного боя. Обмундирование со склада висело мешком, на лице еще отражались впечатления.

– Орлы, нечего сказать, – вздохнул Кольцов. – Где Цветков?

– В милиции, – буркнул Караган.

– За что его? – не понял Безуглов.

Отворилась дверь, вошел Коля Цветков. Похоже, сотрудник решил проявить инициативу.

– Пообщался по душам с милицейским дежурным, принявшим звонок от якобы председателя сельсовета, – поведал Цветков. – Он уже в курсе, крайне пристыжен. Но я не стал с ним разбираться по-мужски, милиционер, собственно, не виноват. Кстати, последнего председателя сельсовета села Ровники немцы расстреляли еще в 41-м. После их ухода в селе удручающее безвластие. Но это так, к слову. Теперь он понял, что голос звонившего был молодой – сомнительно, что у него мог быть сын-отрок. Волнение выглядело наигранным, он говорил на чистом русском языке – без всяких местных диалектов. Откуда был сделан звонок, выяснить не удастся. А звонить он мог хоть из соседнего здания.

Возникла странная уверенность, что он узнал бы этот голос. Да и всех выживших людей из затаившейся диверсионной группы…

– Товарищ майор, вы не вспомнили, где видели ту рожу? – спросил Цветков.

Кольцов сидел в оцепенении. Лица людей, которых он встречал на этой неделе, плыли перед глазами стройными колоннами. Может быть, другая одежда, сколько-нибудь отличные обстоятельства…

На часах без нескольких минут семь вечера. Еще не темнело, но надвигались тучи. Караган потянулся, включил настольную лампу. Свет мигнул, потом пропал на несколько мгновений, снова замигал, после чего напряжение стабилизировалось.

– Да будет свет, сказал монтер… – пробормотал Караган. И вдруг стало как-то тихо. Капитан медленно поднял голову, опасливо посмотрел на командира. Тот сидел неподвижно и как-то странно смотрел на подчиненного широко раскрытыми глазами.

– Что, товарищ майор? – Караган испуганно сглотнул.

– Я вспомнил, где видел пулеметчика… – выдохнул Павел. – Это один из электриков… А второй диверсант – его напарник.

Озарение было трудно переоценить. Все смотрели, не дыша, на командира, боялись спугнуть удачу.

– Это точно он… – голос Павла захрипел. – Несколько дней назад, возле штаба… Один на столбе сидел, а этот на земле с проводами ковырялся… Мы еще парой слов перекинулись, он у меня папиросы стрельнул… Не в армии, говорит, потому что в 35-м переболел малярией в тяжелой форме, и с тех пор имеет пожизненный белый билет… Вот же тварь… – Павел начал медленно приподниматься. – Они под самым носом у нас орудуют…

– Стоп, – вскочил Караган. – А я ведь их тоже видел, помню их лица. Долго они тут работали. Они не могли просто так прийти, порезать провода и взяться их чинить. Они действительно электрики, и у них должны быть соответствующие документы. В противном случае их бы к работе близко не подпустили. О них должны быть сведения в комиссии исполкома по трудовым кадрам… – он вскинул руку с часами, – которая работает до восьми вечера. Там должны быть фамилии, адреса временного проживания, краткие сведения…

– Так мчитесь туда пулей! – вскричал Павел. – Сам не могу, уж больно моя физиономия примелькалась, можем спугнуть. Безуглов, идешь с Караганом. Будьте осторожны. Возможно, удастся проследить фигурантов. Но никаких серьезных действий без моего ведома не предпринимать!

Вечер прошел на нервах. Кольцов метался из угла в угол, не отходил от телефона. Цветков принес из столовой ужин, но кусок в горло не лез.

В половине девятого позвонил Караган, стал рассказывать осипшим от волнения голосом:

– Значит, так, товарищ майор. Звоню из горсовета – они любезно разрешили воспользоваться телефоном. Мы с Вадимом сразу направились в исполком, без очереди пролезли к председателю комиссии, он предоставил нам все бумаги и личные дела. Примерно неделю назад в город прибыли четыре электромонтера. Двое из Подмосковья, двое с предприятия «Смоленскэнергосети». С документами у всех порядок. Работы в городе – непочатый край, сами знаете. Первые двое не проходят по возрасту – им за пятьдесят, это обычные советские люди, отправленные в долгосрочную командировку в районы, освобожденные от фашистских захватчиков. Двое других… Это они, товарищ майор! – Караган возбужденно задышал. – По документам, Павел Лаврентьев и Алексей Южный. Мы видели их фото – это они, только гладко побритые… Ежедневные задания получают в исполкоме, там им дают объем работ и проводят инструктаж. Серьезного контроля за ними нет, но с работой они справляются. Адрес первого: Кузнечный переулок, 12, второго – улица Семенная, 32. Это частные строения, работников вселили по временным ордерам. В общем, идем мы оттуда… – Караган понизил голос, – вдруг видим в окно, как один из них идет… этот самый, Лаврентьев – в рабочем комбинезоне, уставший после трудового дня. Может, у них собрание в конце работы или отчитываются, не знаю… Мы – за угол, он нас не заметил, пошел по своим делам. Мы – на улицу, стоим, ждем. Выходит Лаврентьев, мы за ним, довели до Кузнецкого переулка. Безуглов говорит: «Проберусь на участок, в засаде посижу, а ты беги, товарищу майору доложи…»

Павел скрипнул зубами – проявили-таки инициативу. И что теперь делать – снова сидеть и мотать нервы? Побежишь помогать, только испортишь все…

Безуглов появился через час – живой и даже улыбающийся. Семь потов сошло!

– Все в порядке, товарищ майор, слушайте, что расскажу… – лейтенант развалился на стуле, вытянул утомленные ноги. – Я пролез на участок, уже темнело, никто не видел. Там стена глухая, малинник, хлам деревянный. Полчаса стоял, статую изображал, аж ноги затекли… Лаврентьев в доме посудой гремел, вода плескалась. Потом пришел к нему гость, похожий на второго «электрика»… Южный, или как его там. В общем, постучал, Лаврентьев открыл, они на пороге говорили, и я все слышал. Русские они, по-нашему гутарили… «Надо уходить, – говорит один, – после сегодняшнего СМЕРШ глубоко копать будет, уже не остановишь». Этот майор, мол, как с цепи сорвался. А уходить все равно придется, мы сделали свое дело… Другой пытался возражать: дескать, этот майор сам на честном слове висит, его вот-вот арестуют нашими молитвами – может, лучше подождать? Получается, их сведения про вас, товарищ майор, сильно устарели. В общем, обсудили они эту тему. Нет, говорит первый, надо уходить, получено распоряжение с той стороны. Оповестить, значит, всех, сбор сегодня в четыре утра на хуторе Омшаный… После этого гость удалился, а Лаврентьев в доме заперся…

Павел кинулся к карте. Вот так фокус, далековато же собрались господа диверсанты переходить линию фронта. Впрочем, для них это как раз безопасно. Северо-запад, та самая тропа, по которой они добирались до города – но севернее памятной деревушки, где местные жители засекли чужаков…

Павел пристально посмотрел на притихших офицеров. Стоит ли говорить о последнем шансе?

Хутор Омшаный, как и большинство окрестных поселений, жители покинули несколько лет назад. Строения ветшали, сыпались. В центре – жилая изба, впритирку – сарай, напротив, через двор – скособоченная баня с трубой, курятник. Хутор лежал в седловине между покатыми холмами – его окружал зеленый массив. До линии фронта – километра три.

Еще не светало, но уже проступали бледные очертания окружающих домов и деревьев. Кольцов и Караган лежали на холме со стороны дороги, заросшей сорной травой. Остальные – на противоположной стороне. Упускать диверсантов не хотелось. Условный сигнал – двойное карканье вороны.

Первыми нарисовались «электрики». Шевельнулись кусты вблизи дороги, появился расплывчатый контур. Вышел человек, постоял, послушал. За ним показался еще один. Тени заскользили к хутору, вошли во двор. Ограда, похоже, отсутствовала.

Один направился к жилому строению, скрылся внутри. Его спутник поднялся на крыльцо, закурил. На нем была длинная накидка, на голове – капюшон. Под накидкой что-то выразительно выпячивалось.

– Начинаются вечера на хуторе, – прошептал Караган. – Почти по Гоголю – без бутылки не разобраться…

Прошло минут пятнадцать. Субъект в накидке растворился в доме, потом оба вышли. Откуда взялись еще двое, Павел не заметил. Словно из ниоткуда материализовались, вошли во двор. Такие же закутанные, невнятные, исчезли в доме. А потом на дороге показалась еще парочка. Словно не шли, а плыли, не касаясь травы. Пропали из вида, потом опять возникли – теперь во дворе. Там что-то происходило, бубнили голоса, вспыхнул огонек папиросы.

Павел напрягся. Атаковать рискованно, одних убьют, другие разбегутся, потом не соберешь. Будут потери, а это недопустимо. И хотя бы одного надо брать живым. И действовать быстро – они не будут долго прохлаждаться на хуторе!

Он подался к Карагану, зашептал ему на ухо. Тот отстранился, передернул плечами.

– Командир, ты серьезно? Но это самоубийство…

– Зависит от вашей расторопности. Попробую их отвлечь. Займете позиции – жду сигнала, он прежний. Пробирайся к нашим, все им расскажи, будьте осторожны…

– Товарищ майор, но это неправильно, – жалобно протянул Караган. – Это авантюра, мы не можем гарантировать вашу безопасность…

– Все, ползи, слушать тебя не хочу.

Спорить с командиром было бесполезно. Караган растворился в темноте. Павел тяжело дышал, усмиряя разгулявшееся сердце. Решение принято, отступать нельзя…

Он появился в светлеющем пространстве через пять минут. Шел, покашливая, руки по швам. Его услышали, во дворе стало пусто. Он перешагнул через поваленный плетень, вошел во двор.

– Не стреляйте, – сказал он – Я один и с миром. Майор Кольцов. Еще раз прошу, не надо стрелять.

Голос дрожал от волнения. В районе бани кто-то перебежал, выпала чурка из дровяника. Покатился камень. Поколебавшись, Павел сделал еще несколько шагов, остановился.

– Вы знаете меня, моя группа неделю занималась вашими поисками. Именно мои люди под моим руководством уничтожили кое-кого из вашего отряда. Не далее как сегодня двое ваших людей устроили засаду на мою группу, и чем это закончилось, вы тоже знаете. Господа Лаврентьев и Южный засветились, я вычислил их по исполкомовской картотеке, подслушал разговор в Кузнечном переулке… и вот я здесь. Я один, вы это можете легко проверить. Не стреляйте, я достану пистолет и положу на землю, – он медленно вытянул из кобуры «ТТ», пристроил под ноги и отбросил носком. – Можете обыскать меня, я безоружен.

Ответом было пронзительное молчание. Он чувствовал, как дрожат их пальцы на спусковых крючках. Диверсанты наверняка удивились, не без этого.

– Сегодня вечером я узнал, что отделом госбезопасности готовится представление о моем аресте. Мне ставится в вину пособничество предателю Серову и многое другое, чего я не делал… – голос ровным не выходил, дрожал, срывался. – Вы русские люди, понимаете, что, если я подвергнусь аресту, назад уже не выйду. Такая система. Не буду распространяться о переполняющей меня обиде, разочаровании и крахе всех моих идеалов. Надеюсь, вы меня поймете. Большинство из вас тоже не сразу пришло к своему нынешнему положению. Я не состою в партии большевиков и никогда не состоял, это легко проверить. Идеалы партии я не разделял, но, будучи под присягой, добросовестно делал свое дело. До сегодняшнего дня. Больше я этого делать не хочу. Застрелите меня – очень жаль. Возьмете с собой за линию фронта, буду благодарен. Надеюсь, вы поймете, что творится у меня на душе.

Сердце бешено колотилось. Он безбожно врал. Ордер на его арест был уже отменен. Если диверсанты это знали, то его судьбе не позавидуешь. А с другой стороны, разве не занятно – привести с собой в немецкий тыл перековавшегося офицера СМЕРШа, владеющего целой кучей секретов?

Пространство продолжало безмолвствовать. Потом послышался шелест, словно кто-то перешептывался. Тень шмыгнула за угол. Очевидно, отправились проверять, что он один.

Кольцов продолжал стоять посреди пустого двора. Начиналась предрассветная пора, темноту сменяла рваная серость. Проступали очертания сараев, высокого крыльца, за которым прятался враг. За углом бани тоже таился человек – и за дровяником, и за сортиром, похожим на обглоданный скворечник…

Из-за крыльца выступила фигура в длинном брезентовом балахоне. Мужчина медленно приближался. Поднял пистолет, отброшенный майором, передернул затвор. Подошел вплотную, приставил ствол ко лбу Павла. На него смотрели колючие глаза «электрика» Лаврентьева. Напрягся палец на спусковом крючке. Дышать стало трудно.

– Любишь жизнь, товарищ майор? – процедил диверсант.

– Люблю, куда деваться…

Лаврентьев засмеялся утробным смехом, потом медленно опустил оружие.

– Ну, и что прикажешь с тобой делать? Ты же не думаешь, что мы поверили тебе?

– Все, что я сказал, – горькая правда, господин Лаврентьев. Все изменилось за какие-то часы. Я больше не собираюсь служить большевикам.

– Будешь служить великой Германии?

– Не знаю, посмотрим…

– А противно не будет, товарищ майор? – в голосе «электрика» звучали саркастические нотки. Судя по манере себя вести, он исполнял обязанности старшего группы.

Павел промолчал. Подошел второй «электрик», что-то прошептал на ухо Лаврентьеву.

– Вот же странно, – хмыкнул первый, – похоже, ты и впрямь пришел один, майор. Почему?

– Вам недостаточно моих объяснений?

Приблизился второй, тоже стал с интересом разглядывать Павла.

– Кстати, что вы делали на тех столбах? – спросил Павел. – В самом деле энергопитание восстанавливали?

– Цеплялись к телефонному кабелю, – объяснил Лаврентьев, и оба заулыбались какими-то нечеловеческими улыбками.

– Понятно, – кивнул Павел.

Выступила фигура из-за дровяника, медленно приблизилась. Мужчина держал в руках автомат Судаева – более удобный и эффективный, нежели «ППШ». Из полумрака проступила постная физиономия сержанта Чинаря – водителя при госпитале.

– Слышь, старшой, а давай я ему промеж зенок засвечу? – предложил Чинарь. – Ну, очень хочется.

– Ты мне ногу тогда отдавил, – напомнил Павел, – этого достаточно.

Чинарь хищно оскалился. Из-за дровяника выбралась четвертая фигура, тоже направилась к ним. Вдали возникли еще двое, и они медленно приближались. Проявилось еще одно знакомое лицо. Молодой статный мужчина, с располагающими чертами. Он криво усмехался и уже не казался таким располагающим.

– Рад вас приветствовать, товарищ Касьянов, – учтиво поздоровался Павел, – если не ошибаюсь, какое-то время вы проходили службу на военно-почтовой станции?

– Да, недолго, – кивнул Касьянов, – я вообще-то по другой части.

Павел догадывался, кто были оставшиеся двое. Рядовой Ильин на КПП не мог разглядеть людей, сидящих в кузове на втором плане. Их заслоняли люди в форме. Он даже не мог описать их половую принадлежность… Женщина сняла капюшон с головы.

На майора смотрели пронзительные серые глаза медсестры Тамары Савченко. Она не верила ни одному его слову – у женщин такого типа просто звериная интуиция. Подошла последняя.

Она изменилась, оказавшись в другой ситуации: в глазах уже не было ни прежней доверчивости, ни добродушия, ни отчаянно скрываемого интереса к этому подтянутому майору. Она улыбалась – самую малость, сухо, вымученно. Волосы Кати Брянцевой были стянуты на затылке, в кармане накидки она сжимала пистолет – сомнительно, что это был вытянутый указательный палец.

– Удивлены, Павел? – спросила Катя. Глаза источали прохладу, не мигали.

– Удивлен, – кивнул Кольцов. – Признаться, Екатерина, даже холодок по коже… Ну, а если честно, то я скорее рад…

«А ведь она тебе почти нравилась, – подумал он. – Твое счастье, что не успел наладить серьезные отношения».

Женщина усмехнулась.

– Подождите, вы говорили, что давно служите в этой части, – вспомнил он.

– В корпусе генерал-майора Серова, – поправила женщина. – А это понятие растяжимое. Конечно, я вас обманула, Павел. Мы с Тамарой всего три дня числились в штате госпиталя. Вам и в голову не пришло проверить мои слова. Все мужчины одинаковые – как увидят симпатичную женщину, обо всем забывают, так хотят им понравиться, верят каждому слову…

– А как же письмо от матери, которое вам принес Касьянов?

– О, его написали где надо. Вы не поверите, но там есть хорошие специалисты. Они знакомы с написанием подобных посланий. Это было прикрытие для рабочего контакта, вы же понимаете.

– Ты веришь ему, Ульяна? – спросил Лаврентьев.

Ульяна? Даже спрашивать не хотелось, как она дошла до такой жизни и что могло случиться, чтобы она взялась за такое.

– Не думаю, – женщина медленно покачала головой. – Да, в этом мире случается всякое, но с майором Кольцовым – случай явно не тот. Теоретически это возможно – щемящая обида за несправедливость… Но лично я бы в это не поверила. Он играет в игру, смысла которой мы пока не знаем. Вы уверены, что он один? – женщина с опаской посмотрела по сторонам.

– Да вроде один, – нахмурился второй «электрик».

– Господа, не будьте дураками, уберите это, – процедила женщина, кивнув на майора. – И не стойте здесь, расходитесь. Я чувствую, что все это неспроста…

– А ну, не маячить! – прикрикнул Лаврентьев. – Вы чего сюда все притащились? Светает уже. А ты, майор, извиняй, не по пути нам с тобой, – он поднял табельный «ТТ» майора, скривился от сожаления.

Кольцов плевать хотел, поверят или нет. Все, что нужно – чтобы они задержались на открытом месте.

– Подожди, – встрепенулся он, – еще пару слов…

– Ну, что еще? – Лаврентьев недовольно опустил ствол и отступил. Да спят они там, что ли?! Наконец дважды прокаркала ворона!

Павел бросился на Касьянова – тот находился ближе других, повалил его на землю. Ряженый лейтенант не ожидал, забился, как в падучей, стал вырываться. Но Павел крепко прижимал его к земле. Все, кто стоял рядом, попали под перекрестный огонь! Охнул Лаврентьев, выронил пистолет. Завизжали женщины. Люди падали как подкошенные. Никто даже не успел открыть ответный огонь. Огненная свистопляска продолжалась несколько секунд, потом неожиданно оборвалась. Затопали сапоги.

– Командир, все кончилось, можно вставать! – Взволнованно крикнул Караган. – Поднимай эту мразь… Смотри, как глазенками лупает – рад, поди, что живой остался…

Все уже были здесь, ходили по двору, переворачивали тела. Достреливать никого не пришлось – под огнем такой плотности никто не выжил. Гневно зарычал Касьянов, оттолкнул Кольцова, вскочил на ноги. Но тут же попал под стальной кулак. С каким удовольствием Павел врезал ему по челюсти, прямо-таки с наслаждением! У диверсанта подкосились ноги – отдыхай, почтальон…

Расслабление накатывало волнами. Павел прошелся, всматриваясь в мертвые лица. У Тамары лопнула височная кость, к голове в этом месте приклеилась жуткая багровая лепешка. Лицо Екатерины пули пощадили – прошили грудь. Она лежала с распахнутыми глазами, недоверчиво смотрела в небо – во взгляде уже не было ни холода, ни презрения. Павел с усилием оторвал от нее взгляд, побрел куда глаза глядят, прислонился к дровянику, достал трясущимися руками папиросу. Неужели все?

Эпилог

Подполковника Марычева – заместителя начальника отдела политической пропаганды корпуса – арестовали на следующий день.

Лейтенант Касьянов (бывший лейтенант Красной армии, выпускник школы Абвера 42-го года) долго не запирался. Имя «крота» он знал, поскольку дважды вступал с ним в прямой контакт. Занимаемая должность помогала избегать подозрений.

Подполковника арестовали прямо в кабинете, когда он строго и принципиально отчитывал батальонного замполита за грубые ошибки в политическом воспитании военнослужащих. Когда замполит услышал, за что задерживают подполковника, он чуть не поперхнулся от изумления.

Марычев взвился: какое вы имеете право?! Это провокация, он будет жаловаться самому Члену Военного Совета фронта товарищу Крылову! И только в камере сник, сообразив, что попал сюда неспроста, замкнулся, отказался давать показания.

«А вообще человек с характером, – втихомолку переговаривались оперативники. – Дозу крысиного яда скушал заодно с другими». Впрочем, строго отмеренную (специалисты подсказали) – чтобы только загреметь в госпиталь, прослыть жертвой, но быстро и без последствий излечиться.

По главной городской улице тягачи тянули на запад зачехленные орудия. По краю обочины шли пехотинцы – вроде небольшие подразделения, но шли они весь божий день, тянулись, как бесконечная гусеница.

Наступал вечер. Павел стоял у края тротуара, неподалеку от въезда в штаб, курил папиросы, приобретенные на рынке по безбожным ценам.

Остановилась «эмка». Вышли двое – майор госбезопасности Донской и капитан того же ведомства Цапков. Первый что-то бросил водителю, захлопнул дверь. Майора контрразведки они заметили не сразу – будь это не так, приказали бы водителю проехать дальше.

Цапков смутился, быстро отвел глаза в сторону. На его лице появилась печать отстраненности – он словно подумал о чем-то важном. Офицеры прошли мимо, усиленно делая вид, что рядом никого нет. Портить себе настроение решительно не хотелось. Павел снова посмотрел на дорогу, рука машинально тянулась к пачке, хотя накурился уже на целую неделю.

Подъехала другая «эмка» – бронированная, с увеличенным дорожным просветом. За ней – «ГАЗ‐67» с тремя автоматчиками. Из «эмки» вышел генерал-майор Серов в повседневной форме, захлопнул за собой дверь. Высадилась охрана, почтительно осталась в стороне.

Генерал узнал майора, губы растянулись в улыбке. Он прихрамывал, да и в остальном сильно сдал за неделю, потерял былую осанку, глаза ввалились.

– Здравия желаю, товарищ генерал-майор, – козырнул Кольцов.

– Приветствую, майор, – Серов протянул руку. Павел пожал ее – довольно осторожно. – Рад тебя видеть. Как служба?

– Все в порядке, товарищ генерал-майор. Служба продолжается. Я тоже рад вас видеть в добром здравии и при исполнении.

– Не будем пока про доброе здравие, хм… – генерал немного смутился. – Но в остальном все так: принимаем обратно дела, будем воевать. С моих заместителей тоже сняли необоснованные обвинения, завтра они приступят к работе. Я слышал, майор, ты был чуть ли не единственным, кто не побоялся высказаться в мое оправдание?

– Почему же единственный… – стушевался Павел, – многие в это не верили…

– Но держали язык за зубами, – подмигнул генерал. – Все правильно, майор, время такое, враги повсюду и маскируются так, что не отличишь от своих. Ну, бывай, рад был повидаться. Послужим еще родной стране…

Павел отдал честь. Генерал кивнул и двинулся к штабу, припадая на левую ногу. Автоматчики держались позади. Как-то незаметно подошли офицеры из оперативной группы, встали рядом. Цветков что-то жевал.

– Завтракали? – покосился на него Кольцов. Цветков прыснул, чуть не подавился. Остальные заулыбались.

– Представляешь, командир, нашли машину, на которой диверсанты прибыли в город – ну, тогда, неделю назад, – сообщил Караган. – На заброшенную автобазу ее поставили, номера сняли. Самое смешное, что мы там были и все осматривали. Но искали рабочую полуторку, а они ее из строя вывели, открутили что-то от двигателя, вот и стала она нерабочей. А тюки с обмундированием так и не нашли – загадка. Не хватает нам еще смекалки и мастерства… Зато теперь мы можем смело закрывать дело. Кстати, того упыря, что выдавал себя за лейтенанта-почтовика, увезли во фронтовое управление. Ценный оказался кадр. И Марычева вместе с ним. Конвой собрали человек двадцать, чтобы не случилось чего по дороге, даже пулеметом обеспечили…

По дороге шла штрафная рота. Солдаты грузно переставляли ноги, отдувались – пеший путь был неблизким. Лица были серые от усталости, за спинами болтались популярные «Светки» – самозарядные винтовки Токарева. Форма без погон, чистые петлицы, никаких наград, отличительных знаков – все уныло, бесцветно, однообразно. Сбоку шел офицер – опрятный, франтоватый, словно и не с ними.

В штрафные подразделения отправляли по приговору трибунала (в редких случаях – по решению командира части) за воинские преступления: пьянки, драки, самоволки, воровство, за невыполнение приказов. Вину смывали кровью – причем обильной. Такие подразделения первыми шли в прорыв, взламывали оборону противника, а уж потом по их трупам развивали успех моторизованные бригады и гвардейские пехотные части…

– Эй, мужики, за что штраф-то? – бросил с тротуара какой-то красноармеец.

– Улицу не там перешли, – проворчали из колонны.

Кто-то засмеялся, осветились солдатские лица. Рота прошла, оглянулся офицер – ему улыбнулась стройная девчушка в платочке. Оперативники завороженно смотрели вслед уходящей на закат колонне…

– Может, по маленькой, командир? – несмело предложил Безуглов. – Вроде имеем право, заслужили.

– За победу? – иронично покосился на него Кольцов.

– За маленькую победу, – поправил Безуглов и украдкой переглянулся с товарищами. Те не возражали. – А выживем, дай бог, и за большую когда-нибудь сообразим…

Content

Александр Александрович Тамоников
Лесная армия

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Эпилог