Игорь Шенгальц

Сыщик Бреннер

Сборник

Сыщик Бреннер

Все персонажи вымышлены, любые совпадения случайны.

Автор благодарит Алексея Мотылева и Ольгу Митюгину за неоценимую помощь при создании книги.

Добро — это не намерение действовать, а само действие.

Джон Фаулз

Будущее должно быть заложено в настоящем.

Георг Лихтенберг

I

Дагеротипист

Я не любил убивать. Но иногда это было необходимо.

Когда на меня навалился всей своей массивной стопятидесятикилограммовой тушей Жорик — маниак, похититель детей и серийный убийца, — схватил мою шею своими толстыми, мясистыми, похожими на сардельки пальцами и начал душить, я, ни секунды не сомневаясь, всадил ему нож-бабочку в жирное брюхо и бил снова и снова, пока Жорик конвульсивно не задергался, доживая последние мгновения. Только затем я с большим трудом столкнул его тело с себя на холодные плиты пола и сумел выдохнуть.

Жорик был мертв, а я не знал, радоваться мне или печалиться. Преступник наконец пойман и уничтожен, но ни одной его жертвы мне спасти не удалось.

К тому же, по закону, я должен был произвести гражданский арест и тут же позвонить барон-капитану Мартынову или хотя бы начальнику криминального сыска Семенову, тем более что доказательств причастности Жорика к убийствам, заставившим Фридрихсград содрогнуться, теперь хватало с лихвой. Но я этого не сделал, я зарезал его без суда и следствия и ничуть об этом не жалел…

Подвальное помещение, где я обнаружил тайное логово маниака, было завалено многочисленными снимками жертв во всех возможных ракурсах до и после убийств.

В своей жизни я повидал много страшного, но эти карточки с искаженными страданиями детскими лицами даже у меня вызвали спазмы в горле. Нет, гаду, который долгие годы успешно притворялся добряком-дагеротипистом, а на деле оказался кровавым и жестоким убийцей, еще повезло. Если бы я не сглупил и не дал застать себя врасплох, то мучиться бы ему пришлось куда дольше. Императорский суд до сих пор, несмотря на многочисленные жалобы прогрессивной части сограждан, не отменил пытки как особый вид дознания, только обязал присутствием в пыточной камере доктора, который следил бы за тем, чтобы испытуемый не издох раньше срока. Так что я, по сути, подарил ему легкую смерть, за которую он должен быть мне благодарен.

Я поднялся на ноги, брезгливо поглядывая на труп. Этот человек, такой жизнерадостный и улыбчивый при жизни, сейчас напоминал сдувшийся бычий пузырь. Смерть заострила черты его лица, от улыбки остался хищный оскал, а крови из ран натекло столько, что вокруг тела уже образовалась изрядная лужа.

К счастью, я запачкался не слишком сильно — кровь вообще плохо отстирывается, а кровь мерзавцев — тем более. Видно, ее состав какой-то особо гадкий.

Я достал переговорник — невероятное изобретение, позволявшее связаться с кем угодно в пределах города при наличии второго такого же аппарата у абонента. Переговорники пока имелись далеко не у каждого — мне аппарат достался в качестве презента от нанимательницы, желавшей в любое время дня и ночи интересоваться ходом дела, — но уж у начальника Департамента полиции на рабочем столе всегда стоял стационарный аппарат. Я знал это точно, так как время от времени связывался с барон-капитаном, чтобы подбросить очередное полено в костер полицейских расследований.

— Мартынов у аппарата! — раздался скрипящий, тяжело различимый за сторонними шумами голос барон-капитана. Начальник ответил быстро: переговорники были еще настолько редки, что ими пользовались только по важным причинам.

— Это Бреннер, у меня труп. Тот самый серийный убийца, которого вы искали. А я нашел. Диктую адрес! Записываете? Малый Липовый переулок, дом пять, подвальное помещение, вход со двора. Как поняли?

Мартынов молчал, переваривая услышанное. Только хрипы и неясные посвисты раздавались в ответ. Нет, создателям аппарата еще работать и работать…

— Бреннер, — наконец заговорил барон-капитан. — Если это какая-то шутка с твоей стороны, то я…

— Да какие могут быть шутки?! — возмутился я. — Меня наняли искать, я расследовал и нашел. Все доказательства на месте. Высылайте криминальный сыск, я не намерен сидеть здесь до конца дня.

— Смотри мне! — угрожающе прохрипел Мартынов и отключился.

Барон-капитан не обладал чувством юмора, поэтому крайне не любил шутников, а уж меня выделял особо. И что уж скрывать, время от времени наши интересы сталкивались, так что он вполне мог ожидать с моей стороны любой пакости…

Я неспешно обошел подвал, оглядывая стеллажи с толстыми конвертами, в которых находились дагеротипные снимки жертв и некоторые личные вещи несчастных, бережно хранимые Жориком. В центре помещения стоял широкий пыточный стол со свисающими с двух сторон кожаными браслетами-захватами и ремнями креплений, которыми маниак надежно фиксировал свои жертвы перед тем, как приступить к делу. На столе грудой валялись старые пластинки, а патефон стоял на передвижной тележке чуть поодаль. Там же, аккуратно, в рядок, были выложены медицинские инструменты. И самые дикие крики не могли пробиться наружу из той части подвала, где негодяй оборудовал зал для желающих сделать снимок-другой на память.

Мне очень повезло, что я наткнулся на это логово. Вышло все случайно, поэтому я не захватил с собой оружия, кроме ножа, всегда лежавшего у меня в кармане.

До приезда группы оставалось не меньше четверти часа, как бы они ни спешили. Если воспользоваться одним из пяти новеньких мехвагенов, недавно поступивших в ангар Департамента, то можно сэкономить минут пять-шесть, но Мартынов мехвагены берег, не разрешая портить их попусту. А тут куда торопиться? Труп уже не сбежит, как и я. Можно прибыть и по старинке, на полицейской карете.

Позади внезапно раздался странный шорох, от которого у меня мороз по коже побежал. Я резко обернулся и замер на месте.

Мертвец уже не лежал там, где я его оставил. Он успел подняться и медленно шел прямо на меня, слегка шаркая ногами по каменному полу.

Кровь из брюха у него больше не текла, зато вместо нее на пол капала изумрудная слизь. Бессмысленные глаза Жорика были широко распахнуты. Зрачки невероятно расширились и почернели.

Существо вытянуло руки и вновь зашаркало вперед, всем своим видом напоминая классического зомби, каких изображают иллюстраторы в бульварных книжонках. В мистику я нисколько не верил, поэтому вновь вынул нож и замер, выжидая. Сумел убить его один раз, сумею и во второй.

— Э-э-э!.. — вдруг протяжно затянуло это нечто, потом замолкло, словно испугавшись звуков своего голоса, но тут же продолжило с новой силой: — Э-э-э!..

Движения его стали быстрее, осмысленнее. Изумрудная слизь почти перестала сочиться из ран, зрачки постепенно приходили в норму. Еще чуть-чуть, понял я, и мерзавец воскреснет окончательно. А этого допустить я не мог.

Перестав сомневаться, в два прыжка я оказался рядом и вновь погрузил нож по самую рукоять в его необъятное пузо.

— Э-э-э?! — недовольно провозгласил он и попытался ударить меня, но я ловко увернулся и вновь ткнул его ножом, а потом еще и еще раз, снова и снова, стараясь уничтожить наконец эту тварь, которая человеком не являлась.

Вновь потоком хлынула кровь, на этот раз вместе со слизью. Жорик упал на одно колено, но все тянул и тянул ко мне руки.

Раскладной нож-бабочка — он же балисонг — незаменимая вещь в любых сложных ситуациях. С десятого удара я наконец зацепил какой-то жизненно важный орган этого существа. Упырь повалился лицом вниз, в последний момент чуть было не схватив меня за щиколотку. Очередные конвульсии возвестили о том, что я вновь победил в бою. Вот только надолго ли?..

На этот раз я действовал иначе. Пока это затихло без движения на полу, я быстро освободил пыточный стол от всего лишнего и, собравшись с силами, сумел водрузить его грузное тело на гладкую металлическую поверхность. Руки и ноги закрепил браслетами, а саму тушу пристегнул вдобавок двумя ремнями. Теперь даже если тварь вновь очнется, то уже не сумеет пошевелиться. А там и группа Семенова прибудет. Они и так отчего-то задерживались. По моим подсчетам, группа должна была появиться несколько минут назад.

На этот раз я полностью сосредоточил свое внимание на маниаке, поэтому не пропустил момент, когда через пару минут он опять открыл пожелтевшие глаза, а по телу его пробежала волна легкой дрожи. Но ремни и браслеты держали крепко, и все, что Жорику оставалось, это слегка взволнованно повторить:

— Э-э-э!..

— Лучше помолчи, — посоветовал я, на всякий случай все же чуть отступив назад. — Все равно не поможет. Сейчас прибудет кавалерия, и ты отправишься в кутузку. А оттуда, знаешь ли, не так просто выбраться! Так что успокойся и прими свою судьбу.

Маниак замолк на некоторое время, но я видел, как перекатываются под толстым слоем жира его мышцы. Он собирался с силами, и мне это очень не нравилось.

— Замри и не двигайся! — приказал я. — А то опять порежу! Я могу тебя резать долго, мне это доставит удовольствие. Если же вдруг станет противно, то я тут же вспомню лица всех тех детишек. Я все их помню, до последнего. А ты их помнишь?

— М-э-э-э-н-э-э и-и-идти-и-и! — с трудом выговорил Жорик.

— Куда это ты собрался? — искренне удивился я. Даже от дважды трупа я не ожидал такой откровенной наглости. — Лежи и не дергайся!

— На-а-адо-о-о-о и-и-идти-и-и! На-а-адо-о-о-о! Ты-ы-ы не-э-э по-о-он-и-ма-а-а-е-э-эшь!

Я промолчал. Еще не хватало вступать с убийцей в пререкания. Он тоже умолк, закрыл глаза и глубоко задышал.

Надо сказать, в подобную переделку я попал впервые. Нет, преступников я ловил и раньше, да и убивал многих собственными руками, что уж скрывать. Но вот чтобы они после этого воскресали, да еще два раза кряду, такого прежде не случалось.

Жорик затрещал. Я сначала и не понял, что происходит. На мгновение я испугался, что не выдержали ремни и он сейчас освободится от оков, а мне вновь придется бить его ножом.

Но дело оказалось в другом. Трещали не ремни, трещало само Жориково огромное тело, трещало и расходилось, словно по слабым швам.

Просторная пестрая, заляпанная кровью рубаха, в которую он был одет, лопнула на груди, и обнажилось тугое, как барабан, круглое пузо. От пупа до грудины чернела темная линия надреза, а по бокам я увидел следы своих ударов, уже почти заросшие и зажившие.

Вот по этой-то линии туша и расползалась, открывая моему взору свое омерзительное содержимое.

И вдруг, в одно мгновение, произошли сразу три вещи. Во-первых, туша наконец окончательно разошлась, во-вторых, в тот же миг у Жорика лопнула голова, забрызгав все вокруг серо-розовыми мозгами и кровью, а в-третьих — из недр мертвого тела появилось странное существо.

Внешне оно напоминало человеческий хребет с восемью конечностями. Там, где у обычного человека находится крестец и копчик, у этого создания была маленькая заостренная голова с узкими глазками и маленьким хищным ртом. Четыре конечности служили ногами, а четыре оставшиеся заканчивались острыми крюками-захватами.

Все это я заметил как-то сразу, успев бросить на создание лишь один-единственный взгляд, потому как в ту же секунду оно сорвалось с места и стремительно бросилось к выходу.

Я кинулся следом, но поскользнулся в растекшейся на полу луже, упал и сильно ударился головой. Прошло с полминуты, пока я наконец не пришел в себя и не попытался подняться, но при этом все время скользил.

Существо между тем давно скрылось в соседнем зале, где находилось рабочее помещение.

Я барахтался на полу, пытаясь обрести равновесие, весь перепачканный в крови и слизи, ошарашенный и потрясенный, с ножом в руках, а на столе с распахнутой настежь грудной клеткой и свисающими лентами кишок лежало распотрошенное тело без головы и хребта, закованное в браслеты и зафиксированное лентами-захватами. В этот самый момент раздался топот и в подвал, воинственно ощетинившись ручными пулеметами, влетела группа быстрого реагирования.

Бойцы тут же рассредоточились по залу, наведя на меня оружие. Но я их прекрасно понимал. Не каждый день удается лицезреть столь мрачную картину, достойную кисти художника-сатаниста.

Все, что мне оставалось, это нервно засмеяться, надеясь в глубине души, что меня не застрелят прямо тут, на месте.

Но глава криминального сыска — риттер[1] Семенов — вовремя узнал меня. Повинуясь его жесту, остальные опустили оружие, впрочем сделав это медленно и с явной неохотой.

— Бреннер, опять ты в своем репертуаре! — Семенов недовольно покачал головой, а я в это время попытался встать, хотя ноги отчаянно скользили, разъезжаясь в изумрудно-красной жиже.

— Вот честное слово, хоть убей меня, я ни в чем не виноват!

Семенов лишь недоверчиво взглянул на меня и вновь покачал головой.

— Посмотрим, что на это скажет барон-капитан. Умойся сначала, а то вид у тебя тот еще… ты едешь с нами!..

II

Интервью

— …Джордж Лири Уорфилд, он же Джордж-Сделай-Снимок, он же Жорик, уроженец Островного Королевства, эмигрировал в Руссо-Пруссию пять лет назад. Проверялся эмиграционными службами, но ничего порочащего обнаружено не было. Зарабатывал на жизнь изготовлением дагеротипов. Не женат, детей нет. В полицейских сводках не фигурировал. Имеет два счета: в Первом Национальном Руссо-Прусском банке и в филиале банка «Корона». Номера счетов… Выписки… И зачем вы, Бреннер, убили этого человека, более того — фактически расчленили его? Неужели не могли дождаться группу Семенова?!

Никогда прежде я не видел барон-капитана в таком гневе. Усы его топорщились, словно наэлектризованные, губы сжались в тонкую линию, он то и дело стучал кулаком по столу, а глаза метали молнии. В общем и целом Мартынов сейчас представлял собой фигуру весьма грозную, вот только я не находился в его подчинении, да и вообще ни в чьем подчинении, кроме своей воли и разума, поэтому мог легко проигнорировать любые выкрики и постараться прийти к разумному компромиссу.

— Понимаете ли, Роберт Константинович, у меня не было выбора. Он напал на меня и намеревался убить!

— Привязанный к столу? — изумленно приподнял левую бровь Мартынов. — Убить? Не кажется ли вам, Бреннер, что вы что-то недоговариваете?!

Он был абсолютно прав. Я ничего не рассказал ему о существе, вылезшем из тела Жорика. Во-первых, барон-капитан все равно бы не поверил, а во-вторых, я и сам до сих пор не был уверен, что все произошедшее мне попросту не привиделось. Хотя факты говорили об обратном. Нет, для начала дайте время мне во всем разобраться, а потом требуйте отчета. Тем более что я вам, господа полицейские, и не подчиняюсь вовсе. А средства на оплату своих привычек добываю исключительно собственным умом и силами. Поэтому нечего пытаться загнать меня в угол и давить. Нет уж, лучше оставьте меня в покое!..

— Хорошо. — Мартынов внезапно сменил угрожающий тон на ласковый, что заставило меня насторожиться еще сильнее. — Я понимаю, вы, Кирилл Бенедиктович, попросту не совладали с эмоциями. Это логично и естественно. Маниак пойман, доказательства, как говорится, налицо… Знаете, я бы тоже не сдержался… Все эти убиенные детки… Порезал бы мерзавца на ремни! И правильно, что вы так поступили. Пусть не по закону, но по совести! Напишите чистосердечное признание, и я отпущу вас домой. Только пообещайте не покидать пределы Фридрихсграда, пока все не успокоится. Слово офицера! И на суде скажу, что вы выступали в качестве нашего агента. А то, что убили мерзавца… так кто бы сдержался?! Устраивает?

Я осознавал, что положение у меня угрожающее. Застигнут на месте преступления, с оружием в руках. Кто поверит в странное существо, сбежавшее за минуту до появления сыщиков?.. Никто, и будут правы. Я бы на их месте тоже не поверил.

— Да, — вынужденно кивнул я. — Давайте бумагу.

Мартынов подвинул ко мне стопку листов и чернильницу, но сам не отрываясь смотрел мне в лицо. И, когда я начал писать, не выдержал:

— Бреннер, послушайте, я вас давно знаю, вы кто угодно, но не хладнокровный убийца. Даже в подобном экстраординарном случае. Но и меня поймите, я вас и сейчас-то отпускаю исключительно потому, что уважаю, как бывшего солдата, прошедшего огонь и воду. Много наших тогда полегло, а мы устояли… А сбежите, так и у меня голова полетит. Верите?

— Верю! — буркнул я, старательно выводя готические буквы чертова дойчева алфавита.

— Постарайтесь уж, — вполголоса добавил барон-капитан, наблюдая за тем, что я пишу, — не подвести меня…

Я только кивнул, понимая, что Мартынов убежден в том, что маниака убил я. И все его чувства и двадцатилетний опыт службы в полиции приказывали ему сунуть меня в камеру и держать там взаперти. Но он еще помнил, как во время войны мы выбрасывались с десантом из дирижаблей, в запечатанных намертво капсулах прямиком в гущу сражения, не зная, что ждет нас там: мгновенная гибель или вечная слава. Нам повезло, мы выжили. Однако боевое братство так просто не стиралось из памяти.

Поэтому я дописал свое чистосердечное признание, в коем поведал, что именно от моей руки погиб убийца, и барон-капитан отпустил меня на все четыре стороны под честное слово бывшего десант-риттера кайзер-императорской армии. Хотя, как известно, бывших военных не бывает. Все мы до сих пор мысленно где-то там, на полях былых сражений…

— Прошу не информировать никого из заинтересованных лиц о факте умерщвления Уорфилда. Это понятно?

Я кивнул, но с небольшим сомнением во взгляде. Понятно мне было все — дальше некуда. Вот только моя нанимательница — графиня С. (полное имя ее я не вправе разглашать — профессиональная этика) должна точно знать, что с этим гадом покончено навсегда.

Снимки ее пропавшего сына я обнаружил почти сразу, роясь в вещах дагеротиписта. Бедная графиня, теперь ей больше не на что надеяться. То, что сотворил с несчастным ребенком Жорик (или же существо, обитавшее в нем), было превыше человеческого понимания. Меня однажды спросили: есть ли что-то в твоей работе, что до сих пор вызывает рвотные позывы? Да, эти снимки несчастного мальчика вызывали у меня рвоту раз за разом, пока я совершенно не обессилел. В тот-то момент, кстати, и подловил меня Жорик, чуть не отправив к праотцам.

— Можете сделать неофициальное заявление в узком кругу, — правильно понял мои размышления Мартынов. — Но не больше! И если этот ваш репортер хоть слово напишет в своей жалкой газетенке — посажу и вас, и его!

Я вновь кивнул, теперь уже без капли неуверенности. Мне невероятно повезло, что это дело держал под личным контролем именно барон-капитан. Окажись на его месте кто-то другой, и я вряд ли отделался бы столь абстрактным отсроченным наказанием. Как минимум — сидеть бы мне за решеткой в ожидании справедливого решения суда. А тут — свобода, пусть условная и весьма ограниченная, но все же… А репортер, о котором он говорил, — мой давний друг и товарищ Грэг Рат, служивший в «Городских новостях» — ежедневном информационном листке, пользовавшемся изрядным спросом у населения.

— Я могу идти?

— Свободны, Бреннер. Пока свободны…

Не успел я покинуть здание, как не к ночи помянутый Грэг выскочил словно чертик из табакерки и, схватив меня за лацкан пиджака, потащил за собой. Я не сопротивлялся, все равно мне нужно было обдумать произошедшее, а лучшего собеседника, чем ушлый репортер, знающий все и обо всех, найти было сложно. Каким образом Грэг успел пронюхать о том, что появились свежие жареные факты, я и знать не хотел — это его работа, а он — лучший в городе.

Мы зашли в ближайший трактир, и Грэг повелительно махнул рукой половому. Тот подскочил к нам, почтительно склонившись, и выслушал заказ. Уже через несколько минут на столе перед нами стоял графинчик с водкой, разносолы и прочая закуска, да в таком количестве, что можно было бы накормить всю группу Семенова, если бы они пожелали присоединиться к нашей трапезе.

Я налил стакан до самого верха и опустошил его одним долгим глотком. Закусывать не стал.

Пищевод обожгло, но тут же пришло облегчение. Рат посмотрел на меня своими умными, хитрыми лисьими глазками из-за круглых очков, но комментировать мое поведение не стал. Себе он налил водки на два пальца, быстро выпил, закусил маринованным помидором, шумно выдохнул и только тогда, чуть откинувшись на спинку стула, спросил:

— Совсем плохи дела?

— Хуже не бывает, — кивнул я, раздумывая, не наполнить ли стакан вновь.

— Сейчас горячее принесут. Вид у тебя — краше в гроб кладут. Подкрепиться надо, а потом домой, в ванной отлежаться, в себя прийти.

— Я его взял.

— Маниака? — Грэг тут же забыл о своем предложении разойтись, вытащил блокнот и карандаш и придвинулся ближе, готовый жадно впитывать каждое мое слово.

— Да. Все получилось случайно. Мне поступила информация, что родители одной из жертв незадолго до похищения заказывали несколько дагеротипов для всей семьи. Вот я и решил переговорить с мастером, узнать, вдруг он заметил в процессе работы что-то подозрительное. Мне бы стоило вспомнить, что и в домах у некоторых жертв я видел свежие карточки, но тогда я не придал этому никакого значения. Дагеротипы заказывают многие, это сейчас в моде. И вот я пришел к нему в ателье с целью задать несколько вопросов…

Я все же налил себе водки, заново воскрешая в памяти недавние события и интерьеры. Стертые ступени, ведущие в подвал, заросший плющом вход с некогда яркой, но сильно уже выцветшей вывеской, первый рабочий зал, заставленный оборудованием, креслами и пуфиками для посетителей, белая фоновая ширма и несколько других ширм, с нарисованными разнообразными пейзажами — заказчикам такое нравится, — тяжелые бордовые портьеры до пола, разделявшие помещение на несколько частей, местами осыпавшаяся лепнина и высокий стул для клиентов. В углу — светоотражатель и штатив с подвижным зажимом, предназначенный для фиксирования головы клиента в одном положении. Но за последний год техника дагеротипирования ушла далеко вперед, и новые аппараты работали быстрее. Уже не требовалось по полчаса сидеть на стуле в одном и том же положении, чтобы снимок удался. Теперь на все хватало пять-семь секунд, а такое мог выдержать даже ребенок. Поэтому появилась мода и на детские карточки.

Грэг терпеливо ждал, не мешая мне вспоминать.

— Дверь оказалась открыта, хотя внутри никого не было. Я решил подождать владельца и между делом обошел помещение. Там-то, за дальней ширмой, я и обнаружил скрытую от случайных взоров секретную дверь…

— Кира, зная тебя, готов биться об заклад, что ты не смог пропустить подобное.

— Не смог, — согласился я. — Там был хитрый замок, но минут за пять я с ним справился. Стены в том, втором, зале были настолько толстыми, да еще и специально оббиты звукоизолирующим материалом, что даже самые громкие крики и призывы о помощи снаружи слышны бы не были…

Я вновь и вновь воскрешал в памяти жуткий подвал.

— И что ты нашел в том втором зале? — не выдержал Грэг моего затянувшегося молчания.

— Операционный стол, который он использовал для пыток. И десятки конвертов с сотнями, тысячами снимков… а на снимках — дети. Он их пытал, ужасно пытал…

Грэг сам налил мне еще выпить, я глотнул водку, не ощущая ее вкус. Грэг выпил тоже.

— Что ты с ним сделал? Убил? Поэтому тебя забрал Мартынов?

— Убил. — Я почувствовал, что наконец слегка опьянел. — Целых два раза убил! А в третий раз он убил себя сам…

— Кира, ты в порядке? — Грэг озабоченно попытался заглянуть мне в глаза.

Я подумал было, а не выложить ли мне ему все до конца, но потом вспомнил то существо, жившее в теле Жорика, и отказался от этой идеи. Ведь оно и сейчас где-то рядом, в городе. Может, оно уже нашло себе новую жертву и подселилось в нее. Да, так я и буду называть это существо — подселенец. И мне предстояло отыскать его и уничтожить. Я не мог просто взять и забыть, не после того, что оно сделало с теми несчастными детьми.

— В порядке. Интервью закончено. Кстати, Мартынов сказал, что, если обо всем произошедшем в прессу просочится хоть слово, он лично нам головы оторвет.

— Ничего, — отмахнулся Грэг, — я придумаю, как это обставить. Комар носу не подточит!

Я вытащил из внутреннего кармана портмоне и вручил подошедшему половому десятку.

— Две бутылки с собой!

Сегодня мне предстояло напиться до бессознательного состояния, ведь завтра первым делом я должен предстать перед графиней С. с отчетом. И уже сейчас представлял себе, как это будет тяжело. Даже моя тренированная нервная система давала сбой. А безумия вокруг и так хватало.

III

Близняшки

Женская рука ласково коснулась моего лица, едва ощутимо проведя сначала по бровям, затем по переносице, по щекам и скулам, смахивая усталость и остатки опьянения. Вчера я сдержал слово и крепко напился. Так, что с трудом помнил окончание вечера. Извозчик довез меня до дома, в дороге я задремал, а как добрался до постели, не помнил вовсе.

Но, очевидно, своей цели я все же достиг, потому что, лишь открыв глаза, я увидел привычный потолок спальни, а рядом на кровати сидела Лиза и улыбалась.

— Что господин желает: стопочку или стакан рассола? — Тщательно имитируя вятский говор, она склонила голову в шутливом поклоне.

Кажется, Лиза провела рядом со мной всю ночь, но я этого совершенно не помнил.

— Порошок лечебный разведи мне, будь столь любезна, спасительница, — вяло отшутился я, в то же время тщательно прислушиваясь к внутренним ощущениям. Оказалось, что все не так плохо. Голова была тяжелая, но мысли бежали бодро. Жить буду.

— Говорят, салициловая кислота плохо влияет на организм. У тех, кто слишком часто ее принимает, наблюдается тошнота, а некоторые пациенты даже впадают в кому! Как я слышала, от похмелья лучше всего помогает народное средство. Нужно взять кору и листья ивы, перетолочь их в ступке, залить кипяченой водой и в таком виде принимать… А еще…

Лиза, продолжая щебетать, не забывала и действовать. Она встала, скинув простыню на пол, обнаженная и прекрасная, потянулась всем своим сочным молодым телом, краем глаза следя, наблюдаю ли я за ней, и только потом, довольная, что я все вижу и правильно оцениваю, высыпала пакетик с порошком в стакан, залила его водой, аккуратно перемешала и подала мне. Я тут же выпил все до последней капли и откинулся на подушку. Скоро боль уйдет полностью, это проверено многократно. Но воспоминания о вчерашнем дне все равно останутся.

То существо. Где же мне искать его? Я знал точно, что мне не померещилось. И пусть подобных созданий я прежде не видел, но, получается, они существуют. В своем рассудке я не сомневался.

— А где Петра? — поинтересовался я.

— Завтрак готовит, — весело улыбнулась Лизка. — Надо же нам кормить своего господина и повелителя!

С этим спорить я не собирался. Повалявшись еще пару минут в мягкой постели, я направился в туалетную комнату. Контрастный душ я терпеть не мог, поэтому ограничился обычным умыванием. И через пятнадцать минут был как новенький. К тому времени и порошок подействовал, головная боль прошла, лишь в висках еще слегка стучало.

Мои девочки — Лиза и Петра, сестры-близняшки двадцати двух лет от роду, — уже сидели за накрытым столом и ожидали меня, одетые в домашние деревенские сарафаны до пят — в последнее время они придерживались «народной» моды, — целомудренные с виду, но я-то знал, что под сарафанами девушки ничего не носили.

Я сошелся с ними с год назад, когда бывшие институтки, сиротки, в силу ряда причин внезапно оказались на улице без малейших средств к существованию. Вот в этот сложный период своей жизни они и встретились мне одним дождливым осенним вечером.

История нашей встречи была банальна, как пьяный удар ножом в трактире. Девочек попытался прибрать к рукам Виктор — местный сутенер, но, на его беду, мне в тот вечер не сиделось в четырех стенах. В итоге Виктор отделался сломанной рукой и челюстью, но остался жив, за что потом искренне благодарил, а девочки переехали жить в мой дом.

Да, несмотря на низкую доходность работы, у меня все же имелся собственный двухэтажный особняк, доставшийся по наследству от родителей, в достаточно спокойном районе. Первый этаж я использовал под рабочее пространство — там находилась приемная, небольшая библиотека и кабинет, а второй — жилой, его я предоставил сестрам в полное владение, оставив себе лишь родительскую спальню.

От сестренок я ничего не требовал, живут и пусть живут, места хватает, но они как-то внезапно взяли бразды правления в собственные руки. Вскоре дом сиял чистотой, которой он не видел уже лет пятнадцать, с самой смерти родителей. Слуг я не держал, время от времени пользуясь услугами приходящих уборщиков. Поэтому дом преобразился — настолько он обновился, очистившись от пыли, заблестев свежевымытыми стеклами и натертым паркетом. А уж как сестры готовили! Пальчики оближешь!

Интимная же наша жизнь также началась по их личной инициативе. Клянусь, я не принуждал ни одну из них к близости и даже в мыслях этого не держал. Но однажды вечером в мою спальню пришла Лиза, а на следующий вечер — Петра.

Близняшки, похожие как две капли воды лицами, были разные, как день и ночь. Лиза — солнечная, скорее рыжая, чем русая, обладала веселым, живым характером, много смеялась и болтала, даже когда этого не требовалось. Петра же характер имела мрачный и предпочитала красить волосы в радикально черный цвет, говорила мало, но в постели оказалась необычайно темпераментной и страстной, видимо компенсируя этим свою обычную нелюдимость.

Признаюсь, в те дни я был слегка шокирован происходящим. Нет, я вовсе не относился к числу пуритан и на общественное мнение мне было глубоко наплевать, но жить сразу с двумя, как с женами, — это даже мне казалось несколько чересчур. Но сестры убедили меня, каждая по-своему, что волноваться совершенно не о чем и что это исключительно их личный выбор, а уж мое дело — принять его или отвергнуть и выставить их из дома. Разумеется, выгонять их я не собирался.

Так и повелось с тех пор. Спать ко мне они приходили по очереди, совершенно не ревнуя меня друг к другу. Но никогда этого не случалось у нас вместе, втроем. Таковы были их не высказанные вслух условия, которые я принял.

Яичница с беконом, посыпанная зеленым лучком, пара бутербродов с сыром, большая кружка кофе и стакан яблочного сока — такой простой, но вместе с тем вкусный и сытный завтрак меня ждал.

— Приятного аппетита! — хором пожелали близняшки, и мы принялись за еду.

Петра, как и обычно, ела молча, тщательно пережевывая каждый кусочек, а Лизка болтала не переставая, при этом не забывая отдавать должное и завтраку. Я сегодня тоже больше помалкивал, лишь иногда поддакивая очередной Лизиной сентенции.

Предстоящий разговор с графиней С. занимал все мои мысли. Я так и не привык сообщать матерям о гибели их детей. Реакция могла быть совершенно непредсказуемой: от полной апатии до внезапного решения покончить с собой. Я давно подумывал о том, что подобные известия не должен приносить такой, как я, — большой и грубый тип, которого легче представить в казарме с оружием в руках, чем в роли осторожного утешителя. Нет, для этого должны существовать специально обученные люди — мозгоправы. Известия подобного толка обязаны подаваться со всей деликатностью, а мозгоправы при этом пусть тщательно следят за несчастными и если вдруг почувствуют потенциального самоубийцу, то сразу же вызывают карету «скорой помощи». Хотя с такими высокопоставленными особами, как графиня С., подобный номер не пройдет. Охрана попросту не пропустит посторонних на территорию особняка, и помешать совершить суицид никто не сможет. С другой стороны, право каждого умереть так, как он сам считает нужным.

— Мы хотим купить кота! — внезапно пробилась сквозь мои размышления Лиза.

— Кота? — удивился я.

— Да! Толстого, хорошего кота! — звонко засмеялась Лизка, и даже Петра улыбнулась, сверкнув белоснежными зубками — словно лучик солнца проник между портьерами. — Ты ведь разрешишь нам? Ну пожалуйста!

— Зачем вам кот? — Я все не мог сообразить, шутка ли это либо они всерьез.

— В доме нельзя без кота, — пояснила Петра, а Лиза тут же добавила:

— Он будет ходить весь такой важный, а мы будем его кормить.

— И где вы его возьмете? Только не с улицы! — Я живо представил себе уличного кота — облезлого ветерана сотен боев, готового драться за кусок мяса даже со стаей собак и при этом побеждать. И такой монстр будет жить в моем доме?!

Видно, что-то мелькнуло на моем лице, потому что Лиза всплеснула руками и воскликнула:

— Нет, ну что ты, мы же возьмем кота маленького! Котенка. И вырастим его. А важным и пушистым он станет лишь когда-нибудь. В будущем! Можно?! Пожалуйста! Ну, Кира!

И даже Петра умоляюще смотрела на меня. Кто я такой, чтобы отказывать им в этой просьбе?..

— Хорошо, купите кота, — кивнул я, и тут же сестренки подскочили со своих мест и, радостно повизгивая, бросились мне на шею, целуя с двух сторон. Да за такое удовольствие я готов был купить им десяток котов, пару собак и даже кенгуру в придачу!

— Ты мрачный сегодня! — утвердительно сообщила мне Лиза спустя пару минут. — И вчера напился. Что-то случилось?

Еще не хватало делиться с девочками своими проблемами, поэтому я лишь неопределенно пожал плечами, надеясь в душе, что ушлый Грэг Рат не выложил уже всю историю в своей газетенке. Впрочем, сестры новостями не слишком интересовались, разве что те касались лично меня.

— Все в порядке, просто устал. Тяжелые дни.

— Это как-то связано с пропавшими детьми?

Улыбки исчезли с их лиц, словно художник одним быстрым движением замазал свой шедевр.

— Не будем об этом, — ушел я от темы, понимая, что даже если Лиза и отстанет с вопросами, то Петру так легко не провести. — Какие у вас планы на день?

Лиза, как я и предполагал, тут же переключилась на дела текущие:

— Мы хотели немного прогуляться по парку, а потом отправиться в салон Гертруды. Говорят, у нее появилась новая сногсшибательная коллекция шляпок! Очень любопытно поглядеть… И затем мы будем искать кота! Есть два места, где их продают: рынок на Старой площади и лавка господина Птичкина. Мы заглянем и туда, и туда. Нам нужен самый лучший кот на свете!..

Пока Лиза рассказывала, Петра пристально смотрела на меня. Я же старательно делал вид, что полностью увлечен историей про кота, и все ее взгляды попросту игнорировал. Но отчего-то был уверен, что этим вечером в мою спальню придет именно она и от вопросов мне будет уже не отделаться.

— Лизка, если ты принесешь мое портмоне, да еще и захватишь пиджак из спальни, то я смогу дополнительно субсидировать покупку лучшего кота на свете…

Она, не дослушав, тут же сорвалась с места и бросилась в мою комнату, я лишь успел крикнуть вслед:

— И переговорник захвати со стола, будь так любезна!

Петра все давила меня взглядом, но я был не в том настроении, чтобы объясняться, и она, к счастью, это поняла.

Лиза вернулась через пару минут, держа в одной руке пиджак, а в другой — переговорник, который преотвратно поскрипывал сигналом срочного вызова.

Я повернул рычажок на соединение и приложил ухо к мембране.

— Бреннер слушает!

— Говорит графиня С., — услышал я знакомый голос моей нанимательницы. — Кирилл Бенедиктович, я уже все знаю. Хотела поблагодарить вас за проведенное расследование. С отчетом можете не являться, мне уже все доложили в подробностях. — Голос ее дрогнул, но аристократическая порода взяла свое, и графиня продолжила: — Я увеличила ваш гонорар в два раза, чек вы получите сегодня же до обеда. Спасибо, что вы поквитались за моего несчастного Мишеньку. Благодарю вас и прощайте!..

Хрипы в мембране оповестили меня, что разговор прерван. Вот так все вышло. Самую трудную часть работы — сообщить графине о смерти сына — выполнили за меня. Я и не сомневался, что у нее полно осведомителей, в том числе и в криминальном сыске. Что ж, так даже лучше. Все равно уже ничего бы не изменилось. Ее ребенок мертв — погиб страшной и мучительной смертью, и этого не исправить. Сочувствие в подобной ситуации лишнее, ведь слова все равно не помогут, а молчание — слишком тяжело.

Разубеждать же графиню в том, что настоящий убийца ее сына погиб, я не стал. Жорик мертв. По крайней мере, именно его изуродованное тело лежит сейчас в полицейском морге, и каждый может прийти и убедиться в этом лично. А подселенец… его для начала нужно отыскать. Впрочем, я был уверен, что мы с этим существом еще встретимся. Рано или поздно, но обязательно встретимся.

IV

Необычные посыльные

На двери моего дома висела табличка: «Частное розыскное бюро. К. Б. Бреннер. Лицензия за номером 718/2. Часы работы ненормированные». Также время от времени я давал объявления в «Городских новостях» и еще в паре периодических изданий.

Не могу сказать, что доход от моей деятельности исчислялся грандиозными суммами, но на безбедную жизнь вполне хватало. Содержание дома окупалось, включая незначительные траты скромных двойняшек и мои личные расходы. Иногда даже удавалось отложить что-то на банковский счет под проценты. Но богатством я обременен не был.

Поэтому чек от графини С., доставленный спустя пару часов после завтрака, пришелся как нельзя кстати. Некоторое время я сомневался, вправе ли принять его. Ведь если моя догадка верна и подселенец управлял Жориком, то денег я не отработал. С другой же стороны, я не мог гарантированно утверждать, что существо именно управляло убийцей, а не просто присутствовало в его теле, как некий паразит. Поэтому, поразмыслив, чек я оставил. Ведь свою работу я все же сделал — дагеротипист найден, обезврежен и уже никому не сможет причинить вреда. Тем более что сам я теперь под следствием, и эта ситуация еще потребует внезапных расходов. Мне нужно доказать, что убил я Жорика правомерно, не превысив свои полномочия. Частный сыск — это не служба в полиции. Тут сверху никто не прикроет, не защитит. Если совершил ошибку, то можешь рассчитывать исключительно на себя. Одно я знал точно: случись эта ситуация повторно, я сделал бы то же самое.

Девочки давно убежали по своим делам. Поиск кота занимал все их мысли. Даже Петра увлеклась этой идеей, и, лишь покормив меня завтраком, они быстро собрались и умчались прочь.

Тем лучше: мне хотелось побыть наедине с собой и собраться с мыслями. Я спустился на первый этаж и прошел в кабинет, прибираться в котором не разрешал никому, даже сестрам. Слишком ценил я свой собственный уклад, да и просто не желал чужого вторжения в личное пространство. А более личного, чем работа, у меня ничего не было.

До полудня я успел заполнить карточку по делу графини С. и ее пропавшего сына. Пусть никто и не просил у меня отчета, но мое чувство долга требовало, чтобы я завершил это расследование. Пусть так, на бумаге, без прилагаемых улик и доказательств, но это лучше, чем ничего.

Потом явился посыльный с чеком, но я к тому времени уже закончил писать отчет, убрал все бумаги в картотеку и просто сидел в кресле, полуприкрыв глаза и вспоминая вчерашний день.

Едва я закрыл дверь за посыльным и вернулся в кабинет, чтобы убрать чек в портмоне, как назойливое дребезжание дверного звонка возвестило о том, что явился новый посетитель.

Я пошел отпереть, втайне надеясь, что незваный гость просто ошибся домом. Дело графини меня вымотало чрезвычайно, и сейчас мне требовалось хотя бы несколько спокойных дней.

На крыльце стояли двое. Только увидев их, я сразу понял, что грядут неприятности. Эти люди всем своим видом источали угрозу. Я бы принял их за уличных громил-бандитов, если бы не баснословно дорогой мехваген за их спинами. Насколько я знал, подобные имелись только у трех человек во всем Фридрихсграде. Интересно, от чьего имени явились эти люди?..

— Господин Бреннер? — поинтересовался первый гость, внимательно обшаривая меня взглядом.

Визитер был весьма высок и обладал такими широкими плечами, что я засомневался, сможет ли он пройти в дверной проем. Впрочем, и его напарник не уступал ему комплекцией. У первого на лбу красовался весьма заметный шрам, а у второго недоставало мизинца на левой руке. Это я приметил сразу, поскольку оба были без шляп и перчаток.

— Он самый. С кем имею честь беседовать?

Но господин со шрамом не спешил представляться и продолжил:

— Господин Бреннер, бывший десант-риттер кайзер-императорской армии Петра-Альбрехта Второго, ныне частный сыщик по найму?

— На последнюю часть вашего вопроса ясно отвечает табличка на моей двери. Об остальном вы тоже, как я вижу, осведомлены. Поэтому не стоит затягивать общение дольше необходимого.

Здоровяки переглянулись между собой. Я бы поставил сто против одного, что они в свое время прошли службу в войсках особого рода — об этом говорила и их манера держаться, и мягкие текучие движения, которые я уже успел отметить, и еще несколько мелочей, незаметных взгляду непосвященного. Но я много раз сталкивался с такими типами и знал, что они крайне опасны и держаться с ними нужно настороже.

— Хорошо, — кивнул первый, — допустим, что вы — господин Бреннер. В таком случае предлагаю вам проехать с нами. Это не займет много времени.

— С какой это стати? — разыграл я удивление, уже понимая, что проехать придется.

— Есть человек, очень важный человек, который хочет побеседовать с вами, господин Бреннер, — неспешно выговаривая слова, словно разговаривал с ребенком, объяснил шрамированный гость. — Да вы не беспокойтесь, ваше потраченное время хорошо оплатят!

Я бы справился с ними при необходимости даже голыми руками, я был почти в этом уверен. Но зачем обострять ситуацию, тем более что сыщик по найму — это всего лишь наемный работник, и, когда тебя зовет солидный клиент — не важно, каким способом, — нужно проявлять понимание.

— В таком случае я к вашим услугам, господа! — Я решил сыграть туповатого служаку, на все готового ради денег. Впрочем, если смотреть правде в глаза, так оно и было. — Я только захвачу плащ и запру дверь.

— Поторопитесь! — кивнул первый здоровяк. Он явно был главным в этой паре. Второй, без мизинца, за все время не проронил ни слова. — Мы подождем вас в приемной.

Я не стал спорить и впустил их в дом. Непосредственной угрозы я от визитеров не ощущал. Они просто выполняли поручение своего господина: найти и доставить меня, как я надеялся, в целости и сохранности. Здесь, в доме, я мог убить гостей в два счета, но не видел в этом смысла. Тот, кто послал их за мной, нуждался в помощи. А персонам такого уровня отказывать не принято — после неприятностей не оберешься.

На этот раз я захватил с собой револьвер. Его обязательно отберут у меня перед встречей, но после вчерашних событий выходить на улицу без оружия я больше не мог. А нож, как всегда, лежал у меня в кармане.

Сборы не заняли много времени: уже через несколько минут я запер входную дверь и уселся на заднее сиденье элитного мехвагена компании «Моторы Отто и сына». Беспалый занял место за рулевым колесом, а шрамированный сел рядом со мной позади, прежде профессионально охлопав мои карманы и изъяв револьвер и нож.

Мотор басовито загудел. Мехваген вздрогнул, готовый сорваться с места в любую секунду. В нем чувствовалась неимоверная мощь, заложенная создателями. Мне нравилось стремительное техническое развитие, начавшееся в последние годы, я признавал, что прогресс — главный двигатель человечества. А этот мехваген являлся вершиной современной инженерно-технической мысли, над его созданием трудились лучшие умы Руссо-Пруссии, и мне крайне приятно было прокатиться на этом чуде техники, пусть и в качестве насильно приглашенного пассажира.

— Трогай! — велел мой сосед, и мехваген пулей полетел по дороге, оглашая окрестности диким ревом.

Встречные извозчики громко ругались, пытаясь удержать лошадей и не дать им запаниковать, а случайные пешеходы едва успевали отпрыгивать в сторону, чтобы не попасть под колеса этого монстра дорог и чемпиона скоростей.

Восторг! Полный и абсолютный восторг! Вот что я испытывал, вжимаясь всем телом в кожаное сиденье. Я бы многое отдал, чтобы однажды сесть за рулевое колесо этого великолепного творения. Но подобная роскошь была мне не по карману.

Казалось, водитель забыл о тормозах, он гнал так, словно от этого зависела его жизнь. Куда, интересно, мы так спешим?..

Спустя десять минут бешеной гонки я понял, что мы, собственно, никуда особо не спешим, просто жизни и здоровье тех, кто не успел бы сигануть в сторону из-под колес мехвагена, моих спутников не беспокоили. Но беспалый оказался мастером вождения, и, к счастью, никаких дорожных происшествий с нами не приключилось. Разве что городовые периодически свистели нам вслед, но водитель их игнорировал, да и они сами, разглядев мехваген, почтительно брали под козырек.

Мы проскочили один за другим два моста и въехали в центральную часть города. Но и здесь мехваген не снизил скорость. Состоятельные горожане, степенно совершавшие променад по широким проспектам, ругались не хуже давешних извозчиков, грозно потрясая в воздухе кулаками. Но мы игнорировали всех и каждого, не останавливаясь ни на мгновение.

Наконец мы достигли цели. Мехваген снизил скорость у высоких кованых ворот, которые тут же отворились, и мы поехали по широкой аллее к видневшемуся чуть дальше массивному двухэтажному особняку. С любопытством поглядывая по сторонам, я насчитал около десяти плечистых охранников в штатском, рассредоточенных на территории. Помимо охранников я заметил и свору крупных кобелей, неотступно следовавших за нашим мехвагеном. Ни один из них не лаял, они вообще делали вид, что просто бегут рядом по каким-то своим делам, но я был уверен, что в случае необходимости они в мгновение ока разорвут любого.

Я уже догадался, в чьи именно владения мы явились. Прожив в городе много лет, да к тому же обладая столь неспокойной профессией, поневоле узнаешь всех и вся. Хотя, признаться честно, лично мы с этим господином никогда не пересекались. Слишком уж разный круг общения. Я так высоко никогда не залетал. Даже графиня С., обратившаяся ко мне по рекомендации одной из своих многочисленных подруг, которой я немного помог в свое время, была далеко не столь влиятельна, как хозяин этого особняка.

Но пока я оставил все догадки при себе. Имея дело с персонами высокого ранга, нужно помалкивать или же, в крайнем случае, преданно кивать, иначе найдут твое тело спустя месяц-другой в какой-нибудь тихой заводи, объеденное рыбами, и похоронят в тесной могилке.

Мехваген остановился напротив каменной лестницы, ведущей к парадному входу. Любопытно, меня собираются впустить не через черный ход, значит, хозяин не делает из моего визита тайны. Либо же специально выставляет меня напоказ. В таком случае дело даже серьезней, чем я предполагал.

Дверь мехвагена мне никто не поспешил открыть, поэтому я сделал это сам, выбрался из недр этой удивительной машины, еще раз бросив на нее восхищенный взгляд, и замер, ожидая дальнейших указаний от моих сопровождающих.

Те уже встали у меня по бокам, препятствуя возможному побегу — не то чтобы они думали, что я куда-то побегу, просто они привыкли контролировать опасных визитеров. Я же прекрасно помнил недобрые взгляды своры, которая сейчас растворилась среди аккуратно подстриженных кустов, и бежать не стал бы ни в коем случае.

— Вас ожидают. — По лестнице спустился представительный мужчина в строгом сюртуке и с такими бакенбардами, которые счел бы за честь носить любой боевой генерал. — Меня зовут Паркер, следуйте за мной.

Беспалый и шрамированный проводили нас до бесконечного холла первого этажа и только там оставили в покое, передав меня на полное попечение Паркера.

Мы поднялись на второй этаж. На богатую обстановку вокруг я старался не обращать внимания, хотя краем глаза отметил и бесценные картины известных мастеров, и массивную хрустальную люстру, и натертый до блеска паркетный пол, и несколько полных наборов рыцарских доспехов, и множество иных деталей, даже не шепчущих — кричащих о том, что здесь проживает один из самых богатых людей города, да что там — всей империи.

На пути нам не встретилось ни единой души: ни слуги, ни охранники, ни домашние. Поместье внутри словно вымерло, и только глухие звуки наших шагов разносились тихим эхом по полутемным коридорам второго этажа.

Коридор окончился тяжелой дубовой дверью. Паркер негромко постучал и, получив разрешение войти, распахнул передо мной створки. Я шагнул в комнату, сразу сообразив, что попал в кабинет хозяина особняка. Дверь за мной тут же затворились.

Из-за массивного стола навстречу поднялся крупный мужчина лет шестидесяти, с совершенно седой головой, аккуратными усами и очень усталыми глазами.

Я склонился в почтительном полупоклоне. Никакой ошибки, теперь я совершенно убедился в правильности собственной догадки. Ведь пригласившего меня господина знал в лицо каждый житель города — портреты этого человека висели почти в каждом доме и уж точно в каждой таверне рядом с портретами императора.

Передо мной стоял, протянув руку для пожатия, действующий член Государственного Совета, генерал-губернатор Фридрихсграда, родной брат кайзер-императора Карла, великий князь Платон Александрович собственной персоной.

V

Новое дело

Я вытянулся во фрунт, как во времена былой службы, и лихо отрапортовал:

— Десант-риттер Бреннер по вашему указанию прибыл, ваше высочество!

— Кирилл Бенедиктович, оставьте излишние церемонии. Проходите, присаживайтесь! Желаете чайку или чего-то покрепче? Прошу, не стесняйтесь!

Рукопожатие вышло крепким. Князь находился в прекрасной физической форме, несмотря на почтенные годы. Всю свою жизнь он был патриотом, считая любовь к Родине необходимой составляющей менталитета настоящего гражданина. Князь испытал самолично все прелести казарменной службы, хотя это вовсе и не требовалось ввиду его высокородного происхождения. Он двадцать лет отслужил в обычном полку, позже сменившем свое название на Княжеский, начав со звания риттер-лейтенанта. Позже, покинув армейскую службу в генеральском чине, Платон Александрович по высочайшей просьбе Карла принял пост губернатора Фридрихсграда — второго после столицы города империи, доверить который кайзер-император мог только ближайшему родственнику.

Великий князь пользовался громадным уважением как простого народа, так и военных. Ну а в правящих кругах его происхождение обеспечивало князю особый статус. Поэтому городом он руководил железной рукой, его боялись как огня. Князь без всякой жалости уничтожал преступный элемент, в том числе высокопоставленных казнокрадов, и Фридрихсград по праву считался одним из самых спокойных и обеспеченных городов во всей Руссо-Пруссии.

Я несколько раз удостаивался чести лицезреть великого князя лично, но чтобы при этом он обратил на меня свое внимание — такого прежде не случалось. И, сказать начистоту, я бы предпочел, чтобы так оставалось и впредь. Внимание царственных особ обычно плохо сказывается на состоянии здоровья тех, на кого оно обращено.

— Благодарю, ваше высочество, не стоит беспокоиться!

— Ну хорошо. — Князь тщательно осмотрел меня с головы до пят, придирчиво оценивая, словно скакуна, на которого собрался поставить крупную сумму, и кивнул. — Вы все же присаживайтесь, Кирилл Бенедиктович, разговор предстоит долгий. И давайте условимся: наедине называйте меня по имени-отчеству. Лишние условности между старыми солдатами ни к чему, не так ли?

— Так точно, Платон Александрович. — Я уселся на стул, но спину держал прямой как палка, а подбородок слегка выпятил вперед. Пусть князь и предлагает легкое панибратство, но расслабляться не стоит. Любое мое неверное слово или движение может отправить меня прямиком на далекие северные рудники. Таковы они все — власти предержащие.

Великий князь обошел стол и сел на свое место. Я смотрел на брата кайзер-императора не отрываясь, как сказали бы в нашем полку — пожирал начальство взглядом. Ведь начальство очень любит, когда каждому его слову внимают, словно оно глас божий. И это вовсе не подхалимаж, а лишь необходимые условия для выживания в заданном социуме.

Я даже не успел толком рассмотреть кабинет князя, заметив краем глаза, что генерал-губернатор не любил излишества. Все устроено по-простому, безо всякой помпезности. Только необходимые для работы вещи — а князь работал подолгу, иногда несколько суток кряду просиживая в кабинете. Десяток охотничьих трофеев на стенах — вот и все украшение помещения.

— Хорошо, раз вы отказываетесь от напитков, приступим прямо к делу. — Князь чуть откинулся на спинку кресла, собираясь с мыслями. — Речь пойдет о вещах крайне деликатных… семейных… очень личных…

Ох как же мне все это не нравилось! Влезать в личные дела великого князя я не горел желанием. Ведь выбраться из них может быть неимоверно сложно. Но что я мог поделать? Встать и уйти? Если бы это было возможно, я бы так и поступил. И, слушая князя, я все глубже и глубже увязал в них, как пчела в варенье, теряя все пути для отступления.

— Вы, наверное, знаете, что у меня есть сын?

Я кивнул. Еще бы я этого не знал! Сын великого князя — Константин Платонович, девятнадцати лет от роду, или же Костас, как он сам любил себя величать на греческий манер, а в крайнем случае, Князь-младший — так его звали полушепотом между собой городовые и полицейские, был тем еще оболтусом. Практически ни один скандал в высшем свете не обходился без его участия, а зачастую он сам их инициировал. Характер у него был преотвратный, и связываться с этим юнцом никто не желал. Генерал-губернатор, обычно справедливый, на проделки сына закрывал глаза. Поговаривали, что он ни в чем не может тому отказать — слишком уж похож был Костас на свою покойную мать, в которой Платон Александрович души не чаял.

— Так вот, — продолжил князь, — он попал в одну крайне неприятную историю. Но я надеюсь, что с вашей помощью он из нее выпутается.

Я удивился, хотя виду не подал. У великого князя хватало и людей, и возможностей для того, чтобы решить любую проблему любого свойства. Зачем ему понадобился именно я? Тем более учитывая, что прежде он к моим услугам никогда не прибегал, хотя наверняка одна из папок на его столе содержала мое полное досье. Нет ли во всем этом какого-то подвоха? Однако в благородстве Платона Александровича я нисколько не сомневался.

— Вы, верно, недоумеваете, — угадал мои мысли князь, — отчего я пригласил для этого дела вас? Но, знаете ли, так вышло, что мне понадобился именно независимый человек со стороны. Я попросил навести справки обо всех частных сыщиках нашего города, и вы были указаны в тройке самых честных и порядочных.

Я чуть было не хмыкнул. Только лишь в тройке? Я-то надеялся, что лидирую в этой позиции, крайне непопулярной среди людей, желавших туго набить свой кошелек. Я не шел на компромиссы, никогда не предавал нанимателя и не брал взяток, в общем — представлял собой упертого и верного пса-служаку, которого проще убить, чем переманить на свою сторону. И если уж я брался за дело, то обычно доводил его до конца. Чего бы это мне ни стоило…

— К тому же, — добавил Платон Александрович, — я с утра просматривал сводки происшествий. В коих вы фигурировали… да еще как фигурировали!

Да, теперь все понятно, вся эта история с Жориком сыграла ключевую роль. Точнее, мое в ней шаткое и неуверенное положение. Ведь я нахожусь под статьей об убийстве, да еще с отягчающими обстоятельствами. И не важно, что жертва моя — преступник-маниак (о подселенце я предпочитал пока вообще не вспоминать). Все равно по законам империи мне грозит повешение, в лучшем же случае — рудники. Убийство есть убийство!..

Так вот, используя меня в решении проблемы с сыном, великий князь мог быть уверен, что эта история позже нигде не всплывет. Он легко мог контролировать меня, при необходимости отдав приказ о моем немедленном аресте — если бы я начал позволять себе вольности. Князь ничем не рисковал, я же ставил на кон все. В случае неудачи меня просто не станет — и никто не вспомнит, что жил такой сыщик Бреннер, честный и глупый. Разве что сестренки погрустят обо мне немного одним из долгих осенних вечеров…

— Дело похитителя детей было у меня на особом контроле. — Князь достал из ящика стола пару сигар, предложил мне одну, но я отказался, тогда он срезал у своей кончик и медленно раскурил ее, распространяя благостный аромат по всему кабинету. — Вы — большой молодец, Кирилл Бенедиктович. Я прослежу, чтобы награда не обошла героя стороной.

Уж лучше бы меня просто оставили в покое. Чувствую, тут либо пан, либо пропал. Все будет зависеть от того, в какую именно навозную кучу сумел вляпаться Костас, и от того, смогу ли я его оттуда вытащить.

— Итак, оставим сантименты. Дело, как я уже сказал, крайне деликатного свойства. Существует некая девица — актрисулька, гулящая особа. Но она сумела завлечь моего сына в свои коварные сети. А он — мальчик тонкой душевной организации, чрезвычайно чувствительный и ранимый — весь в мать, влюбился в нее всем сердцем. Она воспользовалась ситуацией и понесла. К счастью, я узнал об этом одним из первых. Представляете, Кирилл Бенедиктович, эта актриска имела наглость явиться в мой дом самолично и заявить о своих правах. Мол, она, как будущая мать моего внука, немедленно нуждается в изрядном денежном содержании. Более того, она претендует на то, чтобы Константин сделал ей официальное предложение! Представляете?! Я все понимаю, многое повидал в этой жизни, но никогда подобной девице не вступить в мой дом в качестве моей невестки, а тем более — в дом моего брата!

Я слушал князя и понимал, что живым мне из этой истории выбраться будет очень сложно. Свидетелей такого рода предпочитали никогда в дальнейшем не встречать. А что может быть проще, чем мешок на голову да тяжелый камень, привязанный к ногам, — и на дно. Какая там тихая могилка — это я размечтался, никогда меня не найдут. Был человек — и нет человека.

При этом я нисколько не сомневался, что князь воспринимает всю эту историю совершенно неадекватно и однобоко, а вся его хваленая справедливость попросту испарилась, когда речь зашла о его сыне, но никто, в том числе и я, не осмелится ему об этом сообщить. Костас, помимо всего прочего, один из потенциальных наследников империи, поэтому дело приобретало характер государственной важности. Ведь тот или та, кого носит в своем чреве неугодная князю девица, тоже станет престолонаследником, коли все же умудрится родиться. Даже если ребенка никогда не признает его отец. История знает примеры, когда бастарды обскакивали всех в смертельно опасной гонке за главный приз, ценнее которого в мире ничего не было и нет, — власть.

— Ваша задача, господин Бреннер, проста и одновременно с тем сложна и деликатна. Вы должны встретиться с этой девушкой, поговорить с ней и убедить ее отступиться. Она должна понять, что не достойна носить этого ребенка. К счастью, срок еще не столь велик, а абортариев в городе хватает. Вы ведь знаете, что либералы вновь протолкнули закон о праве каждой женщины самой решать, оставлять ли случайно зачатое дитя или избавляться от него. К счастью, в данном случае это нам только на пользу. А если ее не устраивает Фридрихсград — что ж, пусть выбирает любой другой город и любую клинику, я все оплачу. Главное — убедите ее, что оставлять этого ребенка ни в коем случае нельзя. Подкупите ее, можете спокойно оперировать любыми пятизначными числами, за деньгами дело не станет — спокойствие дороже! Если же вздумает упираться, припугните! Я даю вам самые широкие полномочия. Естественно, все это неофициально, но, в случае чего, я за вас вступлюсь лично — мое слово тому порукой. Пока же полиция трогать вас не будет — я уже обо всем переговорил с шефом Мартыновым. Сделайте все возможное, чтобы выполнить это поручение. И тогда, поверьте, ваша карьера сложится в нашем городе весьма удачно.

Метод кнута и пряника. Князь понимает, что держит меня в руках, но все же стимулирует обещаниями, сознавая, что одно дело работать за страх, а совсем другое — за совесть. Шеф полиции барон-капитан Мартынов сделает все, о чем попросит его великий князь. Если тот сказал на время оставить меня в покое — оставят, но в любой момент, если ситуация переменится, кинут в клетку. Уж мне ли не знать методы наших полицейских? Именно из-за несгибаемости системы я и не пошел служить в их ряды, хотя мне в свое время это предлагали.

За два столетия смесь всегдашнего российского разгильдяйства и дойчевой любви к порядку породила нечто особенное. Две столь разные системы срослись в новой империи вместе, но, к сожалению, немного не теми краями. Русское чинопочитание и стяжательство, дополненные дойчевой исполнительностью и неукоснительной верой в начальство, создали несокрушимую бюрократическую машину, противостоять которой не мог никто, даже император, но в то же время так и не решили внутренних проблем в империи. Взяточничество никуда не исчезло, более того, не искушенные прежде большими деньгами дойчи быстро освоились с реалиями и поставили дело на присущую им четкую основу. И никакие указы и самые строгие меры, предпринимаемые кайзер-императором, пока не смогли побороть эту чуму. Платон Александрович от брата не отставал и многих фридрихсградских чиновников отправил на каторгу, но на их место приходили другие такие же — жадные до денег, бесстрашные до безумия, и все начиналось заново.

К счастью, другие черты этих двух народов оказались куда более важными для империи. И те и другие обладали той особой отвагой, которая во все века брала города. Вдобавок русы несли в себе некую внутреннюю правду и веру в обязательную справедливость уже на этом свете, а дойчи вскоре подхватили эту веру и постарались придать ей прочную материальную основу. За два столетия родилась и выросла новая нация, не потерявшая своей изначальной дуальности — русы никогда не поглощали народы, а интегрировали их, а дойчи слишком ценили свои корни, чтобы позабыть собственную историю и происхождение.

— Вот вам на текущие расходы. Если потребуется еще, только скажите…

Князь протянул мне плотную пачку купюр. Щедро. Я спрятал деньги во внутренний карман пиджака и поднялся со стула, понимая, что аудиенция окончена.

— По всем вопросам можете контактировать с моими людьми. Риттер Жуков и риттер Вульф. Вы с ними уже знакомы, это они доставили вас ко мне. У них же получите все данные по этой актрисе и все прочее, что вам может потребоваться в работе. Бреннер, сделайте все возможное, чтобы решить проблему! От вас зависит честь моей семьи, более того — честное имя кайзер-императора! Я в вас верю!..

VI

Театр «Фантазия»

Беспалый громила оказался Жуковым, а второй, со шрамом, — Вульфом. Револьвер и нож мне вернули, а также вручили не слишком толстую папку с материалами на зарвавшуюся в своих амбициях актрису. В дополнение мне выдали специальную бумагу, подписанную лично великим князем и способную открыть двери любого дома, да что там — с такой всеразрешающей бумагой я мог при необходимости поднять полк в штыки — крайне ценная штука! Жаль, нельзя оставить ее себе навсегда…

Памятуя об обещании генерал-губернатора, я потребовал себе на время выполнения задания личный мехваген, да не абы какой, а тот самый, с ветерком доставивший меня час назад на аудиенцию. Жуков с Вульфом переглянулись. Видно было, что я им не нравлюсь, более того, кажусь ничуть не менее наглым типом, чем пресловутая актрисулька, и вообще, они не понимают, отчего столь деликатное внутреннее дело доверено мне, а не им. Уж эти-то громилы решили бы его в два счета, можно быть уверенным. Именно поэтому я предположил, что князь все же хотел разобраться с актрисой мирно. Методы Жукова и Вульфа не предвещали врагам Платона Александровича ничего хорошего.

Выбора у риттеров не было, поэтому уже через четверть часа я выехал из ворот усадьбы на мехвагене компании «Моторы Отто и сына» — мечте любого человека, разбирающегося в современной технике.

Мехваген слушался каждого моего движения: не машина — сказка. Я летел по дороге, провожаемый завистливыми взглядами мужчин и восторженными — женщин. Надо бы прокатить сестренок на этом чуде технике. Они будут довольны. Но сначала — дело.

Я уже успел просмотреть скудное досье на актрису, собранное подчиненными великого князя. То ли они совершенно не умели работать, то ли девушка и вправду ни в чем подозрительном замешана не была, а вся история с беременностью и безмерными требованиями — сплошное недоразумение. Вот в этом мне и стоило разобраться, и я надеялся, что управлюсь с делом быстро.

Итак, Арабелла Германовна Лямур — Белла, как ее все называли, действующая прима оперетты театра «Фантазия». Лямур — это псевдоним, настоящая ее фамилия была куда проще — Белкина. Ее родители — небогатые люди, хоть и дворянского сословия. Угораздило же их, не скопив достойного приданого, назвать дочь романтическим именем Арабелла, тем самым заставив девочку считать себя особенной. Совершенно неудивительно, что, достигнув совершеннолетия, Белла решила не прозябать в провинции, перебралась в Фридрихсград, где и выбрала актерскую стезю. Быстро окончив театральные курсы, она удачно попала в качестве актрисы вторых ролей в «Фантазию», но уже через год получила свою первую главную роль, а еще через некоторое время стала и примой театра. Видно, характер у Арабеллы оказался железным. Домашний адрес прилагался. Белла снимала квартирку — небольшую, зато в центре города, а цены там были не каждому по карману.

Лично я крепко сомневался, что за те четыре года, которые Лямур выступала в театре, с ней не произошло ни одной компрометирующей истории. Все современные молодые и красивые девицы, мечтающие о славе и богатстве, обычно прятали в шкафах такое множество скелетов, что хватило бы на небольшое кладбище. Я вовсе не удивлюсь, когда, покопавшись в ее грязном белье, вытащу на свет несколько интересных тайн. А покопаться в нем мне придется обязательно…

Поразмыслив, я решил идти к Лямур не сразу, а вначале пообщаться с ее окружением, чтобы составить об актрисе первоначальное впечатление. Нет более завистливых существ, чем коллеги, тем более стоящие на несколько ступеней ниже. Все же, отделяя вымысел от правды, можно многое узнать о человеке. Я не сомневался, что сумею это сделать, — начиналась привычная работа, которой я занимался уже многие годы.

Показалось мне или нет, но от самой усадьбы на некотором расстоянии за мной следовал какой-то мехваген. Неужели князь отдал распоряжение следить за мной? И не мои ли знакомцы — Жуков и Вульф — выполняют это распоряжение? При желании я мог бы оторваться от преследователей в любую минуту, но решил этого не делать. Хочется им — пусть таскаются за мной следом. В конце концов, у каждого своя работа.

Внушительное здание театра «Фантазия», построенное лет тридцать назад по особому проекту барона Делье, знал каждый житель города. Массивные мраморные колонны, львы и многочисленные ангелочки, украшавшие фасад, привлекали внимание всякого прохожего, маня войти внутрь и купить заветный билет. Чуть в стороне виднелась яркая афиша, на которой значилось: «Премьера! Оперетта „Битва за счастье“. Только у нас поет Арабелла Лямур. Спешите видеть и слышать!»

«Многозначительное название», — подумалось мне. Работа у госпожи Лямур совпала с жизненной ситуацией: и на сцене, и в жизни ей придется повоевать, чтобы добиться желанной цели.

Я оставил мехваген возле театральной конюшни, находившейся сразу за зданием, и велел усатому сторожу присмотреть за машиной, в качестве награды посулив ему пять марок. На прощанье я еще раз крепко-накрепко наказал ему смотреть в оба за мехвагеном — как за собственной женой, и даже еще внимательнее, потому как женщин вокруг много — можно и новую найти, а таких королев дорог — единицы, и за нее голову открутят не задумываясь. Сторож проникся всем сердцем и поклялся жизнь отдать, но не подпустить врагов к творению компании господина Отто.

Швейцар, не менее усатый и дородный, чем сторож конюшни, но вдобавок одетый в весьма внушительно смотревшуюся и идеально сидевшую на нем ливрею, поинтересовался было целью моего визита, но, увидев бумагу за подписью великого князя, сразу распахнул передо мной двери.

Зайдя внутрь, я огляделся. Нет, мне приходилось бывать в театре и прежде, но все же каждый раз, когда я видел всю эту роскошь вокруг, мне становилось несколько не по себе. Мраморные полы, бесконечные зеркальные стены, витые широкие лестницы, сплошная позолота везде, где только можно, — все это служило одной цели: затуманить взоры посетителей, вызвать даже у самого бедного и незначительного из них ощущение сопричастности к высшим кругам общества, заставить почувствовать себя значимее, солиднее. И представление, разыгрываемое на сцене, лишь усиливало эти ощущения, унося зрителя в иную реальность. А после, когда спектакль заканчивался и человек возвращался в свою унылую скудную двадцатимарочную квартирку, в свою беспросветную жизнь, очарование пропадало и приходила безысходность. За эту подлость, хитрый обман, временную иллюзию собственной значимости я подобные места не любил и старался их избегать.

— Вам чем-то помочь? — Ко мне подошла — нет, скорее подплыла — дама в вечернем платье, расшитом жемчугом, и с таким декольте, что туда мог легко нырнуть и потеряться головной линкор морского флота его кайзер-императорского величества «Церштерер».

— Да, собственно, я ищу вашего директора. — Я с трудом оторвал взгляд от ее прелестей и переместил его на лицо дамы, еще сохранившее остатки свежести и молодости, хотя легкие морщинки вокруг глаз, видимые несмотря на умело нанесенный макияж, указывали, что ее возраст ближе к тридцати пяти, чем к восемнадцати.

— Аскольда Ромуальдовича? Так я вас могу к нему проводить, нам как раз по пути!

— Это было бы крайне любезно с вашей стороны, уважаемая…

— Робертина Сергеевна Кинева, актриса этого несчастного театра. А вас как величать, позвольте полюбопытствовать?

Она ловко подхватила меня под руку и уверенно повела в сторону лестницы, поэтому представляться мне пришлось на ходу:

— Бреннер, Кирилл Бенедиктович, частный сыщик.

— Ох, как интересно! Настоящий сыщик! А я так люблю читать истории о таких, как вы. Вот только недавно прочла презабавнейшую вещь — «Федорин против банды трубочистов». Рекомендую! Получите море удовольствия! Только автор, как мне показалось, слишком уж либерален. И куда только цензор смотрит?! Я давно хотела познакомиться с представителем вашей опасной профессии и спросить: а правда ли то, что пишут в книгах? Вам на самом деле приходится убивать преступников? А вы лично многих убили? Это ведь так страшно, что я и представить не могу! Такие эмоции, такие чувства! Я бы умерла со страху, если бы кто-то лишь направил в мою сторону оружие…

Собственно, Робертине собеседник не требовался. Она и сама прекрасно справлялась с нашим диалогом-монологом, почти не давая мне возможности вставить слово. Но я все же исхитрился воспользоваться краткой паузой, стараясь направить ее рассказ в нужное мне русло:

— Моя работа скучна и банальна. Большую часть времени я провожу, зарывшись в бумаги. Рутина. А вот ваша профессия кажется мне яркой и интересной. Проживать множество жизней, быть то королем, то герцогом, то наемным убийцей… Дарить радость людям, быть всегда на виду! Цветы, море поклонников — ведь я все правильно говорю, дорогая Робертина Сергеевна?

Дама явственно помрачнела. Даже плечи у нее чуть опустились. Видно было, что предложенная мной тема ее угнетает.

— Знаете, ведь все так и было, как вы сказали. Были и поклонники, и цветы, и подарки, и роли… все было… а теперь из-за этой… извините. Теперь я играю не героинь, а их матерей. А то и бабушек. Представляете? Я — бабушка?!

— Какая же вы бабушка? Вы — небесный цветок, украшение любого праздника. На месте вашего режиссера я предлагал бы вам исключительно главные роли!

Мы поднялись на второй этаж, прошли в неприметную служебную дверь, покинув роскошь и великолепие, и направились по слабо освещенному коридору куда-то вглубь театра, куда обычным посетителям вход был заказан. Кажется, я слегка перебрал с комплиментами, потому как Робертина задышала чаще и сильнее прижалась ко мне теплым боком.

— Ах, вы так милы. Ваши бы слова да Аскольду в уши. Он ведь у нас и директор, и режиссер. Но он увлечен другой, увы. Она и моложе, и свежее, и голос у нее хорошо поставлен. Что уж скрывать, время беспощадно, даже я пала его жертвой.

— Вы на себя наговариваете. Сколько вам? Двадцать два? Двадцать три?

— Двадцать пять, — скорбно сообщила Кинева, краем глаза поглядывая, поверил ли я.

А я тут же со всей серьезностью закивал:

— Вы выглядите гораздо моложе своих лет. Уверен, вы еще будете оценены по достоинству. Но вот та ваша конкурентка, кто она?

— Белка-то? Это мы ее так зовем за глаза, потому что, во-первых, она Белкина, а никакая не Лямур, а во-вторых, Арабелла, то есть Белла. Белка, в общем, и есть. Шустрая, рыжая, наглая! Нашим директором почти сразу вертеть научилась, как только заблагорассудится. Он и рад стараться. Был умный человек, а теперь дурак дураком!

Робертина, начав сплетничать, как-то сразу потеряла добрую половину своего обаяния и шарма. Теперь передо мной стояла обычная стареющая завистница, довольно неприятная как личность. Но работа есть работа, приходилось терпеть.

— И он отдал ей все главные роли?

— Да, буквально за год она захватила в театре полную власть. Теперь временами я сама не понимаю, кто у нас директор — Аскольд или Белка?! Вы простите, что я вам это все высказываю, но у вас лицо располагающее, глаза добрые, и слушать вы умеете.

— Ничего. Так вы думаете, что у них интимная связь? Поэтому ей и удается управлять Аскольдом?

— Не иначе! Белка хвостом вертит и получает все, что хочет. Раз — и новое колье, два — и главная роль, три — и афиши с ее лицом по всему городу. А в последнее время совсем обнаглела — завела себе еще и любовника на стороне, точно вам говорю! Молодой, красивый, богатый. Какие он букеты дарил, все от зависти ахали, ни одного спектакля не пропускает, всегда в главной ложе сидит. Вот только приходит он неизменно в маске, так что имени его никто, кроме Белки, не знает. Тайна! И как Аскольд только терпит изменщицу, ума не приложу. Видать, больно уж хороша она в делах любовных…

Я многозначительно покашлял, давая понять, что эту тему лучше обойти стороной. Нет, все же одно дело — рыться в чужом мусоре, а совсем другое — лезть третьим, а то и четвертым в чужие постели. Тем более что я, кажется, догадывался, о каком именно любовнике идет речь, пусть он и носил в театре маску.

— Каждый спектакль, говорите? А потом, после, приходит к ней в грим-уборную?

— Разумеется, и торчит там часами, либо же оба едут в ресторан ужинать, а уж что потом — не знаю, свечку не держала, но догадаться вполне могу. Вон, кстати, ее гримерка — та дверь слева…

Я с любопытством посмотрел в указанном направлении. Дверь, на которую показывала Робертина, оказалась слегка приоткрыта. Я не преминул шагнуть ближе и заглянуть внутрь. А заглянув, одним движением выхватил револьвер и распахнул дверь уже во всю ширь.

На полу, рядом с изящным дамским туалетным столиком, широко раскинул руки мужчина с залитым кровью лицом. В двух шагах от мужчины на кушетке лежала рыжеволосая девушка, также без признаков жизни. Руки ее были в крови.

— Аскольд, Белла?! — Робертина, сунувшаяся в комнату следом за мной, статуей застыла на пороге. Она еще не до конца сориентировалась в ситуации, поэтому в шоковое состояние впасть не успела.

Я быстро подошел к телам и пощупал пульс. У мужчины он отсутствовал, у женщины был слабый и неровный.

— Что с ними? — Голос у Робертины дрожал. — Они умерли?

— Белла жива. Аскольд мертв. — Я присел на корточки и поднял закатившийся под кушетку подсвечник со следами крови и несколькими прилипшими волосами. — А если говорить точнее — убит. Вот этим самым предметом.

И тогда Робертина самозабвенно, на весь театр, завизжала.

VII

Тайная комната

Аскольда убили одним ударом по голове. При этом ему глубоко рассекли кожу — отсюда и большое количество крови. Я сомневался, что женская рука способна была поднять тяжелый подсвечник и с такой силой нанести удар. Для этого требовался человек и выше ростом, и более крепкого телосложения, но уж точно это не могла быть стройная, миниатюрная Белла.

Но риттер Семенов, снова явившийся по моему вызову с дежурной группой, думал иначе. По его приказу девушку под усиленным конвоем отправили в городскую больницу, чтобы после, как только она придет в себя, а врачи скажут, что ее жизни ничто не угрожает, заключить под арест.

Еще бы! Полиция только лишь свободно вздохнула, сняв с себя обязательства по поимке неуловимого маниака, как тут же очередное громкое убийство. Трагическая смерть директора театра, посещать который не брезговали ни великий князь, ни даже сам кайзер-император, когда бывал с визитами в Фридрихсграде, — событие значимое. «Настоящая сенсация!» — как сказал бы мой приятель Грэг.

Он, кстати, уже был тут как тут — журналистским чутьем проведав о происшествии. В грим-уборную его не пустили. Семенов блокировал коридор целиком, поставив с обеих сторон своих людей, дабы пресекать любые попытки проникновения посторонних на место преступления, пока сам риттер собирал все возможные улики, опрашивал служащих театра, актеров — и искал следы, кои, возможно, оставил убийца. Но я успел провести беглый осмотр до прибытия группы и мог с уверенностью заявить, что настоящий убийца был весьма осторожен и иных улик, кроме брошенного подсвечника, в помещении не имелось.

Я говорю «настоящий убийца», потому что в виновность Арабеллы я не верил, несмотря на улики, казалось бы ее обличающие. Да, причина преступления могла быть связана с ней, но и только. Жаль, что мне так и не удалось поговорить с ней. Я, как ни старался, не смог привести ее в чувство — даже настойка нашатыря не помогла, а приехавший в карете скорой врачебной помощи доктор только развел руками, сославшись на возможный шок, который и стал причиной обморока девушки. И как скоро она придет в себя, предсказать врач не мог.

Не верил я и в причастность к убийству людей князя. Им-то уж точно несчастный Аскольд Ромуальдович ничем не мешал, пусть даже он и был некогда любовником Беллы. Уж скорее генерал-губернатор с присущей ему высокородной простотой приказал бы убить саму госпожу Лямур, разом закрыв все вопросы.

Больше всего сейчас мне хотелось поговорить с сыном великого князя — Константином. К нему у меня имелось множество вопросов. Но где найти Костаса, я понятия не имел. Время едва перевалило за четыре часа пополудни, а отпрыск императорской фамилии предпочитал развлекаться в вечернее и ночное время.

Грэг Рат все же сумел перехватить меня на выходе, хотя я и старался избежать встречи. Одно дело рассказать парочку подробностей об убийстве маниака, а совсем другое — поведать о приватном поручении самого великого князя.

— Кира, буквально на два слова! Позволишь?

Я прикинул все плюсы и минусы и решил, что репортер все же может быть мне полезен, и даже больше, чем я ему.

— Подожди минуту, я сейчас.

Мехваген ожидал меня, все такой же хромированный и блестящий. Сторож получил обещанные пять марок и собрался было удалиться. Суматоха его совершенно не обеспокоила.

Мне пришла в голову одна мысль, и я придержал его за рукав:

— Послушайте, уважаемый, а сегодня вы присматривали только за моим мехвагеном? Или были и другие?

— Был еще один, уехал минут за пять до вашего прибытия.

Я почувствовал азарт охотника.

— А кто сидел за рулем? Вы его знаете?

— Кто таков — не знаю, этот господин предпочитал приезжать инкогнито — в маске, но он часто тут бывал. Как случается представление, так он обязательно являлся. Платил щедро, чтобы я за его железякой смотрел. Ну я и смотрел, не сложно.

— Узнать бы его узнали, коли понадобится?

— Если будет в маске, узнаю, чего там, — кивнул сторож. — Фигура статная, росту высокого, тонкие усики. Красавчик, как пить дать. Девкам такие нравятся.

— Благодарю. Если потребуется, я вас найду…

Я уже собрался было оставить сторожа в покое, но теперь уже он потянул меня за рукав, привлекая внимание.

— Вот еще что. После того как он уехал, я видел и другого. Бывший военный, хоть и в штатском, но с железным адлером[2] на груди. Он вышел почти сразу за красавчиком, но лица его я не разглядел. Ушел пешком.

Эту информацию я, если честно, пропустил мимо ушей. Вряд ли человек с железным адлером — воинской наградой за проявленную личную доблесть в бою — причастен к этой истории.

Я сел в машину и подрулил к Грэгу. Тот восхищенно присвистнул и устроился рядом на сиденье.

— Ого! Знатный механизм! Где раздобыл?

— Там больше нет. Поехали, где-нибудь пообедаем. Я проголодался.

— Договорились, только, чур, я угощаю! — хитро прищурился Грэг, надеясь за это выманить у меня свежие новости.

Я не стал его огорчать прежде времени. К чему? От бесплатного обеда я не откажусь, но Грэг и так мне порядком задолжал, так что от него не убудет.

Признаться, я взял с собой Грэга еще и для того, чтобы позлить моих соглядатаев. Они никуда не делись, их мехваген стоял чуть поодаль, чтобы не слишком бросаться в глаза, но я-то сразу обратил на него внимание, лишь выйдя из театра. Как только мы отъехали от здания, тот мехваген тут же тронулся с места. Если там Жуков и Вульф, то они изрядно осерчают, узнав репортера. А не узнать его было сложно — каждый свой новый артикль[3] в газете Грэг сопровождал собственным портретным рисунком. Так что любой постоянный читатель «Городских новостей» с первого взгляда узнавал орлиный профиль долговязого репортера.

Вскоре мы сидели за столиком напротив окна, и я со своего места мог обозревать оставленный возле входа мехваген, вокруг которого уже собралась ребятня, шумно его обсуждающая. Блюда оказались достойными, но о делах мы за едой не говорили, по обоюдному согласию решив для начала отдать должное обеду.

Разговор мы начали, только когда добрались до десерта: чашка кофе и сигара для Грэга — и большая кружка пива и папиросы для меня. Машину соглядатаев я тоже прекрасно видел со своего места — обычный мехваген из разряда недорогих: неброский, тесный, таких в последнее время развелось достаточно, чтобы не выделяться среди прочих механизированных транспортных средств, тем более что их с каждым днем становилось в городе все больше.

— Ты видел мою сегодняшнюю статью? — полюбопытствовал Грэг, раскуривая сигару. — Говорят, она произвела настоящий фурор. Тираж разошелся влет!

— Мне сегодня было не до свежей прессы, — пожал я плечами, — но вечером обязательно гляну…

— Зачем же ждать вечера?! — Грэг выудил из кармана пиджака сложенный вчетверо газетный лист, аккуратно развернул его и протянул мне. — Как знал, что пригодится.

Броский заголовок гласил: «КОНЕЦ КОШМАРА — ГОРОД МОЖЕТ СПАТЬ СПОКОЙНО».

Я бросил недовольный взгляд на Грэга, но он отмахнулся.

— Не волнуйся, полиция разрешила публикацию. Они уже не делают из этого тайны. Наоборот, газета до небес превознесла заслуги криминального сыска, и Семенов должен быть мне благодарен. Его имя тоже упоминается в статье. Так что, полагаю, пары бутылок хорошего коньяка как раз было бы достаточно…

— Как же, дождешься от него, — ухмыльнулся я. — Он скорее посадит тебя в одиночку, чем признает, что и от прессы иногда бывает польза. Тем более что наш усач-риттер, как и я, всему прочему предпочитает пиво.

Показалось мне или нет, но Грэг сегодня вел себя как-то по-особенному. Он был излишне бодр, излишне весел, излишне развязен.

Я бегло просмотрел заметку. Ничего нового, минимум подробностей, но и этого хватило, чтобы всколыхнуть замерший в ужасе город. Еще бы: пять похищенных из благородных семей детей, и ни один не вернулся домой. Если бы генерал-губернатор не был родным братом кайзер-императора, то и ему не сносить бы головы за то, что допустил подобное. А так, можно сказать, успели вовремя. Убийца для всех мертв, горожане довольны, кроме родителей несчастных деток.

Тела жертв, как следовало из статьи, отыскали. Жорик хранил все останки в своем подвале, не удосужившись их перепрятать. Я просто не успел их обнаружить, но люди Семенова осматривали помещение со всей тщательностью и быстро их нашли. Уверен, что даже их крепкие желудки извергли из себя содержимое при виде беспорядочно сваленных в тяжелые сундуки детских тел. Человек не мог такое сотворить, только дьявол, но я один твердо знал — Жорик и не был человеком. Вот только рассказать об этом я пока никому не мог, иначе тот же Мартынов быстро определил бы меня в один из желтых домов.

Если бы я схватил Жорика и передал в руки властей или даже убил его, но, так сказать, обычным способом, то меня, несомненно, наградили бы. Но после того, как я распотрошил его жирное тело, мне оставалось надеяться только на заступничество великого князя. Хотя эта статья меня сильно реабилитировала в глазах общественности. Теперь мне казалось, что суд вполне мог бы встать на мою сторону.

— Прочел? — как-то слишком уж громко рассмеялся Грэг. — Как видишь, всегда в курсе событий. Первый среди равных!

Нет, Грэг мне сегодня совершенно не нравился.

— Что с тобой? — напрямую спросил я. — Ты чего-то недоговариваешь?

Он вновь расхохотался, ну тут же умолк внезапно, посмотрел на меня с такой серьезностью, которой я не замечал за ним уже много лет, и заговорил:

— Я не писал этого в статье, но они нашли там гораздо больше, чем предполагали.

— Ты о чем? — удивился я.

— У меня свои источники в полиции. Ты и сам не знаешь, но в сундуках нашли не пять тел, а восемнадцать. И еще… ты не добрался, но там была еще одна — третья комната. Самая секретная комната дагеротиписта. Своего рода архив.

— И что в ней находилось? — Я даже привстал со стула от возбуждения. О существовании третьей комнаты я слышал впервые.

— Снимки… много снимков… чертовски много снимков…

Я явственно увидел, как у Грэга — железного Грэга, который не боялся ни черта, ни бога, пройдя три фронта военным репортером, — задрожали руки.

— …А на снимках дети, — продолжил он. — Десятки, может, сотни. Пока никто не смог точно сосчитать. Судя по всему, крестьяне, бедняки — те, которых мало кто хватится. Не только из Фридрихсграда, из других городов и деревень тоже. Некоторые снимки подписаны, другие — нет. Ты понимаешь? Он пять лет ездил по всей империи, убивал детей и делал снимки! Почему никто не поднял шум? Полиция взялась за дело недавно, когда начали пропадать дети из богатых семей. Но прежде были другие, а их все предали. Ни одна скотина не обеспокоилась их судьбами! Ведь наверняка были заявления о пропаже, не могли не быть… А Уорфилд, даже если он отделывался взятками, разве по силам ему купить всю полицию? Так куда же они смотрели, мерзавцы? Сколько жертв на его счету? Мы этого никогда не узнаем. Все уже строго засекречено. Мне запрещено об этом писать. Я бы и не стал, честное слово. Не потому, что боюсь властей. Черт с ними, пусть бы отправили меня на каторгу лес валить, не важно. Я боюсь другого, Кира, того, что принесу страх в дома. Я не хочу, чтобы из-за одной мрази люди начали бояться и подозревать всех и каждого вокруг. И еще я не могу понять, как в наш просвещенный век, в великой империи, где живут в большинстве своем честные и порядочные люди, могло случиться такое! Это же де-ти! — по слогам произнес Грэг. — Некоторые — совсем крохи, другие постарше. Мальчики, девочки. У них же не было ни единого шанса против этой туши. Я видел его в морге, меня пустили туда на пару минут. Они все были обречены!

Он закрыл лицо ладонями, его плечи затряслись.

— Эй, человек, водки! — крикнул я.

Через минуту графин и два стакана уже стояли на столе. Я не задумываясь налил Грэгу полный стакан, себе же плеснул едва на один палец — пить не хотелось, меня разобрала такая злоба, что я чуть не раскрошил стакан в руке. Ведь Грэг прав — это не халатность, это преступление! Как могло случиться, что о массовой пропаже детей никто не знал прежде, до того как похитили особ высокородных. Да, на пропажу одного, двух, даже десятка могли закрыть глаза, но сотни… Невозможно!..

Выпили не чокаясь и даже не глядя друг на друга. Никогда прежде я не видел Грэга в таком состоянии. Из него словно ушла жизнь, настолько мрачным и подавленным он показался мне в этот момент.

— Спасибо тебе, — вдруг сказал он. — Ты нашел его и убил. Спасибо!

Я отвел взгляд в сторону. За окном мальчишки вокруг мехвагена горячо спорили — как видно обсуждая его технические характеристики. Такие же мальчишки, как и те, которых убил Уорфилд. Не лучше и не хуже. Люди, пусть еще маленькие, не успевшие вырасти. Но ребята на улице еще повзрослеют, а те — нет. Никогда. Я понимал чувства Грэга, который тоже воспитывал дочь, разделял их, но был уверен, что эта история еще далеко не закончена.

Подселенец скрылся, а значит, рано или поздно он найдет себе нового носителя. Отчего-то я не сомневался, что так и будет. Я привык доверять своим глазам и делать выводы. Что я видел — то видел. И вновь я едва удержался от того, чтобы поделиться с Грэгом всем, что знаю.

— Я не верю, — горячо зашептал репортер, придвинувшись ко мне так близко, что я мог чувствовать его дыхание, — понимаешь, не верю, что такое под силу одному человеку! Сотни детей, на это нужно много времени и много денег, чтобы замести все следы, даже самые малейшие упоминания о них. Только с последними своими жертвами он просчитался. Не нужно было похищать детей знатных родителей. Этого было уже не скрыть. Но все предыдущие смерти — я не знаю, что думать! Я видел некоторые снимки. На них разные интерьеры, разные фоны — ему для этого понадобились бы долгие годы, а технологию быстрых дагеротипов изобрели всего пару лет назад! Как он только успел? Или мы просто не знаем всего?.. А теперь они окончательно спрячут все результаты расследования, даже если отыщут правильный ответ, в чем я лично весьма сомневаюсь. Бездари! Лентяи! Мы ничего не узнаем. Государственная тайна! Мне разрешили написать всего о пяти жертвах, понимаешь, лишь о последних пяти из многих сотен!..

Он так же внезапно отодвинулся от меня и залпом выпил очередную порцию.

Мы пробыли в ресторане еще с час, за это время Грэг так напился, что мне пришлось отвезти его домой. О сегодняшнем убийстве мы так и не поговорили, Грэга оно не интересовало: банальное преступление на почве ревности — так он заявил. Актриса, свет софитов, излишне горячий любовник, не вовремя зашедший в грим-уборную… Ничего интересного. Если бы Грэг знал, кого я подозреваю, может, изменил бы свое мнение. А может, и нет. Я не мешал ему быстро напиваться — так будет легче, сам же почти не пил. Мне еще предстояло проверить некоторые свои догадки. И если они окажутся верны… тогда начнется самое сложное.

Константин Платонович, Костас, Князь-младший — как бы его ни называли, но если он убил директора театра, то ответит за это. Ответит по справедливости, даже если закон внезапно окажется на его стороне.

Но сначала требовалось его отыскать и допросить. Уже перед самой дверью в квартиру Грэга я внезапно спросил у него:

— Скажи, а где обычно проводит вечера сын нашего князя?

Тут дверь открылась, и супруга репортера — прекрасная Элен, не задавая лишних вопросов, умело приняла тело своего нетрезвого мужа. Но Грэг все же успел пробормотать, прежде чем Элен захлопнула дверь перед самым моим носом:

— Кабаре «Три сестры», поспрашивай там…

VIII

Великокняжеский сын

Следующие несколько часов, оставшиеся до вечера, я потратил с пользой, изучая все возможности мехвагена. Когда еще доведется побаловаться с такой игрушкой? Я выехал за пределы города и уже там разгонялся, как только мог, отрываясь от следующих за мной на некотором расстоянии соглядатаев, потом резко тормозил, оставляя на пыльной дороге длинный след. Затем разворачивался и мчался в обратном направлении, по дороге натыкаясь на знакомый неприметный мехваген. И так несколько раз, туда и обратно. Думаю, в эти часы в мою сторону полетело не одно проклятие. К счастью, я их не слышал. Зато, проезжая в очередной раз мимо, отчетливо разглядел лица тех, кто сидел в нем. К моему удивлению, я их не знал. Пусть я ожидал увидеть Жукова и Вульфа, но мало ли у великого князя людей?..

Я катался не просто так, убивая время, а размышляя и анализируя. За рулевым колесом мне думалось лучше. То, что рассказал мне Грэг, требовало глубочайшего осмысления. Если он прав, то следы Жорика придется искать не только в Фридрихсграде, а по всей стране: от Охотского моря и до Северного. И в столице — месте тысячи удовольствий, любимой обители извращенцев всех видов и мастей. На какой-то миг мне даже стало страшно — показалось, что я хочу объять необъятное.

После, когда кататься мне наскучило, я вернулся в город через южные ворота. На вышке болтался воздушный шар, привязанный толстым канатом. Таких шаров по всему городу было с десяток — они обеспечивали качественную работу переговорников. Как именно, не знаю, я ведь не инженер.

Шар натолкнул меня на определенные мысли. Достав свой переносной переговорник, я связался с больницей. Представившись сотрудником криминального сыска, я поинтересовался состоянием здоровья поступившей на их попечение актрисы Лямур. Словоохотливая дежурная, и не подумавшая усомниться в моем праве задавать вопросы, тут же рассказала, что состояние госпожи Лямур неизменно. Она до сих пор находится в глубоком шоке и так и не пришла в сознание. Врачи делают все возможное, но пока безрезультатно. Поэтому лучше всего еще раз поинтересоваться ее здоровьем завтра утром. Возможно, к тому времени Лямур придет в себя. Сейчас же она находится, помимо всего прочего, под надежной охраной господ полицейских. Успокоившись по поводу ценной свидетельницы — по крайней мере до утра, — я отключил переговорник.

Вечерело, погода испортилась, накрапывал дождь. Холодные колючие капли били в лицо. В такие вечера лучше всего сидеть дома, в семейном кругу, растопить камин, удобно расположиться в кресле и читать интересную книгу, потягивая пиво из высокого стакана. Или слушать сестренок, которые, будучи в хорошем настроении, весьма любили поболтать обо всем на свете. В основном говорила Лиза, вспоминая события минувшего дня, а Петра больше молчала, но иногда в беседу вступала и она, изображая кого-нибудь из знакомых, да так похоже, что я улыбался, и тогда сестры радостно смеялись, довольные. Им было хорошо друг с другом, а мне — с ними.

Людская молва, по счастью, до сих пор обходила нас стороной. Мало кто знал, что мы живем втроем — этакой общиной, даже, скорее, коммуной. Хотя слухи, уверен, кружили по кварталу, но мне было на это наплевать. Повезло, что сплетни пока не добрались до представителей Единой церкви, а то бы святые отцы, несомненно, заявились в мой дом с нотациями. Я-то старый агностик. Пока мне на деле не докажут, что бог есть, я в него не поверю, а так как подобных доказательств никто в мире предоставить не в состоянии, то я попросту избегал всех религиозных разговоров, не был крещен и не посещал церковь. А вот девочкам могло достаться — они были достаточно набожны, умудряясь только им понятным способом сочетать с верой в бога наш довольно странный и сомнительный с точки зрения церкви и общественной морали образ жизни…

Кабаре-ресторан «Три сестры» я хорошо знал и много раз бывал там прежде, как по работе, так и для развлечения. От других подобных заведений кабаре отличалось своим особым стилем, балансировавшим на тонкой грани дозволенного законом. Я и прежде подозревал, что у директора кабаре имелись высокие покровители, иначе заведение прикрыли бы давным-давно, а теперь, узнав, что это излюбленное место отдыха Константина, убедился в этом наверняка.

Уже при входе, едва миновав внушительную охрану — оружие мне оставили, но лишь после того, как я показал княжескую бумагу, — меня встретили соблазнительные красотки, способные одним своим видом свести с ума любого. Они подхватили меня с двух сторон под руки и провели за один из столиков с хорошим видом на сцену, всю дорогу прижимаясь ко мне.

Да, если бы не воспоминания о близняшках, ждущих меня дома, я мог бы поддаться очарованию местных красавиц, как любой здоровый мужчина с традиционными вкусами.

«Три сестры» все же в первую очередь было увеселительным заведением, а не публичным домом в прямом смысле этого слова. Хотя при желании — и за некоторую, весьма значительную, сумму — посетитель и мог уединиться с одной из девушек в приватных кабинетах. Но не каждая девица, работающая здесь, оказывала услуги подобного рода. Все происходило исключительно по обоюдному желанию и согласию. Девушек приходилось скорее уговаривать, чем покупать, — этим и отличались «Три сестры» от прочих мест, где женского согласия никто не спрашивал: платят — иди и отрабатывай, хочешь ты того или нет. Желтобилетных традиционно считали за людей второго, а то и третьего — низшего — сорта, отбросами общества. Но вряд ли кто-то осмелился бы оскорбить подобными словами местных девушек — воплощение манер, грациозности и привлекательности.

С моего места прекрасно просматривался и зал, и другие столики, в то время как одна из колонн удачно скрывала меня от чужих взоров. Пришел я рано, все главное веселье начиналось ближе к десяти часам вечера и длилось до самого утра. Но оркестр играл модную мелодию, певица обладала приятным голосом, пиво мне подали сносное, поэтому я был доволен и сидел себе, неспешно потягивая пенный напиток и украдкой разглядывая посетителей.

Постепенно зал наполнялся людьми, стосковавшимися по веселому времяпрепровождению. Были здесь и армейские офицеры, и купцы, и люди государственные, и даже представители криминального мира — из самых уважаемых, — и дворяне, как вполне состоятельные, так и не обремененные родительскими капиталами, — словом, общество собралось цветистое и разномастное.

Вели себя посетители спокойно, пока находясь в состоянии относительной трезвости и ясности ума. Те, кто посолиднее, пришли с собственной охраной. Но оружие у них изъяли еще на входе. Впрочем, мордовороты-охранники и безо всякого оружия, одними лишь голыми руками способны были утихомирить любого буяна.

Я терпеливо ожидал появления Константина, неспешно попивая пиво. Чуть позже половой принес мне тарелку с жареными ребрышками в качестве закуски. Быстрая езда пробудила аппетит, и я с удовольствием впился зубами в сочное мясо. Теперь я запросто мог протянуть хоть до самого утра. Вот бы все мои засады отличались подобным комфортом!

Тем временем началась основная программа. На полукруглую сцену выбежали девицы, облаченные в откровенные одежды и украшенные яркими, как у попугаев, перьями.

Канкан считался весьма зажигательным танцем и только лишь набирал популярность в империи. Пусть мы с Британо-Франкским союзом и находились в весьма натянутых отношениях, грозящих в любой момент перерасти в войну, но все новшества с той стороны у нас перенимались с большой охотой. Так что девичьи махи ногами выше головы, резкие движения рук, шпагаты и трюки с юбками давно уже практиковались и в Руссо-Пруссии, а одеяния танцовщиц становились все откровеннее и откровеннее, особенно демонстрируемое ими нижнее белье и чулки, от которых у каждого мужчины текли слюнки.

Девицы танцевали с энтузиазмом, и все вокруг самозабвенно аплодировали им. Очарованию поддались даже самые чопорные из присутствующих гостей. Танец жизни, молодости и красоты не оставил равнодушным никого. Но каждого гостя, кто забывался и тянул к танцовщицам руки, немедленно перехватывали вышибалы и, несмотря на чины и звания, вежливо, но твердо препровождали к выходу. Даже телохранители не вмешивались, если их подопечных выставляли, соблюдая внешние правила приличия. Таковы были неписаные законы сего заведения, и им подчинялись все гости, если желали еще раз оказаться в этих стенах.

Я, охотно наблюдая за танцевальной эквилибристикой, не забывал и поглядывать по сторонам, поэтому сразу заметил, когда в дальней части зала появился Константин в сопровождении пары приятелей и пятерки телохранителей. Его можно было легко узнать: в газетах часто мелькали его портреты в разделе светской хроники.

Константин Платонович был настоящим красавцем. Сторож конюшни нисколько не преувеличил. Высокий, стройный и по-военному подтянутый, брюнет с серыми, даже, скорее, стального цвета глазами, с тонкими по моде усами, широкоплечий и узкий в талии, богато одетый, гордый и независимый, один из претендентов на императорскую корону — он легко покорял сердца представительниц прекрасной половины человечества.

Так он выглядел в любой другой день, но только не сегодня. Константин шел слегка ссутулившись, сунув руки в карманы пиджака и нервно озираясь по сторонам, словно в любое мгновение ожидал нападения. Приятели его держались чуть позади, явно недоумевая, что такое приключилось с их господином. Телохранители же старательно оберегали Костаса от любых посягательств. У них, как и у меня, оружия не отобрали — безопасность императорской семьи выше любых внутренних правил и распорядков.

Константин Платонович прошел к полузакрытой ложе и уселся на мягкий диван, его приятели устроились рядом, что-то шумно между собой обсуждая, а телохранители привычно расположились вокруг ложи. Тут же объявилась пара половых, быстро принявших заказ от приятелей Князя-младшего. Сам же он в обсуждении меню не участвовал, а феерическим действием на сцене не интересовался вовсе.

Что-то угнетало его, грызло изнутри, тревожило. И я догадывался, что именно. Убийство Аскольда Ромуальдовича, произошедшее всего несколько часов назад, никак не могло выветриться из сознания Костаса.

Что ж, пришло время нам пообщаться!

Я встал со своего места и неспешно направился к княжеской ложе. При моем приближении телохранители заволновались, но я спокойно остановился и жестом подозвал одного из них к себе, а когда тот подошел, то продемонстрировал ему мой «лист вседозволенности».

Телохранитель перечитал бумагу дважды, а подпись и печать великого князя чуть ли не обнюхал, но, убедившись в их подлинности, лишь поклонился и, вернувшись к своим коллегам, что-то быстро им объяснил.

На меня кинули несколько заинтересованных взглядов, но уже не хватались за револьверы, как только я продолжил свое движение к ложе. До нее оставалось не более семи шагов, когда великокняжеский сын внезапно заинтересовался происходящим и поднял на меня взгляд. Давненько уже я не видел в чьих-либо глазах такого неподдельного, животного ужаса.

Костас смотрел на меня как кролик на удава, завороженный и подавленный.

Внезапно я осознал, что смотрит он вовсе не на меня, а словно сквозь мое тело, на что-то за моей спиной. И тут же вокруг послышались первые недоуменные крики.

Я резко обернулся. Прямо от дверей через весь зал к нам четко, размеренно шагали два моих недавних знакомца, те самые соглядатаи, что следили за мной от самой резиденции великого князя и коих я принял за его доверенных людей. Вот только теперь я так уже не думал.

Одинаково высокие, широкоплечие, крепко сбитые, в дорогих костюмах, с аккуратно повязанными галстуками, поверх — черные плащи до колен, на головах — шляпы, не модники, но люди, знающие себе цену, в руках они держали смертоносное изобретение — «томми-ганы», или же, другими словами, пистолеты-пулеметы полковника Томпсона — любимейшее оружие «гангстеров», как называли бандитов по ту сторону Атлантики. Вот уж не думал, что у кого-то в наших краях имеются подобные диковинки.

Я выхватил револьвер, нырнул за ближайший столик и тут же перевернул его, и в этот момент незваные гости открыли огонь. Пули летели хаотично, поражая случайные цели.

Вокруг завизжали женщины, посетители бросились к выходу, по широкой дуге огибая опасный участок и сметая все на своем пути, музыка стихла, танцовщицы мгновенно исчезли за кулисами. Вышибалы не показывались, понимая, что против ураганного огня «томми-ганов» не помогут никакие крепкие кулаки.

Только телохранители Костаса открыли ответную стрельбу, но они находились в невыгодном положении, и двое из них погибли почти сразу.

Я видел, что убийцы шаг за шагом приближаются к цели, и понял, что все это кончится для великокняжеского сына плачевно. Поэтому недолго думая я выскочил из своего временного укрытия и, отстреливаясь на бегу, подскочил к княжеской ложе. Один из приятелей Костаса был к тому времени мертв, а второй куда-то испарился. Сам же Князь-младший сидел словно завороженный и не предпринимал ни малейших попыток спастись. Ему повезло, он пока даже не был ранен, хотя пули вокруг так и свистели.

— Прикройте нас! — крикнул я оставшимся телохранителям. — Я уведу его через черный ход!

Они отреагировали правильно и быстро, вновь открыв беспорядочную стрельбу, которая на время заставила убийц притормозить. Я же со всего размаху отвесил Костасу крепкую оплеуху. Оскорбление императорской крови действием — тяжкое преступление, за которое следовало одно наказание: смерть. Но сейчас было не до сантиментов.

Константин очнулся и недоуменно поглядел на меня. Кажется, его ударили по лицу впервые в жизни, и он еще не сообразил, как следует реагировать в подобном случае. Что ж, я ничего не мог ему подсказать, все когда-то случается впервые.

— Меня прислал ваш отец! Следуйте за мной и останетесь живы!

Он кивнул, и мы, чуть пригнувшись, побежали между столиков на служебную половину заведения, где, как я твердо знал, был запасной выход.

Телохранители погибали, но не сдавались, и дали нам несколько минут форы. За это время мы успели миновать узкие коридоры и выбежать на улицу, под проливной дождь, тут же промокнув насквозь. Но эта проблема волновала меня сейчас меньше всего.

Мы обежали здание кругом и выбрались к парадному входу. Я с радостью увидел свой мехваген, стоявший напротив через улицу. Машина же моих преследователей оказалась прямо перед нами, и я недолго думая несколькими выстрелами пробил оба боковых колеса с моей стороны.

— Нам туда! — указал я Костасу.

— Машина отца, — узнал он, и уже через полминуты мы сидели в удобном салоне. Мотор завелся с полоборота — отечественное качество!

Мехваген сорвался с места, оставляя за собой на мостовой длинные черные следы жженой резины, которые тут же смывал ливень. Через несколько долгих мгновений мы добрались до перекрестка и свернули направо, но перед этим я успел заметить в зеркало заднего вида, как из дверей кабаре выбежали двое с «томми-ганами», подскочили к своей машине и замерли там, увидев простреленные колеса.

Я же только набирал скорость, молясь про себя всем богам и демонам, в которых не верил, чтобы мехваген не занесло на одном из поворотов и чтобы мы с Костасом сумели оторваться от преследования. А уж там, оставшись наедине, в укромном месте, мы обязательно разберемся, кто убийца, а кто лишь случайная жертва.

И да простит меня великий князь за то, что я сделаю с его сыном, если буду окончательно уверен в собственной правоте.

IX

Бегство

У меня было всего два варианта, как поступить: либо сдать Костаса под крыло его отца, и пусть разбираются дальше сами, либо же спрятать великокняжеского сына до поры до времени. Немного поразмыслив, я выбрал второе.

Люди великого князя — большие профессионалы, но те, кто не побоялся пойти против императорской фамилии, найдут способ достать Костаса где угодно. Действуют они нагло и решительно, это я лично могу засвидетельствовать. Так легко меня давно никто не обводил вокруг пальца. Да с чего я вообще решил, что мехваген, следивший за мной от резиденции князя, послан по приказу самого князя?!

Теперь-то очевидно, что люди со столь редкими в наших краях «томми-ганами» к князю никакого отношения не имели. Покушение на Константина Платоновича — это не рядовое событие. Теперь убийц будут искать не только все полицейские города и люди самого великого князя, но и каждый свободный охотник за головами.

Значит, дело, по их мнению, того стоило. А правда ли, что Костас — убийца? Могло оказаться, что его попросту сделали козлом отпущения, а директор театра оказался случайной жертвой. И вообще, связаны ли между собой смерть директора и покушение в кабаре? Или это всего лишь совпадение?..

Одно я знал точно. Убийцы были достаточно информированы, чтобы следить именно за мной, надеясь, очевидно, что я приведу их прямиком к великокняжескому сыну, как в итоге и получилось. Это значит, что некто в окружении великого князя дал им соответствующую наводку. Проследив за мной, они гарантированно рано или поздно выходили и на Константина.

Но, зная мое имя, легко найти и мой дом. И теперь, не сумев убить Князя-младшего, убийцы могут явиться туда. Как только я это сообразил, тут же изменил маршрут, надеясь успеть и прибыть на место первым.

Мехваген несся сквозь ливень, как хищный зверь, вырвавшийся на свободу, и вскоре мы добрались до места. С первой перечеркнувшей небосвод молнией я остановился возле дома. Где-то в вышине громыхнуло.

— Ваша светлость, прошу за мной.

Костас беспрекословно покинул мехваген, и мы направились к крыльцу.

В окнах второго этажа уютно горел свет. Но я много раз видел, как внешние безмятежность и спокойствие могли скрывать хаос и разруху. Слишком уж часто я бывал на местах преступлений.

К счастью, обошлось. Сестры сидели в верхней гостиной в целости и сохранности. Петра читала книгу, а Лиза игралась с довольно крупным на вид пушистым котенком. Сказать по правде, я совершенно позабыл об утреннем разговоре и сейчас уставился на котенка, не понимая, откуда он здесь взялся. И только спустя несколько долгих мгновений сообразил, что они все-таки купили его, как и собирались.

Я сделал знак Костасу задержаться в коридоре, а сам шагнул в комнату.

— Кира, наконец-то! — Лиза, как всегда, первая бросилась ко мне, подхватив котенка — причем обеими руками, настолько он был крупным и тяжелым. — Посмотри, какое чудо! Его Петрушка нашла. Он такой милый и пушистый, как одуванчик!

Котенок недовольно мявкнул, но вырываться из цепких рук Лизы и не пытался, так и болтался на весу, словно игрушка. Был он на вид нескольких месяцев от роду, но выглядел значительно крупнее обычных котят, а взгляд у него оказался такой серьезный, словно он являлся действующим императором вселенной, а странные суетящиеся существа вокруг — лишь глупые подданные.

— Мы назвали его Вилли!

Не знаю, подходило ли такому важному коту легковесное имя Вилли, но спорить я не стал, тем более что сейчас мне было совсем не до котенка. Я мимоходом погладил его. Вилли отреагировал достаточно благосклонно — прикрыл глаза и замурлыкал, с первого взгляда признав хозяина дома.

Я покачал головой и сказал:

— Собирайтесь, мы уезжаем!

Близняшки всполошились, но, к счастью, обошлось без вопросов. Костас, чуть выступив вперед, вдруг оказался в их зоне видимости, и хотя стоял тихо, но сыграл свою роль. Если чужой в доме, значит, дело серьезно. Обычно мы гостей не принимали, нам хватало и собственной компании.

Сестры тут же умчались в свою комнату, а я предложил Константину присесть на диванчик и освежиться. Тот не отказался и жадно осушил бокал вина.

Новый жилец моего дома — котенок Вилли, уже освоившийся в доме, — лихо запрыгнул на диван и сел рядом с Костасом, искоса поглядывая на молодого человека большими желтыми глазами. Мне показалось, что он отнесся к потенциальному наследнику короны империи недоверчиво, с подозрением, и решил лично проследить, чтобы гость вел себя прилично.

Я передал Костасу всю бутылку, и тот незамедлительно налил себе еще бокал. Что ж, пусть снимет напряжение, так даже лучше — легче будет его разговорить. А в том, что нам в скором времени придется потолковать по душам, я даже не сомневался — дайте только выбраться в безопасное место…

— Они меня найдут, — вдруг сказал он. — Нам не скрыться, не сбежать. Они найдут меня и убьют.

И столько в его голосе слышалось безысходности, что я сразу не нашелся с ответом. Казалось, из Костаса ушла вся жизнь, а осталось одно только отчаяние. Не вязалось это с тем образом своенравного, но бесстрашного человека, о котором я был наслышан прежде.

— Ваша светлость… — начал было я, но Константин прервал меня на полуслове:

— Вы сказали, что служите моему отцу?

— Он нанял меня для одного деликатного дела, — я аккуратно ушел от точного ответа, — но его выполнение привело меня непосредственно к вам.

— Значит, мне очень повезло, — кивнул Костас и подлил себе еще вина. — Иначе я был бы уже мертв. Они убили бы меня прямо там, в кабаке.

— Кто за вами охотится и почему? Что это за люди?

— Люди? — криво ухмыльнулся великокняжеский сын. — Не думаю, что они могут называться людьми…

Но договорить он не успел. Я резко поднял руку, призывая молчать. Мне показалось, или там, за окном, за звуками дождя затарахтел мотор?

Я подскочил к выключателю и вырубил свет в комнате, а через мгновение уже чуть отодвинул штору, всматриваясь в уличную непогоду. Благо редкие фонари все же давали достаточно света, чтобы разглядеть крыльцо и часть улицы.

Нет, мне не послышалось. Звук моторов нарастал, и к дому медленно подъехали сразу два мехвагена, и из них начали выходить люди. Один, два… четыре… восемь… Все они выглядели словно близнецы: дорогие костюмы, черные плащи, шляпы — и «томми-ганы» в руках.

Мое предчувствие полностью оправдалось — адрес дома был им известен, и, как только убийцам стало понятно, что мы с Костасом оторвались от преследования, они тут же дали знать своим сообщникам, и те явились прямиком сюда, проверить, не был ли я так глуп, чтобы притащить Костаса к себе.

Не окажись нас здесь, эти люди попросту забрали бы сестер, а после могли бы диктовать мне любые условия. И я бы принял их все, без малейших раздумий.

Люди на улице стояли напротив моего дома, ожидая чего-то. Они не курили и не переговаривались между собой. Просто стояли и смотрели на темные окна первого этажа. Черт! В гостиной-то я свет успел выключить, но в комнате сестер он наверняка горит, ведь они не знали, что нужно затаиться. Значит, времени у нас в обрез.

Я достал из ящика комода второй револьвер и горсть патронов.

— Думаю, умеете пользоваться.

Константин скептически взял револьвер, но все же принялся вставлять патроны в барабан, а я тем временем поспешил в комнату близняшек. Атака могла начаться в любой момент, нужно было успеть покинуть дом как можно скорее.

План отхода у меня имелся. Все, что мне требовалось, — это лишь несколько минут форы.

Сестры быстро упаковывали чемодан, но тут же прекратили свое занятие, заметив меня в дверях.

— Поздно, они уже здесь. Бросайте все и быстро за мной!

Что мне в близняшках особенно нравилось — они никогда не заставляли повторять дважды. Ценнейшее и невероятно редкое женское качество. Проще найти золотой самородок, пнув случайный камень на дороге, чем встретить женщину, которая не задает лишних вопросов. А у меня сразу две таких!

Костас выглянул в коридор и сообщил:

— Они все не начинают. Смотрят на окна.

— Это хорошо, может, успеем, — прикинул я. — Идем вниз, только очень тихо!

— Ой, я быстро! — Лиза молнией метнулась в гостиную, я не успел ее перехватить. Петра остановилась на лестнице, поджидая сестру. Вот, сглазил, перехвалил близняшек.

— Я ее заберу, а ты проводи Константина Платоновича в мой кабинет, — сказал я таким тоном, что Петра и не подумала ослушаться.

Они продолжили спуск, а я зашел вслед за Лизой в гостиную.

Девушка сидела на полу и пыталась засунуть Вилли в фанерный ящик для переноски. Котенок упирался всеми четырьмя лапами, не желая лезть внутрь. Лиза все никак не могла с ним совладать.

— Ну, милый, пожалуйста! — увещевала она. — Это ненадолго! Так надо!

Вилли с ее доводами не соглашался, считая, что даже кратковременная несвобода — это не для него.

Я выглянул в окно. Именно в этот момент темные силуэты людей сдвинулись с места. Восемь человек шагнули вперед одновременно, как единое целое. От этого зрелища мне стало не по себе.

Одним резким движением сунув кота в ящик, я подхватил его левой рукой, правой же поднял на ноги Лизу и потащил за собой, отсчитывая в голове секунды до первых выстрелов и надеясь, очень сильно надеясь, что мы все же успеем добраться до кабинета…

Едва мы ввалились в кабинет, как началось.

Сухо затрещали «томми-ганы», зазвенело стекло, а я сбил Лизу на пол и накрыл своим телом. Костас не задумываясь так же прикрыл собой Петру.

Чужаки расстреливали мой дом, не жалея патронов, безо всякой жалости к тем, кто был внутри. Они пришли убивать. Они несли смерть.

Дождь охлаждал раскаленные стволы «томми-ганов», извергающие из себя огонь и металл, не давая им перегреваться. Барабанный магазин рассчитан на сто патронов, а восемь магазинов не оставляли нам ни единого шанса.

Мой любимый кабинет за одну минуту разнесли в пух и прах. Толстые кирпичные стены пробить было сложно даже из автоматического оружия — дом в свое время строили на века, но разбитые стекла только чудом никого не порезали, щепы отлетали от массивных книжных полок, холодный осенний ветер тут же ворвался в комнату и закружил в воздухе клочки бумаги.

Хаос и разрушение царили вокруг.

Выстрелы стихли. Стрелки либо заряжали барабаны, либо уже готовились войти в дом. В любом случае времени у нас почти не было.

Я подскочил к оконному проему и один за другим высадил в темные силуэты все патроны. Лишь один упал, но быстро поднялся на ноги, а остальные вновь вскинули оружие. Второго залпа ни дом, ни мы не переживем, это я понял четко.

— Обычными пулями их сложно взять! — прохрипел Костас. — Попробуйте вот это!

Он кинул мне какой-то предмет, и я ловко поймал его свободной рукой. Удобная рукоять с мягким выступом под указательным пальцем и идущая вперед короткая трубка. Оружие? Но где здесь вставляется магазин? Да и трубка была не полой.

— Сбоку предохранитель, поставьте в режим боя. Потом направьте ствол на них и жмите на выступ! — подсказал Костас.

Я так и сделал. Навел странное оружие на ближайшего стрелка и нажал на выступ. Оно чуть вздрогнуло в моих руках, а один из силуэтов внезапно отлетел назад на несколько шагов. Вот так чудо-оружие!

Но развить успех мне не дали. «Томми-ганы» вновь начали свою смертоносную песню, а стрелки быстро двинулись к крыльцу.

Я сунул оружие в карман и, пригнувшись, подбежал к своему рабочему столу. Там имелся некий секрет, за который я в свое время щедро заплатил мастерам.

Нажав на неприметный выступ с внутренней стороны столешницы, я заставил казавшиеся монолитными боковые полки со скрипом отодвинуться от стены на полшага, прежде чем они во что-то уперлись и остановились. Но этого нам хватило.

Первыми в секретный проход протиснулись сестры, не забыв прихватить ящик с котенком, следом за ними пролез Константин, а потом и я. Нащупывая рычаг, возвращавший полки в первоначальное положение, я услышал, как внизу с треском вылетела входная дверь. Гости вошли в дом. А мы в тот же момент его покинули.

X

«Дырокол»

Пыль и кирпичная крошка забивались в легкие, затрудняя дыхание и вызывая кашель, но винтовая лестница быстро кончилась. Мы оказались в небольшом подвале — четыре на два шага, выхода из которого, казалось, не было. Но была и вторая — скрытая лестница. Доступ к ней находился под крышкой люка, которую скрывал тонкий слой земли. А там уже рукой подать и до первого подземного туннеля.

Едва я получил дом в свою собственность, то сразу озаботился вопросом скрытого отхода. При моей работе это необходимость. Родители были люди богобоязненные и миролюбивые, ни о чем подобном и не думали. Поэтому мне пришлось начать с нуля.

Но все бы ограничилось обычным черным ходом, ведущим на задний двор, если бы случайно мне не попали в руки старые карты этого района. Внимательно их изучив, я заметил, что прямо под домом на небольшой глубине располагается подземный туннель — одно из многих позабытых ныне ответвлений центральной городской сети, построенной еще пару столетий назад, но частично заброшенной, частично обрушившейся, а частично используемой и поныне.

Мне повезло, мой отрезок туннеля выводил прямиком к направляющему участку, проходящему наискосок через весь город. Да, нынешние власти знали о подземном лабиринте, более того, пользовались им в своих целях, а все опасные ходы-выходы давно перегородили решетками. Но все же знающий человек всегда мог найти два-три пути, чтобы выбраться наружу в самых неожиданных местах города.

Мне же сейчас не требовалось даже этого. Все, что я хотел, это убраться подальше от моего разрушенного дома, спастись самому, но в первую очередь — уберечь сестер. Я чувствовал себя виноватым, что втянул их во все это. Великокняжеский же сын находился, признаюсь, на последнем месте в списке приоритетов. Точнее, все же на предпоследнем. Что ни говори, но я все же взялся за это дело, а значит, должен был уберечь его от беды, чего бы это мне ни стоило. Свою бы жизнь я за него отдал, даже если он преступник, заслуживающий наказания, но жизни сестер — никогда.

Я зажег припрятанный мною заранее факел. Стало светлее, уже можно было не опасаться споткнуться в темноте и переломать ноги.

Вилли громко мявкнул в своем ящике, напоминая, что нужно поторопиться. Я пошел первым, поминутно оглядываясь и контролируя группу.

— Придется потерпеть. Лиза, Петра, все в порядке? Ваша светлость, нам предстоит немного прогуляться…

— Позвольте полюбопытствовать, как вас по имени-отчеству?

— Кирилл Бенедиктович Бреннер, — отрекомендовался я, не замедляя шага. — Частный сыщик.

— Не сочтите за грубость, — юный князь старательно подбирал слова, — но давайте в наших сложных реалиях все же обращаться друг к другу менее официально?..

Лиза захихикала. Она всегда страдала общей несдержанностью эмоций.

— Меня можете называть просто — Константин Платонович, — продолжил мой подопечный, подмигнув Лизе. — Все эти чины — они ни к чему.

Ишь какой прыткий, он недаром слыл известным дамским обольстителем. Когда сын великого князя — да так запанибратски — перемигивается с обычной институткой — как уж тут не влюбиться бедной девушке?..

— Что ж, — согласился я с предложением, но решил не переходить невидимую грань, — а меня зовите Бреннер. Это подойдет.

— Лиза!.. Петра! — вежливо представились мои девочки, разве что в книксене не присели, а так, со стороны, учитывая обстоятельства, казались самой любезностью.

Но я-то знал, как они относятся к представителям императорской фамилии. Сестры их ненавидели, не делая исключений. Когда родители девушек погибли в результате несчастного случая, то все их немалое имущество досталось вовсе не дочерям, а ушлым родственникам, и даже прошение на высочайшее имя нисколько не исправило ситуацию. То ли великий князь не удосужился его прочесть, то ли некие высшие интересы оказались важнее, чем девичьи судьбы. Но в результате близняшки оказались на улице безо всяких средств к существованию. Тогда-то я с ними и познакомился волею судеб… Так что, если Костас намеревался охмурить Лизу, ему всячески нужно было скрывать свое происхождение, а никак не выпячивать его.

Шли мы долго, не меньше часа. Я старался уйти как можно дальше от дома. Сейчас, в ночное время, выбираться на улицы я не рискнул. Любой городовой тут же поднимет шум и вызовет полицию, а в сложившихся обстоятельствах я не был уверен, что это нам подходит.

Ящик с котенком Лиза и Петра тащили по очереди, отказавшись от предложения Костаса помочь. Я видел, что княжьему сыну они не доверяют. Мне же было не до котенка, главное — не потеряться в лабиринте туннелей, я постоянно мысленно сверялся с картой, которую некогда старательно заучил, и очень надеялся, что память меня не подводит. Заплутать в подземном лабиринте было легко, а найти выход наружу — невероятно сложно. Но пока мы не потерялись, я узнавал отметки на стенах, служившие ориентиром, и достаточно уверенно мог сказать, под каким именно кварталом мы в этот момент находимся.

Нас никто не преследовал, хотя я прислушивался постоянно, опасаясь, что стрелки бросятся за нами в погоню. Но то ли они не обнаружили секретный ход, то ли не рискнули сунуться вниз, не обладая знаниями о подземных туннелях, — в любом случае за нами не гнались. Чем дальше мы уходили от дома, тем меньше шансов оставалось у наших преследователей.

Еще через полчаса я окончательно уверился в том, что никто за нами не гонится. Кажется, и на этот раз я сумел переиграть таинственных противников и уже дважды спасти жизнь великокняжескому сыну. Вот только мой разрушенный дом — не самая малая цена за подобное. Оставалось лишь надеяться, что великий князь оценит понесенные мной потери и компенсирует все, чего я лишился. Некоторые могут обвинить меня в излишней меркантильности, пришедшей с возрастом, и я с ними не спорю. Они совершенно правы. Когда ты отдал служению Отечеству многие годы, а в итоге остался только с тем, что скопили для тебя за это время небогатые родители, поневоле станешь считать деньги и ценить их. Я и не скрывал: платите сыщику Бреннеру столько, сколько он заслуживает, и сыщик Бреннер сделает все возможное, чтобы вам помочь, но никогда и ни за что сыщик Бреннер не предаст своего нанимателя и не перейдет на сторону того, кто платит больше. Таковы правила жизни сего сыщика, и он им следует неукоснительно.

Наконец, посчитав, что мы удалились на достаточное расстояние, я объявил короткий привал.

Припасов у нас не было, даже воды, которая сейчас пришлась бы кстати. Но сестренки мужественно терпели лишения, не упрекнув меня ни словом. Они выпустили Вилли слегка размять лапы, предварительно повязав ему на шею веревку-поводок, словно собаке. Еще не хватало, чтобы котенок сбежал в подземные туннели, — век не сыскать.

Я же сел на каменный пол и привалился к стене. День выдался на редкость суматошным, признаюсь, устал я изрядно. Костас расположился рядом со мной. Сейчас он выглядел значительно лучше. Из его глаз почти исчез страх. Как видно, сказывалось присутствие сестер. Женщины, да еще молодые и прекрасные, во все времена одним своим видом вдохновляли даже самого трусливого мужчину на подвиги и свершения.

Константин прикрыл глаза, отдыхая, а я вытащил из кармана странный пистолет. При внимательном рассмотрении он показался мне еще более удивительным, чем прежде. Литая массивная рукоять, которая так удобно ложилась в руку, цельная трубка-ствол, хитроумный боковой предохранитель, еще один непонятный рычажок и выступ-курок. Пистолет не разбирался — по крайней мере, я не смог понять, как отсоединить ствол от рукояти. Даже как вытащить магазин, я не догадался, хотя провел с оружием в руках всю свою сознательную жизнь. Конструкция была совершенно нетипичная, изумительная и поэтому загадочная.

— Это «дырокол», — пояснил Костас, следя из-под полуприкрытых век за моими манипуляциями. — Если выставить его на полную мощность, то прошибет насквозь кирпичную стену с двадцати шагов, что уж говорить о человеке… Второй рычажок — это регулятор. Обычно хватает и среднего положения.

Меня слегка передернуло, лишь только я представил, что случилось с тем стрелком, в которого я попал из этой штуки. Регулятор был выставлен на максимум.

— Как он действует? Чем стреляет? Как вытаскивается магазин?

— Принцип работы я не знаю, да это мне и не нужно. А как работает, вы и сами уже проверили. Магазин не вытаскивается. Его там вообще нет. Стреляет чистой энергией, число зарядов неограниченно. В чистке и прочем уходе оружие не нуждается. Бери, что называется, и пользуйся!

— И все же…

— Бреннер, вы же не спрашиваете у инженеров, как работает переговорник или благодаря чему ездят мехвагены. Вы просто пользуетесь ими, и все! Вот и тут — стреляйте на здоровье!

Кстати, с переговорниками и мехвагенами Костас попал в самую точку. И в том и в другом случае, несмотря на различие устройств, было общее. А именно — генератор энергии, или энерготанк, как его еще называли, основа работы обоих устройств. В переговорниках они были совсем крошечные — размером с таблетку, в мехвагенах — массивнее, но главное — ни один человек, за исключением особо приближенных имперских инженеров, не знал принципов их работы. При попытке разобрать энерготанки или каким-то образом воздействовать на них те попросту взрывались, саморазрушаясь и разрушая все вокруг, так что этот секрет — главный секрет империи — оставался нераскрытым до сих пор.

Каждый энерготанк переговорника или мехвагена имел свой срок действия, обычно не превышающий года, а приобрести новый на замену можно было только в Руссо-Пруссии у представителей особой инженерной имперской службы. Именно это и принесло империи процветание, сделав ее самой преуспевающей страной на мировой политической карте, причем произошло это за весьма короткий срок. Ведь мехвагены, переговорники, да и другие современные устройства успешно продавались во всем мире, а энерготанки производили только мы.

Кстати, поговаривали, что кайзер-император планирует перемонтировать весь боевой флот, оснастив корабли особыми энерготанками, еще более мощными, чем использовались в мехвагенах. Да и не только флот! Велись разговоры и о новейших разработках сухопутных смертоносных систем, и о воздушном флоте. Случись такое — и кайзер-императорская армия станет сильнейшей в мире.

И сейчас, крутя в руках оружие, способное пробить кирпичную стену и запросто убить человека, я представлял, что случится, если такие «дыроколы» попадут на вооружение регулярной армии.

— Я оставлю его у себя, — уведомил я Костаса, тот лишь безразлично кивнул, а я сунул «дырокол» в карман.

Девушки отошли на десяток шагов от нас, выгуливая котенка. Самый подходящий момент, чтобы поговорить по душам.

— Послушайте, Константин Платонович, — негромко начал я, — это вы убили директора театра?

Вот тут великокняжеский сын наконец широко распахнул глаза и даже чуть привстал от волнения, но я жестом велел ему сесть обратно, чтобы не привлекать внимания близняшек. Незачем им слушать наши разговоры.

— Нет! Это не я! Клянусь!

— Но вы видели того, кто это сделал?

— Видел, — согласился Костас, его взгляд вновь потух, стал безразличным. — Это все она…

— Кто — она? — не сразу понял я.

— Белла, это она его убила.

— Может, не стоит наговаривать на несчастную девушку? — предложил я, прищурившись. Очень уж мне не нравились лгуны, пусть даже их дядя — сам кайзер-император. — Она не сумела бы ударить с такой силой, чтобы убить крепкого мужчину с одного удара. Это попросту невозможно.

Но Костас лишь пожал плечами, отвернувшись в сторону.

— Зачем мне врать вам, Бреннер?

— Вам виднее зачем. А вы знаете, что она носит ребенка? Вашего ребенка!

Он вздрогнул всем телом. А когда вновь посмотрел на меня, то опять, в который раз за этот долгий вечер, я увидел в его взгляде лишь глубочайшее отчаяние.

— Тем хуже для нее… и для меня. И уж точно — для ребенка.

Константин замолчал, вновь отвернувшись от меня, и большего я из него вытянуть не сумел.

XI

Фора

Дальше все шло как по маслу. Мы еще с полчаса блуждали по подземным галереям, пока наконец не выбрались наружу. Дождь все не прекращался, но, к счастью, мы оказались недалеко от цели.

Я решил, что в данных обстоятельствах лучше всего и для сестер, и для Костаса будет укрыться в надежном убежище и переждать там. И одно такое убежище у меня на примете имелось.

Феликс Мстиславович фон Шиллер, мой старинный приятель, происходил из древнего дворянского рода. Однако еще прадед его обеднел настолько, что не оставил своим наследникам ничего, кроме знатного имени. С тех пор фон Шиллеры так и не разбогатели, но честно служили стране. Феликсу повезло: он выжил, пройдя несколько войн, после работал в полиции и сейчас, находясь в почтенном возрасте шестидесяти семи лет, доживал свой век спокойно, проводя дни за любимым занятием — рыбалкой на ближней речке. Вечерами же он читал, наверстывая упущенное за годы службы, когда и на сон времени порой не хватало. Феликс Мстиславович прежде не имел ни жены, ни детей и только в последние годы сошелся с вдовой почти столь же почтенного возраста, которая так же, как и он, осталась на старости лет одна. Вдова чудесно готовила и боготворила статного и крепкого, несмотря на возраст, Феликса, а тот радовался непривычно тихим, по-семейному спокойным вечерам, необременительной компании супруги и не думал уже, что на его веку случится нечто экстраординарное.

Я Феликса знал много лет, встретившись с ним впервые во время одной из военных кампаний и вскоре крепко подружившись с ним. Поэтому я был уверен — Шиллер не откажет в просьбе.

Так и случилось. На стук в ворота и собачий лай он вышел быстро, держа одну руку за спиной. Не нужно было дара предвидения, чтобы угадать — в ней револьвер. Но, узнав меня, Феликс хмуро кивнул, махнул рукой псу, и тот мгновенно умолк. Хозяин отпер ворота.

Жил он в кирпичном доме с большим садом, вдали от суеты центральных городских кварталов. Я надеялся, что здесь Константина искать не станут. Оставалось лишь убедить великокняжеского сына пересидеть неспокойные дни в убежище и не высовываться.

Наша компания представляла собой довольно странное зрелище. Перепачканные в грязи, промокшие, одетые не по погоде, с ящиком в руках, из которого время от времени доносились угрожающие звуки, мы выглядели как бродячие цирковые артисты. Феликс не смог сдержать ироничной улыбки, но я его за это не осудил — картинка была живописная. Мы быстро прошли в дом. Чем меньше людей знало о нашем появлении, тем лучше.

Пока любезная Агриппина Тихоновна — жена Феликса — суетилась по дому, устраивая незваных гостей и грея самовар, я коротко переговорил с Шиллером, обрисовав сложившуюся ситуацию. В подробности я не вдавался, сказал лишь, что сын великого князя нуждается во временном убежище, как и мои близняшки, и если будет позволено, то мы пожили бы здесь несколько дней.

Как я и думал, Шиллер тут же заверил меня во всяческом расположении со своей стороны и предоставил свой дом в полное наше распоряжение на любой срок. Старый солдат, старая закалка. Для него, как и всегда, интересы империи стояли на первом месте, затмевая любые иные дела, даже его собственные. Как я догадывался, небольшой встряске он даже обрадовался. Я не видел Феликса пару лет, но за это время он не слишком изменился, выглядел, как и прежде, подтянутым и стройным, словно семнадцатилетний, был по-военному гладко выбрит.

Пока мы беседовали с Шиллером, я краем глазом поглядывал за своими подопечными. Близняшки быстро нашли общий язык с хозяйкой, уже успели осмотреться в доме и с позволения Агриппины Тихоновны выпустили котенка из ящика. У Шиллеров в доме кота не было, только пес во дворе, поэтому Вилли конкурентов не встретил. Важно покинув ящик, он степенно потянулся всем своим тельцем и громко замяукал, требуя пищи. Старушка всплеснула руками и кинулась к крынке с молоком, стоявшей на столе, а девушки бросились ей помогать. Тут им будет хорошо, это я видел, и они найдут чем заняться, пока я буду занят решением проблем.

С Костасом все оказалось несколько сложнее. Лишь поздоровавшись с хозяевами, он сел на стул, закинул ногу на ногу и так сидел все время, с легким пренебрежением оглядывая скудную, по его разумению, обстановку дома.

Я подошел к нему и негромко заговорил:

— Константин Платонович, думаю, вам придется пожить здесь какое-то время…

— Ни в коем случае, — отрезал он. — Они найдут меня, и тогда всем придет конец.

— Никто вас здесь не найдет, а мне нужно немного времени, хотя бы несколько дней, чтобы во всем разобраться. И вообще, с чего вы решили, что стрелки повторят попытку? Да, они попытались убить, но потерпели неудачу. Сейчас же им придется непросто. Слишком уж многие станут их искать после пальбы в кабаре и у моего дома. Им поневоле придется затаиться, залечь на дно. Им будет какое-то время не до вас.

Костас задумался, но все же покачал головой.

— Я для них важен. Нет, не спрашивайте, я все равно не смогу вам сейчас этого рассказать. Но они не оставят меня в покое, уж поверьте. Они найдут меня, чего бы это им ни стоило. И ни вы, ни мой отец, ни все его люди не в силах меня защитить!

— Убийство директора театра связано с покушением на вашу персону?

— Я невиновен! Они хотели списать это на меня. Запятнать наше имя, но не вышло! Я пришел немного раньше, разгадал их план и успел скрыться, пока меня там не увидели. Вот они и решили действовать иначе. Жестко.

— Вот поэтому вам лучше отсидеться здесь. Разве не так? Никто не знает о моей связи с этим местом. А Шиллер — надежный человек, я за него ручаюсь. Дайте мне хотя бы двое суток! Ведь я тоже поверил вам, поверил в то, что вы — не убийца. Поверьте же и вы мне!..

В глубине души я и сам не знал, верю ли в невиновность Константина, но и явных доказательств его вины пока не находил. Да, он был в театре и сбежал оттуда, но он ли убил Аскольда Ромуальдовича? Зачем? Из ревности — вряд ли. Мне показалось, что такой тип, как Костас, столь высоко себя оценивающий, не стал бы пачкать руки подобным грязным делом. Скорее, он приказал бы своим телохранителям попросту избить директора.

Костас думал очень долго, но в итоге кивнул.

— Ладно, Бреннер, у вас есть двое суток. Я знаю вашу репутацию. Вы человек слова. Слышал, вчера вам удалось найти похитителя детей. Поздравляю!

Он странно поглядывал на меня, а перед моим мысленным взором внезапно мелькнуло лицо Жорика, его распахнутое нутро — и тварь, обретшая свободу.

Костасу я об этом, разумеется, рассказывать не стал. Не время и не место для откровений подобного рода. Достаточно, что я почти уверен в своем рассудке. Почти. Пусть в глубине души я все же слегка сомневался, не причудился ли мне подселенец, не помутилось ли у меня в голове от сильного удара? И если бы я оказался одним из тех бедолаг, коих посещают видения, то мне оставалось лишь приставить револьвер к виску и спустить курок. Коротать остаток дней в приюте для умалишенных я бы не смог. Пуля в голову решает подобные проблемы раз и навсегда.

— Те стрелки… Что вы о них знаете? Кто они?

— Стрелки — наемники, хотя и не совсем обычные. За деньги убьют кого угодно.

— Они не похожи на местных…

— Колонисты. Как видно, недавно прибыли в город. Не все так просто, Бреннер. Это дело государственной важности, тут затронуты интересы империи. У нас много врагов, и это одни из них. Так что никакой жалости, никакого сострадания. Уничтожьте их первыми, пока они не уничтожили нас! Вы же понимаете, я не могу всего рассказать… но грядут перемены. Некие силы стремятся к переделу власти, и мы не должны этого допустить.

Перемены я не любил. Я понял давно, любые перемены — к худшему.

Колонисты… С ними я еще не сталкивался. За время своей работы частным сыщиком я вычислил и помог обезвредить не только множество преступников всех мастей, но и пару террористических организаций, обставив даже имперскую полицию и ее спецотдел. Но все мы работаем на общее благо, им не на что обижаться…

Одна из тех организаций была основана неким Ульбрехтом Серафимовым — недоучившимся студиозом, сторонником террора, поборником теории классовой справедливости и всеобщего равенства. Я никогда не считал, что положительные перемены в обществе можно устроить силой. Ведь никакой классовой справедливости не существует, как и пресловутого равенства, это ясно. Люди изначально рождаются разными, отличаясь и по цвету кожи, и по состоянию здоровья, и, наконец, по умственным способностям. Кому-то дано стать великим ученым, кому-то известным адвокатом, а кто-то будет служить Родине с оружием в руках, находя в этом свое призвание. Люди могут быть равны лишь в своем патриотизме и стремлении принести пользу Отечеству, во всем же остальном они разнятся. Все измышления утопистов — лишь приманка для тунеядцев, желающих загрести жар чужими руками.

Серафимов отличался среди прочих тем, что всегда четко знал, что и кому обещать. Поэтому в свое время у него оказалось столь много сторонников, что спецотдел обеспокоился всерьез. К счастью для полиции и к несчастью для самого Ульбрехта, он внезапно увлекся идеей физического насилия, создал тайный клуб бомберов, на чем вскоре и погорел при моей непосредственной помощи. Лично мы с ним не сталкивались, но добытую в ходе одного расследования информацию я счел нужным передать Мартынову, и вскоре ячейку накрыла полиция.

О второй группе неудачников и вспоминать не хотелось, ничего серьезного они из себя не представляли. Их я вычислил еще проще и самолично произвел гражданский арест.

Как потом мне рассказывал Семенов, финансовый след от обеих групп тянулся далеко за океан. Где-то там, в колонии, и находился мозговой центр, оплачивающий всех и каждого, кто пытался дестабилизировать обстановку в Руссо-Пруссии. Уж очень им не давало покоя наше уверенное процветание.

Но то были цветочки, сейчас же, как видно, пошли ягодки. Такой наглости не ожидал никто. Приезд команды стрелков-убийц в чужое государство, покушение на особу императорской крови — это далеко не шутки. Кто-то решил сыграть ва-банк, а это значит, что на кону серьезные ставки, только вот Костас не хочет посвящать меня в подробности. Хотя я не был уверен, что он сам знает слишком много. Не думаю, что великий князь, а тем паче — кайзер-император доверили бы девятнадцатилетнему оболтусу важные государственные секреты. Скорее всего, он случайно оказался причастен к этому делу. Но почему тогда стрелки охотятся именно на него? Как он умудрился стать их главной целью?

Итак, Костас волей-неволей временно оказался в центре событий. Сначала история с Беллой, затем убийство директора и, наконец, покушение в кабаре и вторая попытка — у меня дома.

Возьмем это за основу и будем отталкиваться от фактов. Если Константин послушает моего совета и просидит у Шиллеров обещанные двое суток, это даст мне небольшую фору.

Я уже знал, с чего следует начать расследование.

XII

Доклад

К утру распогодилось. Небо радовало глаз безоблачной синевой. Трудяги, спешившие успеть к началу рабочего дня, составили мне компанию на улице. Я не слишком любил утро, мое время — ночь. Но вчера я и не ложился, поэтому порция крепчайшего кофе, любезно сваренного Агриппиной Тихоновной, позволила вновь обрести бодрость духа.

Я поймал пролетку, и заспанный бородатый мужик повез меня по указанному адресу. Приют Святой Моники — идеальное место для всех попавших в беду женщин, отличавшееся стерильной чистотой и отсутствием мужчин даже среди персонала. Полицейские не могли оставить Арабеллу без присмотра, более того, они обязаны были беречь ее как зеницу ока, как собственную сестру, решившую прогуляться ночью в одиночестве в городском парке, как невесту, сообщившую, что идет в гости к подруге, но слишком уж долго прихорашивающуюся перед зеркалом, как сбережения, оставленные под неестественно высокие проценты в новом, только что открывшемся банке…

И все же полиции я не доверял. Плох тот солдат, который не знает, за кого он воюет, а нынешняя полиция сплошь и рядом состояла из случайных людей, соблазнившихся многочисленными привилегиями государственной службы, но не чувствовавших личной ответственности за происходящее в стране. И только в последние годы ситуация стала меняться в лучшую сторону, но, к сожалению, недостаточно быстро.

Поэтому я не слишком удивился, когда, явившись в приют, обнаружил, что все закрепленные распорядком правила защиты особо ценного объекта и патрулирования территории попраны самым что ни на есть бесцеремонным образом.

Городовые, призванные стоять на посту непосредственно рядом с палатой госпожи Лямур, мило болтали с медсестрами в другом конце коридора. Никого из людей Семенова тут и вовсе не оказалось: как видно, посчитали, что их присутствие излишне.

Когда я, вопя благим матом, ворвался в палату, там было пусто. Беременная госпожа Лямур, она же Арабелла Белкина, она же Белка, она же прима театра «Фантазия», отсутствовала, чем несказанно удивила обоих усатых городовых, соизволивших наконец оторваться от миловидных дежурных сестер и заглянуть следом за мной в палату. Окно было распахнуто настежь.

— Да вы… мерзавцы… хоть знаете, что с вами будет?.. Мартынов же вас… к египетским богам и… сгноит!..

Половину слов я проглатывал, но не потому, что боялся оскорбить утонченный слух проштрафившихся, а исключительно в силу глубочайшего возмущения некомпетентностью тех, кто призван охранять и защищать, и даже получает за это регулярное жалованье. Городовые вытянулись во фрунт и всем своим видом показывали, что во всем раскаиваются.

— Ваше высок… родие… Она же только что… здесь… клянусь моими детьми!..

— Мо-о-олчать!

Я заорал так громко, что даже закашлялся. Нет, все же прав Серафимов и подобные ему социалисты-утописты: нашего человека никак не заставить делать то, чего он делать не желает. Вот только вывод известный анархист делал неправильный. Он считал, что достаточно все отобрать и у богатых, и у бедных да поделить поровну. Мол, получится все по справедливости. А на самом-то деле кто-то ухватит больший кусок, чем сосед. И все вернется на круги своя.

— Когда проверяли палату в последний раз? Не врать!

— Десять минут назад, может, пятнадцать, — трясясь от страха за последствия, ответил один из городовых. — Да коридор насквозь виден, никто мимо нас не проходил, клянусь! В окно она сиганула, точно вам говорю, ваше высокородие!

— Десять — пятнадцать, говоришь?! — Значит, стоило брать в расчет все полчаса, а то и час. Но про коридор он не врал, проскользнуть мимо сестринского поста незамеченным было сложно. Да и окно в палате оказалось открыто настежь, что косвенно подтверждало его гипотезу. Вот только четвертый этаж… пожалуй, тут не сиганешь — разобьешься.

— И ты хочешь мне сказать, что беременная пациентка, даже если пришла в себя, то сумела спрыгнуть с такой высоты? При этом не привлекла ничьего внимания, удачно приземлилась, не покалечившись, и преспокойно скрылась в больничной одежде?!

— Но коридор просматривается насквозь…

— Это я уже слышал. Закрыть рты и быстро проверить здание! Возможно, она еще где-то внутри. И никакого насилия! Слышите? Брать в целости и сохранности, словно хрупкий сосуд! Вопросы?!

Но городовых уже и след простыл, только слышался топот подкованных сапог на лестнице и громкие, отрывистые свистки, призывающие постовых с соседних участков.

Спустя полчаса нерадивые охранники, старательно отводящие глаза, доложили о результатах. Разумеется, пациентку найти не удалось, выяснили только, что несколько прохожих видели молодую женщину в больничной одежде, остановившую пролетку и уехавшую на ней в неизвестном направлении. Белла сбежала.

Лично явившийся по вызову Семенов раздраженно сплюнул, только завидев меня издали.

— Бреннер, а знаешь ли ты, что со вчерашнего вечера объявлен пропавшим без вести?! Все силы брошены на твои поиски, я даже отсюда своих людей снял. Тебя считают похищенным или убитым, но никак не разгуливающим целым и невредимым на свободе!

— Твоими молитвами, риттер.

— Может, объяснишься?

— Не до того. Вот бумага. — Я сунул княжеский листок под нос Семенову. — Отчитываться мне предстоит перед другими людьми.

— Эх, Бреннер, давно я тебя знаю, но в такие переделки ты прежде не ввязывался. Ты знаешь, что твой дом обстреляли и подожгли? Его едва потушить успели! А когда я осматривал место происшествия, то обнаружил на улице не меньше трех тысяч стреляных гильз. Трех тысяч! Кому это ты так насолил?

— Значит, дом все же уцелел? — улыбнулся я. — Хорошая новость. Надеюсь, стрелков объявили в розыск?

— Еще бы! Их видели многие. Одеты словно колонисты: плащи, шляпы, оружие опять же не местное. Они же часом раньше учинили бойню в «Трех сестрах». На кого они охотились, мне неизвестно, но там только убитыми больше десяти человек да еще десятка три раненых…

— Знаю, — кивнул я, — присутствовал. Подтверждаю: это те же самые стрелки, из одной группы…

Семенов только покачал головой, слов он не находил.

— …Цель покушения я назвать не могу — государственная тайна, сообщу лишь, что им не удалось его уничтожить, но они обязательно попытаются сделать это еще раз при первом же удобном случае. Удалось узнать, откуда они взялись в нашем городе?

— Кое-что выяснили. Три дня назад в порт прибыл трансатлантический лайнер «Британник». Кажется, наши стрелки оттуда. Сейчас мои люди проверяют списки пассажиров. Если повезет, найдем, где они остановились, или хотя бы узнаем имена.

— Кинь на это дело всех, кого можно. Это приказ. Барон-капитану скажи: личный приказ великого князя. Бумагу с моими полномочиями ты видел. Ничего важнее этого дела сейчас нет. Я, кажется, ранил вчера одного…

— Все следы на улице смыл дождь, в том числе и кровь, если она была. Тела мы не нашли. Так что, если ты прав, они забрали его с собой. Значит, им понадобится доктор! Попробую поискать и в этом направлении.

Я подумал, что после выстрела из «дырокола» скорее понадобится плотник, но спорить не стал. Пусть ищут. Возможно, стрелка лишь слегка зацепило, ведь стрелял я из «дырокола» впервые и вполне мог промахнуться.

— Семенов. — Я подошел к нему вплотную и заговорил тихо-тихо, чтобы слышать мог только он: — Повторяю, это дело государственной важности. Я чую большие неприятности. Так что уж постарайся, отыщи их! А сбежавшую девушку пока оставь в покое. Не до нее. Хотя на всякий случай можно послать человека к ней домой, но я сомневаюсь, что она там появится. Мартынову передай, что я буду держать его в курсе дел.

— Ага, — невесело ухмыльнулся Семенов. Усы его грозно топорщились, а старый боевой шрам через левую щеку превращал лицо в страшную маску. — Так прямо и будешь все новости докладывать? Первым делом сразу после утреннего кофе? Тебе, Бреннер, никакого доверия нет!

Я успокаивающе похлопал его по плечу и покинул приют. Теперь мне следовало нанести еще один визит. Мой наниматель — великий князь — не простил бы, если бы я дольше необходимого держал его в неведении.

Без брошенного вчера на произвол судьбы мехвагена было неудобно, пришлось опять брать пролетку. Лошадка семенила по мостовой, я злился — дел было невпроворот, но через полчаса мы все же добрались до великокняжеской резиденции. Я щедро расплатился с извозчиком — все равно спишу эти средства на необходимые расходы — и направился к знакомым воротам.

На этот раз пропустили меня без лишних вопросов, и через несколько минут мне навстречу уже спешила неразлучная парочка: Жуков да Вульф. Едва взглянув на их мрачные, серьезные физиономии, я сразу почуял неприятности.

— Бреннер! Мы вас обыскались! — Руки ни один из них мне не протянул.

— У себя? — поинтересовался я, многозначительно кивая в сторону особняка.

— Ожидает, — кивнул Жуков. — Недоволен. Наслышан о перестрелке. Волнуется. Надеюсь, вы с хорошими новостями?..

Я не удостоил его ответом. Нужно было лучше охранять великокняжеского сына, тогда, глядишь, и с остальным сложилось бы иначе, да и дом мой мог бы остаться цел.

Как и в прошлый раз, Жуков и Вульф проводили меня лишь до нижнего холла и передали Паркеру, который повел меня дальше.

Великий князь поднялся мне навстречу. Сегодня выглядел он уставшим и словно бы постаревшим лет на десять, а его красные глаза и слегка заторможенные движения говорили, что эту ночь он не спал.

— Он жив? — Князя интересовал только этот вопрос.

— Жив и здоров. Находится в надежном убежище. Думаю, в ближайшее время ему ничто не угрожает, а полиция уже бросила все силы на поиск тех, кто организовал покушение.

Князь порывисто обнял меня и сказал:

— Благодарю вас, Бреннер. Знаю, это вы спасли его. Я этого не забуду!

— Ваше высочество, вы для того меня и наняли — решать проблемы вашего сына.

— Ну, говоря по совести, вы должны были лишь убедить кое в чем девушку, а не воевать в том кабаке. Так что благодарю еще раз — от всего сердца!

— Мой дом подожгли, — поделился я с князем собственной печалью.

— За это не переживайте. Восстановим, будет лучше, чем прежде. Разумеется, сумма на ремонт будет выплачена сверх вашего гонорара!

Жаль, что я не мог потребовать гарантий, а стоило бы. На моей памяти частенько случалось, что спустя очень короткое время, как только все успокаивалось, некоторые люди совершенно забывали о данных в пылу страстей обещаниях. Кое-кто даже отказывался платить по счетам. Нет, я и в мыслях не держал, что великий князь нарушит данное слово, но все же дополнительные гарантии мне бы не помешали. Или чек на нужную сумму, подписанный и переданный в полную мою собственность. Ничего меркантильного я в подобных рассуждениях не видел. Всем необходимо на что-то жить, а мне еще требовалось близняшек кормить. И кота.

— А теперь рассказывайте все в подробностях! — приказал Платон Александрович. Его голову занимали совсем иные мысли, о моем несчастном доме он и не думал.

Доклад не занял много времени. Я был уверен, что Мартынов и так уже передал князю всю собранную полицией информацию. Я коротко поведал о перестрелке в ресторации-кабаре, о разгроме моего дома, о тайном ходе, через который мы сумели бежать, но о том, где именно я оставил Костаса, не сказал ни слова, а князь и не спрашивал — умный человек!

Платон Александрович слушал меня внимательно, лишних вопросов не задавал, и вообще, как только он узнал, что с его сыном все в порядке, успокоился и вновь казался собранным, готовым к любым битвам. Благородная кровь!..

— Как вы полагаете, у кого хватило смелости решиться на подобное покушение? — спросил он, когда я замолчал.

— Этого я пока не знаю, даже догадки строить не могу, слишком мало информации, — честно ответил я. — Но покушение на члена императорского дома — это слишком серьезное событие, такое не происходит спонтанно, к этому готовятся многие месяцы. Нам повезло, что все обошлось.

— Они могут и повторить попытку, — задумчиво произнес Платон Александрович. — Я распорядился усилить городские патрули и охрану особняка. Вы уверены, что Константину будет лучше в вашем убежище, а не дома? При нынешних-то условиях?

— Совершенно уверен. Если Константин Платонович поступит разумно, как мы с ним договорились, и не сунется в одиночку в город, то гарантированно пересидит все неспокойные дни там. Об этом месте никто не знает.

— Хорошо, я вам доверяю и не буду настаивать на своем предложении. Вам что-то потребуется для дальнейшей работы?

— Тот мехваген, который вы мне вчера предоставили… мне пришлось бросить его на улице…

— Ерунда, можете пользоваться моим гаражом, конюшней, а также оружейной без ограничений. Если хотите, дам вам в помощники Жукова и Вульфа. Они люди опытные и опасные.

— Думаю, будет лучше, если они займутся охраной вашего высочества, — отделался от риттеров я, — да и мне одному гораздо привычнее.

— Как знаете, — не стал спорить князь.

В этот момент переговорник на его столе задребезжал. Князь ответил на вызов, коротко выслушал информацию и сообщил:

— Это был Мартынов. Его люди вышли на след стрелков!..

XIII

Штурм

Когда мы с Жуковым и Вульфом подъехали на место — а порученцы князя все же увязались следом за мной на задержание стрелков, — то увидели, что нужный дом и весь квартал уже оцеплены. Задействованы были все свободные городовые, рассредоточенные по периметру так, что мышь не проскочит, но прятавшиеся при этом настолько ловко, что умудрились не встревожить обитателей квартала, и отель «Калина», где укрылись стрелки, сохранял спокойствие и безмятежность.

Мой знакомец риттер Семенов только тяжело вздохнул, в который раз за эти дни приметив мою надоевшую ему до чертиков физиономию.

— Докладывай! — потребовал я. А что — имел право! Ведь бумагу за личной подписью великого князя у меня никто не отнимал, и я являлся в данный момент этаким главным начальником, которому должен был бы подчиняться даже сам барон-капитан Мартынов, взбреди мне в голову идея им покомандовать. Вот только я, разумеется, до крайней черты не дошел бы — мне еще жить и жить в этом городе, а княжескую бумагу рано или поздно обязательно отберут.

— Мы проверили списки пассажиров корабля, — начал Семенов. — Среди прочих обнаружили группу колониальных инженеров, якобы прибывших для помощи в строительстве унтербана[4]. Судя по описанию, полученному от стюардов, это и есть наши стрелки. Мои люди проверили все гостиницы, и в отеле «Калина» нам повезло: портье признал подходящих под описание постояльцев. Сейчас стрелки отдыхают в номерах и нападения не ждут. Будем брать мерзавцев!

— Как-то все слишком просто, — не поверил я, внимательно выслушав доклад Семенова. — Они настолько глупы, что не сумели надежно спрятаться в городе? Мне это не нравится.

— А почему нет? — удивился риттер. — Фридрихсград большой, легко затеряться, но стрелки не сообразили, что слишком уж выделяются среди прочих и одеждой, и манерами, и чужеземной речью. Это все равно что выследить черную ворону в стае белых голубей. Дело времени.

— Сколько их внутри?

— По спискам, десять человек.

— Значит, все-таки десять… — Все сходилось: двое напали на кабаре, а после, когда мы с Костасом столь удачно оттуда скрылись, еще восемь стрелков атаковали мой дом. Я сосчитал их, когда разглядывал из окна. Итого десять. Одного из них я, кажется, ранил или даже убил. Надеюсь, осталось девять.

— Мы собрали здесь всех, кого только можно, — продолжил Семенов. — Операции придан приоритетный статус. Приказано брать живыми или мертвыми.

— Обстановка? — спросил я.

— В отеле тишина. Портье уже сменился, новый ничего не знает, поэтому ведет себя естественно. Помимо стрелков в «Калине» еще около сотни гостей. Тех, кто выходит на улицу, обратно мы не впускаем. Но церемониться не будем, даже если стрелки возьмут заложников, есть приказ любой ценой произвести арест.

— А чего ждем? Кто осуществляет руководство?

— Пока главный тут я, но с минуты на минуту должен приехать барон-капитан, он лично будет руководить захватом.

— Думаю, ждать его не стоит. Чем больше времени мы теряем, тем больше шанс, что стрелки обо всем пронюхают. И тогда будут потери, большие потери. Я сталкивался с этими людьми два раза и только чудом уцелел.

— Если ты, Бреннер, силой своей чудо-бумаги отдашь приказ, я готов штурмовать хоть сейчас. Но исключительно под твою личную ответственность.

Я взвесил все «за» и «против». Ох, как же я не любил брать на себя ответственность, тем более в таком важном деле, где расплатой за неудачу могла оказаться собственная жизнь, не говоря уж о свободе. С другой стороны, есть сотня ни в чем не повинных постояльцев «Калины», которые не должны пострадать.

Что-то мне во всей этой истории не нравилось, да так сильно, что я всей кожей чувствовал какой-то подвох, только никак не мог понять, в чем именно он заключается. Слишком уж просто, даже незатейливо люди Семенова вышли на стрелков. Да, чужаки выделялись среди горожан, но все же… они ведь настоящие профессионалы, неужели не сообразили, как лучше раствориться в миллионном городе?..

И все же после некоторых размышлений и сомнений я счел, что самый лучший выход в данной ситуации — немедленная атака.

— Начинай, — приказал я. — Общий штурм!

Семенов не заставил просить себя дважды. Он резко взмахнул рукой, и тут же к отелю двинулись его риттеры. Они были вооружены по последнему слову военной техники. К сожалению, «дыроколы» в стандартный набор не входили. Интересно, где Костас раздобыл столь убойную машинку? А не умыкнул ли он попросту прототип из императорской лаборатории? Иначе как объяснить, что подобная вещь попала ему в руки?..

Риттеры в мгновение ока заняли первый этаж «Калины». Городовые и полицейские, присланные в помощь, держались чуть позади. Их задача заключалась в эвакуации постояльцев и персонала, лезть же под руки риттерам они не осмеливались.

Я вдруг подумал, как было бы здорово, если бы в комплект снаряжения риттеров входили этакие миниатюрные переговорники — это значительно облегчило бы задачу командира по управлению группой, но и без них Семенов со своими обязанностями отлично справлялся.

Отель «Калина» насчитывал три этажа — порядка пятидесяти номеров. Наши стрелки как раз и облюбовали третий — самый верхний этаж, выбрав несколько смежных комнат в дальнем конце коридора.

Я прекрасно их понимал. Рядом с крайним номером был пожарный выход, да и длинный коридор хорошо просматривался. Если занять удачную позицию, то можно без проблем контролировать единственный проход. Тем более что «томми-ганы» способны мгновенно покрыть свинцовым дождем все вокруг.

Сейчас пожарный выход со стороны улицы перекрыли полицейские, как и все прочие возможные пути к отступлению. Так что деваться стрелкам было некуда.

Нижний этаж риттеры профессионально осмотрели за несколько минут. Портье и вскрикнуть не успел, как его вытащили из-за стойки и увели в безопасное место. Городовые хватали постояльцев под руки и выводили на улицу, всячески стараясь производить при этом как можно меньше шума. Некоторые господа пытались протестовать, но пара крепких тычков под ребра утихомиривала даже самых скандальных особ — дело государственной важности, тут не до сантиментов. Потом будут многочисленные жалобы от почувствовавших себя оскорбленными постояльцев. Но это будет потом, да и меня это, к счастью, уже не коснется.

Мы с Жуковым и Вульфом держались за основной группой. Семенов же руководил операцией, находясь в первых рядах.

Еще восемь минут понадобилось, чтобы взять под контроль второй этаж, но тут не обошлось без неприятностей. Одна дама средних лет, застигнутая в номере вместе с молодым любовником, внезапно подняла такой крик, что слышно ее было по всему отелю. Даму постарались утихомирить, но куда там — она орала, словно пожарная сирена, и заставить ее замолчать удалось, только сунув кляп в рот.

Однако дело свое она сделала. Из номеров третьего этажа, до которого как раз добрались риттеры, один за другим выглядывали недоумевающие постояльцы. Но самое неприятное заключалось в том, что они находились как раз на линии огня и тихо эвакуировать их из отеля люди Семенова уже не успевали.

Семенов только ругался в густые усы, расталкивая всех на своем пути. Он стремился добраться до комнат стрелков первым, но совсем чуть-чуть не успел.

Раздались первые одиночные выстрелы, а через несколько секунд грянула такая канонада, что я мгновенно рухнул на пол и зажал уши руками, дабы не оглохнуть.

Все пошло по самому худшему сценарию из всех возможных. Стрелки, очевидно, заранее подготовились к нападению. Они в мгновение ока забаррикадировали дальнюю часть коридора двумя массивными сундуками с песком, поставленными тут на случай пожара, и мебелью из номеров, и теперь вели из своего укрытия ураганный огонь, беспощадно убивая всякого, кому не повезло сунуться в коридор.

Семенов и два его риттера оказались ранены и едва сумели отползти назад, до поворота коридора, спасавшего от пуль. Еще одному риттеру повезло меньше — он лежал мертвый по центру коридора, широко раскинув руки в стороны, а вокруг него валялись тела шести или семи постояльцев, в том числе двух женщин. Кто-то был еще жив и отчаянно кричал, призывая на помощь, не в силах самостоятельно сдвинуться с места.

— Что делать, Бреннер? — Семенов тяжело дышал. Один из риттеров перетягивал его руку жгутом, пытаясь остановить кровотечение. — Они там долго сидеть могут! Не подобраться!

— Будем взрывать, — решил я, поразмыслив. Другого выбора нам не оставили. Я бы применил «дырокол», но не был уверен в его эффективности в данной ситуации. Да и показывать всем вокруг секретное оружие не хотелось.

— Ты чего, Бреннер, с ума сошел? — недобро оскалился Семенов. — Там же гражданские, а ты их гранатами! Всех положим!

— Дымовые шашки кидайте, три штуки, одну за другой. Как пойдет задымление, вытаскивайте раненых, трупы не трогать и к стрелкам не соваться — это приказ. А вот как всех вытащите, закидаем гадов боевыми!

Мой план Семенов принял: он отдал ряд коротких распоряжений, и через минуту кто-то из городовых уже притащил шашки и пару противогазов. В стандартное снаряжение риттера ни то, ни другое не входило, и где полицейские сумели их так быстро раздобыть, так и осталось для меня загадкой. Двум риттерам-добровольцам помогли нацепить громоздкие противогазы с длинными отводными трубками и ранцы с фильтрами за спиной. Выждав подходящий момент, риттеры одну за другой зашвырнули шашки в коридор, тут же создав плотную завесу темного дыма. Их впервые начали использовать еще в последней войне, прикрывая наступление войск, но чтобы вот так, в городской перестрелке — мое изобретение, которое теперь обязательно войдет во все полицейские учебники.

Выстрелы с той стороны стихли. Дым, к счастью, не был ядовитым, лишь плотным и густым. Стрелки растерялись, не видя цели. Но я знал, что это ненадолго.

Риттеры уже ползли по коридору, выискивая раненых. Первой вытащили кричавшую женщину, которая к тому моменту могла уже лишь тихо стонать. Бросив на нее короткий взгляд, я понял — дело дрянь. Две пули попали бедняжке в живот и остались в теле. Очень плохое ранение, уж мне ли не знать. Женщину унесли вниз и передали в руки санитаров, а риттеры едва успели вытащить еще одного, на этот раз мужчину, как стрелки опомнились и вновь открыли огонь.

— Есть там еще живые? — Семенов притянул к себе риттера и помог снять противогаз.

— Сложно сказать. Движения я больше не заметил. Но видимость была почти нулевая, повезло, что этих нашли.

— Теперь боевые, — приказал я, уже не сомневаясь. — Пусть кидают прямо через завалы. Стрелки не успеют отреагировать!

— Понял тебя. Федорцев, Вайс, выждать момент — и по гранате в дальний конец коридора! Группа, внимание — как только рванет, сразу в атаку! Остальным — оставаться здесь и не путаться под ногами.

Приказ Семенова выполнили четко, как на учениях. Воспользовавшись первой же паузой в обстреле, риттеры метнули гранаты — красиво, слаженно, метко. А сами тут же укрылись за поворотом коридора, спасаясь от ответных пуль и от осколков.

На счет «пять» громыхнуло так, что здание заметно тряхнуло и с потолка посыпалась штукатурка. Семенов, несмотря на ранение, лично повел подчиненных в бой, с револьвером в руке первым прыгнув в еще не успевшую развеяться дымовую завесу. А следом за ним неотступно последовала и вся его оставшаяся группа — семь боевых риттеров.

Я в первые ряды не стремился. Не из трусости — уж мне-то много раз приходилось ходить под пулями. Но каждый должен выполнять свою работу. Взять стрелков — это задача Семенова, да и в коридоре было тесно из-за мертвых тел и импровизированной баррикады, которая невероятно мешала быстрому продвижению. Жуков и Вульф тоже держались позади, наблюдая за происходящим.

Семенов справился. Не успело утихнуть эхо взрывов, как впереди раздались резкие револьверные выстрелы. Один, второй, третий, а потом одновременно сразу с десяток. И вдруг наступила тишина. Замерли, почти не дыша, полицейские и жандармы за моей спиной, стихли, как по мановению руки, крики и стоны, прекратились выстрелы. Все словно ждали чего-то.

Из медленно оседающих вниз клубов дыма показалась крепко сбитая фигура человека. Он шел слегка прихрамывая, и, как только дымовая завеса осталась позади, я узнал Семенова.

— Бреннер, все кончено. Стрелков было трое. Все убиты. Никто не ушел.

— Трое? А где же остальные? — удивился я, еще не осознавая всей произошедшей катастрофы.

— Думаю, это мы узнаем весьма скоро. Отель — лишь отвлекающий маневр. Нас специально заманили сюда, а потом просто тянули время. Эти три стрелка — смертники. Они специально пожертвовали собой.

В этот момент до меня дошло. Все силы города были стянуты к «Калине», каждый городовой, каждый полицейский — все находились здесь в эту минуту. Это означало, что город на пару часов оказался совершенно беззащитен.

— Семенов! О, и господин Бреннер присутствует, отлично! — К нам подошел — нет, подбежал, что совсем не соответствовало его высокому статусу, — запыхавшийся грузный человек в распахнутом мундире с золочеными погонами барон-капитана. Роберт Константинович Мартынов, собственной персоной, начальник всей городской полиции.

Риттеры и полицейские вокруг вытянулись по стойке «смирно», буравя взглядами стены и стараясь слиться с обстановкой. Все же не каждый день наблюдаешь, как столь важная персона несется сломя голову, словно безусый юнец. И лучше, чтобы после, когда все образуется, начальство не вспомнило о твоем присутствии в столь неприятный для себя момент.

— Позвольте доложить, господин барон-капитан! — начал рапорт Семенов. — Преступники найдены и уничтожены, есть потери…

— Полагаю, тут были не все стрелки? — проявил осведомленность Мартынов, который наконец остановился и пытался тяжело отдышаться.

— Никак нет. Только трое.

— И еще одного вроде убили вчера вы, Бреннер?

— Убил или ранил, не знаю точно. — Я на всякий случай тоже вытянулся перед барон-капитаном. Пусть он и не был моим непосредственным начальником, но иногда лучше перестраховаться.

— Вы не знаете, а я знаю. Все сходится, Бреннер, все сходится. Десять минус один и минус три — это шесть. Мне только что доложили. Шесть человек — все, что осталось от их группы. Так вот, шесть человек, одетых как заокеанские колонисты и с «томми-ганами» в руках, полчаса назад ограбили Первый Национальный Русско-Прусский банк. Они проникли в хранилище и вынесли все из императорской ячейки. Понимаете, господа? Абсолютно все!

XIV

Ястреб

Если в случае с Беллой и ее легким шантажом Платон Александрович был недоволен, а в случае с покушением на его сына — взволнован и подавлен, то теперь великий князь был в ярости. Я впервые видел его в таком состоянии и отчетливо понимал, что ничего хорошего ни мне, ни остальным это не сулит.

Нас с Мартыновым доставили в резиденцию, не спросив согласия и под надзором. Вот тут Жуков и Вульф сработали как хорошие отечественные часы. Казалось бы: барон-капитан — не самый последний человек во Фридрихсграде и бывший десант-риттер, а ныне простой сыщик-одиночка. Однако сейчас мы с ним оказались в равном положении, с трудом балансируя на одной чаше весов, а на другой был гнев родного брата императора Руссо-Пруссии. И мы с бароном чувствовали себя в этот момент почти что родней, пусть и дальней.

— Как это вообще могло произойти? — уже в пятый раз вопрошал Платон Александрович. — Какие-то чужаки обвели вокруг пальца самого начальника Департамента полиции и всех его людей! Это же уму непостижимо. А вы, Бреннер? Я попросил вас о помощи, думая в первую очередь о вашем нестандартном мышлении. А оказалось, что оно ничем не отличается от посредственных умов тех, кто служит в моем подчинении!

Мы молчали, опустив глаза, словно красны девицы на выданье. Но князя подобным показным смирением было не пробрать.

— Смотреть на меня, когда я с вами разговариваю! Это позор! И не только ваш, но и мой… Эх, вояки!..

Платон Александрович тяжело опустился в кресло, мы же не посмели и шелохнуться.

Я даже и не пытался напомнить, что мне, собственно, поручили всего лишь поговорить с девицей Лямур и заставить ее отказаться от рождения нежелательного ребенка, а вовсе не устраивать побоище в центре города, штурмуя отель при помощи всей окрестной полиции.

Попал в жернова, терпи. Гнев сильных мира сего, как и благодарность, штука непостоянная.

— Если бы там были деньги или украшения — да и черт с ними. Но! Вы даже не представляете, что они украли!..

Мы с Мартыновым переглянулись. Барон-капитан недоуменно приподнял левую бровь. Как оказалось, он обладал информацией в столь же скудном объеме, что и я. Странно. Я думал, что кто-кто, а начальник Департамента полиции должен был пользоваться полным доверием князя. Что же хранилось в той ячейке?

Князь резко поднялся, подошел к барному шкафу и достал оттуда три стакана и графин с темной жидкостью. Он самолично наполнил каждый из стаканов ровно наполовину и взглядом предложил нам присоединиться. Отказаться от угощения в такой ситуации было попросту невозможно, поэтому мы с барон-капитаном молча подошли, приняли стаканы из княжеских рук и осушили их одним богатырским глотком.

— Да, — оценил Платон Александрович, — пить вы умеете. А вот преступников ловить — не очень…

— Мы их отыщем!.. — начал было Мартынов, но князь прервал его коротким жестом.

— Что уж теперь скрывать, поговорим начистоту. В императорской ячейке, помимо миллиона марок в купюрах разного достоинства, драгоценных камней и разного рода ювелирных изделий, находилась одна вещь, крайне важная и абсолютно секретная, которую его величество лично попросил меня припрятать до его приезда. Лично, понимаете?! А я доверился хранилищу нашего лучшего, самого надежного банка. И никто, понимаете, никто не знал о том, что лежит в ячейке, кроме меня и императора. Казалось бы, отличная идея? Так, скажете вы? Но кто мог предположить, что найдутся люди, которые узнают секрет ячейки и не побоятся пойти на столь отчаянное дело? И что же мне теперь сказать его императорскому величеству? Что я, его брат, предал его личное доверие и утратил ценнейшую государственную тайну?! Это предлагаете рассказать моему брату, когда он прибудет в город?

Вот тут даже меня пробрало. Не стал бы великий князь так убиваться из-за какой-то ерунды. Он даже о сыне не так переживал, как о потерянном содержимом ячейки. И я совсем позабыл за текущими делами, что уже послезавтра император собирается посетить Фридрихсград — огромная честь и неслыханная ответственность для города и всех его жителей. Да, Фридрихсград — второй по величине город империи, и губернатором у нас поставлен сам Платон Александрович, но император не слишком часто баловал нас своими визитами. Неудивительно, что князь бросил все силы на поимку опасной банды стрелков — еще не хватало, чтобы они омрачили столь значимое событие своими выходками. И так город чистили уже с месяц, в прямом и переносном смысле этого слова, избавляясь как от мусора на улицах, так и от нежелательных криминальных элементов.

Если же, как выясняется, император планировал во время визита изъять из хранилища то, что он там держал, то теперь его ждет неприятный сюрприз. А я оказался замешан в этом деле. Теперь не отвертеться, не сбежать так просто, тут попахивает государственной изменой. И за меньшее головы летят с плеч у самых высочайших чинов, что уж тут говорить о простом частном сыщике.

И все же я не мог не восхищаться, как ловко мерзавцы провернули свою операцию. Пока мы штурмовали «Калину», собрав вокруг отеля несметное воинство — а как иначе было поступить после вчерашнего шумного покушения в кабаре и расстрела моего дома, то есть событий, нагнавших страху на весь город? — так вот, пока мы стянули все силы к отелю, небольшая группа злоумышленников проникла в банк, безжалостно уничтожив охрану. Трое преступников остались наверху, дабы контролировать ситуацию, а еще трое спустились вниз, в хранилище. Они точно знали, чего хотели и как это получить. Оставив в неприкосновенности все прочие ячейки — а там, между прочим, хранили свои ценности богатейшие люди города, — преступники потребовали ключи от секретной комнаты, о существовании которой знали лишь директор банка, его первый заместитель и сам великий князь. Именно там находилась императорская ячейка. Только ее содержимое и интересовало стрелков — из-за него они проделали столь долгий путь, пересекли океан и устроили небывалый переполох в городе. А после, заполучив желаемое, спокойно скрылись в неизвестном направлении, и ни один из многочисленных агентов полиции до сих пор не вышел на их след.

Какая чудная организация! И какое самопожертвование — ведь трое стрелков, убитых нами в «Калине», понимали, что оставались в отеле на верную смерть. Нет, эти люди — не просто профессионалы высшей пробы, они еще и настоящие фанатики. Никто другой на подобное попросту не способен.

— Можно ли узнать, что было в хранилище? — Мартынов старался сохранить лицо. — Это сильно облегчит поиски.

— Нет, — отрезал князь, — нельзя. Даже я не знаю, что находилось в том кофре…

— Кофре? — негромко уточнил я, понимая, что Платон Александрович дает нам единственную возможную зацепку.

— В небольшом желтом кожаном дорожном кофре прямоугольной формы фут в ширину и полтора фута в длину, с жестким каркасом, — перечислил особые приметы великий князь. — И с утопленным в корпус шифровым замком с пятью барабанами для набора кода. Открыть кофр, не зная шифр, невозможно, иначе произойдет взрыв и все его содержимое окажется уничтожено. Код же известен только его императорскому величеству. Даже мне он его не сообщил.

— Позвольте спросить, — я решил, что сейчас немного наглости не повредит, — уверены ли вы в том, что содержимое кофра настолько ценно? Да, естественно, я понимаю, что император лично приказал спрятать предмет и что никто не станет предпринимать подобные усилия по его похищению, не будь там внутри чего-то особого… и все же?

Как ни странно, Платон Александрович выслушал мои вопросы спокойно, волнение уже оставило его, а может, полстакана коньяка наконец подействовали, но сейчас он вновь обрел сановную важность.

— Бреннер, я уверен. Внутри кофра — будущее нашей страны. Понимаете? Это я знаю точно. Получается, сейчас сама судьба империи в руках врагов. И если есть хоть малейший шанс… вы должны отыскать пропажу во что бы то ни стало! Слышите? И вы, Бреннер, не можете выйти из игры. Тут либо пан, либо пропал. На карте стоит сама ваша жизнь!

— Не думаю, что стрелки покинули город, — обнадежил я князя, уводя разговор в сторону от наказания за просчеты. — Сейчас это почти невозможно, даже учитывая их крайнюю наглость и совершенную жестокость. Все выезды перекрыты. Я слышал, что господин барон по дороге сюда отдал приказ не церемониться и стрелять на поражение при малейшем подозрении. Зная Семенова, могу предположить, что город стоит на ушах, везде обыски, арестованы десятки человек. Нет, они не могли уйти, они где-то рядом, притаились до поры до времени и ждут своего часа.

— Полностью согласен с Бреннером, — вступил Мартынов. — Сейчас из города и муха не вылетит. Гарнизон поднят по тревоге и помогает полиции. Никто не покинет Фридрихсград, это я вам обещаю!

— Постарайтесь, голубчик, от успеха дела зависит все. И вы, Бреннер, действуйте решительно со своей стороны. Ваши особые полномочия остаются при вас…

Я кивнул, желая поскорее покинуть резиденцию князя. В этот момент не до отчетов, тем более была у меня одна идейка, с которой, как мне казалось, стоит начать поиски. Уж не знаю, сработает ли, но проверить ее хотелось как можно скорее. Главное, теперь известно, что искать — желтый кофр. Вряд ли стрелки станут его открывать самостоятельно. Нет, у них есть свое начальство, заказавшее похищение, заинтересованное в скорейшей доставке груза. Вот там-то, в надежном месте, кофр и вскроют! Я нисколько не сомневался, что тот, кто был в курсе содержимого императорской ячейки, способен разгадать и тайный шифр.

Но пока кофр во Фридрихсграде, шанс еще есть.

— Идите, господа, и пусть удача будет на нашей стороне!..

Наконец-то князь нас отпустил. Я, признаться, вообще не понимал, с какой стати меня принимают наравне с Мартыновым. Разного калибра персоны. Где я и где начальник Департамента полиции города?! В любой иной ситуации это было попросту невозможно себе представить. Но, кажется, в голове у великого князя сегодня все перемешалось. История с сыном, штурм отеля, ограбление банка и похищение кофра. Беспокойные выдались деньки, а меня угораздило оказаться непосредственным участником всех вышеперечисленных событий.

С Мартыновым мы раскланялись в холле первого этажа. Он прежде относился ко мне достаточно равнодушно, признавая порой ценность оказываемых мной услуг, но не находя в этом ничего особенного. К тому же я и сам время от времени пользовался своими связями в криминальном сыске, которым руководил Семенов, расследуя то или иное из порученных мне дел. Так что, как говорится, до этого момента мы были в расчете. Теперь же наши отношения вышли на новый уровень, и я вовсе не был уверен, что рад этому.

Жуков и Вульф — неразлучная парочка — предоставили мне еще один мехваген — совершенно новый, что называется, только с завода, правда, классом попроще, чем прежний. Но мне сейчас было не до самолюбования, все, что мне требовалось, — мехваген, не привлекающий постороннего взора, но при этом с достаточно мощным энерготанком и многосильным мотором, способный развить высокую скорость в случае погони.

На всякий случай я с полчаса покружил по городу, хотя сомневался, что и в этот раз за мной увяжется хвост. Вскоре, так и не обнаружив, к своему удовлетворению, слежки, я направил мехваген в нужную сторону.

До дома Феликса я добрался быстро и без происшествий. Шиллер вышел на шум и помог мне загнать мехваген во двор.

Я прошел в дом и застал совершенно идиллическую картину — все дружно пили чай и беседовали, а кот Вилли лениво лакал молоко и, казалось, прислушивался к неспешному разговору.

— Кира! — Лизка, как всегда, первая кинулась мне на шею, будто не видела сто лет.

Но тут, к моему удивлению, и Петра сорвалась с места и даже чуть опередила сестру. Они повисли на мне, повизгивая от восторга, словно уже и не чаяли увидеть. Вилли неспешно оторвался от миски, подошел и потерся о мои ноги, после чего посчитал миссию выполненной и басовито замурлыкал.

— Что такое? Что случилось?

— Мы скучали, — призналась Петра, и из ее уст это прозвучало неожиданно.

Петра никогда не была сторонницей нежностей. А вот Лиза ничего не говорила, она вжималась в меня всем телом, боясь отпустить.

— Ну хватит, дорогие мои, что вы, в самом деле… — Слова комом застряли у меня в горле. — Все со мной в порядке. Честное благородное слово риттера!

Лиза всхлипнула, а Петра слегка улыбнулась.

Остальные деликатно отвернулись, но я заметил, что Костас подглядывает за нами через отражение в зеркале, висящем на стене. Я со всей возможной осторожностью отстранился от близняшек.

— После, милые, не сейчас.

Благо они поняли и не обиделись. По крайней мере, я на это надеялся.

Шиллер повернулся к нам и негромко сказал:

— Они испугались слухов. Соседи болтают, чуть не война в городе началась. Мол, гостиницу уничтожили, каких-то шпионов ловят, да поймать никак не могут. А полиция теперь осерчала, хватают всех без разбора. Что там случилось-то?

— Все будет в порядке. — Я откашлялся, думая, как бы сменить тему, чтобы не обидеть радушного хозяина. — Просто небольшие неприятности… Константин Платонович, у меня к вам разговор.

— Что, наедине? — удивился тот. — Извольте!..

— Пройдем в соседнюю комнату. Феликс Мстиславович, вы разрешите?

— Разумеется, — кивнул Шиллер, нисколько, судя по его виду, не удовлетворенный моими объяснениями. — Соседняя комната к вашим услугам. А мы чаю еще попьем, правда, красавицы?

Такому ходу событий я был только рад, мы с Костасом прошли в смежную комнату, и я крепко запер дверь. Разговор предстоял весьма деликатный, не терпящий чужих ушей и глаз.

Наследник великого князя прошел на середину комнаты и обернулся ко мне, криво улыбаясь. Он все никак не мог забыть близняшек, кинувшихся мне на шею. Я читал его похабные мысли, как открытую книгу. Оставляя Костаса в одной компании с девушками, я надеялся только на Шиллера. Иначе великокняжеский сын давно полез бы к сестренкам с домогательствами. Сейчас же Костас едва сдерживал желание скабрезно высказаться по этому поводу. И в любой другой обстановке он давно бы уже показал свое настоящее лицо, как привык за свою не слишком долгую, но насыщенную скандалами жизнь, не боясь никого и ничего вокруг. Но что-то во мне его смущало, не позволяло открыть рот.

И в следующее мгновение я изрядно удивил избалованного отпрыска.

В два шага оказавшись рядом с ним, я схватил Костаса за грудки, да так крепко, что у него перехватило дыхание. От изумления Костас вытаращил на меня глаза и все открывал рот, пытаясь вдохнуть хоть малую порцию воздуха. Но я, не снижая темпа, оттащил его к дальней стене и с силой толкнул спиной вперед, впрочем не выпуская лацканы его пиджака из своих рук. Костас с глухим звуком стукнулся о стену.

— Бреннер! Что вы себе позволяете!.. — наконец выдохнул он вместе с остатками воздуха.

— Молчать! — Я говорил негромко, но знал, какой эффект производит такой мой тон.

Костас послушно примолк, а взамен я позволил ему пару раз вздохнуть и тут же усилил нажим.

— Признавайся, кому ты продал тайну хранилища?

Надо сказать, еще при разговоре с князем я задумался, каким же образом заокеанские стрелки узнали тайну секретной банковской ячейки, если даже о самом факте ее существования были осведомлены лишь четверо: император, великий князь, директор банка и его заместитель. Последних двух я отмел сразу: будь они виновны, не пришлось бы устраивать столь шумную операцию. Они могли скрытно похитить кофр в любое время. Но не подозревать же императора и великого князя? Значит, был еще один человек, владевший тайной ячейки. И сразу же, как только я определил круг лиц, приближенных к великому князю, у меня осталась лишь одна кандидатура — Костас. Он единственный был каким-то образом связан со стрелками, именно его хотели ликвидировать. Зачем? Вероятно, чтобы навсегда похоронить эту тайну. Так что я был почти на сто процентов уверен в своей правоте, поэтому и вел себя столь грубо. Ошибись я в предположениях, и мне не поздоровится. Константин Платонович был человеком злопамятным и обид не прощал.

— Да вы что? Какого еще хранилища?

— Особого, императорского, — неспешно пояснил я. — Того самого, где хранился желтый кофр. Признавайся, или, клянусь всем, сейчас я попросту застрелю тебя и будь что будет!

В подтверждение своих слов я достал «дырокол», перевел рычажок в боевой режим и приставил короткий ствол к голове Костаса.

Он поверил. Да и кто бы на его месте не поверил? Я умел убеждать. Профессия такая. А поверив, Костас затрясся всем телом и быстро заговорил:

— Бреннер, клянусь, меня заставили. У меня долги! Огромные долги! Мне пообещали все списать подчистую! Я не мог отказаться, просто не мог! Я знал немного, подслушал как-то разговор отца по переговорнику. Он говорил с братом, с императором. Тогда-то я и узнал о кофре! Но что там внутри — понятия не имею! Знаю только, что они хранили там нечто ценное. Еще услышал, что вскоре кофр должны были изъять из ячейки. Он мне все простил за эти сведения, все мои долги!

Я слушал, и мне было противно. Но кое-что не сходилось в этой истории. Долги, пусть даже крупные, — слишком незначительный повод для шантажа персоны такого уровня.

— На чем тебя прихватили? Говори уж как на духу, все равно узнаю!

— Он заставил меня это сделать. Сказал, что только так поверит мне и отпустит. Он заставил! — Костас почти впал в истерику, но я не задумываясь отвесил ему крепкую пощечину.

— Что ты сделал? Говори!

— Это я убил директора театра, а он стоял и смотрел. А тут внезапно зашла Белла, и я ударил ее тоже, сильно ударил, она упала. Я испугался, понимаете? А он все смотрел, стоял и смотрел на меня…

— Да кто — он?

— Этот человек, он просил называть его коротко — Ястреб. Где найти его — не знаю, он всегда сам связывался со мной!

— Как он выглядит?

— По виду бывший военный, хоть и ходит всегда в гражданском костюме. Слегка за сорок, острый подбородок, резкие скулы, голубые глаза. Взгляд холодный, словно в бездну смотришь.

Кого-то мне это описание напоминало, я поднапряг память и спросил:

— Этот человек… хм… Ястреб, он носит орден или медаль?

— Да, носит и никогда не снимает. Железный адлер второй степени.

И вот тогда я до конца поверил словам княжеского наследника. Теперь у меня появился главный подозреваемый во всех событиях последних дней — тот самый бывший военный, вышедший из здания театра за несколько минут до Костаса, именно его подробно описал мне и сторож театральных конюшен — человек с железным адлером на груди.

XV

Заговор

Я ехал обратно в город, оставив перепуганного Костаса под присмотром Феликса. В том, что великокняжеский сын будет сидеть тихо-тихо, я нисколько не сомневался. Теперь, выложив мне все карты, он оказался у меня в руках. И ему еще предстоит ответить за убийство директора, но не сейчас — позже, когда все образуется. На данный же момент меня интересовал лишь один вопрос: что было в кофре?

Нет, государственные секреты пусть ими и остаются, знать мне о них вовсе не обязательно, но в данном случае от этой информации зависело слишком многое. А спросить было не у кого, раз даже сам великий князь ничего не пожелал рассказать.

Итак, начнем сначала. Первое. Костас случайно подслушал разговор своего отца с его императорским величеством и узнал о кофре. Далее. Некто, называющий себя Ястребом, загоняет Костаса в огромные долги и шантажирует его, заставляя расплачиваться государственными секретами. Знал ли Ястреб о содержимом кофра? Неизвестно. Но Ястреб мгновенно почувствовал всю значимость того, что в нем находится, и тут же организовал похищение.

Второе. Почему Ястреб не убрал Костаса сразу же? Ответ прост: он хотел его использовать и дальше, но в какой-то момент решил, что надо как можно крепче привязать его к себе. Костас должен был доказать преданность. Видно, долгов у него было много больше, чем он поведал. Тут-то, очевидно, Ястреб и решил повязать его кровью и принудил к убийству. Но Арабелла, так некстати подвернувшаяся под руку, как раз заявила о своей беременности. Ястреб, узнавший об этом, решил все переиграть. Ведь ее ребенок — еще один потенциальный наследник императорской короны. Ястреб играл в долгосрочную игру, рассчитывая все на много ходов вперед. Кто будет контролировать мать — будет контролировать и ребенка. Вполне возможно, что само убийство директора, никому, по сути, не нужное, лишь один из способов запугать Арабеллу, подчинить ее своей воле.

Третье. В какой-то момент Ястреб решает, что Костас ему больше не нужен. Скорее всего, это случилось как раз после убийства директора театра. Ястреб увидел воочию, насколько слаб оказался его информатор, и понял, что тот легко поменяет сторону при первом же удобном случае. Поэтому он решает ликвидировать великокняжеского сына, а тут как раз в город прибывает команда стрелков, экстренно вызванная для ограбления банка. Два стрелка отправляются следить за княжеской резиденцией. Они не знают точно, где скрывается Костас, но уже откуда-то знают обо мне и понимают, что я рано или поздно выйду на его след. Это говорит еще и о том, что в доме князя есть тайный информатор Ястреба. Параллельно убийцы собирают обо мне все сведения. И легко вычисляют место, куда мы направились с Костасом, сбежав из «Трех сестер». Все логично. После неудачного покушения первая группа докладывает, что мы ушли, а вторая — тут же срывается с места и настигает нас в моем доме. Но Костасу опять везет, нам удается ускользнуть и во второй раз. Ястреб понимает, что операция повисла на волоске — а кофр для него на первом месте — и что Костас может признаться князю во всем в любую минуту. Он оставляет несколько стрелков в отеле и подбрасывает полиции информацию об их местоположении (уверен, это легко можно выяснить при необходимости). И как только мы на это клюнули и бросили все полицейские силы города на штурм, Ястреб проворачивает свой план, грабит банк и похищает желтый кофр.

И все же я был уверен, что Ястреб попытается еще раз устранить Костаса. Но пока тот сидит у Феликса Мстиславовича, то надежно укрыт. Поэтому мне нужно переключиться на других фигурантов, оставив Костаса на время в покое.

Кто скрывается под кличкой Ястреб — не знаю, но очевидно, что следы тянутся далеко за океан. Иначе как объяснить появление колониальных стрелков с «томми-ганами»?

Итак, у меня в руках три нити, каждая из которых потенциально может привести меня к Ястребу и желтому кофру. Арабелла, заокеанские стрелки и, наконец, сам Ястреб.

Белла Лямур сбежала и где-то прячется. Если предположить, что она нужна Ястребу и что он непременно займется ее поисками, то, опередив его, можно устроить засаду, но найти девушку будет непросто. Она испугана и постарается укрыться на время. Но она не так важна во всей этой истории. Она — жертва, а не преступник. Стрелками займется Мартынов, Семенов и вся полиция города. Значит, мне остается Ястреб. О нем почти никто не знает — Костас не в счет, поэтому разумно предположить, что и прятаться он особо не станет. А в том, что именно Ястреб стоит за всеми произошедшими событиями, я уже нисколько не сомневался. Да и желтый кофр, скорее всего, хранится именно у него. Поэтому мне нужен человек, способный пролить свет на личность Ястреба.

Я набрал номер «Городских новостей» и попросил к аппарату Грэга. Слышно было плохо, переговорник в редакции хрипел и сипел на все лады, но все же голос Рата я узнал сразу.

— Слушаю!

— Это Бреннер, надо встретиться.

— Кир, ты весьма вовремя… Я как раз тебя искал… много вопросов…

— Ничего не слышу, когда вы купите новый аппарат?! Давай через полчаса в трактире на углу Березовой и Лангештрассе.

— Понял… буду…

Я прибыл на место первым и попросил большую кружку пива, несколько жареных сосисок и тарелку тушеной капусты. Половой быстро принес заказ, и я с аппетитом перекусил — все же за весь день ни крошки во рту, а на улице уже постепенно смеркалось.

Готовили в этом заведении сносно, порции оказались обильными, а пиво — вкусным. Я выпил кружку двумя долгими глотками и заказал еще одну. Подошел Грэг, повесил плащ и шляпу на кособокую вешалку в углу, перехватил по дороге полового и велел принести графин водки, сельдь, вареной картошки, малосольных помидоров и ржаного хлеба.

— У тебя сегодня ужин à la russe? — полюбопытствовал я, как только Рат устало опустился на свой стул.

— Только это и спасает, — кивнул он. — Простая и сытная пища. Рад, что ты жив и здоров. Про тебя сегодня легенды ходят!

— Преувеличивают, — отмахнулся я. — Обычное дело…

— То есть побоище в кабаре, обстрел твоего дома и разрушенный этаж отеля — это ерунда? Ну ты даешь, брат! Гляди, с такой скоростью весь город разнесешь по кирпичику…

— Не бойся, это лишь козни завистников, — ухмыльнулся я, — хотят лишить меня работы, отнять честные сбережения и пустить по миру. А мне надо семью кормить!

— Да, твои близняшки любят покушать, — согласился Грэг. — Хотя по их фигурам и не скажешь.

— А мы еще кота завели. Он ужасно прожорливый! Жрет за двоих, нет — за четверых!

— В общем, я рад, что ты не пострадал, друг.

— Ты об этом хотел поговорить?

— Не совсем. — Грэг посерьезнел. — Знаешь, чем дальше я копаю эту историю с маниаком, тем больше странностей и нестыковок нахожу. Я ночь не спал. Вчера, после того как ты привел меня домой, я задремал было, но через пару часов проснулся и отправился в архив. Ты ведь знаешь, у нашего шефа давнее хобби — он собирает подшивки всей окрестной прессы, многое выписывает из других городов, в том числе из столицы. Так что мне было где разгуляться. Всю ночь и весь день там и просидел, спины не разгибая, работал. Искал сведения о пропавших детях и вообще любые странности. Но не нашел ничего. Понимаешь, ничего! Словно кто-то заранее специально изымал все упоминания обо всем подозрительном.

— Да, ты говорил об этом в прошлый раз.

— Ты слушай дальше. А час назад ко мне пришли двое. Представились агентами Особого отдела, да не нашего — столичного. Девятое делопроизводство, слышал о таком?

— Контрразведка, — кивнул я, вмиг осознав всю серьезность момента. — Что им было надо?

— В мягкой форме, но крайне настойчиво они предложили мне не копать это дело дальше. Сказали, что все под контролем и подобного больше не повторится. Пообещали выразить мне благодарность от Департамента полиции и даже наградить ценным призом — часами с гравировкой или именным револьвером. В общем, очень хотели, чтобы я успокоился и притих. Вступать с ними в конфликт я не стал, но, как только они ушли, кинулся искать тебя. А ты, оказывается, к этому времени уже вовсю геройствовал.

— Как они выглядели, эти агенты? Они назвали свои фамилии? Сказали, где их можно отыскать?

— Нет, где отыскать — не сообщили. Пообещали сами явиться, коли понадоблюсь. А фамилии назвали. Кэфер и Волков, если не путаю.

Мне показались эти фамилии подозрительно знакомыми.

— А ты не заметил, случаем, у одного из них отсутствует палец на руке? А у второго шрам на лбу?

— Откуда ты знаешь? Ты их уже встречал?

— И не единожды…

Ба, да ведь Кэфер и Волков — это же мои старые знакомцы, Жуков и Вульф. Вот так сюрприз! Господа далеко не так просты, как старались продемонстрировать. То-то мне показалось, что слишком уж вольготно они себя ведут в особняке князя, слишком многое себе позволяют и берут на себя больше ответственности, чем положено обычным телохранителям-порученцам. А оказывается, что ребята из Девятого делопроизводства, которое, как известно, всякой ерундой не занимается. И появились они во Фридрихсграде очень уж вовремя, как раз после смерти Жорика. Или раньше? И первым делом пришли ко мне — не похоже это на случайное совпадение, ох как не похоже…

— Очень любопытно… — протянул я.

— Я думаю, — Грэг огляделся, проверяя, не подслушивают ли нас, — что они и прежде знали все об Уорфилде. Знали, но бездействовали. Понимаешь, что это значит? Имперские агенты позволяли ему убивать детей! И не только во Фридрихсграде! Нити тянутся в самые разные стороны. Я уже никому и ничему не верю. Не могли же агенты пойти на такой шаг самостоятельно? Значит, им приказали! Но кто? Только тот, кто стоит над ними. Цепочка тянется все выше и выше, и я боюсь представить, к кому она может привести в итоге…

Я размышлял, знал ли обо всем князь, и пришел к выводу, что вовсе не обязательно. Вполне возможно, что и мою кандидатуру выбрал не сам Платон Александрович, а эта пара Жуков — Вульф. Какими же полномочиями они обладают, если крутят самим великим князем, как им только заблагорассудится? И главное, кто наделил их этими полномочиями? Я прекрасно знал, что Девятое делопроизводство — самое секретное и самое финансируемое. Наши местные контрразведчики, к слову сказать, подчинялись не Мартынову — главе Департамента, а слали свои отчеты напрямую в центральный столичный отдел. Это уже говорило о многом. Ладно Мартынов, но ведь сам Платон Александрович оказался в этой ситуации не больше чем пешкой!

— Мне кажется, ты сделал все правильно, — высказался я наконец. — Не лезь на рожон. Это опасные люди, они убьют не задумываясь.

— Не могу я оставить это дело, Кира. Просто не могу. Все эти дети… я должен докопаться до правды! Иначе я себе этого не прощу. Понимаешь?

Я его понимал и верил каждому слову. Муки совести — штука реальная, вовсе не абстрактная. А Грэг был таким человеком, который, несмотря на свою ушлую профессию, совестью обладал.

— Никто не говорит о том, чтобы бросить дело. Просто сделай вид, что все понял и успокоился. Хотя бы на время. Мне кажется, мы движемся параллельным курсом. Ищи, рой землю, но делай это скрытно и незаметно! И держи меня в курсе всех подробностей, даже самых незначительных.

— Ты что-то знаешь? — Грэг поднял на меня красные, воспаленные глаза.

— О детях — нет, но сейчас я ищу других людей, причастных к этой истории.

— Этого-то я и боялся. Он действовал не в одиночку. — Репортер выпил, налил снова и сразу же выпил.

— Ты закусывай, силы понадобятся, — посоветовал я.

Грэг хотел было что-то спросить, но вдруг передумал и послушно взялся за вилку. Я подождал, пока он насытится, и только потом спросил:

— Скажи, ты ведь одно время писал в светскую хронику?

— Писал, — согласился Грэг. — То были мои самые скучные и бессмысленные заметки. Рассказывать читателям о том, как гуляют и отдыхают богачи и аристократы, — занятие, скажу тебе, крайне неблагодарное. А что конкретно тебя интересует?

— Ближнее окружение Костаса. С кем он пил, с кем гулял, с кем и где играл в карты? Любые подробности.

— Ну, это легко, — задумался репортер. — Его круг общения практически весь город. Где он только ни пил…

— И все же, может, ты слышал краем уха об одном человеке. Он всегда ходит с орденом на груди. Железный адлер второй степени, если быть точным. А в последнее время его могли несколько раз видеть в компании Костаса…

— Знаешь, этот орден… где-то я слышал о нем… довольно редкая штука. Железный, говоришь?

— Да, орден второй степени, Черный адлер, выполнен в железе. Выше по значимости только Красный адлер, но тот уже золотой. Ими давно уже никого не награждали — многие годы, если не десятилетия…

— Тогда все, что тебе нужно, — это пролистать наградные списки. Они хранятся, насколько я знаю, в архиве городской библиотеки. Не думаю, что там окажется слишком уж много имен. Если этот орден не вручали десятилетия, то будет не так уж и сложно найти данные о тех его владельцах, кто еще жив, не так ли?

— Отличная идея, Грэг! — Лучик надежды забрезжил на горизонте.

— Выпьем за то, чтобы поймать этих подонков! — Репортер вновь наполнил стакан. — Поймать и наказать!..

Мы выпили не чокаясь.

XVI

Императорская библиотека

Бумага, подписанная великим князем, могла творить истинные чудеса. Несмотря на поздний час, двери городского филиала Императорской библиотеки мне отпер лично ее директор, которого я не поленился вытащить из дому, хотя это и стоило мне определенных трудов. Грэг, чуть посмеиваясь, словно от предвкушения хорошего розыгрыша, любезно подсказал мне адрес господина Шварцмана.

Иосиф Давидович Шварцман оказался крупным и совершенно лысым мужчиной лет сорока пяти. Он двигался с непередаваемой грацией и в то же время, казалось, с необычайной ленью, словно бы он делал одолжение всему миру, просто шевеля ногами. Глядя на него, складывалось впечатление, что с младых ногтей он предпочитал не напрягаться и будто уже само появление на свет отняло у него все силы, после чего он решил, что уже потратил в этой жизни достаточно энергии.

Я вытащил его прямо из-за стола, где он предавался честно заслуженному ужину в компании со своей матушкой — старушкой божьим одуванчиком, — абсолютно седой, но шустрой в движениях, словно восемнадцатилетняя.

Сначала Шварцман долго изучал бумагу, даже рассмотрел ее на свет, хотя она и не содержала водяных знаков. Потом настало время подписи великого князя. Тут процедура затянулась еще на несколько минут, но я не торопил, терпеливо ожидая. Затем он вновь вернулся к листу, потер его между пальцами, понюхал и, наконец, вернул мне.

— Кажется, не подделка, — заключил Шварцман с торжественным видом. — Приходите с утра прямо в библиотеку, решим ваш вопрос в самые короткие сроки!

Я попытался было возразить, но тут фрау Шварцман вышла в коридор.

— Йосечка, что же ты человека в прихожей держишь! Пригласи его в дом! Накормим ужином. Видно ведь, человек государственный, весь в делах, заботах. Устал, поди, за день-то, набегался…

— Маман, попрошу вас обождать в гостиной! Я скоро буду!

Старушка послушно исчезла из виду, а я наконец вставил свое слово:

— На вашем месте я бы не давал опрометчивых обещаний. Если вы внимательно прочли текст, то видели, что там написано: «оказывать всяческое содействие» и так далее… Собирайтесь, мы едем прямо сейчас!

— Но мой ужин! Я только вернулся домой! — пытался протестовать Иосиф Давидович, однако я сразу же пресек его попытку саботировать осмотр архива:

— Вы — государственный служащий, а значит, подчиняетесь великому князю напрямую. А мои приказы — это все равно что его личное слово. Или вы хотите это оспорить?

— Что ж, — скорбно согласился директор, — вы правы. Дайте мне несколько минут…

Я вышел на улицу и закурил папиросу. Легкое шевеление штор подсказало мне, что кто-то следит за мной из дома. Подняв глаза, я наткнулся на невыразимо печальный взгляд госпожи Шварцман и тут же поспешно отвернулся. Мне было искренне жаль отрывать Йосечку от его заслуженного отдыха, но великий князь не оценил бы такого промедления.

Когда мы наконец погрузились в мехваген, я погнал машину со всей возможной скоростью. Шварцман никак не реагировал ни на крутые виражи, ни на испуганные крики запоздалых прохожих, ни на изрядное потряхивание в салоне. Он прикрыл глаза и, казалось, задремал. Умеет же человек с толком использовать свое время, я даже позавидовал ему на несколько секунд.

Корпус фридрихсградского филиала Императорской библиотеки занимал значительную часть одного из кварталов. Пусть он недотягивал до многочисленных столичных корпусов, но все же и здесь было чем похвастаться — в филиале, помимо прочего, хранились известные на весь мир книжные раритеты и диковинки.

Ворота охраняли трое солдат, но нас пропустили сразу же: Шварцмана знали в лицо. Никто даже не удивился неурочному визиту — а стрелки показывали девять часов.

— Что ж, молодой человек… — Иосиф Давидович, чуть покряхтывая, покинул мехваген и грациозно, словно гигантский лебедь на волнах, поплыл к массивным дверям.

Внутри охранников практически не было, только древний, как сами манускрипты, сторож мирно посапывал в боковой комнатушке. В его обязанности входил почасовой обход территории, но ни разу за всю историю библиотеку не грабили, несмотря на значительные ценности, хранимые здесь. Поэтому сторож своими обязанностями манкировал, предпочитая, как всякий разумный человек, провести рабочее время с толком, а именно — созерцая многочисленные сны.

Шварцман не стал его будить, даже не выразил неудовольствия. Наоборот, прикрыл дверь в комнатушку сторожа, чтобы ненароком его не разбудить, и повел меня к широкой лестнице, ведущей на второй этаж, где, собственно, и находилась читальня.

Едва вступив в просторный зал с бесконечно высоким потолком, украшенным искусной золотой лепниной и картинами с изображениями исторических сражений, я попросту обомлел. Прежде мне не доводилось здесь бывать, я и подумать не мог, что убранство библиотеки может спорить своей роскошью с любым королевским дворцом. Массивные и уходящие под самый потолок полки красного дерева вдоль стен были сплошь заставлены толстыми томами. Возле полок для удобства стояли приставные лестницы. Рядом с оконными нишами я увидел несколько столов и стульев, но предусматривались и стоячие рабочие места — деревянные бюро с удобными столешницами. В самом центре зала господствовал громадный глобус, а несколько его собратьев меньшего размера были расставлены по всему помещению.

— Впечатляет? — с улыбкой поинтересовался Иосиф Давидович.

— Это бесподобно! — честно признал я.

— А ведь мы только в первом зале, во всем корпусе их целых восемь да еще хранилище внизу. — Он говорил о библиотеке с такой нежностью, как говорят о своем ребенке, любимом чаде. Видно, это и было детищем всей его жизни, а на все прочее у него попросту не хватало времени. Здесь, в стенах библиотеки, он переменился, мгновенно растеряв всю свою неторопливость. Даже двигаться Шварцман стал иначе — быстро и стремительно, как его мать-старушка. Обновленный Шварцман, по моему мнению, мог именоваться только Иосифом Давидовичем, но никак не Йосей.

— Невероятно! Каков масштаб!

— Молодой человек…

— Бреннер, — подсказал я.

— Так вот, молодой человек Бреннер, я вижу, что вы обладаете тонким вкусом, хотя, подозреваю, при вашей профессии не часто берете в руки книгу. Однако двери нашей библиотеки всегда будут открыты для вас! Постигать новое никогда не поздно, запомните это!

— Благодарю! — кивнул я. — У меня есть знакомые барышни, которые по достоинству оценят ваше приглашение. Они весьма начитанны и, как вы верно заметили, всегда стараются постичь что-то новое.

— Пусть приходят, — радушно согласился Иосиф Давидович. — Но давайте ближе к делу. Что именно вы хотите отыскать? Думаю, с моей помощью мы быстро со всем справимся.

— Мне нужны списки всех лиц, награжденных орденом Черный адлер за последние двадцать — двадцать пять лет, если таковые имеются. Я ищу одного человека, но не знаю его имени, только то, что он получил этот орден.

— Что ж, — кивнул Шварцман, — для этого нам нужно заглянуть в каталог. Вы знаете, как у нас удобно все устроено? Нет? Так я вам расскажу! — Иосиф Давидович, не прекращая говорить, порхнул куда-то вперед, словно бабочка, да так быстро, что я едва поспевал за ним. — Все рассортировано по нескольким ключевым параметрам. Это, кстати, мое нововведение. При моем предшественнике такого не было. Но еще далеко не все внесено и учтено — это занимает массу времени. Так вот, если известно имя автора рукописи, то можно найти его по алфавиту, в ином случае можно обратиться к тематике произведения. А нужные нам списки награжденных — это ведь тоже своего рода произведение, не так ли?..

Он подошел к малоприметной двери, открыл ее, и мы очутились в соседнем зале — не таком парадном и меньших размеров — исключительно рабочем, сплошь заставленном шкафами с сотнями выдвижных ящичков в каждом. Как я тут же сообразил, это и был знаменитый каталог Шварцмана.

— Итак, можно искать либо по позиции «ордена», либо напрямую в наградных книгах, но там пишут все фамилии подряд — копаться слишком долго, тем более что мы не знаем точно, в каком году искомый субъект был награжден. Поэтому мы пойдем иным путем. Раньше, при предыдущем императоре, особо отличившихся одновременно поощряли денежно, а значит, вносили и в бухгалтерские книги особую графу. Таких записей не должно быть слишком много. Попробуем покопать там!

Иосиф Давидович заметался среди шкафов, выдвигая попеременно то один, то другой ящик, пока наконец не вытащил очередную карту, вчитался в ее содержимое и довольно вскрикнул:

— Кажется, нам повезло! Идите за мной!

Мы бегом миновали несколько залов и остановились у одной из угловых полок, на которой кипами громоздились толстые бухгалтерские книги.

— Молодой человек, если вам кажется, что мы пошли сложным путем, хочу вас разуверить, бухгалтеры — самый надежный и основательный народ из всех мне известных. Вы сказали, четверть века. Плюс-минус несколько лет. Орденом такого достоинства награждают исключительно в столице, в присутствии его императорского величества, но их финансовый департамент отсылает старые архивы на сохранение именно нам…

Он вытащил несколько книг и сложил их на ближайший стол. Стопка получилась довольно внушительной. Я с ужасом представил себе свое ближайшее будущее. Но боги, хоть я в них и не верил, смилостивились надо мной.

— Вам придется обождать! — строго сообщил Иосиф Давидович. — Это займет некоторое время. Советую пока занять себя чтением чего-нибудь достойного. Вот, к примеру, труды философа Гиодена — весьма занимательная вещь!..

И, более не обращая на меня внимания, Шварцман зарылся в бухгалтерскую отчетность, спасая тем самым меня от этой изнурительной работы. Право слово, мне было бы проще поймать пулю от преступника, чем изучать эти пухлые тома.

Тем не менее время тянулось мучительно долго. Первый час я, честно отдавая должное самоотверженности Иосифа Давидовича, последовал его совету и углубился в жизнеописание Гиодена. Но древний философ оказался на удивление нудным, к тому же он ратовал за правильный образ жизни: отказ от внебрачных связей и употребления столового вина. А я не мог представить свою жизнь ни без первого, ни без второго — это было бы слишком скучно. Неудивительно, что Гиоден кончил плохо. Смерть пришла к нему в виде сердечного удара и настигла философа в борделе, с кувшином вина в руке, в окружении местных красавиц. Не выдержал бедолага, пустился во все тяжкие, а ведь пить — это не книги писать, тут требуются многолетние тренировки.

Второй и третий час я посвятил скитанию по соседним залам. Каждый был выполнен в своем индивидуальном стиле, ни один элемент не повторялся. В любой другой день я бы с радостью привел сюда Лизу и Петру, чтобы и они могли вдосталь полюбоваться всем окружающим великолепием, но сейчас же я скучал и томился.

Четвертый, пятый и шестой часы я просидел почти неподвижно, наблюдая за работой Шварцмана. Я представлял себе, что сижу в засаде, как частенько случалось в моей биографии, и что пробыть здесь мне предстоит еще много часов. Но — удивительное дело — любая, даже самая скучная засада была невыразимо интереснее нынешнего моего времяпрепровождения.

На седьмой час я полностью постиг философию сторожа и погрузился в легкую дрему, время от времени переходившую в глубокий сон. Но так как прилечь я не посмел и сидел в неудобной позе, то, засыпая, тут же начинал похрапывать, отчего мгновенно просыпался.

Иосиф Давидович внимания на меня не обращал. Он проверял книги одну за другой, не разгибая спины, словно некий титан — железный человек, обходящийся без сна и отдыха.

Пошел десятый час нашего пребывания в архиве.

За окном уже брезжил рассвет, когда Шварцман оторвался от своей работы, поднялся из-за стола, потянулся всем телом так, что хрустнули кости, довольно улыбнулся и сообщил:

— Нашел! Вот список.

Я вскочил со своего места, радуясь окончанию томительного ожидания больше, чем в свое время радовался поимке банды грабителей, за которыми охотился три месяца, взял листок, на котором размашистым почерком было написано несколько фамилий.

— Семь фигурантов. Казалось бы, всего лишь? Но это все, поверьте. Вот, поглядите на даты, первый из них награжден Черным адлером двадцать шесть лет назад, а самый последний — ровно двадцать. После этого орден не вручали, заменив его Святым Петронием. А теперь посмотрите на левый столбик — там я выписал даты рождения всех награжденных.

— Тому человеку, которого я ищу, на вид лет сорок — сорок пять.

— Чудесно, — всплеснул руками Иосиф Давидович, — значит, вот этого можно вычеркнуть, этого тоже, да и этот староват…

Он быстро сокращал список, пока в нем не осталось лишь две фамилии. Взглянув на них, я взял перо у Шварцмана и самолично зачеркнул одно имя.

— Значит, вот кого вы искали? — подслеповато прищурился Иосиф Давидович. — А вы знаете, я ведь наслышан об этом человеке!

Я кивнул. Имя Дитмара Кречетова — героя войны, а после некоторых событий — одного из самых разыскиваемых преступников Руссо-Пруссии двадцать лет назад знал каждый. Только существовал один нюанс. Кречетов уже пятнадцать лет как был мертв — застрелен полицейскими при задержании.

XVII

Железный Адлер

…Дитмар Васильевич Кречетов — риттер-лейтенант гвардейского экипажа и старший офицер яхты «Корона», принадлежащей лично его императорскому высочеству наследнику-цесаревичу, в начале своей службы ходил в кругосветное плавание, повидал мир, после чего поступил на академический курс морских наук, который вскоре окончил с отличием.

В те дни, двадцать лет назад, когда война с Ниппоном находилась в самом разгаре, цесаревич, пребывая в смятенном состоянии души после разрыва с очередной пассией, решил развеяться, выйдя на яхте в море. По своему обыкновению и вопреки правилам, он не поставил об этом в известность отца, а явился на яхту и отдал приказ о немедленном отправлении.

Поначалу все шло великолепно. Стоял ясный день, дул легкий северо-западный бриз, цесаревич сидел на верхней палубе и пил шампанское, разгоняя тоску. Но сразу после полудня погода резко испортилась, и цесаревич, которому к тому времени уже наскучило путешествие, решил вернуться в гавань. Но не тут-то было! Из-за налетевшего урагана яхта на много миль отклонилась от курса, а когда ветер стих и тучи разошлись, оказалось, что «Корона» находится в прямой видимости двух ниппонских «наблюдателей» и одного военного парохода, которые, впрочем, ураган тоже изрядно потрепал.

К счастью, спустились сумерки, и выяснение отношений отложили до утра. Скрыться под покровом ночи «Корона» не могла. Паровая машина оказалась повреждена, а полный штиль, воцарившийся после урагана, делал паруса бесполезными. Казалось, все, что оставалось, это покорно ждать утра и либо сдаваться на милость ниппонских офицеров, навечно покрыв себя позором, либо вступать с ними в заведомо проигрышное сражение. Шансов у яхты против трех судов не было совершенно.

Цесаревич к тому моменту сто раз проклял в душе свою пассию, а заодно с ней и всех женщин на свете, кроме матушки, которую безмерно обожал, и собирался было окончить жизнь, как подобало первому из дворян, — выстрелом в висок. Тогда оставался шанс, что вражеские офицеры отпустят восвояси яхту с сановным телом.

Но тут в дверь его рабочего кабинета постучался старший офицер Кречетов и предложил совершенно безумный план спасения, который цесаревич, поразмыслив, одобрил.

План заключался в следующем. Под покровом ночи скрытно подойти на трех шлюпках, оборудованных минами, к ниппонским кораблям, уничтожив по возможности самый крупный из них, а в случае удачи повредить и второй. Тогда соотношение сил частично уравняется и «Корона» сможет принять бой.

И цесаревич, и Кречетов прекрасно понимали, что тот, кто пойдет на шлюпках, обречен. Даже если смельчакам удастся подорвать один из «наблюдателей», шансов на спасение не оставалось. Но Дитмар Васильевич вызвался самолично идти на первой шлюпке и порекомендовал нескольких офицеров, выразивших готовность составить ему компанию в этом смертельном рейде.

В два часа пополуночи все три шлюпки вышли к ниппонским судам. Громады кораблей вырисовывались в ночной мгле. Кречетов, возглавивший операцию, выбрал самый крупный из «наблюдателей», приказал остальным офицерам поддержать атаку и при успехе самостоятельно нападать на соседние суда.

Когда шлюпки почти достигли цели, их заметили часовые. На оклики Кречетов не отвечал, и часовые открыли огонь из ружей, но ни одна пуля не попала в цель. Тогда часовой на правом «наблюдателе» навел корабельное орудие на шлюпки. Осечка! Еще попытка — и вновь осечка!

В этот момент Кречетов уже наносил удар носовой миной. Вода, столбом поднявшаяся от взрыва, чуть было не затопила шлюпку, но риттер-лейтенанту повезло, он и его товарищи успели отвести свое суденышко назад и частично откачать воду.

Тут же вторая шлюпка, закрепляя успех, нанесла «наблюдателю» повторный удар в тот же борт, и судно моментально затонуло. Но и судьба шлюпки оказалась печальна. Канониры со второго «наблюдателя» расстреляли ее в упор, отправив на дно вслед за жертвой.

Третья шлюпка с отчаянными храбрецами на борту между тем незаметно приблизилась к пароходу и атаковала его, при этом весьма успешно, а затем еще раз. Пароход за десять минут получил две пробоины ниже ватерлинии, и все силы экипажа уходили на то, чтобы удержать судно на плаву.

Видя такую невероятную удачу, теперь уже Кречетов поспешил на помощь своим товарищам, по дороге подобрав несколько выживших офицеров со второй шлюпки. Волею всемогущего Провидения еще через полчаса пароход пошел на дно, но и шлюпка риттер-лейтенанта погибла. К счастью, сам Кречетов и почти все его офицеры уцелели, обретя спасение на последней шлюпке, оставшейся совершенно невредимой.

К тому времени мины у героев кончились, и они вынуждены были вернуться на «Корону». Его императорское высочество наследник-цесаревич лично обнял каждого из офицеров, с честью выполнивших свой долг.

Наутро оказалось, что последний «наблюдатель» ниппонцев ночью тихо ушел. Море было чистым и спокойным. К вечеру паровая машина была отремонтирована, и яхта вернулась в порт приписки.

За проявленную доблесть и отчаянную личную храбрость риттер-лейтенант Кречетов получил из рук наследника-цесаревича орден Черный адлер, а каждый из офицеров, принявших участие в операции, был награжден Никитинским крестом, некоторые — посмертно.

Более того, на приеме, устроенном в честь чудесного спасения цесаревича, его высочество главнокомандующий провозгласил тосты за здравие наших молодцов-моряков и за погибель врага на море и на суше…

Так оканчивалась газетная заметка, написанная без малого двадцать лет тому назад. Некоторые подробности в ней не указывались, это уже я сам вспомнил ходившие тогда слухи — например, о причинах выхода «Короны» из порта — и кое-что додумал. Перед моими глазами словно наяву вставали картины, как я, пятнадцатилетний мальчишка, завидовал Кречетову. Он был для меня тогда наравне с богами, даже выше их, потому что боги, если они и есть, то где-то далеко, а риттер-лейтенант — вот он, здесь, рядом, несет службу и совершает подвиги во благо империи.

Как же я хотел тогда пойти по его стопам и поступить в Морское училище, но судьба сложилась иначе. Впрочем, и мне пришлось изрядно повоевать. Однако то детское чувство восхищения и преклонения перед человеческой храбростью я помнил до сих пор.

— Это то, что надо? — Грэг, сидевший за соседним столом, вырвал меня из задумчивости.

Сразу после библиотеки, только лишь доставив Шварцмана домой, я тут же направился в редакцию «Городских новостей». Рата я нашел в архиве, где он эти дни попросту жил и куда сразу же вернулся после нашей с ним встречи. Он по уши зарылся в подшивки старой прессы, так и не оставив своего маниакального желания до конца разобраться в истории с Жориком. Хорошо хоть наши теперь уже общие знакомцы, Жуков — Вульф, они же Кэфер — Волков, на время оставили его в покое.

Две больших кружки кофе, сдобренных каплей коньяка, сигара для Грэга и папиросы для меня несколько придали нам сил. Мы оба слишком устали за эти дни, но не могли заставить себя идти спать. Нам казалось, что именно в эти часы и произойдет нечто важное, а мы упустим время и проиграем. Пусть даже ни он, ни я толком не понимали, что за игра ведется.

По-моему, Грэг даже рад был на время отвлечься от собственных поисков, чтобы помочь мне. Его неуемная энергия сейчас обернулась во благо, и уже через полчаса он положил на стол передо мной ту самую газету, статью из которой я только что прочел.

Сомнений быть не могло, Дитмар Кречетов — герой ниппонской войны, потопивший на трех шлюпках два боевых корабля противника одними лишь минами, — и есть наш Ястреб, ограбивший императорскую ячейку хранилища, устроивший два покушения на Костаса и еще, вероятно, много всего, о чем мы пока и не догадывались.

Вот только теперь оставалось понять, как же именно из удачливого риттер-лейтенанта, спасителя молодого цесаревича, который позже стал кайзер-императором Руссо-Пруссии Карлом Александровичем, получился преступник Ястреб.

— Да, спасибо. Есть что-то еще?

— А как же, — устало кивнул Грэг. — Есть, и немало… — Он бросил на стол очередную стопку газет, пыль от которых столбом поднялась в воздух. — Извини!..

— Ничего…

— Вот еще. — Он протянул мне небольшую папку. — Кто-то из наших старых журналистов собирал в те годы на него досье. Тут подборка, посмотри.

Я благодарно кивнул и вновь принялся за чтение. Помимо вырезанных листов из старых газет в папке имелись и заполненные убористым почерком страницы. Верхняя газета, аккуратно подшитая в папке, была датирована гораздо более поздним сроком — три года спустя после драматических событий в море. Как раз незадолго до этой даты только что взошедший на престол кайзер-император Карл Александрович объявил о прекращении идущей уже год войны с оттоманами и сильно урезал права дворянства, недовольного этим указом. Уверен, Кречетов, лично знакомый с императором, не являлся сторонником вечного мира. Наоборот, его только начинавшаяся карьера требовала новых сражений, способных вознести его на самый верх.

Он активно высказывал свою позицию, и кончилось это плохо.

Может быть — но это уже из области моих предположений, — Кречетов сумел добиться аудиенции и выразил свое неудовольствие императору, кто знает?.. Или же слухи о его неблагонадежности дошли наконец до нужного делопроизводства. Результат плачевен — Кречетова лишают дворянского титула, всех наград и помещают под домашний арест.

В этом заключалась основная ошибка. Кречетова попросту недооценили, чем он и не преминул воспользоваться. Он немедленно бежал из-под ареста и ушел в глубокое подполье. Некоторое время о его судьбе никто ничего не знал, даже ушлые журналисты не смогли отыскать, чем именно занимался бывший риттер-лейтенант. Где он был и что делал, так и осталось загадкой.

Однако уже год спустя все вновь переменилось. В столице начинает орудовать новая банда. «Офицеры» — так их прозвали газетчики. Банда отличалась железной дисциплиной, необыкновенной в воровском мире порядочностью — за всю ее историю не пострадал ни один случайный человек — и умелым обращением с оружием. Исходя из этого, журналисты и сделали вывод, что банда состоит из бывших военных. Промышляла банда исключительно налетами на филиалы государственного банка. Сначала провинция, потом пришла очередь столицы. Действовали они умело и жестоко, но обходились без крайностей. Когда нужно — стреляли и даже убивали, но старались решить дело без крови. Часть денег раздавали прямо на улицах — за что в народе их полюбили. Этакие благородные разбойники, борцы с режимом!

А еще через некоторое время Кречетов, назвавшийся главарем банды, написал открытое письмо в несколько крупных газет. Где-то по недомыслию его даже успели опубликовать (тогда еще либеральная пресса чувствовала себя весьма вольготно), чем доставили неисчислимые заботы цензорам, которым пришлось массово изымать вышедший в свет тираж.

В письме Кречетов объяснял мотивы, приведшие его на преступный путь. Он писал, что политика компромисса губительна для Руссо-Пруссии, что постыдный мир с оттоманами — это явная слабость кайзер-императора, которой многочисленные недруги страны вскоре непременно воспользуются. Себя и своих товарищей Кречетов описывал пламенными патриотами, желающими процветания собственному государству, а всех, кто потворствует императору Карлу, — скрытыми врагами и трусами.

Много всего позволил себе тогда Кречетов, письмо его я прочел от начала до конца, благо одна из копий оказалась в папке. Неудивительно, что после публикации за него взялись всерьез. Если раньше банда «офицеров» проходила исключительно как криминальная группировка, то теперь, когда добавилась и политическая составляющая, на поимку отщепенцев бросили все силы. Негласно Кречетова объявили врагом империи номер один!

И буквально через два месяца после публикации сыщики вышли на след банды. Совместными усилиями военных и полиции «офицеров» блокировали в доме на окраине города. Император не любил кровь. Он был вспыльчив, но отходчив. Поэтому членам банды было предложено сдаться. Тем, кто сложит оружие, обещали сохранить жизнь. Но «офицеры» не пошли на эти условия.

В завязавшейся перестрелке убили почти всех преступников. В живых остался только один из бывших сослуживцев Дитмара Васильевича, который после и помог опознать каждого из убитых. В том числе опознал он и самого Кречетова, опознал по перстню и старому шраму, иначе не получалось, пуля попала герою войны в лицо, изуродовав до неузнаваемости.

Как становилось понятно теперь, последний «офицер» соврал и обвел следствие вокруг пальца. А Кречетов каким-то чудом выжил в тот день и пропал из поля зрения на долгие двадцать лет, скорее всего покинув страну.

Теперь же он вернулся, с новыми возможностями и планами, горя желанием отомстить. И, как я понимал ситуацию, своим главным врагом Кречетов считал ни много ни мало — самого кайзер-императора Карла Александровича.

XVIII

Старые связи

Я не думал, что неуловимый Ястреб, он же Кречетов, навестит своих старых знакомых, но проверить это было все же необходимо. Поэтому, распрощавшись с Грэгом, я направился в Департамент полиции, в гости к риттеру Семенову, который меня совершенно не ждал.

Я обнаружил его сидящим в полном одиночестве, в кабинете за грудой бумаг, недовольного до крайности. А при виде меня он и вовсе скривился. Похоже, мне здесь не рады.

— Бреннер, тебе не кажется, что в последнее время мы встречаемся слишком часто?

— Я тут подумываю, не согласиться ли с давним предложением и не пойти ли мне служить в полицию, поэтому и присматриваюсь к вашему графику.

— Пусть святая заступница дева Эльза оградит меня от подобного! — отмахнулся Семенов. — Говори, что надо, и проваливай.

— Как идут поиски стрелков?

— Никак. — Семенов тяжело вздохнул и налил в стакан воды из графина на столе. — Словно сквозь землю провалились. Все агенты ищут, полиция ночи не спит, барон-капитан каждые полчаса требует личный отчет, и все без толку. Ты за этим явился?

— Нет, мне нужно одно личное дело.

— Чье это? — заинтересовался риттер.

— Некоего господина Шалимова, — припомнил я имя того самого единственного выжившего члена банды «офицеров», который и опознавал двадцать лет назад тела своих товарищей.

— Не знаю такого, — пожал плечами Семенов. — Это имеет какое-то отношение к нашим стрелкам?

— Пока сложно сказать, — честно ответил я. — Возможно, господин этот давно мертв. Но проверить нужно.

— Нужно, так проверяй. Зачем ко мне-то пришел?

— Пропуск в архив подпиши и разрешение на изъятие дела.

— У тебя же карт-бланш от князя! — удивился Семенов.

— Знаю я вашу бюрократию… к тому же князь далеко, а ты — вот он, рядом. Так будет быстрее. Подпиши бумагу, сочтемся!

— Ладно, черт с тобой. — Риттер взял чистый лист бумаги и быстро написал пару предложений, после чего размашисто расписался и вручил разрешение мне. — Только давай договоримся, что в дальнейшем мы будем видеться реже.

— Раз в месяц?

— Скорее, раз в год, а то и в десятилетие! — Семенов не шутил. Я его раздражал, неуловимые стрелки его раздражали, все вокруг его раздражало, но я его понимал — сам такой.

— Обещать не могу. — Я открыл дверь и шагнул было в коридор, но напоследок не удержался: — Слишком уж мне дорого наше общение!..

Стакан, брошенный Семеновым, со звоном разлетелся о вовремя затворенную дверь. Да, если уж он не может контролировать свои нервы, то что говорить о великом князе. Не найдем стрелков и похищенный кофр, сошлет ведь не задумываясь на каторгу или куда подальше. Генеральское дело — простое. Раздавать приказы и карать за их неисполнение.

Полицейский архив оказался самым неухоженным и запутанным из всех трех, которые мне довелось посетить за эти дни. Он не шел ни в какое сравнение не только с библиотекой, но даже с архивом газеты. Да и таких знающих людей, как Шварцман или Рат, здесь не оказалось.

Дородная дама-архивариус заведовала помещением размером с конюшню, разделенным на несколько секций, каждая из которых была сплошь заставлена полками, на коих рядами высились коробки с документами, уже давно поеденные мышами. Архивариус приняла меня не особо радушно, но бумага от Семенова оказала свое волшебное действие. Я точно знал, что бравый усач пользуется расположением всех полицейских дам и его подпись стоит для них много выше подписи великого князя или даже самого кайзер-императора.

Дама-архивариус засуетилась, отставила в сторону стакан с горячим чаем, отложила свежий пряник и скрылась в недрах бумажной империи. А я остался ждать. Такова, видно, была моя доля в эти дни — копаться чужими руками в архивах и скучать в ожидании древних бумаг.

Впрочем, на этот раз мне повезло. Дама вернулась достаточно быстро, неся в руках всего лишь одну тонкую папку.

— Я ведь так поняла, что вам лишь данные о фигурантах требуются? Само дело вам без надобности? А то в нем сорок томов…

— Именно так, — подтвердил я, с ужасом представляя, что именно меня ожидало. — Только данные. Настоящие имена, родственники, адреса…

— Задача сложная, — она развязался тесемки папки и, чуть пошелестев бумагой, вытащила одну страницу, — но список — вот он, всего-то девять фамилий. И пометки о том, что восемь из них уже мертвы.

— Да мне и нужен-то лишь девятый! — Разумеется, я не стал рассказывать ей, что записи неверны и уцелел не один, а два участника событий.

— Шалимов Генрих Сигизмундович, охотно сотрудничал со следствием. Смертная казнь заменена на пятнадцать лет каторжных работ. Но через некоторое время в честь третьей годовщины правления Карла Александровича каторжные работы для него заменили вольным поселением сроком на десять лет. Деревня Радостная, Курляндская губерния. Есть справка о том, что свой срок отбыл без нареканий, дальнейшая судьба его неизвестна. Шалимов имеет запрет на дальнейшее поселение в столице и ряде крупных городов, в том числе во Фридрихсграде. Хотя здесь проживает его родная сестра — Сельма Сигизмундовна Бельге. Кстати, и адресок имеется. Больше ничем помочь не могу. Сожалею.

— Было бы крайне любезно с вашей стороны… — начал я, но архивариус и так уже переписывала адрес Сельмы на отдельный лист.

— Возьмите. — Она передала мне адрес и вдруг, чуть зардевшись, добавила: — Семенову передайте, пусть заходит в гости. Он такой славный и милый. Добряк-человек! Придет, так обязательно чаем напою, пряниками угощу… Вы сообщите!

— Обязательно! — вежливо кивнул я, а про себя дополнил: «В баньке вымою и спать уложу…» Ох уж этот Семенов! Героический усач не только не отпугивал своим грозным видом дам, но, кажется, наоборот, притягивал их со страшной силой. Чувствовалась в нем этакая настоящая, исконная мужская сила, и женщины это ценили. Особенно одинокие любительницы бульварных романов о великой любви — уж я на них в свое время насмотрелся, чтобы с первого взгляда определить принадлежность дамы-архивариуса к этому роду-племени.

Главное, адрес у меня, и хоть я не предполагал найти там все ответы, но все же надеялся, что пару вопросов прояснить удастся.

Улица имени кайзера Фердинанда Третьего находилась в одном из самых старых районов, некогда культурном центре города. Селились там в основном люди небогатые, сохранившие внутреннее достоинство, кое, как известно, происходит не от количества денег, а от числа славных предков, чье имя нужно с честью нести и дальше, прославляя из поколения в поколение.

Я добрался туда быстро, не переставая нахваливать мехваген из ангара великого князя — надежного и верного железного коня нынешнего поколения рыцарей. Вот только приходилось постоянно подпрыгивать на сиденьях: булыжная мостовая — не лучшая дорога для каучуковых колес. Я пару раз даже умудрился стукнуться головой о потолок кабины. А уж скольких случайных пешеходов перепугал мой клаксон, резко и пронзительно возвещавший на все окрестные улицы о моем появлении и распугивавший зазевавшихся путников, словно ворон. Нет, если город и дальше будет идти в ногу со временем, а мехвагены станут его неотъемлемой частью, то необходимо в кратчайшие сроки разработать некий кодекс движения, отличный от прежнего, который бы учитывал современные скорости и особенности техники. И главное — обязать каждого водителя его соблюдать. Тогда и только тогда мы получим тот необходимый порядок, который изначально желателен и мил сердцу каждого настоящего руссо-пруссака.

Сельма Сигизмундовна — статная женщина лет пятидесяти — встретила меня настороженно, но, узнав причину моего визита, всплеснула руками и пригласила в дом. От чашечки чая я не отказался, и вскоре мы уже сидели за столом, а от напитка в изящных фарфоровых пиалах, наполняя столовую приятным ароматом трав, поднимался легкий пар.

Я вкратце сообщил госпоже Бельге, что являюсь сотрудником популярного фридрихсградского листка «Городские новости» и собираюсь написать заметку о некогда весьма известной банде «офицеров», в том числе — о ее брате, судьба которого меня весьма интересует. Представляться посланником властей и даже частным сыщиком я посчитал излишним. Вряд ли Сельма Сигизмундовна сохранила о них приятные воспоминания — двадцать лет назад полиция не гнушалась использовать самые жесткие средства, вплоть до пыток, добывая необходимые доказательства. Это уже при нынешнем императоре была введена более либеральная методика, включавшая возможность подозреваемому в преступлении иметь собственного защитника, и многое другое, крайне затруднявшее работу следствия. Я нововведения не одобрял, хотя понимал их необходимость. Сколько раз на моей памяти невиновный попадал за решетку, и только малая часть подобных бедолаг умудрялась впоследствии обрести свободу. Остальные оканчивали жизнь, будучи повешенными или расстрелянными, в зависимости от собственного статуса. А потом, спустя какое-то время, полиция ловила настоящих преступников. И вешала их тоже. Однако тех первых, невинных, было уже не воскресить.

— Вы спрашиваете меня о Генрихе? Мне есть что вам рассказать, господин газетчик. Он всегда был настоящим патриотом, истинным сыном нашей Родины! Поверьте! Но та история его уничтожила и переменила…

— Его судьба мне вкратце известна, — закивал я, — но каким образом он и его боевые товарищи ступили на этот порочный и преступный путь? Как они начали грабить?

— Ох, это все их вера в себя, в то, что они могут вершить судьбы мира. — Сельма чуть покачала головой, ее взгляд затуманился, она вновь погрузилась в воспоминания. — Вы бы знали, какими они были — Генрих и его боевые друзья. Молодые, красивые, знаменитые! Барышни сходили по ним с ума, но их интересовала только слава страны, ее будущее. Какие великие прожекты они строили, но все были так наивны. Поэтому судьба их печальна и закономерна. Только брату повезло — выжил, но сломался. Исчез тот, кого я знала, а на его место пришел совсем другой человек — угрюмый, злой, без веры в сердце. Грешно говорить, но лучше бы и он тогда умер…

— Генриха, кажется, сослали?..

— Да, расстрел отменили, а через какое-то время и каторгу заменили обычной ссылкой. Я однажды навестила его там… он стал дикарем! Заросший бородой грубый человек. У него и жена там появилась, и даже детишки — погодки, сейчас им должно быть лет шестнадцать-семнадцать. Но после того моего визита мы больше не общались. Я не смогла…

— Отчего же?

— Он стал чужим. Он и его новая семья. Они простолюдины, но я бы никогда не побрезговала его выбором. Однако меня там воспринимали как пришлую. Словно я чужая стала и только они — его настоящая семья.

Я видел, что Сельма готова разрыдаться. Удивительно, как легко и просто она рассказывала о своих личных проблемах и переживаниях постороннему человеку. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять — Сельма говорила сейчас не со мной, она говорила сама с собой. Высказывала вслух то, что скопилось за столько лет у нее в душе, и старалась понять причины произошедшего.

— А Кречетов? Что вы скажете о нем?

Сельма подняла на меня свои светлые глаза и чуть грустно улыбнулась.

— Когда-то я была влюблена в него до беспамятства. Судите сами: спаситель наследника, бравый офицер, друг моего брата — он часто бывал у нас в доме, как и мы у него. Генрих тогда повсюду таскал меня за собой — перезрелую деву около тридцати, с ветром в голове, которая никак не могла отыскать себе пару. Но однажды все переменилось. Генрих сообщил, что Дитмар обвинил Карла в трусости! Представляете! И вдобавок залепил ему пощечину. Благо наедине. Но и этого хватило. Карл подобного не простил бы никому…

Она, вероятно, сама не понимала, что говорила мне сейчас. За этот ее рассказ Сельма и сейчас бы легко получила пожизненную каторгу без права переписки, а то и лишилась языка, дабы не порочила имя императора. Нравы у нас хоть и стали изрядно либеральными, но не до такой степени, чтобы прощать клевету на первое лицо государства.

Я поспешил сменить тему:

— И что случилось потом?

— А потом они решили стать благородными разбойниками, но из этого ничего не вышло и их всех убили.

И вновь этот ее пронзительный взгляд. Я видел, ей и сейчас тяжело об этом рассказывать, она переживает так, словно все произошло лишь вчера. А может, она до сих пор любит своего героя-офицера Дитмара Васильевича Кречетова, спасителя цесаревича?..

— И вы больше никогда не видели брата?

— Вы знаете, молодой человек, видела. Дважды. Один раз — лет пять назад. Мы встретились случайно на рынке. Не знаю, зачем он тогда приехал во Фридрихсград, но поговорить со мной не пожелал. Он выглядел все так же — страшный бородатый крестьянин с грубыми руками. И это был мой брат — некогда один из самых красивых молодых офицеров флота…

— А второй раз? — напомнил я.

— Любопытно, что вы спросили. Второй раз — всего лишь с месяц назад. Но… вы знаете, я до сих пор не уверена, что видела именно его…

— Отчего же? Вы могли ошибиться?

— Знаете, нас разделяла улица, я увидела его в районе Большого рынка, он шел очень быстро, и я бы ни за что не обратила внимание на этого человека, если бы не одно обстоятельство. Генрих после давнего ранения чуть приволакивал ногу, и я всегда обращала внимание на хромых людей, они напоминали мне брата. И на этот раз я внимательно посмотрела на этого человека… а потом он обернулся — это был он, мой брат, и не он одновременно. Ничего деревенского и грубого в нем больше не осталось, но и бывший морской офицер совершенно растворился в этом новом облике. Мне показалось, что он узнал меня, поэтому прибавил шаг и вскоре исчез за поворотом. Я не побежала за ним вслед, ведь я не была уверена, что это Генрих… Но сейчас мне кажется, что я не ошиблась — это все же был он, чисто выбритый, холеный, хоть и одетый в мундир старшего унтербанмастера с такими, знаете, зелеными вставками.

Я вновь почувствовал охотничий азарт. Сельма, сама того не понимая, кажется, навела меня на след.

— Вы имеете в виду нашивку на рукаве мундира?

— Да, именно. На левом рукаве, если не ошибаюсь.

Она не ошибалась. Такие нашивки носили только чиновники, инженеры и старшие мастера, занятые в самом грандиозном проекте за всю историю Фридрихсграда — строительстве первой во всей Руссо-Пруссии линии подземной дороги — унтербана, или метрополитена, как ее еще называли на франкский манер, — призванной соединить транспортной сетью самые отдаленные кварталы города.

И как только я подумал об унтербане, то сразу сообразил, где именно могли укрыться наши заезжие стрелки, да так, что вся полиция города до сих пор не обнаружила их следов.

Подземные туннели — идеальное место для беглых преступников.

XIX

Унтербан

Грандиозность проекта «Фридрихсград унтербан» заключалась в том, что патронирующий его великий князь захотел все и сразу. А именно, он решил не довольствоваться поочередным запуском сначала одного пробного маршрута, а затем и последующих, а приказал запустить все три запланированные линии одновременно. Поэтому получилось, что подземные работы велись сразу во все стороны и направления, к строительству привлекли уже почти двадцать тысяч рабочих и специалистов, но рабочих рук все равно не хватало, подземные туннели уходили все глубже, а окончанию работ не было видно ни конца ни края.

Финансовые резервы великого князя постепенно истощались, но он все же не оставлял надежды утереть нос венценосному брату и запустить первый проект унтербана именно в Фридрихсграде.

Трастовая компания «Императорские железные дороги» заключила договор на строительство унтербана с компанией «Механикс» — признанным лидером в этой области, — осуществившей подобные проекты в нескольких городах. Правда, в Руссо-Пруссии они до этого не работали, но все когда-то случается в первый раз…

Найти Шалимова среди тысяч работников унтербана казалось мне делом достаточно затруднительным, тем более что он, вероятно, скрывался под чужой фамилией — ведь запрет на проживание его во Фридрихсграде никто не отменял. Значит, Шалимов жил по фальшивому паспорту, и, если бы не Сельма Сигизмундовна, случайно увидевшая братца на улице, я бы и не подумал соваться под землю.

Однако тот факт, что Шалимов ходил в мундире унтербанмастера, существенно облегчал дело. Высококлассных специалистов на строительстве было задействовано множество, но все же не тысячи, и отыскать по описанию того, кто при ходьбе слегка подволакивал ногу, вполне реально.

В любом случае даже если Шалимов ничего не знает о своем старом командире Кречетове, то поговорить с ним будет весьма любопытно. Опять же, когда человек живет под чужим именем, — это всегда подозрительно. Пусть я не полицейский и не собираюсь выполнять их работу, но разузнать подробности постараюсь обязательно.

Я вспомнил слова Сельмы, что она видела своего брата неподалеку от Большого рынка — действительно самого крупного рынка в городе и во всей округе. Поэтому поиски я решил начать оттуда — совсем рядом с рынком по проекту строителей располагался еще один спуск под землю.

По дороге я обратил внимание, что наземных линиенбусов не хватает все разрастающемуся городу. Линиенбусы, каждый из которых работал на маломощном энерготанке, ходили по специально проложенным рельсам и не могли свернуть с заданного маршрута. Но людей, желающих воспользоваться общественным транспортом, было гораздо больше, чем, собственно, самого транспорта.

Омнибусы на паровом ходу, как и конки, уже отошли в прошлое, вытесненные с появлением энерготанков, и только извозчики еще держались, но вот личный мехваген мог себе позволить далеко не каждый. Впрочем, ходили слухи, что кайзер-император собирается открыть где-то далеко на востоке в горах, разделяющих материковую часть империи, завод по производству дешевых мехвагенов для простых людей. Даже название уже, мол, имелось — «Кайзервагонзавод». Очевидно, если это и правда случится в ближайшем будущем, то и извозчики исчезнут как профессия. Или же им придется пересаживаться на мехвагены и работать за определенную таксу. Первые таксомотористы — так они себя называли — уже появились в городе, но пока что их услуги были достаточно дороги и брали их лишь желающие покутить после удачной сделки купцы да любящие пустить пыль в глаза прекрасным дамам офицеры.

И все же в середине дня и вечером улицы были забиты настолько, что иногда приходилось задерживаться на несколько минут, ожидая, пока очередная повозка перестанет загораживать проезд.

Нет, все же проект унтербана — стоящая штука, способная резко разгрузить потоки транспорта и предоставить простым людям возможность по-настоящему дешевого проезда.

Участок строительства был огорожен высоким деревянным забором, но я поехал вдоль него и вскоре нашел распахнутые во всю ширь ворота, через которые плотным потоком тянулись многочисленные повозки, груженные камнем и лесом, а обратно они же возвращались, наполненные землей. Работа кипела!

Я нажал на клаксон, издавший резкий звук, и проехал в ворота прямо перед изумленной лошадью. Два солдата, до этого явно скучавших, бросились мне наперерез с ружьями в руках. Но я лишь приветливо махнул им и, не останавливаясь, подъехал к одному из временных бараков, установленных для строителей.

Когда я вылез из мехвагена, солдаты как раз успели добежать до меня. Я грозно нахмурился и сунул им под нос свою важную бумагу. Узнали ли они печать князя или мой уверенный вид так подействовал, но солдаты тут же вытянулись по стойке «смирно», ожидая приказаний начальства в моем лице.

— Кто у вас тут главный? — строго спросил я, все еще хмуря брови.

— Его сиятельство граф-инженер Черкасов! Но он внизу и вернется не раньше чем к ночи, — отрапортовал один из солдат.

— А кто его заменяет здесь, наверху?

— Бригадир Брукс. Он как раз в домике. — Солдат кивнул на строение, у которого я остановил мехваген.

— Много рабочих на объекте? — продолжил я расспросы.

— Две тысячи восемьсот тридцать два человека! Но это считая травмированных и больных.

— А что, травмы часто случаются? — заинтересовался я.

— Бывает, — солдат кивнул, — то брусом кого придавит, то еще какая неприятность. Сегодня вот только пять человек камнями побило насмерть.

— Пять человек?! В один день? Не слишком ли это много? У вас тут что, за безопасность рабочих вообще никто ответственности не несет?!

— Им платят за риск. — Солдат уже не рад был, что начал со мной разговор. Я со своей бумагой выглядел как внезапно нагрянувшее с проверкой начальство, а это еще никогда и никому не сулило ничего хорошего — одни неприятности. — Да обычно у нас спокойнее, вы поспрашивайте бригадира, пока он не уехал…

— Стоять, — приказал я уже собравшимся вернуться на пост солдатам. — Работает ли на участке некий хромой унтербанмастер? Фамилию не знаю, но он высокий, широкоплечий, похож на бывшего военного.

Солдаты переглянулись между собой, и оба пожали плечами.

— Ладно, братцы, ступайте, — отпустил их я. — Служите честно!

— Рады стараться, ваше высокродие!

Они поспешили вернуться на свой пост, подальше от меня. Я же последовал совету и отправился к домику, в котором находился бригадир.

Только я потянулся к двери, как она сама распахнулась наружу, едва не ударив меня, и на улицу вышли несколько человек — все, кроме одного, в рабочей одежде, грязные и злые. Последний же одет был чисто — в совсем еще новый костюм и лаково блестящие туфли.

— Все вам будет сегодня, я же сказал! — громко объявил он, обращаясь к рабочим. — Вот прямо сейчас и поеду!

— Господин Брукс? — Я заступил им дорогу, чем вызвал недовольный ропот рабочих.

— Это я, — кивнул лаковый господин. — Чем обязан?

— Моя фамилия Бреннер. — Я в который уже раз продемонстрировал волшебную бумагу князя, и в который раз она сработала. — Мне нужно с вами поговорить.

— Но… я очень занят. Сегодня такой суматошный день. Вы знаете, у нас пять человек погибло! Такая трагедия! Я должен ехать в полицию отчитаться об этом несчастном случае. А потом мне надо успеть в банк, получить деньги для семей погибших. Так у нас заведено. Если вы меня сейчас задержите, пусть на десять минут, я уже не успею сегодня туда попасть.

— Да, собственно, я вас так надолго и не задержу, — пообещал я. — Мне нужно найти одного из ваших унтербанмастеров… — И я вновь перечислил все приметы Шалимова.

— Это же Лемешев, — сказал вдруг один из рабочих.

Остальные поддержали и дружно загудели:

— Точно, Лемешев!.. Похож!.. Ногу чуть подволакивает… Да, он бывший офицер, у меня на них глаз наметан…

— Ах, вам нужен Лемешев, — сообразил Брукс, — так он внизу, придется спуститься. А мне, извините, нужно бежать!..

— Мы проводим, — предложили рабочие. — Нам как раз на смену заступать. Дорогу покажем!

— Благодарю, — согласился я и отпустил Брукса.

Тот с облегченным вздохом поспешил скрыться, оббегая лужи. Вот что значит благодатная сила княжеской бумаги — из простого сыщика, которого, в принципе, можно и проигнорировать, ведь он лишь частное лицо, я превратился в высокое начальство, чем с удовольствием и пользовался.

Один из крепких бородачей шагнул в мою сторону.

— Вашбродие, ступайте, значится, за нами. Тут недалеко…

Я и пошел. Дорога — сплошная грязь, я тут же провалился по щиколотку. Неудивительно, что Брукс обходил все подозрительные места, стараясь не испачкать свои туфли. А вот пролетариату было все равно. Рабочие месили сапогами глину, топая напрямик и ленясь обходить лужи и слякоть. А я все же не считал себя сторонником столь либеральных взглядов на внешний вид, поэтому выбирал места посуше.

Вскоре мы спустились в котлован и пошли по широкому туннелю вдоль рельсовых путей. Бородач вручил мне лампу, такие же лампы взяли и остальные. Работы в унтербане начались всего лишь пару лет назад и велись весьма неспешно, несмотря на желание великого князя закончить стройку как можно скорее.

Телеги грузили землей прямо у начала туннеля, а землю сюда доставляли вагонетки, шедшие одна за другой.

— А что за история приключилась сегодня? Отчего погибли ваши товарищи? — спросил я на ходу, и все тот же бородач, шедший слева от меня, поддержал беседу:

— Говорят, затопило их. Целую бригаду.

— Затопило? — удивился я. — А мне сказали, их побило камнями?

— Может, оно и так, вашбродие, сначала камнями побило, а после затопило. Мы их и нашли-то, утопленников, синими. Думаю, все из-за вчерашней непогоды. Где-то вода поднялась и пошла, а они, значится, там и оказались на свою беду…

— А что, когда вы их обнаружили, воды уже не было?

— Ушла, видать, — неопределенно пожал плечами бородач.

Мы все дальше уходили под землю, а рабочие и не думали снижать темп. Более того, они даже чуть прибавили шаг.

Нет, все же мрачные подземелья мне не нравились. Когда унтербан достроят и пустят поезда, вряд ли я буду постоянным клиентом компании. Лучше уж двигаться поверху, где ярко светит солнце и чистое синее небо, чем здесь, в сырых полутемных коридорах.

— Кажись, пришли, вашбродие, вам тудысь. — Бородач остановился и показал рукой в сторону бокового хода, остальная же группа славных строителей пошла дальше, не задерживаясь и не проявляя ко мне ни малейшего интереса. — Лемешев должен сегодня там быть.

И, тут же забыв обо мне, бородач кинулся догонять своих. Я же стоял в полном одиночестве перед ответвлением туннеля и думал, не вернуться ли обратно и не подождать ли Лемешева-Шалимова снаружи. Ведь рано или поздно он должен подняться на поверхность.

Все же я продолжил свое путешествие в одиночестве, благо лампа вполне сносно освещала все вокруг на несколько шагов. Новый туннель, хотя точнее было бы назвать его отворотом туннеля, был и уже, и ниже, чем основной. Скорее всего, он предназначался для обслуживания основного пути, по которому пойдут поезда. Его пробурили на будущее, поэтому народу здесь не было вовсе, хотя в главном туннеле постоянно в обе стороны сновали люди и дрезины. Здесь же царили покой и тишина, только время от времени сзади доносились чуть приглушенные расстоянием крики, ругань и шум дрезин.

Я уже сомневался, что найду здесь Шалимова. Но все же шел вперед по узкоколейке и надеялся, что рано или поздно эта дорога закончится. Время от времени и влево и вправо уходили новые, еще более темные и безлюдные ходы, но их я попросту игнорировал. Еще не хватало заблудиться тут, под землей. Унтербан — это не естественные лабиринты Патании, где я как-то блуждал восемь дней, потеряв всяческую надежду на спасение. Но все же и здесь вполне можно было плутать долгими часами в поисках рабочих, способных вывести тебя на свет божий.

Вдруг я услышал приглушенные голоса где-то впереди. Наконец-то люди! Я так обрадовался, что на некоторое время потерял осторожность и почти побежал, стараясь выйти к ним как можно быстрее.

Голоса доносились из бокового коридора, полностью перекрытого решеткой, которая сейчас, к счастью, была чуть отодвинута в сторону, и я смог пройти.

Я так спешил, что слегка перестарался. Мне помешала темнота, а света моей лампы все же недоставало, поэтому я не сразу сообразил, что этот новый отрезок туннеля делает легкий изгиб, и проскочил его, даже толком не заметив.

Зато когда я оказался в довольно просторном зале, наполовину заставленном деревянными ящиками, то машинально перешел с бега на шаг, а потом и вовсе замер на месте.

Правда, было уже поздно. Зал освещался несколькими прожекторами, и я смог прекрасно разглядеть все вокруг.

В двадцати шагах от меня стояли семь человек. Один из них был в мундире унтербанмастера, с теми самыми зелеными нашивками на левом рукаве, о которых поведала мне наблюдательная Сельма Сигизмундовна.

Лемешев-Шалимов — бывший морской офицер, позже грабитель банков и неизменный помощник Кречетова. Я тут же узнал его по старым дагеротипным снимкам из личного дела, хотя постарел он изрядно. Постарел и пообтрепался. Он уже не выглядел тем красавчиком-офицером — мечтой барышень всех возрастов. Его голову покрывала седина, в лице не осталось ничего аристократичного, грубостью кожи он стал похож на крестьянина. Его сестра была права — он изменился до неузнаваемости, и только ее сердце признало в случайном человеке, встреченном на улице, родную душу.

Остальные шестеро были одеты в костюмы, черные плащи и шляпы. Колониальный стиль!

Все семеро как по команде повернулись ко мне, и я тут же опознал среди них тех двоих, что следили за мной. Ошибки быть не могло.

Стрелки, вот я вас наконец и отыскал! Только сам уже был этому не рад…

XX

«Страус»

Надо отдать должное профессионализму бандитов, в ситуацию они вникли мгновенно, даже быстрее, чем я сам, и тут же рассредоточились по всему залу. Еще секунду назад все семеро стояли кучно — вот бы мне «томми-ган» да начать стрелять с ходу! — и вот уже в центре зала не осталось никого.

Самым лучшим решением было бы повернуться и бежать, но я замешкался, не ожидая такого поворота событий. А промедление, как известно, смерти подобно. Вот и в этом случае, если бы я тут же кинулся назад, то успел бы, а сейчас меня обходили по флангам, и, рискни я вернуться той же дорогой, получил бы десяток пуль в спину. Эти люди привыкли убивать не задумываясь.

Поэтому я укрылся за ящиками и достал револьвер. Мой старенький «бульдог» еще никогда меня не подводил, но против «томми-ганов» шансов у меня не было. Даже если я успею кого-то уложить, то остальные изрешетят меня в мгновение ока. А вспомнив, что в прошлый раз мои выстрелы из револьвера не причинили стрелкам особого вреда, я совсем было приуныл, но тут же сообразил, что есть у меня одна штука, которая в умелых руках даст фору любому автомату. «Дырокол» — я же так и таскал его с собой, желая рассмотреть чудесное оружие, как только выдастся свободная минута. Но в библиотеке я напрочь о нем позабыл, а потом мне было не до того. Вот и получилось, что в руках у меня оказалась последняя новинка технической мысли, но я не знал при этом ни ее сильные или слабые стороны, ни какие-либо особенности конструкции.

С другой стороны, а зачем они мне? Костас сообщил главное — заряды самогенерируются бесконечно. И чтобы начать стрельбу, достаточно лишь перевести предохранитель в боевой режим. Так я и сделал и, признаюсь, тут же почувствовал себя уверенней. Но и верный «бульдог» на всякий случай держал наготове.

По крайней мере, пару бандитов на тот свет я с собой прихвачу обязательно, уж будьте уверены!

Но стрелки отчего-то медлили, не спешили атаковать, и я выжидал, стараясь не высовываться, но при этом контролировать все ближайшие подходы к моему убежищу.

— Бреннер, — раздался вдруг усиленный рупором голос. — Я знаю, это именно вы. Сдавайтесь, пока предлагаю. Гарантирую жизнь! Слово офицера!

— Шалимов? — крикнул я в ответ. — Какое слово офицера? Вы еще двадцать лет назад перестали им быть! С тех самых пор, как убили первого невинного человека.

Я перебежал к соседнему ряду ящиков, на каждом из которых так же, как и на всех прочих в этом зале, было выведено латиницей «Mechanics». Я прекрасно понимал, что свое предыдущее убежище выдал. Вовремя я это сделал, застучали выстрелы — пули, выпущенные с той стороны, прошили ящики, за которыми только что прятался, насквозь. Я лишь покачал головой, представив, что было бы со мной, останься я на том месте.

Нет, надо искать укрытие понадежнее. Но не успел я сделать и пару шагов, как в проход прямо передо мной выскочил один из стрелков. Он явно не ожидал, что я нахожусь так близко, и держал «томми-ган» дулом вниз, а вот мой «дырокол» смотрел ему в грудь.

Наши глаза встретились, и я нажал на курок-выступ. «Дырокол», как и в прошлый раз, даже не вздрогнул в моих руках, а тело стрелка отлетело на несколько шагов, пару раз перевернувшись в воздухе. Какая же чудовищная убойная сила скрыта в этом, казалось бы, совсем не грозном на вид оружии!

К счастью, стрелок, попавшийся мне, был в этом секторе один. Никто не выстрелил мне в спину, и я подбежал к поверженному сопернику. Он лежал лицом вниз, как и упал, а выходное отверстие в его спине, размером с кулак, слегка дымилось обожженными краями.

В том, что он мертв, я даже не сомневался, а к телу подошел, чтобы проверить одну догадку. Я перевернул стрелка на спину — входное отверстие было чуть меньше, — быстро расстегнул пуговицы плаща и снял его с убитого.

Плащ был весьма интересный. Взвесив его на руке, я понял, что не ошибся. Под ткань оказались вшиты тонкие, но прочные и очень гибкие пластины, превращавшие одежду в аналог рыцарской брони. Удобнейшая штука — особенно в нынешних условиях, когда сам не знаешь, в какой момент получишь случайную пулю. Именно поэтому мои выстрелы из револьвера в прошлый раз не причинили бандитам ни малейшего вреда, и только «дыроколу» защитный плащ не смог сопротивляться. Кстати, те трое стрелков, погибших в «Калине», плащей не носили — это я точно помнил, ведь их трупы я осмотрел одним из первых. Да и в номерах, насколько я знал, ничего интересного люди Семенова не отыскали.

Я, ничуть не брезгуя, надел плащ на себя. Любая защита лучше, чем ее отсутствие. Теперь я сам стал со стороны похож на стрелка — не отличишь, пока не подойдешь ближе.

Наверное, это меня и спасло. Я слишком увлекся переодеванием и осмотром тела и немного потерял бдительность.

Я еще стоял рядом с трупом, когда почувствовал, что за моей спиной кто-то есть. Двое стрелков неспешно выдвинулись в проход. К счастью, нас разделяло около десяти шагов, и они не успели сообразить, кто есть кто.

Я повернулся, поднял руку с «дыроколом» и выстрелил в ближайшего врага. Он погиб, так ничего и поняв. Зато второй оказался сообразительней и полоснул по мне короткой очередью. Повезло, что стрелял он от живота, не имея времени точно прицелиться. Меня ударило так, словно лошадь лягнула. Я согнулся от боли, понимая, что мне в очередной раз крупно подфартило — пуля попала в живот, но плащ выдержал удар, и я остался жив.

Выстрелить повторно ни он, ни я не успели. За спиной стрелка ряды ящиков разлетелись в стороны, заставив его нервно повернуться, и в проход шагнуло нечто.

Я не знаю, как назвать этот механизм, но больше всего он напоминал огромного железного страуса, только без головы. Пятнадцатифутовая тяжелая конструкция, возвышавшаяся над ящиками, уверенно передвигалась с помощью двух массивных ног-опор с подвижными суставами. Корпус механизма, в котором сидел человек-оператор — я заметил бронированное стекло-бойницу для обзора, — по бокам венчали два пулемета Гатлинга.

Когда именно научный прогресс дошел до создания подобного чудовища, я не знал, но мне хватило и практической составляющей — «страус» направил в мою сторону пулеметные стволы и приготовился открыть огонь.

Стрелок, оказавшийся между мной и железным «страусом», поднял левую руку, показывая, что он свой, но было поздно. Стволы закрутились, и стрелка попросту смело с места, разрывая тело на куски. Как и против «дырокола», против пулеметной атаки защитный плащ оказался бессилен. Да и неудивительно! Двести выстрелов в минуту из каждого ствола — это, скажу я вам, ужасное зрелище.

Меня спасли какие-то доли секунды. Я успел нырнуть в проход, затем быстро проскочил соседний ряд и добрался до угла зала. Там я и затаился, как мышь, укрывшись за очередными коробками, и почти перестал дышать.

Надо смотреть реальности в глаза. Мне конец! Даже если оставшиеся стрелки во главе с Шалимовым и потратят на мои поиски еще десять — пятнадцать минут, в итоге все равно отыщут. И никакой «дырокол» уже не поможет — я просто не успею им воспользоваться: «страус» разорвет меня в клочья своими жуткими пулеметами. Я посочувствовал на секунду стрелку, погибшему столь ужасной смертью.

Удивительно, но даже сейчас, находясь в критической ситуации, я смог абстрагироваться от происходящего и подметить этот нюанс. Как в отеле «Калина», так и здесь стрелки проявили себя весьма необычно и, я бы сказал, пугающе — они совершенно не заботились друг о друге. Создавалось впечатление, что их самих не слишком волнует, останутся они живы или нет. Стрелки погибали, не издав ни звука.

Я внезапно сообразил, что вообще не слышал от стрелков ни одного слова. Даже тут со мной говорил один Шалимов. Странно. Впрочем, не более странно, чем огромный и смертельно опасный железный «страус» без головы, бродящий вдоль рядов по залу в поисках своей добычи.

Я слышал его тяжелые шаги и примерно мог оценить, где «страус» находится в данный момент.

Через пару минут, устав кружить, он пошел напрямик, раскидывая во все стороны поддоны с коробками, и вскоре вернулся в свободную от поддонов центральную часть зала и направился к единственному выходу, блокировав его своим телом. Теперь, чтобы вновь оказаться в спасительном туннеле, мне нужно было миновать смертоносный механизм.

Я осторожно выглянул из своего убежища — обзор был весьма незначителен, но влезать на поддон, чтобы осмотреться лучше, я побоялся — где-то по залу еще бродили оставшиеся стрелки с «томми-ганами» и Шалимов.

Очередь ударила прямо у меня над головой. Кто-то из стрелков заметил меня, но промахнулся. Я кинулся вперед, стараясь покинуть зону обстрела, но тут заработали еще два «томми-гана», заставляя меня бежать зигзагами.

Кажется, меня постепенно зажимали в тиски. Мне и так невероятно повезло, что два стрелка погибли, не успев причинить мне вреда, но справиться с оставшимися, даже учитывая «дырокол», я и не надеялся. А еще был железный страус, отсекавший всяческую возможность отступления.

Интересно, мелькнула несвоевременная мысль, а где же сам Кречетов? Почему он не со своими людьми? Да и в городе ли он вообще? Ведь, получив ценный кофр, он вполне мог отправиться восвояси…

Одна из пуль все же зацепила меня, пребольно ударив в левое плечо. Хорошо, что «дырокол» я держал в другой руке, иначе тут же выронил бы его, а подобрать — времени бы не хватило. А так я лишь скривился от боли: плащ вновь спас меня — и продолжил смертельно опасную пробежку по узким проходам между восьмифутовыми штабелями ящиков, прекрасно понимая, что минутой раньше или минутой позже, но мой бег вместе с жизнью оборвет очередь.

Два раза я умудрился проскочить в прямой видимости «страуса», но он больше не стрелял, давая возможность своим сообщникам прикончить меня. Возможно, Шалимов опасался излишнего шума, хотя на таком расстоянии от основного туннеля — хоть бомбы взрывай, никто не услышит.

Я пытался на бегу пальнуть в «страуса» из «дырокола», но промахнулся. И тут же преследователи заставили меня продолжить бег по кругу, не дав возможности для повторной попытки.

Когда я увидел «страуса» в третий раз, меня ждал неприятный сюрприз. Вокруг него стояло восемь новых стрелков, одетых точь-в-точь как их товарищи, а в руках у них были столь нелюбимые мной «томми-ганы». Эти-то откуда здесь взялись? Неужели к стрелкам прибыло подкрепление?! Скорее всего, они шли по туннелю прямо за мной. Повезло еще, что мы не столкнулись раньше. Но как, черт его дери, Семенов и его хваленые полицейские умудрились пропустить вторую банду в город, когда все въезды-выезды перекрыты?!

В верхней части «страуса» откинулся круглый люк, и наружу высунулась голова в затемненных круглых очках. Шалимов — это был он — махнул рукой вновь прибывшим, и те плотной шеренгой пошли вперед.

Эх, восемь стрелков и «страус» с одной стороны, четверо — с другой, и я между ними. Неприятная диспозиция.

Сестренки, давайте уж как-нибудь живите теперь без меня!

Тяжелый взрыв сотряс стены зала. Откуда-то сверху посыпалась земля и полетели мелкие камни. Я едва удержался на ногах, но все равно вынужден был чуть присесть, чтобы сохранить равновесие. Несколько стрелков не устояли и попадали наземь, даже железный «страус» слегка покосился, сбившись с шага.

Тут же раздался второй взрыв — сильнее первого, и стены затряслись вновь. На этот раз меня швырнуло вперед, я все же упал на колени, но тут же встал на ноги.

Слева от меня в некогда сплошной стене образовалась изрядная дыра. Оттуда шагнул невысокий человек изящного телосложения. Лицо человека разглядеть было невозможно — его голову закрывало сплошное, как шлем, подобие маски с отверстиями для глаз. А в руках он держал двойник моего «дырокола», только крупнее, размером с ручной пулемет.

Вновь прибывший не раздумывая направил свое оружие на «страуса» и выстрелил. Точнее, самого выстрела я не услышал, но вполне смог полюбоваться его последствиями. «Страус» пошатнулся, накренился еще сильнее на правый бок и слегка задымился.

Пулемет превзошел своей пробивной силой даже мой ручной «дырокол».

Все случилось за несколько секунд.

Человек в маске, едва сокрушив «страуса», замахал мне рукой, призывая следовать за ним, и скрылся в дыре. Стрелки уже поднимались на ноги, поэтому я не заставил просить себя дважды.

Подскочив к пролому в стене, за которым оказался узкий проход, я побежал за своим спасителем, который, не теряя времени даром, уже успел отойти шагов на пятнадцать.

Минут через двадцать непрерывного бега, ободрав плечи о каменные стены, мы наконец остановились. Видимо, незнакомец решил, что мы уже достаточно оторвались от возможной погони. Мой спаситель, тяжело дыша, снял маску.

Что ж, день сюрпризов продолжался. Я видел ее лишь однажды, да и то не в лучшей форме и в бессознательном состоянии, но ошибиться было невозможно.

Арабелла Лямур — рыжая красавица, прима театра «Фантазия», подруга Костаса и будущая мать его ребенка.

Сейчас она, несмотря на видимую усталость, небрежность в одежде и грязь на лице, выглядела жизнерадостной. Она светло улыбнулась мне, откинула с лица прядь волос и сказала:

— Бреннер, ведь вас так зовут? Право, не стоит столь откровенно меня разглядывать! Я ведь могу решить, будто вы влюбились. А это весьма чревато, учитывая ваших прелестных близняшек, о которых я наслышана. И в ваш гарем я пока не собираюсь, хотя это и заманчиво. Да, я тоже рада видеть вас целым и невредимым…

XXI

«Бюро артефактов»

В подземных лабиринтах Белла ориентировалась прекрасно, но вела меня не наружу, что было бы логичнее, а куда-то еще ниже. Так мне казалось, хотя я довольно быстро запутался в хитросплетениях подземных ходов и полностью положился на свою спутницу.

Она шла впереди с факелом в руках, я же старался не отставать, держась настороже. Да, Белла спасла меня, но какие цели она преследовала, я не знал. С прямыми расспросами я решил повременить, поэтому начал разговор с темы достаточно нейтральной:

— Я смотрю, «Механикс» успела многое создать…

— Это вы о чем? — удивилась Белла. — О туннелях? Так это не их работа, туннели существуют здесь многие сотни лет. Компания роет почти на поверхности. Есть туннели, которые уходят вниз на многие сотни метров!

— Невероятно! — поразился я. Прожив всю свою жизнь во Фридрихсграде, я и не слыхивал о подобных вещах. — И что, все они используются? Кем?

— Ну, некоторые, в основном самые верхние, используются секретными имперскими службами для своих целей, другие — преступниками и контрабандистами, третьи — частными лицами, которым известно о них… Сейчас, когда создается унтербан, многие туннели уничтожаются, другие войдут в систему метрополитена. Но, полагаю, останутся целыми и часть из тех, о которых почти никто не осведомлен. Секретные туннели.

— Любопытно было бы узнать, откуда вы так хорошо обо всем этом осведомлены?

— Об этом чуть позже, договорились? Вы все узнаете, поверьте. Сначала нам нужно добраться до места…

Я не стал спорить, но на всякий случай держал «дырокол» наготове. Белла оказалась не так проста, как я думал. И этот ее ловкий побег из лечебницы только добавлял странности происходящему. Поэтому я решил в случае опасности не церемониться и не учитывать тот факт, что девушка только что спасла меня от смерти. Пока же я шел за ней, выбора все равно не было: назад самостоятельно я бы вернуться не смог — непременно заплутал бы, а если бы вдруг каким-то чудом и отыскал нужную тропку, то вполне мог вернуться к тому, от чего бежал, — к стрелкам и железному «страусу».

Чего я совсем не понимал — это какую роль играла компания «Механикс» во всей истории. Совершенно невозможно, чтобы стрелки столь свободно распоряжались под землей, орудуя в залах, и ни охрана, ни инженеры не проявили бы к ним интереса. А если вспомнить «страуса», то все запутывалось еще больше.

Механическое существо, созданное для убийства, которым столь ловко управлял Шалимов, не могло оказаться там случайно. И кто знает, что еще хранили многочисленные коробки и ящики подземного зала. Можно спрятать целую армию таких «страусов», и никто их никогда не найдет, если не будет искать специально.

Когда я выберусь наружу, точнее, если я выберусь наружу, то обязательно натравлю на «Механикс» не только Семенова, но и парочку Жуков — Вульф: дело пахнет международной шпионской организацией, а это как раз их компетенция, вот и пусть расследуют. Пока же получается, что в городе под самым носом у полиции и всех возможных секретных служб империи преспокойно действует странная компания, обладающая уникальным вооружением и возможностями. Их люди совершают убийства и покушения, сами же чувствуют себя весьма вольготно, несмотря на объявленную на них охоту. А в том, что стрелки и «Механикс» связаны, я уже не сомневался. Да фирма еще и получает государственное финансирование за якобы подземные работы. Надо бы проверить, что за работы на самом деле они проводят!

Но масштаб поражал. Вполне возможно, что «Механикс» — обычная подставная компания, за которой стоят совсем иные люди. Обязательно нужно проверить тех, кто рекомендовал ее князю. Хотя могло статься, что великий князь, как говорится, ни сном ни духом. Всеми деталями контракта с «Механикс» занимались представители «Императорских железных дорог» — с них и спрашивать надо. Я не удивлюсь, если их просто подкупили или запугали. Заокеанские методы ведения дел всем хорошо известны.

Мы все шли и шли, не встречая по дороге никого. Хотя, как я знал, при подземных работах в туннелях постоянно находилось примерно восемь тысяч человек. Но мы продвигались иными туннелями — старыми ходами, иногда достаточно узкими. Стены здесь были выложены красным кирпичом, а пол — булыжником.

Наконец, когда я уже всерьез начал задумываться, а не лучше ли было остаться в зале со стрелками, мы свернули в очередной коридор-проход, заканчивавшийся тупиком. Беллу это обстоятельство ни в коей мере не смутило, она коснулась небольшого выступа сбоку, часть стены тут же ушла в сторону, и нам открылся секретный проход.

Коридор оказался длинным, но в итоге мы опять уперлись в каменную стену. Однако и тут Белла быстро разобралась с проблемой, и мы наконец попали в просторное светлое помещение, ничем не похожее на мрачные подземелья унтербана.

— Мы дома! Проходите, Бреннер, — гостеприимно улыбнулась Белла.

Дверь за нашими спинами закрылась, и я с любопытством осмотрелся.

Источники света были искусственными, но я не увидел ни ламп, ни факелов, ни прочих светильников. Свет проникал в помещение сквозь узкие щели в потолке, равномерно освещая зал.

Главным же было само помещение — подобных я еще не встречал, и чем больше таращился по сторонам, словно ребенок в кондитерской, тем отчетливее понимал, что сегодня я столкнулся с самым важным секретом в своей жизни.

Зал богатством интерьера, шиком и даже некоторой помпезностью мог бы соперничать с фридрихсградским филиалом Императорской библиотеки, где я недавно побывал вместе со Шварцманом. Лепнина на потолке, невероятно редкий светло-синий мрамор пола, дюжина витых колонн вдоль зала, изумительной работы мебель из черного дерева — кресла, столики и столы, резные стулья, шкафы с толстыми фолиантами. Другие шкафы — широкие и высокие, со стеклянными прозрачными дверцами и многочисленными полками, предназначались для хранения сотен экспонатов.

И что это были за экспонаты! Я видел с того места, где стоял, лишь несколько ближайших шкафов и стеллажей, но и этого мне хватило, чтобы оценить масштабы коллекции, собранной здесь. В первом находились чучела трех птиц весьма яркой окраски, чем-то похожих на попугаев ара, только еще более крупных, и главное — у этих птиц было по две головы, каждую венчал массивный клюв, а лапы заканчивались когтями-саблями. У одного из этих монстров клюв был слегка приоткрыт, и я с удивлением заметил зубы.

Второй стеллаж содержал лишь один предмет — рыцарскую рукавицу вполне классического вида. Между ее сжатых железных пальцев каждые несколько секунд пробегали искры электрических разрядов.

На следующем стеллаже я увидел круглый предмет с несколькими дырками совершенно непонятного назначения, а чуть ниже — уже знакомый мне «дырокол», только чуть больших размеров и с удлиненным стволом. Полка ниже пустовала, и Белла тут же открыла шкаф и положила туда свое оружие.

И таких шкафов и стеллажей тут было так много, что глаза разбегались.

Что там сокровищницы императоров и падишахов — там хранятся лишь банальные драгоценные камни, золото и прочая мишура, здесь же содержались поистине бесценные и уникальные предметы, единственные в своем роде.

Я не знал, откуда здесь взялись все эти экспонаты, но отчетливо понимал, что меня допустили в святая святых — к настоящим секретам, за обладание которыми можно умереть. Все, что я видел вокруг, просто не могло быть создано руками человека. А уж двухголовые зубастые попугаи и вовсе не относятся ни к одному известному науке виду. Если они и жили на Земле, то в какие-то чудовищно древние времена, и каким образом их чучела попали сюда, да еще и в таком превосходном состоянии, я не мог и представить.

В середине зала — в самом центре мраморного орнамента — находился невысокий постамент, на котором стоял небольшой, абсолютно черный каменный куб с круглым отверстием на одной из граней. Отверстие прикрывала полупрозрачная серая шелковая ткань, и, что там внутри куба, я не видел.

— Добро пожаловать в «Бюро артефактов», — негромко сказала Белла, о которой я, признаться, позабыл. — О нашем существовании до этого дня не знал никто, кроме узкого круга посвященных. Мы были самой секретной организацией во всей Руссо-Пруссии, настолько секретной, что даже сам кайзер-император о нас не слышал.

— Мы? — уточнил я. Еще одна организация, и вновь секретная. Не слишком ли много секретов выпало на мою долю за последние дни?

— Позвольте представить моего наставника. — Она подняла со столика колокольчик и позвонила.

Через пару минут перед моим взором предстал высокий старик — лысый как коленка, но держащий себя с изяществом и грацией молодого.

— Основатель нашего… хм… ордена — Каспар Христофорович Зоммер. — Белла ласково улыбнулась старику.

— Приятно, молодой человек, весьма приятно. — Рукопожатие Зоммера оказалось крепким и уверенным.

— А это господин Бреннер — частный сыщик, — отрекомендовала меня Белла. — О нем вы наверняка уже наслышаны из новостных листков последних дней. Бреннер не по своей воле влип во всю эту историю и уже несколько раз чуть было не простился с жизнью.

— Как же, как же. — Зоммер несколько раз кивнул. — Вы, господин Бреннер, просто городской герой. Все только и судачат о вас! Белла, дорогая, где вы повстречались?

— Я следила за седьмым складом, а тут явился он и устроил там целое побоище. Нам едва удалось убраться оттуда живыми.

Значит, Белла следила за залом. За залом или за конкретным человеком? Шалимов не случайно оказался там. Что-то намечалось… В любом случае мне повезло.

— Думаю, у вас, господин Бреннер, множество вопросов? — сказал Зоммер. — У нас есть ответы на некоторые из них, но есть такие вопросы, задавать которые не стоит вовсе. Иногда случается, что знание — это смерть. Поэтому решайте сами — что спрашивать. И спрашивать ли вообще…

Это предупреждение прозвучало весьма угрожающе. Никто из членов ордена не был вооружен, но я прекрасно осознавал, что у этих двоих столько секретов, что уж меня они в случае необходимости убьют запросто. Белла привела меня сюда, не спросив разрешения, она взяла инициативу на себя, но согласится ли Зоммер с мнением девушки касательно моей персоны, я не знал. Теперь мне следовало постараться уйти отсюда живым и невредимым. Поэтому я чуть помялся и решил прикинуться простачком.

— Да я, собственно, хочу лишь знать, где мне найти некоего господина Кречетова. Понимаете, он похитил одну вещь, которую я обязался вернуть владельцу. А все это, — я обвел рукой зал, — мне без надобности. Я не любитель чужих секретов.

Зоммер внезапно рассмеялся и негромко захлопал в ладоши.

— Похвально, я вам почти поверил, — доброжелательно кивнул мне Каспар Христофорович. — Так всем и говорите — ничего не знаю, ничего не ведаю. Но со мной можете не играть в эти игры. Мы теперь в одной лодке, хотите вы того или нет. Поэтому для начала задайте ваш главный вопрос. И не скромничайте, прошу!

— Хорошо. — Решившись, я сменил тон. Хочет играть в открытую — пускай. — Вопрос у меня имеется. И даже два! Кто вы и что это за куб?

— Хорошие вопросы. Правильные. Но прежде, чем я дам на них ответы, скажите: когда вы поймали этого ужасного человека — похитителя детей, вам ничего не показалось странным?

Я вновь вспомнил тот день, холодный подвал, дагеротипы с искаженными от боли детскими лицами и Жорика.

Что имел в виду Зоммер? Знает ли он правду? Я решил рискнуть.

— Это был не человек. В нем жило страшное существо — подселенец.

— Подселенец? Так вы их называете. Оригинально! Не волнуйтесь, мы в курсе дела. Эти твари хитры и чрезвычайно опасны. Но и их можно убить…

Я ему поверил, и мне сразу стало немного легче.

Остался еще один вопрос, и я его задал:

— Скажите, этот подселенец — откуда он?

Зоммер нахмурился.

— Наконец вы задали главный вопрос. И ответ на него вам не понравится. Люди — не единственные разумные существа во Вселенной. Есть и другие. Пришлые. Чужаки. И они отыскали к нам дорогу.

XXII

Ответы на вопросы

Я настолько устал за эти дни, что последующий разговор шел как бы мимо моего сознания. Нет, я поддерживал беседу, задавал вопросы, внимательно выслушивал ответы, и в то же время находился в некой полудреме. Может быть, поэтому я больше верил рассказу Зоммера и Беллы, чем нет.

Мы сидели в креслах и потягивали вино из бокалов. Говорил в основном Зоммер. Говорил о таком, во что сразу и не поверишь.

Я старался вникать и запоминать, но речь шла о таких вещах, что если бы нас услышали городские доктора, то тут же засадили бы в лечебницу до конца наших дней…

Человек — не один во Вселенной. Подселенцы, или чужаки, как их называл Зоммер, как раз и относятся к мыслящим созданиям, рожденным в ином мире. Где именно, Каспар Христофорович не знал. Зато знал, каким способом они проникли к нам.

Эфирное пространство, или космос, представляло собой сеть невидимых дорог. Случайных дорог, по которым можно путешествовать. Обычным способом тоже можно перемещаться от звезды к звезде в надежде встретить там разумную жизнь, но для этого нужны специальные звездные корабли, которые еще не изобретены, а лишь примерно описаны в текстах футурологов и авторов с фантазией. Дороги же вели в нужное место быстро, практически мгновенно, но найти подобную лазейку невероятно сложно, почти невозможно.

В структуре пространства иногда образуются прорехи. Словно черный ход, лаз, сквозь который можно моментально попасть в некую случайную точку или вернуться обратно. Причины и периодичность возникновения этих ходов до сих пор неизвестны. Иногда лаз совсем крохотный, но бывает, что он оказывается достаточным, чтобы сквозь него могло проникнуть крупное существо. Человек или чужак. И таких ходов на нашей планете в настоящее время как минимум два.

Такова была научная концепция Зоммера — человека, положившего годы жизни на изучение звездных дорог.

Теперь о подселенцах. Известные Каспару Христофоровичу чужаки делились на два вида. В первом случае речь шла об уже знакомых мне ящероподобных существах, одно из которых обитало в Жорике. В этом виде подселенцы были чрезвычайно опасны. Они контролировали своего носителя полностью, управляя всеми его действиями, подчиняя своей воле.

Второй же тип, о котором знал Зоммер, представлял собой некое подобие гигантского слизня. Они были медлительны и в основном пребывали в состоянии сна, вечной дремы, но ровно до того момента, пока не начинали выполнять свою основную функцию.

Слизня сажали на голову живого существа, например человека, и тогда слизень оживал, пробуждался от спячки, проникал в организм и трансформировался там, принимая уже знакомую мне форму подселенца. Именно это и случилось с дагеротипистом. Каким-то образом именно его выбрал слизень (или хозяин слизня) в качестве объекта-носителя. Зачем? Неизвестно. Возможно, это произошло случайно.

Итак, слизни и ящеры — это одно и то же существо, но в разных стадиях жизненного цикла. Как гусеница и бабочка. Когда слизень проникал в организм, то постепенно перерождался в ящера-подселенца, полностью захватывая контроль над телом и разумом, при полном сохранении памяти бывшего владельца тела, а также всех его физиологических навыков. По сути, человек с подселенцем внутри не менялся внешне, и отличить его от обычного человека было невозможно, если только не убить, вскрыть грудную клетку и вытащить тварь наружу.

Первый известный чужак-подселенец появился в нашем мире в теле очень странного существа, которое не являлось ни человеком, ни каким-то другим известным видом. Из этого Зоммер делал вывод, что есть и другие расы, чьими телами пользовались и пользуются чужаки. Тот первый подселенец принес с собой пятерых слизней, один из которых погиб практически сразу, второй в итоге оказался в теле Жорика, третий и четвертый также нашли себе носителей, но вскоре покинули Руссо-Пруссию и пропали из виду, а вот о судьбе последнего — пятого — ничего не было известно. Сам же пришелец вскоре скончался от поразившей его тело болезни, а вместе с ним погиб и подселенец.

Все это стало известно Зоммеру не за один день. Однажды он стал обладателем величайшей тайны нашего времени, но еще долгие годы не решался привлечь посторонних себе в помощники и работал в одиночку.

А началось все так.

Бюро было основано Зоммером пятьдесят лет назад, когда он, молодой и полный энтузиазма профессор истории и археологии и, по счастью, наследник крупного состояния, загорелся изучением фридрихсградских подземелий. Однажды, спустившись глубоко под землю, он заблудился и, наверное, погиб бы, если бы в конце концов не наткнулся случайно на один из туннелей, ведущих, казалось, в тупик. Но время частично разрушило одну из стен, и Каспар сумел попасть в то самое помещение, где мы сейчас и находились. Правда, тогда оно выглядело совсем иначе — пустым и темным залом с постаментом посредине, на который я уже обратил внимание.

Зоммер, измученный и напуганный, все же проявил интерес к постаменту. Куб, стоявший на нем, имел круглое отверстие на одной из граней. Молодой Каспар и сам не знал, зачем он столь опрометчиво сунул туда руку. Наверное, усталость сказалась самым пагубным образом, и, обычно находчивый и осторожный, он сделал первое, что пришло в голову. И тут же пожалел об этом. Часть руки, погруженная в куб, исчезла. Он больше не видел ее. Абсолютная тьма, царящая внутри куба, пугала до жути. Но при этом пальцы слегка покалывало, а сама рука стала мерзнуть. И вдруг пальцы его коснулись какого-то предмета. Зоммер не раздумывая сжал его и потянул руку из куба. Сделать это было сложнее, чем сунуть ее внутрь. Куб словно не хотел отпускать руку, но наконец Каспар победил, и рука появилась из тьмы. Куб выпустил свою добычу.

Это была необычного вида фляга с темно-бордовым напитком. Измученный жаждой Каспар, презрев опасность, выпил почти половину и тут же захмелел. Напиток оказался весьма забористым, но при этом не похожим ни на один привычный вид алкоголя.

Усталость отступила, и смелость пришла ей на смену. Зоммер почувствовал себя уверенней и, подойдя к кубу, вновь сунул руку внутрь. На этот раз ее обдало жаром, но пальцы вновь нащупали какой-то предмет, и когда Каспар вытянул руку обратно, то увидел, что на этот раз из тьмы он добыл «дырокол», точно такой, как тот, что лежал у меня в кармане. Этим-то «дыроколом», способным пробивать кирпичную кладку, он и проделал себе ход в стене, удачно выбравшись в соседний туннель, который в итоге вывел его из подземелья.

Уже потом, годы спустя, когда Зоммер узнал про черные ходы пространства, он понял, что куб — это и есть один из таких ходов, только компактного размера, мобильный и постоянного действия, но с плавающей точкой выхода — никогда не знаешь наперед, на что наткнется рука ловца в очередной раз. Сам же куб можно было перенести в любое место, от этого он не потеряет своих свойств.

Кто-то давным-давно принес его в подземный зал и оставил здесь на хранение. Если бы не случайность, то куб могли бы не отыскать еще долгие годы и даже столетия, а может, вообще никогда.

А иногда, в особые дни, отверстие в кубе светлело и можно было наблюдать очень странные картины. Иногда — земные города, многие из которых Зоммер узнавал, но порой куб показывал совершенно чуждые, непривычные и пугающие пейзажи чужих миров.

И еще куб показывал подселенцев. Так Зоммер узнал о слизнях и ящерах и о том, что с ними случилось.

Каспар Христофорович предложил теорию, согласно которой его куб время от времени связывался с другим таким же (или даже превосходящим по функциям) кубом. Возможно даже, что, впервые сунув руку в куб, веками стоящий в темном зале, он активировал его, сам того не желая, и заставил работать.

Если так, то именно Зоммер повинен в появлении чужаков в нашем мире. Именно его безрассудство запустило механизм.

С того момента и началась деятельность структуры, которую впоследствии Зоммер назвал «Бюро артефактов». Он вложил значительную часть своего состояния, чтобы, сохранив в тайне местоположение зала, переоборудовать его. После этого он практически поселился в бюро, неделями и месяцами выуживая предметы из куба или разглядывая картинки в отверстии в те дни, когда это было возможно. Далеко не каждый раз ему везло, иногда по многу дней кряду он не находил ничего, либо же его пальцы касались чего-то настолько крупного, что вытащить это сквозь небольшое отверстие не удавалось.

Таскать предметы вообще оказалось занятием опасным — двухголовые попугаи тому пример. Они чуть было не отхватили Каспару руку, вцепившись в нее своими зубами. Ему повезло, что он сумел вытащить ее обратно и уже здесь пристрелил диких птиц, позже сделав из них чучела.

Не каждый предмет, найденный в кубе, был особенным и удивительным. Попадались и обычные камни или ветки деревьев, но всякий раз Каспар, тщательно документировавший свои находки, сохранял выловленный предмет и помещал его на одну из полок. За долгие годы работы Зоммер выудил из куба огромное количество предметов. В принципах действия некоторых из них он разобрался, другие же до сих пор оставались загадкой.

Несколько лет назад, когда в стране начали происходить странные, необъяснимые перемены, Зоммер понял, что работы в качестве наблюдателя недостаточно. Ему требовались помощники — надежные и честные люди.

Когда он это понял, то встал перед тяжелым выбором кандидатов. Доверить такой секрет случайному человеку он не мог — это погубило бы все дело. К счастью, судьба свела его с Арабеллой Лямур — начинающей актрисой, и чем-то девушка настолько ему приглянулась (нет, ни о каких поползновениях личного плана и речь не шла), что он доверился ей полностью. И не прогадал.

Белла оказалась хваткой, хитрой и умной, но при этом верной и порядочной. В подробности ее вербовки меня не посвятили, но я сделал для себя некие выводы: как минимум, знакомство Беллы и Костаса могло оказаться вовсе не случайным.

Арабелла, к слову сказать, и правда была в положении, и ее будущий ребенок, если, конечно, его признают, — наследник Костаса (а ведь бастард мог стать важным игроком при дележе наследства, если за ним стояли сильные покровители).

Тут открывалось поле для маневра. Как видно, Кречетов, зная о беременности Беллы, планировал нечто особое, но он не учел факта сотрудничества Беллы и Зоммера.

О личности Кречетова Каспар Христофорович знал мало, а я не спешил делиться собранной информацией. Он только предположил, что человек, называющий себя Ястребом, — новый руководитель руссо-прусского звена некой заокеанской структуры, именуемой «Организация».

О самой Организации тоже знали не слишком много: что именно она владеет компанией «Механикс» и что там, за океаном, Организация является одной из самых серьезных тайных структур, влияющих на внутреннюю политику колонии.

Франко-бритты в создании Организации никакого участия не принимали. Она полностью была детищем колонии. Но ее лидерам оказалось тесно на далеком континенте, и они решили прийти в Европу.

Кречетов был командиром звена, стрелки же — рядовыми бойцами. Члены Организации — фанатики, полностью преданные структуре, — себя не жалели и умирали по первому слову. Хорошо, что их прибыло сюда не так много, а полагаться на местных агентов Кречетов вряд ли захочет. Уже выяснили, что вторая группа стрелков, которые так некстати пришли на помощь своим коллегам в унтербане, прибыла утренним поездом из-за границы.

Каким-то образом они остались незамеченными полицией, коей был дан четкий приказ проверять всех подозрительных лиц. Но, скорее всего, полицейские обращали больше внимания на уезжавших, чем на прибывающих. Либо же среди полицейских находился агент Организации, сумевший обеспечить стрелкам незаметное прибытие в город.

В любом случае, где две группы, там может появиться и третья, и четвертая. Что-то явно затевалось во Фридрихсграде, и мне это очень не нравилось…

Для Зоммера, кстати, давно уже не было секретом, что императорский дом поддерживает какие-то контакты с чужаками. Нет, он не мог предоставить никаких доказательств, и куб никогда не показывал императора или кого-то из его приближенных. Но ведь секретом энерготанков, без которых нельзя представить ни один современный механизм, владел только лишь кайзер-император и его ближайшие помощники. И наладить их массовое производство, не зная принцип работы, было попросту невозможно. Опять же можно вспомнить «дыроколы» и другое оружие, которым, как оказалось, пользовался не только Костас, но и другие члены императорской семьи. Каким-то образом все это попало в Руссо-Пруссию, и относительно недавно. Еще десять лет назад о тех же энерготанках никто не знал.

Значит, где-то есть и другие черные ходы, помимо куба Зоммера. Вот только второй куб, если он существовал, не позволял чужакам массово проникать в наш мир, ведь, кроме того самого первого существа-носителя, притащившего пять слизней, Каспар ни о ком не знал.

Но чужаки тщательно охраняли свои секреты. Вряд ли они догадывались, что Зоммер подсматривал за их действиями все эти годы. Подселенцы — опытные, опасные и совершенно безжалостные с точки зрения человеческой морали существа. И то, что их технологии каким-то образом стали доступны императорской фамилии, заставляло задуматься.

Кажется, чужаки пришли к нам. И теперь нужно понять, как избавиться от этой напасти. Раз и навсегда.

XXIII

Убить до полуночи

История, рассказанная Зоммером, выглядела странно, но отрицать ее достоверность я не мог. Несомненно, многое они недоговаривали, часть — попросту утаили, но ведь им все же пришлось выложить изрядную долю правды. Вот только зачем было посвящать меня во все эти секреты? Я уже сомневался, что Белла привела меня в хранилище случайно, не посоветовавшись предварительно с Зоммером. Слишком высоки ставки в этой игре, чтобы рисковать понапрасну.

Поэтому я вовсе не удивился, когда Каспар Христофорович осторожно заговорил:

— Бреннер, я слышал о вас. Ваша репутация, ваш опыт меня… хм… полностью устраивают. И я хочу предложить вам работать с нами в качестве… хм… внештатного сотрудника, скажем так. Вы видите, ситуация принимает катастрофический оборот, а нам с Беллой банально не хватает рук. Что скажете?

Любопытная ситуация. Сначала великий князь наводит обо мне справки, потом Зоммер. Но кто-то же дает эти справки?! Хотел бы я посмотреть в лицо этому подлому человеку, косвенно втянувшему меня в неприятности.

— А время подумать дадите?

— Дам, — кивнул Зоммер. — Только учтите, его у нас мало. В общем-то от вас не так много и потребуется. Продолжайте свое расследование, вмешиваться в его ход я не намерен. Напротив, мы будем всячески содействовать его проведению.

— Каким же образом?

— Все мои знания и умения к вашим услугам. Вот коды для переговорников. Можете связываться со мной или Беллой в любой момент.

Отказываться от столь щедрого предложения было бы весьма глупо, поэтому я его принял, взваливая на свои плечи новую порцию обязательств. С другой стороны, помощь сотрудников бюро оказалась весьма кстати. Информация, которой они обладали, была поистине бесценна. Я наконец перестал блуждать во тьме, постепенно обретая зрение. В метафорическом смысле.

Наконец Белла показала мне, где можно отдохнуть, и остаток ночи я крепко проспал, улегшись тут же, в одной из секций зала на складной кровати. Зоммер обустроил свое убежище так, что здесь можно было жить хоть несколько лет кряду. Вот где я бы с удовольствием спрятал близняшек. Тут до них никто не доберется. Нужно будет поговорить с Зоммером на эту тему, подумал я, закрывая глаза.

А когда открыл их и посмотрел на хронометр, то с удивлением обнаружил, что уже утро. Я чувствовал себя отдохнувшим и полным сил.

До меня донесся дурманящий запах свежесваренного кофе, я поднялся с постели, привел себя в порядок и направился на запах.

В столовой я застал одну лишь Беллу, разливавшую кофе по чашкам.

— Доброе утро, Кирилл! Как спалось?

— Доброе, — согласился я.

Вчера мы с ней договорились перейти на более неформальный стиль общения. Мне девушка нравилась. Была она спокойной и рассудительной, хотя временами слишком эмоциональной. Актриса, что поделать. А за мое героическое спасение в унтербане я испытывал к ней искреннюю благодарность и намеревался по возможности отплатить тем же.

— Кофе?

— Не откажусь…

Напиток был крепким и обжигающим. Остатки сна как рукой сняло.

— Хотел спросить тебя еще вчера, да все не знал, с чего начать…

— О Костасе? — догадалась Белла. — Да, я в положении. Да, я жду его ребенка. И да, я ходила к князю и шантажировала его. Прерывать беременность я не намерена, а когда дитя родится, я открыто заявлю о своих правах. Князь побоится шума и примет меня во внутренний круг, пусть и скрепя сердце. У него попросту не останется выбора. Не убивать же родного внука.

— Думаешь, будет мальчик?

— Уверена. А войдя в высшие сферы власти, я смогу многое сделать. Ведь в конечном счете наша цель благородна — защищать интересы страны любыми средствами.

— Ребенок был зачат по любви? — задал я некорректный вопрос.

— Да, — улыбнулась Белла, ничуть не обидевшись. — Поначалу я даже и не знала, что Костас — сын Платона Александровича, да и вообще он мне понравился. Это потом, узнав его чуть лучше, я поняла, что Костас — не мой человек. Слишком труслив. Но к тому моменту я уже носила его ребенка и подумала, что раз уж так все вышло, то нужно воспользоваться ситуацией.

Понятно, девочка хочет не только обладать тайными знаниями, но и жить в роскоши и богатстве. Что ж, обычное желание человека, чье детство и юность прошли в бедности, граничащей с нищетой.

И все же я не верил в случайность ее знакомства с Костасом.

— А с Зоммером ты когда встретилась?

— Около года назад, я уже играла в театре, он подошел ко мне однажды после спектакля. Я сразу поняла, что человек он необычный, но и представить себе не могла… А через некоторое время он мне открылся и предложил сотрудничество. Сказал, что ему нужна такая, как я. И рассказал обо всем.

— И с Костасом тебя он познакомил? — предположил я.

— Нет, это случилось чуть позже, тот сам пришел как-то раз в театр. К тому времени я уже больше полугода помогала Каспару Христофоровичу, но и сцену не бросала — в театре связи, нужные знакомства.

Были у меня кое-какие соображения по поводу столь удачного стечения обстоятельств, но я оставил их при себе до поры до времени.

— Кстати, докладываю новости, — сменила тему Белла. — Ночь прошла спокойно. Ничего из ряда вон выходящего в городе не произошло. Мы подбросили полиции информацию о местонахождении Шалимова, но к тому моменту, как они прибыли, Шалимов и его люди скрылись. Куда именно, пока не знаю. Выясняем.

— Подбросили информацию? — удивился я. — Каким образом?

— У Каспара Христофоровича неплохая сеть осведомителей по всему городу, — пожала плечами Белла, словно не видела в этом ничего особенного. — В том числе и те, кто сотрудничает с полицией. Когда есть деньги, то некоторые вещи провернуть легче легкого…

— Понятно, — помрачнел я. — А «страуса» нашли? Это же улика против «Механикс».

— Да, насколько я знаю, механизм полицейские отыскали, да его и не прятали особо, вот только все вооружение с него успели снять, а представители компании заявили, что в военных целях устройство не используется и предназначено исключительно для внутренних работ в туннелях и погрузки-разгрузки присылаемых грузов. Обыск склада тоже ни к чему не привел. Причин давить на компанию у полиции не было, поэтому они уехали с пустыми руками.

Я представил себе лицо Семенова, который наверняка участвовал в рейде. Очередная неудача.

— О Ястребе ничего не слышно?

— Нет, он никак себя не проявил после ограбления. Его ищут все, но пока безрезультатно. Князь перевел городской гарнизон на усиленное несение службы. Сегодня после полудня ожидается прибытие императорского дирижабля.

Кажется, великий князь решил скрыть от брата неурядицы в городе, надеясь успеть решить все проблемы до его прибытия. Иначе его императорское величество непременно отменил бы высочайший визит до более спокойных дней.

— Ты сможешь вывести меня наверх?

— Только допьем кофе…

Вскоре мы вновь шли подземными коридорами и буквально через полчаса выбрались на поверхность на чьем-то заднем дворе. К счастью, нас никто не увидел. Белла попрощалась со мной. Сейчас показываться в городе ей было ни к чему. Я же пообещал переговорить с Семеновым по поводу снятия с нее обвинения в причастности к убийству директора театра. Тогда она сможет вернуться, а пока же ей лучше сидеть под землей.

Не успел я выбраться на проезжую улочку, как мой переговорник задребезжал в кармане, сообщая о чьем-то желании пообщаться.

— Бреннер, — ответил я на вызов. Жаль, нет такой аппаратуры, чтобы определять, кто именно тебя вызывает. Всегда приходилось отвечать наугад.

— Давно хотел с вами познакомиться, господин Бреннер, — раздался уверенный мужской голос в переговорнике. На этот раз качество связи было замечательным: ни хрипов, ни посторонних шумов.

— С кем имею честь? — поинтересовался я, взглядом стараясь отыскать извозчика или таксомоториста. Уже второй мехваген князя был мной утерян, хотя я надеялся, что люди Платона Александровича отыщут его и вернут хозяину.

— Вы знаете меня под именем Ястреб.

Я встал как вкопанный. Вот так номер! Сам Кречетов, наконец-то!

— Слушаю.

— Вы ищете меня. Оставьте это. Вы создаете излишние трудности.

— А иначе?.. — продолжил я его мысль.

— Иначе? — переспросил Кречетов.

— Да, обычно после ультиматума всегда следует угроза. Вот я и жду, чем же вы станете меня пугать.

Кречетов негромко рассмеялся.

— Вы умный человек, Бреннер, и очень хороший сыщик. Мне уже сообщили о вашем вчерашнем визите на склад, как и о вашем удачном бегстве оттуда. Кто вам помогал? Я бы очень хотел познакомиться с этим человеком. Вы просто обязаны нас познакомить!

— Когда-нибудь обязательно, — пообещал я. — Что-то еще желаете?

— Да, желаю. — Голос Кречетова стал жестким, злым. — Вы должны убить Константина Платоновича, и сделать это сегодня до полуночи, и ни минутой позже. Иначе ваши премилые сестры-содержанки погибнут весьма мучительной смертью. До этого же момента они воспользуются моим гостеприимством.

Меня словно окатило ледяной волной. Даже сердце, кажется, перестало биться.

— Что вы сказали?

— А вы не слышали? Так я повторю. Убить. Костаса. До окончания дня. Сами придумайте, каким способом это сделать, но мне, разумеется, будут нужны доказательства. Я еще свяжусь с вами чуть позже. Постарайтесь больше не пропадать из сектора приема.

Кречетов прервал разговор, а я все так и стоял, ошарашенный, посреди улицы. Не может быть!

Я побежал не разбирая дороги и едва не попал под колеса проезжавшей мимо коляски.

— Куда прешь, черти тебя дери! — Извозчик едва успел сдержать лошадь, но, разглядев меня, испугался. — Простите, господин, не приметил вас…

Я запрыгнул в коляску и приказал:

— Гони!

Вид мой был так страшен, что он и не подумал пререкаться. Коляска стрелой полетела по городу, я со своего места только отрывисто указывал дорогу. Мы добрались до дома Шиллера за рекордные четверть часа, но еще за пару кварталов до места я понял, что опоздал.

Еще издали я увидел столб черного дыма. На улицу въехать не получилось, она была буквально забита людьми, а чуть дальше я заметил и пару пожарных карет. Запах гари добирался и сюда.

Я выскочил из коляски и помчался вперед, уже понимая, что ошибки быть не может.

Дом Шиллера выгорел почти дотла, но пожарные команды и соседи поливали водой периметр, чтобы пламя не перекинулось дальше и пожар не охватил весь квартал.

Где-то впереди причитали женщины, и я пошел на плач, раздвигая толпу плечами. Мне уступали дорогу, а я не хотел идти вперед, боясь того, что могу увидеть.

На земле лежали два тела. Они сильно обгорели, но я сразу узнал Феликса Мстиславовича и его супругу. Пожарная команда вытащила их из горящего дома слишком поздно.

Я искал взглядом и другие тела, но не находил. Тогда я остановил пробегавшего мимо пожарного и спросил:

— В доме еще кто-то был?

Он внимательно посмотрел на меня и, видно решив, что я имею право задавать вопросы, ответил:

— Сложно сказать, мы едва успели попасть внутрь и вытащить попавшиеся тела, как пламя заставило нас отступить. Но на помощь никто не звал.

Значит, только Шиллеры мертвы. И я сам убил их, своими руками, придя к ним в дом с просьбой о помощи. Но как Кречетов узнал, где искать?

На забор в трех шагах от меня запрыгнул кот и громко мявкнул, привлекая внимание. Вилли, живой — только шерсть на правом боку чуть опалена.

Кречетов не солгал — Лиза и Петра у него, Шиллеры погибли, а где же Костас? Пропал, возможно, сбежал. И я должен отыскать его до конца дня и убить, чтобы вернуть девушек целыми и невредимыми.

XXIV

Флюгплац

[5]

Чтобы собрать воедино все события и определить их причины, мне было необходимо успокоиться. Главное — исключить панику. Этот принцип я всегда считал основным. Впадая в истерику, человек совершает несвойственные ему поступки — и гибнет. Да, я это прекрасно знал, но сейчас ничего не мог с собой поделать — меня всего трясло, и мысли путались.

Феликс Мстиславович, как же я подвел тебя! Я пришел в твой дом и погубил, сам того не желая, и тебя, и твою жену. Нет мне прощения! Надеюсь, ты захватил с собой на тот свет пару мерзавцев, если же нет, то я исправлю эту ошибку.

Месть. Я обязательно отомщу за вашу гибель. Иначе не будет мне покоя ни днем ни ночью. Но для начала я обязан спасти сестер. Если и они погибнут, то мне останется лишь пустить себе пулю в висок.

Но пока что они живы, и жив я, а значит, надо действовать. Я постарался взять себя в руки и успокоиться. Ниппонцы (а я многому нахватался от них за ту страшную войну) долгие столетия успешно практикуют правильное дыхание, помогающее очистить разум. Я задышал, как учили, глубоко и ровно.

А вместе со спокойным дыханием я перестал в бессильной ярости сжимать и разжимать кулаки, и решение пришло само собой. Мне нужен Костас — для начала живой и невредимый. Если он сбежал, то мог отправиться только в одно-единственное место, где чувствовал себя наиболее защищенным, — в дом великого князя. Охраны туда согнали целый батальон, а то и два. Император обычно останавливался у брата, поэтому особняк князя сейчас являлся самым охраняемым и безопасным местом во Фридрихсграде.

Я пробрался сквозь толпу, которая и не думала расходиться, миновал пешком пару улочек и наконец остановил коляску, решая, направиться ли мне сразу к особняку или вначале заскочить в полицейский департамент и переговорить с Семеновым.

Предупреждающе мявкнув, в коляску запрыгнул Вилли и устроился возле меня на сиденье. Он шел за мной от самого дома, а я и не заметил. Вот еще напасть на мою голову! Но не бросать же его? Извозчик покосился на моего попутчика, но не решился хоть как-то прокомментировать его внезапное появление.

— В Департамент полиции! — решил я наконец. Коляска тронулась, Вилли улегся на моих коленях и замурлыкал.

Семенова я на месте не застал. По словам дежурного, он совсем недавно отбыл вместе со всей группой. Что ж, не повезло. Придется действовать в одиночку. Не искать же Семенова по всему городу?

Кота я сдал удивленному дежурному, строго-настрого приказав следить за ним, как за важным свидетелем, кормить и поить, сколько тот пожелает. А ежели кто поинтересуется, что делает кот в полицейском департаменте, отвечать, что это личный кот великого князя, доставленный сюда его временным порученцем для особых дел.

Дежурный проникся. Я мог не сомневаться, что Вилли теперь будет обеспечен наилучший уход. Не с собой же мне его таскать, право слово. Кстати, за эту пару дней он изрядно подрос, уже вымахав размером со взрослого кота. Интересно, что за порода? Кажется, моих близняшек надурили на рынке, продав им чудовище вместо обычного домашнего котика.

Семенов забрал оба мехвагена, принадлежащих департаменту, поэтому мне вновь пришлось довольствоваться извозчиком.

Время состоит из коротких отрезков. Часы, минуты, секунды — иногда не хватает совсем малого.

Я не успел. Когда я добрался до резиденции князя, то оказалось, что тот уже отбыл вместе с сопровождающими и охраной в сторону флюгплаца, где находились ангары для дирижаблей. Платон Александрович решил встретить брата лично и сопроводить его до места.

Скорее всего, таким способом великий князь пытался загладить собственную вину. Ведь кофр так до сих пор и не найден, весь город стоит на ушах, а его императорскому величеству никто не доложил. Я легко мог представить гнев императора, который, по слухам, с легкостью впадал в ярость и от меньшего. Что уж говорить о нынешней ситуации…

До флюгплаца ехать почти три четверти часа. Княжеский дирижабль наверняка подготовили к вылету заранее. Получается, даже если я туда помчусь сейчас, то все равно не успею догнать их.

— Вот, кстати, и Константин Платонович интересовался временем отлета, — добавил вдруг дежурный риттер-офицер.

— Он был здесь? — боясь спугнуть удачу, спросил я.

— Буквально четверть часа как уехал, — кивнул риттер. — Примчался весь растрепанный, помятый. Узнал, что отца нет, взял один из мехвагенов и отбыл.

— Не сказал куда? Мне бы его увидеть… очень срочное сообщение!

— А по переговорнику нельзя связаться? — засомневался риттер.

— Не отвечает, — солгал я.

— Кажется, он хотел повидаться с отцом. Значит, поехал за город, к ангарам. Вы можете попытаться его догнать, — предложил риттер. — Тут нам вчера вернули один княжеский мехваген. Нашли брошенным где-то в городе. Не машина — зверь!

— Ну-ка, ну-ка, — заинтересовался я, смутно догадываясь, что это за мехваген.

Я не ошибся. Мой старый знакомец — тот самый, который я получил в первый день от князя. Я оставил его у своего дома тогда, перед обстрелом, а сейчас его нашли и вернули хозяину. Похвально. И как нельзя кстати.

— Беру! — сообщил я.

И уже через пару минут несся по улицам города, привычно распугивая прохожих, извозчиков, редкие линиенбусы и менее быстроходные мехвагены. Дорогу я знал хорошо, поэтому расслабился, выкинул лишние мысли из головы и просто наслаждался поездкой.

Мотор ревел. Энерготанк заставлял колеса бешено вращаться. Интересно, каким именно образом энерготанки попали к императорским инженерам? Зоммер прав, что-то тут нечисто. Впрочем, правительство любых стран всегда играет со своим народом втемную. И Руссо-Пруссия — не исключение. Я и так случайно оказался посвящен в государственные секреты. Если выберусь из этой истории целым и невредимым, то можно считать, что мне повезло. Вряд ли императорские ученые изобрели энерготанки самостоятельно. Нет, они вполне были на это способны — наука щедро спонсировалась из казны, но тут налицо уже готовое устройство. И вся чудовищная секретность вокруг технологии энерготанков только подтверждает этот факт. Думаю, франко-бритты многое бы отдали за тайну энерготанка, да и их заокеанские друзья тоже.

Флюгплац с ангарами для дирижаблей, посадочным полем и строениями для персонала тщательно охранялся, так что подобраться туда незамеченным не представлялось возможным. Пулеметы на вышках легко помешали бы любой попытке проникнуть на территорию без спроса. Но мне это и не требовалось — волшебная бумага князя все еще была при мне и действовала на служивых завораживающе: ворота мне отперли моментально.

Костаса я так и не нагнал, как ни старался, но еще надеялся успеть перехватить его в ангаре до взлета. Пыльная дорога, по которой я мчался, была пустынна. Все важные лица уже прибыли.

Княжеский ангар для дирижаблей поражал своими размерами. Огромный купол возвышался над землей на многие сотни футов, металлическая обшивка ярко блестела в лучах дневного солнца.

Сбоку от ангара, на специально огороженной площадке, стояло с десяток мехвагенов, как пассажирских, так и грузовых, — именно на них приехали князь и его охрана. Несколько патрульных наблюдали, как из недр ангара медленно и величественно выплывала гигантская сигара цеппелина «Возрождение» — гордость великого князя, вложившего в его создание целое состояние. Более восьмисот футов в длину и около ста тридцати пяти в ширину — «Возрождение» превосходил размерами даже императорский дирижабль.

Удобствами и внутренним убранством цеппелин вполне мог соперничать с самыми комфортабельными отелями. На его борту располагались тридцать двухместных кают, личная каюта князя, несколько общих салонов, кубрики для экипажа и даже двухуровневые прогулочные палубы. Тут были и ресторан, и бар, даже герметичная — в целях безопасности — курительная комната. Максимальная взлетная масса этого красавца составляла почти двести пятьдесят тонн. Цеппелин мог совершить кругосветное путешествие меньше чем за месяц, развивая немыслимую скорость до семидесяти пяти миль в час. «Возрождение» способно было, помимо пассажиров с их багажом, перевозить и значительный груз. Приводили в движение цеппелин четыре особо мощных энерготанка, присланных Платону Александровичу по личному распоряжению императора.

За счет этих совершенных энерготанков удалось увеличить грузоподъемность «Возрождения» на целых шестьдесят тонн полезной нагрузки, сэкономив на топливе.

И все это богатство через несколько минут уплывет от меня, поднявшись в небо на недосягаемую высоту. К вечеру князь, встретив брата, вернется вместе со всем экипажем и пассажирами, находившимися на борту. Можно дождаться его прямо здесь, в ангаре. Вряд ли техники и охрана будут против моей компании, но что, если к тому моменту будет поздно? Или Костас каким-то образом покинет дирижабль? Я не мог гарантировать, что Кречетов не переменит своего решения и не станет меня торопить еще сильнее. Он дал мне время до полуночи, так же точно он может и сократить его на несколько часов. Мне нужен Костас, любой ценой, прямо сейчас.

Поэтому я не только не притормозил, но, напротив, все разгонял и разгонял мехваген, мчась навстречу цеппелину.

Пассажирские трапы уже втянули внутрь — так на борт не подняться, но задняя боковая дверь командной гондолы еще была приоткрыта, и оттуда высовывался один из стюардов, с любопытством поглядывая на приближающуюся машину.

Не знаю, видел ли меня капитан цеппелина, но скорость «Возрождение» не снизил и продолжал плавный подъем.

Я промчался справа от дирижабля, заложил широкий вираж, развернувшись на сто восемьдесят градусов, и теперь двигался параллельным курсом, быстро нагоняя цеппелин. Стюард пялился на меня во все глаза, очевидно не понимая, что я задумал.

— Лестницу! — заорал я, высунув голову из окна мехвагена. Я точно знал, что помимо обычного трапа рядом с каждым выходом имеется и веревочная лестница на непредвиденный случай. — Кинь мне лестницу! Особая ситуация! Я должен попасть на борт!

Расслышал ли стюард заглушаемые ветром слова или самостоятельно додумался, но, на мгновение исчезнув из проема, появился вновь и выбросил скрученную в моток лестницу, которая тут же развернулась во всю длину, волочась по земле. Сам цеппелин в этот момент находился на высоте в пятнадцать футов, но я знал, что еще несколько секунд — и он резко пойдет вверх.

У меня был лишь один шанс. Я немного обогнал цеппелин и, резко затормозив, выскочил из мехвагена, чтобы бегом броситься навстречу цеппелину.

Стюард подбадривал меня, призывно махая рукой.

Тут наконец цеппелин начал набирать высоту, да так стремительно, что я едва не опоздал, но все же успел зацепиться за последнюю ступень веревочной лестницы.

Я всегда считал себя физически сильным и выносливым человеком, но этот подъем показался мне самым трудным испытанием за всю мою жизнь. Ветер рвал из рук казавшуюся бесконечной лестницу, я дважды чуть не сорвался, а на третий раз все же сорвался, но удачно зацепился ногами за одну из перекладин, увидев землю где-то ужасно далеко внизу.

В конце концов я дополз до самого верха, выжатый как лимон. Стюард схватил меня за плечи и помог взобраться в гондолу, и я, обессиленный, рухнул на пол прямо тут же — дышал и все не мог надышаться.

Стюард между тем втащил лестницу на борт и плотно закрыл дверь.

— Да вы герой! — восторженно заявил он. — Я такого прежде никогда не видел!

— А я такого прежде и не исполнял, — устало улыбнулся я. — Номер века, хоть в цирке выступай.

— Повезло, что не сорвались. Иначе с земли пришлось бы отскребать…

Да уж, с этим не поспоришь, повезло. Стюард поддержал меня, помогая подняться на ноги. Я наконец несколько пришел в себя и вспомнил о главной цели.

— Государственная необходимость! — Я сунул свою бумагу ему под нос, стюард быстро пробежал ее глазами и поклонился.

— Чем могу вам помочь, господин Бреннер?

— Скажи, любезный, а его высочество на борту?

— Как и было запланировано. Вылет совершен строго по плану.

— Молодец, хвалю за службу! А Константин Платонович, успел ли он прибыть до отлета?

— Да, я его видел, он приехал буквально за три минуты до вылета и на борт поднялся последним.

Не зря я мчался сломя голову за дирижаблем и лез по лестнице в небеса. Костас на «Возрождении». Найти его на цеппелине будет просто. А отыскав, решить, как поступить дальше.

Но одно я знал твердо — великокняжеский сын не стоил жизни моих девочек.

XXV

Цеппелин «Возрождение»

— Что вы творите?! Вы могли разбиться!

Из командной рубки гондолы мне навстречу выскочил разгневанный капитан. Получается, он вовремя заметил мои маневры, но не соизволил обождать. Впрочем, винить его за выполнение должностных инструкций я не мог, поэтому постарался быстро утихомирить его, показав волшебную бумагу.

— Государственная необходимость! — в который раз за эти дни сообщил я. — Мне срочно нужно видеть великого князя!

Капитан недовольно поморщился, но приказал стюарду проводить меня к его высочеству, после чего резко развернулся, неприятно скрипнув каблуками, и вернулся в рубку.

Стюард, назвавшийся Джеком Воробьевым, пригласил следовать за ним на верхнюю палубу, где расположились великий князь и его свита. Цеппелин набирал высоту. Земля быстро уплывала вниз, строения, над которыми мы пролетали, казались игрушечными.

Прежде чем подняться наверх, я попросил стюарда обождать пару минут и привел себя в порядок в туалетной комнате — негоже представать перед великим князем в столь непотребном виде. Воробьев переминался с ноги на ногу в коридоре.

— А скажи-ка мне, братец, каков план полета? — спросил я, покинув умывальню.

— Летим на сближение с императорским дирижаблем, — бодро отрапортовал Джек, — после чего вместе возвращаемся назад. Предполагаемое время в пути — три часа до места встречи и еще столько же на обратный путь.

Значит, у меня на все про все целых шесть часов. Вполне достаточно.

У Воробьева имелся универсальный ключ, отпирающий двери служебных коридоров. Сам коридор был коротким и вывел нас в офицерскую столовую, в данный момент пустующую. Из столовой вели две двери.

— Можно полюбопытствовать? — направляясь к дальней, спросил стюард.

— Попробуй, — разрешил я.

— Скажите, а когда новую форму ввели? Очень интересная!

— Какую форму? — удивился я. — Ты о чем, братец?

— Ну как же, я говорю об охране его высочества! Никогда прежде не видел плащей такого фасона. Я, знаете ли, интересуюсь новейшими тенденциями в моде. Колониальный стиль — это просто шик! — Джек потянулся к дверной ручке. — Все же они там смыслят в красоте, а мы вечно отстаем. У нас тоже есть собственный стиль, — добавил он, подумав, — но за модой мы совершенно не следим, все слишком традиционно…

Мне понадобилось некоторое время, чтобы осмыслить услышанное. За эти мгновения стюард отпер дверь и шагнул в следующее помещение, оказавшееся просторной кухней. Она тоже была безлюдна — только у приоткрытой двери, ведущей во внутренний коридор, маячила чья-то тень. Пустота кухни показалось мне странной: по моему разумению, жизнь здесь должна была кипеть — великий князь любил покушать.

Я шагнул за Воробьевым, дверь за нами захлопнулась с тихим щелчком, и только тут я осознал до конца его вопрос о форме.

Колониальные плащи совершенно не похожи на строгие мундиры телохранителей князя. Они отродясь такого не носили, зато подобную одежду я много раз видел за последние дни…

Я резко дернул стюарда на себя за шиворот и легко ударил под колени, а когда он упал на меня, схватил его за шею в надежный захват и крепко зажал ему рот. Воробьев беспомощно задергался, но, осознав всю тщетность своих попыток выбраться, быстро угомонился.

Я чуть отпустил стюарда, но, только убедившись, что наше появление осталось незамеченным охранником в коридоре, развернул Воробьева к себе и яростно зашептал ему в лицо:

— Давно на них работаешь, мерзавец? За сколько тебя купили? Ну, говори! И не вздумай кричать, удавлю!

Воробьев во время моих вопросов лишь пучил глаза, всем видом показывая, что мечтает ответить, и, как только я окончательно убрал руку, давая ему возможность заговорить, тут же зашептал в ответ:

— Да вы что, ваше сиятельство! О чем вы говорите, никак не пойму?!

На «сиятельство» я не польстился и в профилактических целях ткнул его кулаком под ребра, вновь прикрывая ему рот рукой, чтобы он случайным вскриком не выдал нашего присутствия. Воробьев удар перенес стоически, разве что слегка скривился от боли и закатил глаза, но не издал ни звука.

— Объясняю. Люди, плащами которых ты восхищался, — профессиональные преступники, стрелки, которых ищет вся полиция города. Это не телохранители великого князя. Если же каким-то образом они явились на дирижабль вместе, то это означает лишь одно — настоящие охранники мертвы, князя пленили и захватили в заложники. А все, кто еще на свободе, им помогают, и ты в том числе. Доступно?

— Но, ваше сиятельство, вы ошибаетесь! — забормотал, пытаясь убедить меня в своей правоте, Джек, как только вновь обрел возможность говорить. — Не только я на свободе, но и капитан, и связист, и офицеры в командной рубке. Ведь вы же сами их видели! Мы же только взлетели. Никто не захватывал «Возрождение», да и когда бы они успели?

— Думаю, захват как раз сейчас и происходит, — предположил я, внезапно услышав несколько приглушенных вскриков где-то впереди. Тень охранника исчезла.

Открывать огонь на цеппелине стрелки не будут — угроза взрыва или пожара слишком велика. Значит, захват дирижабля они осуществят по-тихому, используя лишь холодное оружие и подручные средства. Но в выучке стрелков я нисколько не сомневался. Эти люди сумеют провернуть задуманное быстро и четко.

Джек крики тоже услышал и, кажется, только сейчас мне поверил окончательно. Я отпустил его, уже не сомневаясь, что стюард на моей стороне. Слишком он молод — на вид не старше восемнадцати. В этом возрасте мало кто умеет достоверно врать, и уж я бы понял, если бы он завилял в своих ответах. К тому же Воробьев скинул мне лестницу и помог подняться на борт. Это тоже говорило в его пользу.

— Нужно предупредить капитана! — сообразил Джек. — Аварийное приземление! Командный отсек можно заблокировать изнутри.

Он дернулся назад, в сторону двери, но я схватил его за рукав форменного пиджака и заговорил, стараясь донести до сознания стюарда каждое слово:

— Ни в коем случае! Ты будешь делать вид, что все в совершеннейшем порядке. Если они только почувствуют, что разоблачены, если цеппелин начнет спуск — они попросту убьют князя. Ты этого хочешь?

Воробьев в ужасе выпучил на меня глаза. Я видел, он отчаянно пытается найти выход из сложившейся ситуации, но жизненного опыта юноше не хватало. Хороший парень, не трус, далеко пойдет. Если переживет этот день.

— Ваше сиятельство…

— Зови меня Бреннер.

— Господин Бреннер, что же нам делать?

Правильный вопрос. Я и сам обдумывал тактику предстоящей операции.

— Тебе лучше всего спрятаться где-то до поры до времени. Целее будешь!

— Ни за что! Я с вами! Мы спасем его высочество! — В глазах Воробьева разгорелся нездоровый огонек самопожертвования. Я много раз видел, как люди, не совершившие в жизни еще ничего выдающегося, внезапно жертвуют собой во имя высших целей. Иногда это оправданно, но в некоторых случаях вовсе не обязательно. Всякому делу — свой специалист.

Впрочем, запретить стюарду идти вместе за мной я тоже не мог. Каждый сам решает, когда жить, а когда умереть. И все же долгие мгновения я сомневался, не усыпить ли прыткого юнца на часок-другой, попросту пережав сонную артерию надлежащим образом.

— Я пригожусь! — продолжал увещевать меня Джек. — Я знаю все ходы-выходы и еще у меня есть ключ!

Положим, ключ я могу и забрать, ну да ладно… поступай, как считаешь должным, выйдет, как суждено.

— Хорошо, — решил я, — сколько этих типов в плащах ты видел?

— Человек десять, я точно не считал.

Все в сборе? Вряд ли в городе остался резерв. Ловко придумано, спрятаться сначала под землей, а затем оказаться в воздухе, когда тебя ищут исключительно на поверхности. А что сталось с настоящей охраной князя? Скорее всего, мертвы. Когда же произошел захват? Времени, в сущности, у стрелков было не слишком много. Князь направился из своей резиденции прямиком к флюгплацу. Получается, что стрелки по дороге перехватили кортеж, уничтожили охрану и каким-то образом пленили великого князя, убедив его не поднимать шум на пути к ангару. Но ведь помимо личных телохранителей его сопровождали солдаты, ехавшие в двух грузовиках. Уж этих-то точно никто не подменял. Я видел и грузовики, и солдат у ангара… Вывод один: где-то в пути князь сделал остановку, возможно приказав солдатам ждать его в условленном месте. Кто-то сумел заманить Платона Александровича в ловушку… В этот момент все и произошло. Интересно, оба главаря — Кречетов и Шалимов — тоже на борту?..

— Помимо охраны кто еще прибыл с князем?

— Несколько очень важных на вид господ, но их имена я не знаю. Я же всего лишь стюард. И конечно, Константин Платонович — его снимки я видел в газетах.

Ох, я же совсем позабыл про Костаса, ради которого и проник на цеппелин. Он ведь тоже на борту и, скорее всего, уже в плену стрелков. То есть Кречетов добился своего. Он может убить Костаса в любой момент, если уже этого не сделал… А это значит, что мои услуги ему больше не нужны. Как и сестренки. Время пошло на минуты.

Мне срочно нужен «язык». Информации слишком мало.

— Говоришь, что хорошо знаешь план помещений? Расскажи-ка, братец, об этом чуть подробнее…

Внутреннее устройство пассажирского отсека было крайне простым: на нижней палубе находилась кухня, курительная и туалетные комнаты, душевые и несколько служебных помещений, а на верхней — прогулочные палубы, ресторан, читальный зал, салон и пассажирские каюты. Командную гондолу соединял с пассажирской частью специальный коридор, подняться в который можно было по короткой лестнице, пассажиры туда не допускались — именно по нему мы и прошли десять минут назад. Еще два или три подобных коридора находились над пассажирским блоком. А выше, над пассажирской частью, располагались баллоны с водородом, позади, в хвосте, — отсек с двигателями. Обслуживающий персонал и офицеры жили на нижней палубе в тесных кубриках: повара, стюарды и техники — по четыре человека в кубрике, офицеры — по двое, капитан же занимал отдельную каюту.

Я еще раз удивился, как ловко и бесшумно стрелки согнали с нижних палуб весь персонал, да так, что капитан и офицеры в рубке ничего не услышали. Очевидно, сейчас всех уже рассадили по каютам, возможно, связали. Вряд ли кого-то убили. Это стрелкам не нужно, для них главное — безоговорочное подчинение. Хотя от стрелков всего можно ожидать, люди они безжалостные. И пока все идет по их плану.

Если стрелкам понадобится командная рубка, я не сомневался — они получат к ней доступ. Но пока к заветной дверце, ведущей к рубке, никто не спешил.

Сейчас, в первые минуты полета, дирижаблем управлял сам капитан, однако чуть позже, как это обычно бывало, он передаст управление одному из офицеров, а сам поднимется в салон к великому князю. Может быть, тогда и произойдет захват рубки, а может, стрелки задумали нечто иное.

— Нужно отправиться на разведку.

— Я готов! — В глазах Джека я не увидел ни тени страха, вполне естественного в данной ситуации. Либо он глуп как пробка, либо бесстрашен от природы. Люди и той и другой категории обычно погибают первыми.

— Держись позади. Когда будешь нужен, я позову. И не вздумай все испортить излишним геройством! На каторгу пойдешь!

Иногда лучше сразу дать понять твоему временному напарнику, что инициатива наказуема. А то натворит дел — не разгребешь.

Воробьев часто-часто закивал, всем своим видом выражая полнейшее повиновение. Нет, все же не глуп, решил я. Послало же Провидение мне в помощники авантюриста, который еще сам не осознал до конца своей истинной сущности.

Я быстро пересек кухню, стараясь держаться ближе к стене. Джек, как и было велено, следовал на несколько шагов позади.

Крики в коридоре уже давно стихли. Я осторожно выглянул в общий коридор нижнего уровня. Пусто. И вправо до самой дальней стены, и влево — никого. Две широкие лестницы, ведущие на верхний ярус, располагались в самом центре коридора. Удивительно, но стрелки не выставили караульного внизу. Впрочем, может, у них попросту не хватало людей?..

Придется рисковать. Я проверил оружие. Револьвер, нож-бабочка и уже привычный «дырокол». Стрелять на борту цеппелина, даже из револьвера, не говоря уже о «дыроколе», я опасался, как и всякий разумный человек. Если рванет хотя бы один-единственный баллон с водородом, то дирижаблю и всем, кто находится на его борту, конец. Строители воздушных судов давно хотели заменить водород гелием, но все никак не могли договориться с франко-бриттами, которые контролировали единственное известное месторождение за океаном.

И все же нужно проверить, не притаился ли кто-то из стрелков на нижнем уровне или в одном из смежных помещений.

Джек словно подслушал мои мысли. Пока я осматривал коридор, не решаясь в него выйти, он приблизился ко мне и предложил:

— Можно я пойду первый? Меня никто не заподозрит.

Что ж, хочешь рисковать — рискуй. Да и план показался мне разумным. В крайнем случае стюарда арестуют. Убивать парнишку им нет смысла.

Я кивнул, соглашаясь, и Воробьев обрадованно шагнул в коридор и тут же закрутил головой в разные стороны, изучая обстановку. Потом недоуменно пожал плечами, словно сомневаясь, а не придумал ли я всю историю, и смело пошел вперед. Нет, все же он глупец!

И тут же синхронно открылись двери туалетных комнат по обе стороны коридора, и два человека в знакомых мне плащах, служивших стрелкам своеобразной униформой, двинулись на перехват Джека. В руках они на этот раз держали не жуткие «томми-ганы», а крепкие на вид палки, утолщающиеся на конце, с удобными рукоятями. Я видел подобную дубинку однажды. Бита — вот как она называлась. Кажется, в колонии такие использовали для игры в мяч. Стюард угрозу заметил и поступил единственно правильным образом — развернулся и со всех ног бросился обратно в кухню. Стрелки молча кинулись за ним следом.

Я стоял слева от двери, и меня не заметили, когда Воробьев влетел в кухню и промчался мимо, а его преследователи не удосужились окинуть помещение даже мимолетным взглядом — настолько были уверены в себе, проскочили дверь не останавливаясь. При этом я тут же оказался за их широкими спинами, чем не преминул воспользоваться.

Я бил наверняка — в толстые бычьи шеи. Первого стрелка я ударил ножом и тут же оттолкнул тело. Он упал, не издав ни звука, мгновенно захлебнувшись кровью, и, только оказавшись на полу, конвульсивно задергался, пока не затих окончательно. Кровь хлестала во все стороны, заливая все вокруг, в том числе Джека, который внезапно остановился и сам бросился на второго преследователя.

Но мне его помощь не требовалась. Еще одним ударом я свалил стрелка. Он все же успел повернуться ко мне лицом, замахиваясь битой, но я не дал ему ни малейшего шанса, легко уклонившись, и резко ударил ножом в горло. Мгновение — и все было кончено, только на полу остались недвижимо лежать два мертвеца.

К сожалению, «языка» мы не добыли, зато устранили двух противников и при этом залили все вокруг кровью, словно на скотобойне. Не очень профессионально с моей стороны, но эффективно.

Я услышал знакомые звуки — это Джека выворачивало в мусорное ведро, до которого он едва успел добраться.

Когда стюард наконец пришел в себя, то первым делом произнес, качая при этом головой, как деревянный болванчик:

— Вы страшный человек, Бреннер. Я рад, что мы на одной стороне.

XXVI

Герой

Я быстро обшарил карманы убитых. Несколько денежных купюр, револьверы, складные ножи, но никаких документов. Я угадал, когда бил ножом не в спины, а в шеи. У этих стрелков плащи тоже оказались с металлическими вставками, так что, ударь я в корпус, стрелков бы не поранил, а в худшем случае клинок моего ножа попросту сломался бы. Для защитного слоя использовался какой-то особый сплав металла, иначе плащи весили бы в несколько раз больше, а эти легкие, не тяжелее обычной одежды. Кстати, никаких бирок производителя на плащах и костюмах убитых я не нашел. Но при этом было совершенно очевидно, что эти вещи пошиты за океаном. У нас подобное попросту не пользовалось спросом, хотя некоторые чудаки, вроде Джека, и предпочитали тамошний стиль.

Да, Джек. Попал ты, дружок, в историю…

— Я знаю эту марку одежды, — заявил вдруг стюард. — Такую шьют исключительно в торговом доме «Смитс энд Бобс». Вот, посмотрите, двубортный пиджак, особый угол воротника, шелковая подкладка. Все уважаемые люди у них одеваются только так.

— В твои годы я интересовался исключительно красивыми девушками и оружием. — Я неодобрительно покачал головой, не оценив особых познаний Джека.

— Так я с познавательной целью, — зарделся парень. — Вообще-то я мечтаю пойти служить в полицию. Там можно заработать личное дворянство, если отличишься в деле.

— Убьют быстрее, чем отличишься. — Я оттащил первый труп в дальнюю часть кухни и уложил его так, чтобы не сразу бросался в глаза. — Ну, что стоишь, тащи второго!..

Минуту спустя только лужа крови на полу напоминала о случившемся. Джек притащил швабру и ведро и ловко затер кровь. Правда, и наш собственный вид был тот еще. Я посмотрел на забрызганного с ног до головы кровью Джека и подумал, что и сам выгляжу далеко не лучшим образом. Но не тратить же драгоценные минуты, чтобы привести себя в порядок.

Я вновь выглянул в коридор. Пусто, на шум никто не прибежал. Значит, можно предположить, что на этом уровне мы остались одни. Я пошел вдоль стены в сторону лестниц, но, пройдя несколько шагов, вынужден был вернуться назад. Слишком опасно, ни одного укрытия, я полностью на виду. Если наверху стоит охранник, меня непременно обнаружат, едва я подойду к одной из лестниц. И тогда ни о каком скрытом нападении не может идти и речи, а, обладая численным перевесом, стрелки быстро расправятся с нами.

— Что случилось? — взволнованно спросил Джек, когда я вновь показался на кухне.

— Есть другой ход наверх? Надо попасть туда незамеченными.

— Можно взобраться по лестнице для техников. Мы выберемся прямо над верхней палубой. Но что это нам даст?

— Веди! — приказал я. Это все равно лучше, чем лезть напролом. Поглядим, что там за технический лаз.

— Нам нужно вернуться в служебный коридор. Выход наверх там.

Мы отправились в обратный путь. Я засомневался было, не предупредить ли капитана и офицеров, но решил, что жизнь и здоровье великого князя сейчас на первом месте. Кто знает, как поступят стрелки, если капитан организует оборону и поведет цеппелин вниз. Ведь я не мог просчитать его приоритеты. Вполне возможно, что для капитана наиболее важным был сам дирижабль, а не княжеское благополучие.

Джек быстро отыскал складную лестницу в одном из подсобных отсеков, вытащил ее в коридор и, раздвинув, приставил к стене.

— Техники проверили все еще на земле перед вылетом. Во время полета здесь обычно никого не бывает.

Внутреннее рабочее пространство цеппелина было несравненно большим, нежели его обитаемая часть. Жесткий каркас, снаружи покрытый тканью, казалось, уходил во все стороны до бесконечности. Где-то дальше находились взрывоопасные баллоны с водородом, с нашего места их видно не было — обзору мешала ткань, разделяющая ключевые блоки внутренней части каркаса. Вдоль всей конструкции на разных уровнях располагались невероятно узкие мостики и переходы, соединенные лестницами так, что при желании можно было достичь практически любой точки, даже на самом верху. Голова кружилась от этих масштабных сооружений, созданных руками человека.

Прогресс — это то, во что я верил, чему поклонялся. Прогресс был моим божеством, а вовсе не высшие силы, верить в которые я перестал давным-давно, еще после своего первого боя, когда молодые девятнадцатилетние парни, мои товарищи, с которыми я пять минут назад делил папиросу, умирали мучительной смертью, а я, такой же молодой и наивный, ничем не мог им помочь. Бог погиб для меня в тот день вместе с ними.

Верхняя часть конструкции меня не интересовала. Джек не слишком уверенно показал мне на соединительный переход, ведущий вроде бы в сторону пассажирских палуб. Видно было, что здесь юный стюард оказался впервые и знает о внутреннем устройстве технических отсеков цеппелина лишь понаслышке.

По одной из лестниц мы поднялись на уровень выше и двинулись в нужном направлении, стараясь ступать крайне осторожно, дабы не сорваться. Узкий проход позволял идти только боком, а в некоторых местах приходилось и вовсе протискиваться между конструкциями, что мне с моим крепким телосложением сделать было гораздо сложнее, нежели стюарду.

Но придраться к конструкторам дирижабля я не мог, они все продумали до мелочей. Каждая деталь — из самых легких металлов и сплавов, преимущественно из алюминия. На борту было все необходимое, и даже рояль, сделанный специально для цеппелина.

Мы шли вдоль правого борта, и редкие тусклые лампы освещали нам путь.

Внезапно впереди послышались голоса. Я тут же застыл, сделав предупреждающий знак Джеку. Стюард все понял и замер. Я жестом приказал ему оставаться на месте, а сам шаг за шагом направился на звуки голосов.

Каркас сильно мешал обзору, и я все никак не мог увидеть говоривших, но и сам, к счастью, оставался незамеченным ими. Подойдя чуть ближе, я наконец смог различить отдельные слова, но беседа велась на континентальном диалекте инглиша, а я, к своему стыду, владел им в недостаточной степени. Жаль, что я так и не собрался заняться изучением еще каких-нибудь языков, кроме известных мне двух родных государственных.

Поэтому я сумел разобрать лишь отдельные знакомые слова: «…Осторожно… крепи здесь… придержи… механизм…», но этого оказалось достаточно, чтобы догадаться о сути происходящего. Стрелки монтировали бомбу, надеясь подорвать баллоны с водородом. Если им удастся устроить взрыв, дирижабль и все находящиеся на нем люди гарантированно погибнут в огне. Бежать отсюда некуда.

Я в очередной раз удивился, насколько бесстрашными были стрелки, готовые погибнуть в любой момент, и даже так, чтобы подорваться вместе с цеппелином, чье название «Возрождение» внезапно прозвучало для меня совершенно иначе — мрачно и пророчески. Ведь возрождение происходит лишь после смерти. А брать пример с птицы феникс я не желал категорически.

Я осторожно выглянул из-за перегородки, стараясь не попасться никому на глаза. Все происходило, как я и предполагал. Два стрелка копошились у нижних баллонов, крепя к ним на проволоку небольшой деревянный ящик. Второй точно такой же стоял в проходе у их ног.

Огромные баллонеты над нашими головами занимали все пространство до самой верхней точки каркаса. Здесь не было мостиков и переходов, а сквозную шахту, ведущую на верхнюю смотровую площадку, мы с Джеком уже миновали. Значит, прямо под нами и находились пассажирские палубы, а дальше — в хвосте дирижабля — располагались моторы, стабилизаторы и руль. Но стрелки хотели не просто вывести «Возрождение» из строя, они собирались именно подорвать цеппелин, причем сделать это в некий конкретный момент.

Я вернулся к Воробьеву и коротко ввел его в курс дела. Его глаза расширились, но страха в них я не заметил. Крепкий парень. Рекомендую его Семенову в качестве вольнонаемного стажера, если выберемся из этой истории.

— Ты мечтал геройствовать, вот тебе шанс.

— Все, что прикажете!

— Нам нужно нейтрализовать подрывников. Их двое, и у них бомбы, поэтому действовать станем быстро и слаженно. Справишься?

— Постараюсь.

— Ты уж постарайся, братец, от этого зависят не только наши жизни, но и жизнь великого князя и всех остальных пассажиров на борту. Оружие с собой?

Джек продемонстрировал нож, который прихватил еще на кухне.

— Бей сразу в горло — это самое надежное, они не должны поднять шум. Иначе им на помощь тут же придут другие. Мы не знаем точно, сколько их в этой части цеппелина, поэтому рисковать не имеем права.

— Понял, — кивнул стюард, — но ближайший выход расположен в задней части дирижабля. С верхней пассажирской палубы прохода нет.

— Это хорошо, для нас главное — осторожность. От перегородки до стрелков шагов десять-двенадцать. Выждем момент, когда оба повернутся к нам спиной. Я пойду первым, ты — сразу за мной. Чуть пригнись, чтобы лучше держать равновесие. И помни: нужно постараться убить врага с первого удара. А они враги, не сомневайся ни секунды! Держи нож вот так. — Я чуть повернул запястье Джека, почувствовав, что парень сжимает пальцы на рукояти слишком уж крепко. Все же он волновался, хотя старался не подавать виду. — Бей резко и сильно, потом еще и еще. Все понял?

— Сделаю, — без тени сомнения заверил стюард.

Я перестал обращать на него внимание. Больше я ничем не мог ему помочь. Если он все сделает правильно, то справится. В любом случае я буду рассчитывать только на себя, как привык делать всегда.

Я глубоко вздохнул, собираясь с силами, концентрируя энергию и внимание, после чего вновь выглянул из-за перегородки.

Вовремя. Оба стрелка как раз закончили устанавливать первую бомбу и склонились над второй. Я видел только их спины. Лучше момента нечего и ждать.

Не теряя времени, я быстро зашагал вперед, стараясь ступать мягко и невесомо. Двигался я слегка пригнувшись, как советовал и Джеку. Так ходят по лесу охотники — опытные и осторожные. Вот только их противниками были звери, а моими — люди. А люди, как известно, самые опасные твари на белом свете.

Присутствия Воробьева я не ощущал, но обернуться и проверить, идет ли он следом, не мог — все свое внимание я сконцентрировал на широких спинах стрелков.

Шаг, еще шаг, пока меня не замечали, но бесконечно это продолжаться не может. Рано или поздно нас обнаружат, и тогда все будет зависеть от моей скорости и удачи.

Еще три шага. Осталось совсем чуть-чуть. И тут за моей спиной раздался глухой удар. Это Джек умудрился неудачно стукнуться головой об одну из многочисленных опор — креплений каркаса.

Стрелки отреагировали правильно. Учили их на совесть. Они синхронно развернулись, готовые драться, но я уже был рядом, преодолев оставшееся расстояние в мгновение ока. Мне повезло — я удачно проскочил мимо первого из них и, словно таран, сбил с ног второго, навалившись на него всем весом. Стрелок охнул, опрокинувшись на спину, а я уже занес над ним нож. Но и он не сплоховал — успел вовремя подставить под удар левую руку, и клинок беспомощно скользнул вдоль вшитой пластины. Правой же рукой он ткнул меня снизу под ребра, да так сильно, что у меня на миг потемнело в глазах.

Вдобавок кто-то резко дернул меня сзади за плечи, пытаясь стащить с тела противника. Второй стрелок! Но где же Джек?!

Внезапно меня оставили в покое, и я вновь навалился на своего врага, изо всех сил стараясь отвести его голову в сторону, чтобы ударить наконец ножом. Но и мой соперник воспользовался краткой передышкой, чтобы немного прийти в себя. Он схватил меня за запястье и крепко сжал его с такой неожиданной мощью, что я почувствовал, как моя рука немеет. Надави он еще чуть сильнее, и сломал бы мою руку, как простую ветку.

Стрелок был чудовищно силен. Сойдись мы в равном поединке, скорее всего, он бы меня одолел. Тут же в мою пользу сыграли внезапность нападения и доминирующая позиция. Теперь я старался не столько ударить его, сколько удержаться сверху, вдавливая его тело в пол. Если стрелок сумеет подняться на ноги, то мне придется очень тяжело.

Я постепенно терял силы, мой же противник, казалось, только собрался с ними. Он надавил еще, и нож все же выпал из моей руки, и хотя лежал недалеко, но дотянуться до него я уже не надеялся.

Стрелок, добившись успеха, тут же принялся развивать его. Он схватил меня обеими руками за шею и начал душить. Все, что мне оставалось, — сделать в ответ то же самое.

Я сжал его шею и давил изо всех сил, понимая, что сейчас вступает в действие главный принцип эволюции: выживает сильнейший. И пока все шансы на стороне моего врага.

Его лицо даже не покраснело от прилива крови, хотя я давил как никогда в жизни. Бычья шея его напряглась, закаменела, а я все никак не мог сломить сопротивление. На этот раз мне попался противник сильнее меня.

Мне уже не хватало воздуха, а мутная пелена застилала взор. Но я держался. Пока еще держался.

Последние мгновения моей жизни утекали как вода в песок, и я ничего не мог с этим поделать.

Вдруг боковым зрением я заметил легкое движение справа, но повернуть голову, чтобы посмотреть, кто там, друг или враг, я уже не мог. Тень сбоку немного склонилась, затем слегка дернулась, и внезапно хватка на моем горле ослабла, а я смог сделать живительный глоток воздуха.

Когда несколько секунд спустя я сумел открыть глаза, то увидел прямо перед собой бородатое лицо стрелка. В правой его глазнице торчал мой нож. Удар оказался смертельным, клинок проник в мозг и вызвал мгновенную смерть.

Джек!

Парень сидел чуть поодаль, прислонившись спиной к алюминиевому каркасу, и немного виновато улыбался мне.

— Простите, Бреннер, что я так нашумел. Это я во всем виноват.

Я обернулся. Позади мертвой грудой лежал второй стрелок. Да юный стюард молодец — справился с обоими. Жаль, я не видел эту триумфальную схватку.

— Ничего, не бери в голову, главное — мы победили. Ты — герой!

— Повезло, — не согласился Джек. — Просто повезло…

Я поднялся на ноги. Кажется, он прав — нам повезло, мы не привлекли внимания других бандитов. Никто не спешил на помощь нашим поверженным врагам. Мы были здесь одни, если не считать двух мертвецов, валявшихся в проходе.

— Вставай, Джек, нам нужно проверить бомбы и обезвредить их.

— Боюсь, Бреннер, это вам придется сделать без меня.

Только сейчас я обратил внимание, что стюард сидит без движения уже с минуту — вовсе на него не похоже — и прижимает руку к правому боку, а сквозь пальцы на пол капают тягучие черно-красные капли.

Я подошел к нему. Джек чуть смущенно откинул в сторону полу форменного пиджака, и я увидел сначала кровь — много крови, а затем нож.

Его соперник дорого продал свою жизнь, успев всадить клинок по самую рукоять прямо в печень парня. Снизу вверх. И провернуть в ране. Жить Воробьеву оставалось минуты две-три.

Я видел подобные ранения несколько раз. Человек, получивший подобный удар, был уже не способен к каким-либо активным действиям. Джек же сумел добраться до ножа и выручить меня. Это было выше человеческих возможностей.

— Ну что же ты, братец…

Я ничем не мог ему помочь. Даже облегчить страдания.

— Вы уж спасите князя, Бреннер. Не хочется так… чтобы зря… Пожалуйста!..

— Я спасу! Обещаю тебе!..

Он меня уже не слышал. Джек Воробьев, девятнадцати лет от роду, стюард первого класса цеппелина «Возрождение» умер, пав смертью героя на боевом посту.

И будь я проклят, если не сдержу данное ему слово.

XXVII

Приносящий смерть

Бомбы я обезвредил быстро. Стрелки еще не успели завести часовой механизм, только прикрепили первый ящик под баллоном. Для надежности я оттащил обе бомбы в переднюю часть дирижабля и спрятал в техническом отсеке. Найти их, не зная точное место, при желании можно, но это займет время.

Каждый раз, проходя мимо тела Джека, я отводил глаза. Еще один человек, погибший из-за меня. Феликс Шиллер, его жена, молодой стюард… И неизвестно, что сталось с близняшками. Я несу с собой смерть. Так было всегда. Правда, после встречи с сестренками я поверил, что и в моей судьбе может наступить белая полоса и жизнь моя потечет, как у других: спокойно, размеренно. Дом, тихие семейные вечера. Хотя бы недолго, хотя бы чуть-чуть, пока Лиза и Петра наконец не сообразят, что им нужно строить свое будущее, выходить замуж, рожать детей, а я для этих целей годился плохо или же не годился вовсе…

Тела убитых я не трогал. Так и остались они лежать совсем рядом — стрелки и стюард.

Справившись с бомбами, я все же взглянул напоследок на Джека. Глаза я ему прикрыл, и вид он имел вполне безмятежный. Но я, глядя на него, начал наливаться глухой яростью. Не должен Джек был умирать, тем более вот так. Кто-то должен ответить за его гибель, и я найду с кого спросить…

Я пошел туда, откуда явились стрелки, и вскоре обнаружил второй спуск — прямиком на нижнюю палубу, в хвостовую часть служебного коридора, тянувшегося через весь цеппелин. Универсальный ключ от всех дверей я нашел в кармане у Джека.

Но на этот раз я действовал решительней. Отперев смежную дверь, я вышел в коридор, оказавшись рядом с туалетными комнатами и кубриками для персонала.

Я прошел по коридору, не особо скрываясь — смерть Джека подействовала на меня странным образом: теперь я не искал ответов, я хотел убивать, — и попутно заглядывал во все кубрики подряд. Запертые двери прекрасно открывались с помощью универсального ключа. Ни в коридоре, ни в четырех проверенных мною каютах я не нашел ни души.

А когда я заглянул в пятый по счету кубрик, то нашел их всех. Тела лежали одно на другом вповалку. Повара, стюарды, два техника — их конечности перепутались, переплелись между собой так, словно все вместе они являлись единым организмом. Огромный мертвый осьминог. Человеческая многоножка.

Убить — ладно, я и сам убивал, но такого безразличия и жестокости прежде не встречал даже на войне. Те, кто это сделал, кто свалил тела в кучу, предварительно умертвив всех этих людей, не имели в себе ничего человеческого. А значит, и поступать с ними нужно соответственно — раздавить, стереть в пыль, чтобы не осталось от них ничего.

Даже на войне противники уважают друг друга. Ведь и те и другие ходят под пулями, и никто не застрахован от смерти. На войне все равны. И каждый хочет верить, что с ним поступят по справедливости. Поэтому и существуют конвенции по отношению к военнопленным, своего рода правила честной игры.

Здесь же подобным и не пахло. В тесном кубрике царила лишь смерть в самом ее жутком, первозданном виде. Сложно было представить, глядя на многорукую и многоногую груду окровавленного мяса, что еще полтора часа назад это были живые люди, которые о чем-то мечтали, кого-то любили…

Дверь за собой я прикрыл очень осторожно, боясь даже легким скрипом побеспокоить тех, кто уже больше никогда не проснется.

На стене коридора висел пожарный щит. На нем за стеклом я увидел топор. Легко отперев стеклянную створку, я снял его со щита. Достаточно большой и увесистый, держать такой удобнее двумя руками — подобными топорами пользуются пожарные, чтобы быстро разрубить дверь или мебель. Топор входил в стандартную амуницию каждой пожарной команды. Рукоять из ясеня, клеймо на стали фирмы «Фридрихсград. Металлбау ГмбХ». Хороший топор, надежный.

К тому же у меня есть револьвер и «дырокол». Сейчас мне было совершенно все равно, взлетит ли на воздух цеппелин от моих выстрелов и останутся ли в живых великий князь и его беспутный сынок. У меня перед глазами стоял Джек и картинка кубрика с мертвыми телами.

Перехватив топор поудобнее, я дошел до смежной двери коридора, отделяющей кубрики персонала от остальной нижней палубы. Дверь получилось приоткрыть без скрипа. Прямо передо мной находилась лестница на верхнюю палубу, по которой как раз в этот момент спускался очередной стрелок. По счастью, меня он не видел.

Я шагнул вперед, оказавшись у него за спиной, и, широко размахнувшись, опустил топор ему на голову. Глухо чавкнуло. Череп легко раскололся, на меня брызнули мозги вперемешку с кровью. Стрелок кулем рухнул на пол, а я, безучастно констатировав его гибель, пошел вверх по лестнице.

Я не чувствовал ничего, даже ненависти. Я просто шел убивать стрелков. Всех, до кого сумею добраться.

К счастью или несчастью, но на лестнице я больше никого не повстречал, как и на площадке верхней палубы, до которой я добрался за полминуты. С площадки вело четыре выхода: влево и вправо через слегка приоткрытые двери или вперед к пассажирским каютам по двум параллельным узким коридорам.

Насколько я помнил объяснения бедняги-стюарда, левая дверь вела в салон, читальню и к прогулочной палубе, а правая — в ресторан и ко второй прогулочной палубе. С обеих палуб открывался шикарный вид на далекую землю внизу с ее бесконечными лесами, синими овалами озер, цветущими лугами. Можно было лишь восхищаться широтой мысли инженеров, не только поднявших человека в небеса, но и позаботившихся о его комфорте.

Первым пунктом я выбрал салон. «Дырокол» и револьвер доставать не стал, решив использовать их в крайнем случае. Пока мне хватит и топора.

Резко распахнув дверь, я заскочил в салон, чуть не споткнувшись об одно из кресел. Там было пусто. Куда же они все попрятались?..

Я пересек помещение наискосок, выглянул на прогулочную палубу — и там пусто, и в читальном зале ни души. Значит, пора наведаться в ресторан. Все общество просто должно было, по законам логики, находиться именно там. Не по каютам же сидели князь, его свита и захватившие дирижабль стрелки, а среди мертвых тел в кубрике я не увидел ни одного офицера или человека в штатском, сплошь персонал дирижабля.

Обратно на площадку я вышел не подготовившись, за что тут же поплатился. Открыв дверь, я столкнулся нос к носу еще с одним стрелком. Как видно, он только что покинул ресторацию, направляясь к каютам. Времени на замах у меня не оставалось, поэтому я попросту ткнул ему в лицо рукоятью топора. Что-то хрустнуло. Кажется, я сломал стрелку нос.

Но на этом мое везение закончилось. Стрелок вцепился в топор двумя руками и с силой потянул на себя. Этот новый боец оказался ничуть не слабее того, который едва меня не задушил, а второго Джека, способного прийти на помощь, не было. Кровь текла по его лицу, но стрелка это нисколько не смущало. Я тянул топорище на себя, он — в свою сторону. Так мы стояли некоторое время, яростно дыша, пока наконец я не разжал руки.

Стрелок от неожиданности отлетел на пару шагов назад, крепко ударившись спиной о стену. Я же выхватил «дырокол» из кармана и, особо не целясь, от пояса выстрелил в своего противника.

Разрушительный эффект, как всегда, оказался потрясающим. В груди стрелка образовалось отверстие, в которое могла бы проползти анаконда. Но, что гораздо хуже, в стене за его спиной тоже обнаружилась новая дыра. Слишком мощный режим я задействовал. В ресторане раздались крики. Неужели я убил одним выстрелом сразу двоих?

Подхватив выпавший из рук мертвеца топор, я направился к двери. И только подошел к ней, как она сама собой распахнулась. Однако теперь я был готов и обрушил топор на выскочившего противника.

Я не мог промахнуться, а сила удара оказалась такова, что топор, разрубив шею, застрял в теле стрелка. Я оттолкнул ногой труп, стараясь высвободить оружие.

На лица убитых я даже не смотрел. Я уже не считал их людьми и не намеревался обращаться с ними как с разумными существами. Они потеряли этот статус после того, что я увидел в нижнем кубрике. Просто звери — опасные звери. А зверей либо приручают, либо истребляют.

Я походил на безумного дровосека. Залитый кровью, с сумасшедшими глазами и с огромным топором в руках, не желал бы я сейчас увидеть себя со стороны.

Да, я приносил смерть, и пусть на этот раз она достанется моим врагам, а не друзьям.

Когда я шагнул в ресторацию, то поневоле встал как вкопанный. Топор покачивался у меня в руках, кровь капала с него на блестящий паркет.

Шалимов и стрелки встретили меня не очень дружелюбно — на меня навели сразу два «томми-гана» и один револьвер. Великий князь сидел на стуле, со связанными за спиной руками и кляпом во рту. Чуть поодаль на полу лежали тела двух богато одетых господ. К несчастью, я не имел чести их знать, но по холеному внешнему виду и упитанности тут же определил их принадлежность к высшему свету — или депутаты городского совета, или же представители деловых кругов города.

Впрочем, Шалимов сегодня всех уравнял в правах. Его люди убивали богачей так же легко и непринужденно, как и бедолаг в кубрике. И только великий князь оставался пока в живых, оставленный в заложниках на непредвиденный случай.

Интересно, а где же Костас? Кстати, и стрелков в ресторане всего два, хотя, по моим подсчетам, их осталось не меньше пяти. Значит, где-то рядом прячутся и остальные.

Все эти соображения промелькнули в моей голове за ту пару мгновений, что у меня оставалась.

— Файр! — громко скомандовал Шалимов на инглиш, и тут же очередь из «томми-гана» заставила меня прыгнуть вправо между столами.

Я больно ударился плечом и тут же откатился в сторону. Выстрелы прошли выше, продырявив дверь насквозь.

К счастью, топор из рук я не выпустил. Один из стрелков шагнул ко мне, намереваясь добить. Я взмахнул топором, подрубая противнику ноги, и тут же вновь откатился в сторону, уходя с линии огня.

Стрелок дико закричал от боли. Ха! Значит, вы, твари, все же умеете чувствовать!

Следующая очередь прошла чуть левее, мне опять повезло, зато выстрелы в щепы разнесли стол и пару стульев. Я вскочил и швырнул топор через всю комнату. Целил я в Шалимова, но навстречу моему импровизированному оружию внезапно шагнул последний из стрелков. Топор, несколько раз перевернувшись в воздухе, ударил его в грудь — чуть повыше брони. Стрелка силой удара снесло с места, а топор остался в его теле.

Я уже держал в одной руке нож, а в другой «дырокол» и, укрываясь за остатками мебели от выстрелов, пытался добраться до Шалимова. Тут мне подвернулся под руку раненый стрелок, которому прежде я отсек ступню. Ему удалось встать на колени, а я рывком поднял его и прикрылся им от новых выстрелов. Шалимов разрядил всю обойму в широкую грудь своего подручного, броня защитила своего хозяина от ран, но одна из пуль попала в голову, и уже через мгновение стрелок захлебывался собственной кровью, а я, отбросив тело в сторону, одним махом преодолел разделяющее нас расстояние и прыгнул на Шалимова.

Он еще не успел перезарядить оружие, и я сшиб его на пол, навалившись сверху всем своим немалым весом. Годы каторги и последующего вольного поселения не пошли ему на пользу. Он порядком подрастерял навыки профессионального военного, но за жизнь бился люто. Я наносил ему удары в лицо один за другим, а он все держался. И только после пятого удара сознание оставило его, тело Шалимова расслабилось, глаза закатились.

Я тяжело поднялся на ноги и первым делом развязал князя, а затем теми же веревками надежно связал Шалимову руки. Платон Александрович между тем вытащил изо рта кляп и долго отплевывался.

— Бреннер, благодарю! Не знаю, как вы здесь оказались, но подоспели вы как нельзя вовремя! — Даже в такой ситуации князь сохранял спокойствие и достоинство. Вот что значит императорская кровь!

— Я тут мимо проходил, решил заглянуть на огонек.

— Тут было еще трое. Он отправил их в командную рубку.

— Видно, мы разминулись, — устало пожал плечами я. Все тело ныло, представляя собой сплошной кровоподтек.

— Они хотят сцепить два дирижабля вместе и взорвать их! Мы не должны этого допустить! Ведь на втором цеппелине император!

— Уже бегу. — Я подобрал один из «томми-ганов». Стрельба на цеппелине — штука опасная, баллоны могли взорваться в любой момент, но «дырокол» пробивал любую преграду насквозь, а с «томми-ганом» еще был шанс выжить.

Дверь ресторации неожиданно распахнулась, я поднял оружие, готовый стрелять, и едва не нажал спусковой крючок.

На пороге стоял Костас. На лице его виднелись свежие царапины. Он приподнял левую бровь и брезгливо отодвинулся от кровавого ручейка, тянущегося от тела одного из стрелков к самой двери.

— Отец! Бреннер? А вы-то как здесь? И что тут, собственно, происходит?..

XXVIII

Шалимов

В случайность появления Костаса именно в этот момент я не поверил. Как и его путаным объяснениям, будто он все события проспал в одной из кают, ничего не слышал, никого не видел и даже не знал, что цеппелин захвачен.

Я был уверен, что он лжет, вот только сейчас был неподходящий момент для выяснения истины. Следовало спасать дирижабли! Пусть бомбы я обезвредил, но даже от простого столкновения двух воздухоплавающих гигантов ничего хорошего ждать не приходится. До встречи с императорским дирижаблем оставалось все меньше времени.

— Ваше высочество, — обратился я к князю, — не могли бы вы последить за пленником, пока я наведаюсь в командную гондолу?

— Бреннер, я иду вместе с вами. — Платон Александрович уже деловито проверял один из револьверов. — С этим человеком, — кивнул он в сторону Шалимова, — поговорим после. Он связан, никуда не денется. А в остальном — командуйте!

— Я могу за ним последить, — предложил Костас.

— Нет, — решительно отказался я. Еще не хватало оставлять его наедине с пленником. — Вы тоже пойдете с нами. Втроем нам будет проще.

Костас в присутствии отца протестовать не стал, хотя я видел, что он недоволен моим решением, но великий князь четко дал понять, что в эту минуту главный я.

— Прошу по возможности воздержаться от стрельбы. Нам повезло, что недавняя пальба не повредила цеппелин. В следующий раз такой удачи может не случиться. Также имейте в виду, что плащи на стрелках — с вшитыми металлическими пластинами, поэтому бить надо в незащищенные места — шею, голову, кисти рук, ноги.

Великий князь сунул револьвер за пояс и поднял мой топор, уважительно взвесив его в руках.

— Лучше ножи и револьверы, — отсоветовал я, — в рубке тесно, толком не замахнуться.

Платон Александрович с видимым сожалением отложил топор и, ловко пошарив по карманам убитых, обнаружил пару складных ножей. Один он отдал Костасу, второй оставил себе.

Я еще раз проверил Шалимова — связан крепко и, когда очухается, не сможет даже шевельнуться.

— Готовы?

Великий князь уверенно кивнул, Костас неопределенно пожал плечами.

— Тогда вперед!..

Мы спустились на нижнюю палубу и пошли напрямик по служебному коридору. Платон Александрович игнорировал тела убитых мной стрелков, даже бровью не повел в их сторону. Не морщился он, и случайно наступая на кровь. А вот Костас брезгливо перепрыгивал кровавые лужи, а от трупов шарахался в сторону. Хиловат наследник.

Перед дверью в командную рубку мы остановились. Я прислушался. Все было тихо, только воздух вокруг слегка гудел, когда порывы ветра проникали сквозь специальные бортовые щели, предназначенные для стабилизации внутреннего давления на цеппелине.

— Стреляем на поражение, — шепотом предупредил я.

Князь кивнул, соглашаясь. Сейчас не до церемоний, первым делом нужно избежать катастрофы.

По моему знаку он дернул дверь на себя, и я первым ввалился в рубку с револьвером в одной руке и ножом в другой, оказавшись в задней части гондолы — там, где меня пару часов назад затащил на борт Джек. На полу лежали тела трех офицеров. Тела капитана мы нигде не увидели.

Командная гондола была не слишком крупной — шагов пятнадцать в длину, но разделительные перегородки мешали обзору.

Держа револьвер на изготовку, я направился вперед. Никто не пытался меня атаковать, никто не прятался за перегородками, я даже начал волноваться. И только добравшись до капитанского мостика, я увидел оставшихся стрелков и капитана цеппелина. Он лежал в проходе с залитым кровью лицом, но, кажется, еще дышал. Один из стрелков стоял за штурвалом, двое других напряженно всматривались в даль сквозь обзорное стекло.

Встречным курсом, мигая сигнальными огнями, на нас шел еще один гигантский цеппелин. Император!

Офицеры императорского дирижабля еще не разгадали наш маневр. Вероятно, они думали, что «Возрождение» хочет эффектно приблизиться и пройти мимо, дабы таким образом приветствовать своего сюзерена. Вот только планы стрелков были иными. Они шли на таран. Мы появились в рубке как нельзя вовремя.

До столкновения оставались считаные минуты. Императорский цеппелин «Держава» все еще не пытался уклониться. Расстояние сокращалось, я уже видел офицеров, приветственно машущих нам руками.

Все последующее заняло несколько секунд. Я, уже не скрываясь, шагнул вперед, выстрелил в голову рулевому и тут же навел ствол на следующего противника. Стрелки успели обернуться, но только для того, чтобы умереть. Одного прикончил я, второго — великий князь. С такого расстояния не промахнуться.

— Штурвал! — крикнул я, и Платон Александрович послушно бросился выполнять приказ. Бывает, что и простой сыщик командует членами императорской семьи.

Офицеры «Державы» уже не махали руками, они судорожно пытались изменить курс своего цеппелина, но, если бы мы с князем опоздали хотя бы на пару минут, то все их усилия пропали бы впустую.

«Возрождение» неохотно и, как мне казалось, очень медленно разворачивался влево. На лбу у великого князя выступили капли пота. Дирижабли подошли вплотную друг к другу, слегка соприкоснувшись бортами. Заскрежетало и залязгало так, что я чуть не оглох. Я увидел застывшее от ужаса лицо офицера в гондоле напротив. И тут все кончилось. Цеппелины разошлись. Смерть была совсем рядом, но опять прошла мимо.

— Живы?! — то ли спросил, то ли констатировал Платон Александрович, не решаясь выпустить штурвал.

— Кажется, да. Хотя сегодня ни в чем нельзя быть уверенным до конца, — пожал плечами я. Надолго же нам запомнится этот полет, чуть не ставший катастрофой имперского масштаба.

— Стоп машина! — скомандовал князь. Теперь, когда опасность миновала, все вновь вернулось на круги своя. Его высочество руководил, я подчинялся.

Я подошел к приборной панели, встал на место первого помощника и поставил рычаг на нейтральное положение. Энерготанки послушно отключились, шум моторов стих, но цеппелин по инерции все еще летел вперед. Платон Александрович плавно развернул дирижабль на сто восемьдесят градусов и успокоился только тогда, когда лег на параллельный курс с «Державой».

Капитан на полу застонал, приходя в себя. А вот Костаса в рубке не оказалось, я даже не заметил, когда он пропал. Пора было подумать о главной цели моего визита на борт «Возрождения».

— Ваше высочество, наверху в технических отсеках лежат две бомбы. Взорваться они не должны, но все же советую править осторожнее. Вы уж тут сами, хорошо? У меня важное дело…

Не слушая ответа удивленного князя, я покинул капитанскую рубку. Кажется, я догадывался, куда именно направился Костас.

Коридор, нижние палубы, лестница, ресторация. Я пробежал это расстояние за рекордный срок, но все равно опоздал. У Костаса была изрядная фора, и он уже совершил то, что хотел.

Шалимов так и лежал связанный на полу, но теперь в его груди торчал нож — тот самый, что отдал Костасу князь. Наследник уже скрылся. Мне оставалось только сжать кулаки в бессильной ярости, признавая собственное поражение, как вдруг я заметил, что Шалимов слабо шевельнулся.

Я приблизился к нему и быстро осмотрел рану. Удар был нанесен точно в сердце, но Шалимов каким-то чудом еще держался, балансируя на грани жизни и смерти. Он внезапно открыл глаза, вцепился в мою руку и быстро заговорил в последнем отчаянном усилии:

— Как же не вовремя ты здесь появился, Бреннер. Ты все испортил! Ведь ты ничего не знаешь…

Голос его то затихал, то становился чуть громче, но я видел, что говорить умирающему невероятно трудно.

— Шалимов, вы хотели убить императора и великого князя. Что мне еще нужно знать?

— Они все повязаны, Бреннер. Все! Они — преступники. Нет преступлений страшнее, чем те, которые они совершили. Их нужно было уничтожить. А ты все испортил!

— О чем вы говорите? Какие преступления? Я ведь наслышан о ваших с Кречетовым совместных подвигах двадцатилетней давности. Шалимов, вы — грабитель и убийца! Вы лично и ваш командир.

— Кречетов сам по себе. К диверсии на цеппелине он не имеет никакого отношения. Он даже не знает, что я затеял… По старой памяти я помог ему с банком, а он в ответ передал под мое командование часть своих людей. Его интересует только желтый кофр. И он его получил. Не знаю, что именно там внутри, но нечто очень важное!..

— Отдал людей, и все? А разве вы оба не работаете на компанию «Механикс»?

Шалимов закашлялся, но все же ответил:

— Они давали деньги, это Кречетов свел меня с ними. Я помогал, чем мог. Но мне не было дела до их целей. Я всего лишь хотел остановить смерть!

— Шалимов, прекращайте этот балаган. О чем вы вообще говорите?

— Бреннер, я знаю, ты уже убил одного из них. Тварь в теле дагеротиписта. Ты прекрасно знаешь, о чем я!..

Подселенец? Шалимов имеет в виду подселенца. Но при чем тут великий князь и император?

— Они все знали, не просто знали — давали ему возможность убивать. Ему и таким, как он. Они договорились с ними, предоставили свободу, чтобы получить взамен технологии. Ты думаешь, откуда это все? Кто изобрел энерготанки, кто придумал переговорники? Это принесли с собой они — чужаки, твари в телах людей. Императорский дом заключил с ними тайный пакт. Уже много лет как они — союзники!

Я верил ему. Слишком много фактов говорило в пользу этой версии. Внезапный взлет империи начался восемь лет назад, именно тогда появились первые энерготанки, совершившие настоящий промышленный переворот и обогатившие Руссо-Пруссию. И Зоммер намекал на что-то подобное. И все же император — и тайный пакт с подселенцами?! Дико!

— Какое лично вам дело до всего этого?

— У меня была дочь. Теперь ее нет. Она тоже пропала однажды. Только тогда никто, кроме меня, ее не искал. Она не упоминалась в официальных сводках. Все случилось четыре года назад. Никому не было до нее дела.

Я промолчал, не зная, что сказать. Шалимов вновь зашелся в приступе кашля. Я решил поспешить с вопросами.

— Зачем понадобилась смерть Костаса?

— Я не знаю, чем он не угодил Кречетову. Я даже не знал, что он тоже на борту. Но это именно Костас сдал место, где мы перехватили князя. Он продал своего отца. Он знал, что я хочу смерти и князю, и императору. И решил сыграть на этом, повышая свои шансы на престолонаследие. Вот только он не подозревал, что я готов отдать взамен собственную жизнь…

— Куда он убежал?

— Прячется в одной из кают. Сейчас ему нужно переждать, пока все не успокоится. Он же полагает, что убил меня и свидетелей больше нет. А я, видишь, еще живой…

Шалимов опять закашлялся. Из уголка его рта потекла струйка крови.

— На нижней палубе в шкафу я видел несколько парашютных ранцев. Я знаю о твоих женах. Если ты не выдашь до полуночи Костаса, мой бывший командир их убьет.

Я схватил его за грудки.

— Где они? Говори, паскуда!

— Я тут ни при чем. Бреннер, поверь мне… Ястреб отыскал Костаса в том убежище, где жил старик со своей женой. Я подозреваю, что Костас каким-то образом сам сообщил об этом месте. Потом они о чем-то долго говорили наедине, но не сошлись во мнениях. После этого они убили старика, затем его жену, собирались убить и девушек. Там был кот, огромный котяра, он расцарапал княжескому сынку всю физиономию — чем-то тот ему не угодил, а потом смахнул со стола свечу… Начался пожар, Костас сумел бежать. Ястреб пришел в бешенство. Ведь он принес в дом тот самый кофр из хранилища, но, когда вышел из комнаты, кофра при нем уже не было. Костас — он виноват во всем… он всех продал… Если поймаешь гаденыша, не жалей, раздави его, как паука!..

По телу Шалимова внезапно прокатилась судорога, вены на шее вздулись, набухли, он попытался вдохнуть, но только открывал и закрывал рот, корчась в предсмертных конвульсиях. Через минуту все было кончено. Шалимов умер.

Я так и не узнал всего, но и того, что услышал, оказалось достаточно для принятия решения.

Кают на верхней палубе было много. Я начал поиски с ближайшей и принялся по порядку проверять одну за другой. Костаса я обнаружил в восьмой по счету. Он заперся изнутри, но я легко вышиб дверь и вытащил его в коридор.

Костас даже не пробовал сопротивляться, болтаясь у меня в руках как куль. Я потащил его вниз по лестнице. Костас пытался удержаться на ногах, но время от времени падал, спотыкаясь. Тогда я бил его, не жалея, а потом тащил дальше.

Ранцы с парашютами нашлись именно там, где сказал Шалимов. Я никогда прежде не пользовался ими и даже представить себе не мог ситуацию, при которой они бы мне понадобились. Но сейчас я не раздумывал ни секунды. Ни тени страха или сомнений.

Я надел ранец, застегнул лямки и потащил Костаса к заднему люку. Вот тут он заволновался и хотел что-то сказать, но очередной хук справа выбил из него все слова. Церемониться с наследником я уже даже не пытался.

Люк открывался внутрь. Порыв холодного, пронизывающего до костей ветра ворвался в коридор.

— Снимай ремень, — коротко приказал я.

Костас молча повиновался, вытащив кожаный ремень из брюк. Я просунул пояс под лямками ранца, потом притянул Костаса к себе и застегнул ремень у него на груди, соединив нас вместе. По счастью, длины ремня хватило.

— Отпусти меня, Бреннер! Не делай этого! Ты пожалеешь!..

Я ударил его снизу вверх в челюсть и тут же подхватил падающее тело, после чего обнял Костаса так крепко, как мог, надеясь не выпустить его из рук, если ремень не выдержит нагрузки и порвется, и шагнул в проем люка, навстречу далекой земле.

XXIX

Провинция

— Отец, погоди, до ближайшего города далеко?

— Верст десять будет, барин. — Бородатый старик-бауэр[6] натянул поводья, останавливая повозку, оглядел нас долгим взглядом и выжидательно замолчал, понимая, что выбора у меня нет. Не пешком же идти через лес.

— Довезешь?

— Лошадка кушать хочет, — прищурился хитрый дед.

— Накормим твою лошадку, — кивнул я. — Не обижу. Так что?

— Довезу, отчего же не довезти хороших людей. Лезьте в телегу, баре!..

Я сильно сомневался в положительных качествах Костаса, но разубеждать деда не стал. Нам и так крепко повезло, что мы наткнулись на него на пустынной дороге и что он не испугался нашего вида, иначе пришлось бы идти пешком, понапрасну расходуя силы.

Дед был старый. Он выглядел так, словно застал даже те времена, когда Руссо-Пруссии, как государства, еще не существовало на картах мира. Что уж говорить о прогрессе — в этих краях подобное слово посчитали бы бранным. Тут жили по старинке: неспешно, размеренно, но при этом работали от рассвета до заката, как привыкли работать отцы, деды и многие поколения предков. Старик вел себя так, словно ничего с тех пор не поменялось. В чем-то он был прав…

Костас запрыгнул на телегу первым и устроился со всеми возможными удобствами на густо пахнущем сене, потирая ушибы и ссадины. Я же сел чуть в стороне. Старик тронул вожжи, и кобыла, медленно переступая ногами, двинулась вперед, волоча за собой телегу.

Вот теперь я мог немного расслабиться, впервые за этот день, и воскресить в памяти все произошедшее.

Безумное падение с цеппелина я запомню до конца своих дней. Нас крутило, переворачивая то вверх, то вниз, швыряло во все стороны. Я вцепился в Костаса, надеясь, что его не оторвет от меня воздушным потоком и не унесет прочь.

Я едва сумел нащупать кольцо и с силой дернул его, стараясь даже не думать о том, что может случиться, если купол не раскроется. Но все получилось, парашют взметнулся ввысь, нас резко дернуло, я едва не выпустил свою ношу, но все же сумел удержать тело наследника, хотя ремень, связывавший нас, затрещал от нагрузки, а через несколько мгновений мы уже болтались в воздухе, плавно опускаясь вниз.

Потом был спуск, который я совершенно не помню. Все мое внимание сосредоточилось на Костасе. Краем глаза я все же отмечал внизу и бесконечные леса, расцвеченные синими пятнами озер, пестроту полей и прочие красоты. Где-то вдалеке у горизонта клубился черный дым над трубами какого-то завода.

Он так и не приходил в себя. Врезал я ему от души, немного не рассчитав. Но это и к лучшему. Не знаю, удалось ли бы нам удачно спуститься вниз, будь он в сознании. А так я держал его, словно мешок с картошкой, пока наконец мы не приземлились на лужайку посреди леса.

Удар был силен, я не удержался на ногах, повалившись на Костаса. Ему досталось изрядно, но чуть позже, когда я слегка очухался и двумя крепкими пощечинами привел в себя Костаса, оказалось, что все в порядке. Руки-ноги целы, приземление прошло успешно.

Парашют и ранец я бросил там же, на лужайке. Пусть местные подберут. Ткань крепкая — такая всегда в цене, еще послужит деревенским бабам. Если не испугаются странных колдовских вещей и не сожгут их от греха подальше.

Где-то с час мы пробирались сквозь лес, лишь раз остановившись у небольшого озерца, чтобы умыться и слегка отчистить одежду от крови и грязи. Не хватало еще, чтобы первый же встречный при виде нас тут же побежал искать жандармов. Приведя себя в порядок, насколько это возможно при данных обстоятельствах, мы отправились дальше, в пути практически не разговаривали, и вскоре набрели на дорогу, по которой и зашагали, выбрав направление наугад, пока не встретили деда на телеге.

Костас один раз попытался напомнить о своем высоком положении и недопустимости с моей стороны насильственных действий по отношению к особе императорской крови, но я без лишних слов ткнул его кулаком под ребра и попросил впредь помалкивать. Он осознал и притих.

Я же размышлял о том, как все в жизни переменчиво. Сегодня ты — доверенное лицо великого князя, обладатель бумаги, заочно оправдывающей все твои действия, а завтра — государственный преступник.

В том, что Платон Александрович по возвращении объявит мою персону во всеимперский розыск, я даже не сомневался. А может, уже сейчас подняты по тревоге и брошены на наши поиски все силы правопорядка. Ведь стационарные переговорники на цеппелине находились в целости и сохранности, если только стрелки их не повредили.

Мы ехали неспешно, едва ли быстрее, чем шли пешком, но от лошади, такой же старой, как ее владелец, требовать большего было бессмысленно.

Дед с нами разговоры не заводил. Он вообще не оборачивался, правил себе и правил. Потом я понял, что он давно уже дремлет, мерно покачиваясь на своем месте, но лошадка и сама знала дорогу. Десять верст тянулись бесконечно долго, и к городу мы выбрались, когда было уже далеко за полдень.

Лес кончился внезапно, и мы выехали на широкую утоптанную и оживленную дорогу. За четверть часа нам навстречу проехали несколько крестьянских телег, возвращавшихся из города. Наш дед проснулся и здоровался с каждым встречным, в знак приветствия приподнимая свою шапку.

Провинциальная жизнь за последние столетия нисколько не изменилась. Даже когда два великих государства объединились в империю, в этих местах все осталось по-прежнему. Разве что сменили областных и городских глав, назначив управляющими дойчей, как более ответственных работников, не склонных к взяточничеству. Местные к ним привыкали долго, не всем пришлись по нраву подобные перемены в стране, однако время шло, люди постепенно пообвыклись с новыми порядками и уже не находили странными чужаков, говорящих на грубом языке. Да и языки к тому времени изрядно перемешались, превратившись в новый особый диалект, и стало невозможно понять, откуда появилось то или иное слово. В землях бывшей Руссии говорили преимущественно на родном наречии, а пруссаки балакали у себя на дойче.

За столько лет, прошедших после объединения стран, кровь смешалась так же густо и сложно, как и языки, и новый народ — руссо-пруссаки — взял от обеих наций как плюсы, так и минусы.

Местный городок, как пояснил наш дед, назывался Озерск, из-за бесчисленных озер вокруг, малых и крупных, и населения насчитывал две тысячи пятьсот человек, большая часть которого работала на единственном заводе в городе и в каменном карьере неподалеку, где добывался мрамор. Соответственно, железнодорожное сообщение в Озерске имелось, а это было для нас главным.

Я собирался сесть на первый же поезд, следовавший во Фридрихсград, и доставить Костаса в целости и сохранности, сдать его Кречетову в обмен на близняшек, а там уже действовать по ситуации.

План простой и неказистый, но выбора у меня не оставалось. Приоритет — спасение девушек.

Дед довез нас до самого вокзала, где получил от меня в благодарность пять золотых имперских марок. Деньги большие, но я решил не жадничать. На эту сумму он мог купить себе еще одну телегу вместе с лошадью, а то и с двумя, так что путешествие окупилось деду сторицей. Старый бауэр изумился, поклонился в пояс, быстро взгромоздился на свою телегу и поскорее отбыл восвояси, стараясь убраться подальше, пока барин внезапно не передумал.

Но я про деда и его кобылу уже забыл. Мы направились к зданию вокзала, шествуя рядышком, как пара закадычных приятелей. Вот только я держал в кармане «дырокол», готовый в любой момент выстрелить Костасу в бок, если он вдруг вздумает бежать, позвать кого-то на помощь или выкинуть еще какой-нибудь фокус. Я честно предупредил его о возможных последствиях, и, думаю, он проникся серьезностью моих намерений, потому как не безобразничал и шел вперед со спокойствием уверенного в себе человека.

На привокзальной площади шумели торговцы, перекрикивая друг друга в попытках привлечь покупателей именно к своему товару.

— Бублики! Горячие бублики! Покупайте бублики! Штука — копейка, пять штук — три копейки!..

— Вурсты! Жареные вурсты! С булочкой и горчицей!..

— Квас! Холодный, бодрящий вкусный квас!..

— Ножи, точим ножи!..

— Рыба! Рыба! Вяленая рыба! Окунь, чебак, лещ! Лучше к пиву ничего нет, чем наша рыба!..

— Пресса, покупайте свежую прессу! Прибытие императора во Фридрихсград! Вечером торжественный прием в его честь! На завтра намечены выезды и фейерверк!

Я сунул пареньку пять копеек и взял газету. Будет что почитать в поезде.

— Бреннер, — негромко сказал Костас, — я понимаю, что в данный момент являюсь вашим пленником, но, может, мы пообедаем? Я готов сейчас проглотить даже эту ужасную вяленую рыбу!

— Хорошая рыба, кстати, — заметил я. — Продавец правду говорит — к пиву ничего лучше нет.

— Я не любитель пива, — скривился Костас, — плебейский напиток. Мне больше по душе франкское вино. Франки большие мастера в этом деле!

— Озерск вряд ли представит вашему вниманию широкий ассортимент франкских вин, — развел руками я, выражая глубочайшее сожаление. — Так что, кроме бубликов, вурстов и кваса, предложить ничего не могу. Изволите откушать, ваша светлость, или будем голодать в ожидании поезда?

Костас думал недолго, голод явно победил в нем презрение к простой пище.

— Пожалуй, если вы, Бреннер, советуете, то я бы съел бублик. Да и квас, как я слышал, весьма достойный напиток и пользуется спросом у народа.

— Уж не без этого, — подтвердил я, направляясь к торговцам.

Бублики оказались свежими, только из печи, вурсты — хорошо прожаренными, а квас — невероятно вкусным. Надо признать, я и сам давненько не ел столь простой, но сытной пищи. Пусть Фридрихсград и не столица империи, но пристрастия его обитателей были весьма далеки от провинциальных вкусов.

Даже Костас отдал должное местной снеди, умяв три бублика один за другим. От вурстов он отказался. После столь сытного обеда я чувствовал себя полным сил и энергии.

Дородная дама-кассир сообщила нам, что ближайший поезд во Фридрихсград прибудет на перрон через час, а следующий будет только завтра, так что нам весьма повезло, вовремя мы добрались до вокзала. Билеты я приобрел за собственные средства, вспомнив, что так и не успел обналичить ни чек, выписанный мне графиней С., ни чек великого князя.

Мы прошли в зал ожидания мимо усатого городового, проводившего нас пристальным взглядом. Видно, изрядный непорядок в наших костюмах привлек его внимание. Кровавая бойня на борту цеппелина, прыжок с парашютом, блуждание по лесу, путешествие в телеге с сеном, наконец, не могли не оставить последствий, истрепав нашу одежду так, что не всякий бродяга решился бы ее надеть. Но на то, чтобы искать магазин, торгующий готовым платьем, не хватало времени.

Во избежание излишних расспросов, мы прошли в туалетную комнату, где привели себя в порядок тщательнее, чем в лесу. Внимательно осмотрев результат своих усилий в зеркале, я остался доволен. Лучшего в столь стесненных условиях добиться просто невозможно.

А вот Костас криво морщился, пытаясь уложить свои растрепанные волосы в некое подобие прически. Но мне на его эстетические переживания было глубоко начхать.

Поезд пришел по расписанию, и мы сели в свой вагон, предъявив кондуктору купленные билеты. Помимо нас в вагон зашли еще двое мужчин, а следом за ними — шумное семейство, состоящее из главы — дородного мужчины под сорок в клетчатом пиджаке, его супруги — еще более крупной дамы в старомодном цветастом платье, и целого выводка их разновозрастных детишек, старшие из которых важно уселись рядом с родителями, а младшие беспрестанно сновали по вагону, восхищаясь всем подряд. Видно было, что путешествие им в новинку, и каждая вещь детей радовала и изумляла. Они задавали бесчисленные вопросы отцу, но тот больше отмалчивался, важно попыхивая трубкой, и следил за тем, чтобы носильщики не потеряли ни один из чемоданов семейства.

Поезд стоял в Озерске семь минут, и все немногочисленные пассажиры успели пройти в вагоны. Я бы предпочел закрытое купе, но в Озерске продавали билеты лишь в общие вагоны. Все купейные места оказались распроданы, у нас же свободные имелись в достатке, поэтому мы с Костасом заняли две скамьи друг против друга. Я посмотрел в окно. Давешний городовой что-то взволнованно говорил кондуктору, время от времени показывая толстым пальцем на наш вагон.

Все же он заподозрил нас, сам пока не понимая, в чем именно, но проверить наши личности не успел и передал эстафету кондуктору. Оставалось надеяться, что тот попросту махнет рукой на подозрения городового, хотя на всякий случай я осмотрелся в поисках путей отступления.

В поезде было восемь пассажирских вагонов, три головных принадлежали к первому классу, к ним примыкал вагон-ресторан, ну а мы ехали в пятом от начала состава вагоне. Он был второго класса и просматривался насквозь, и я пожалел, что не удалось достать билеты в купе, где мы могли бы закрыться и провести безвылазно всю дорогу, чем сидеть вот так на обозрении всех и каждого.

В случае опасности нам следовало пройти в тамбур и выпрыгнуть из поезда либо же захватить состав и взять машинистов в заложники. Третьего варианта я не видел, а учитывая, что мне было необходимо вернуться во Фридрихсград как можно скорее, в случае проблем я предпочел бы захват бегству. Оставалось надеяться, что до этого дело не дойдет.

Паровозный гудок заставил детишек восторженно взвизгнуть, и тут же кондукторы по очереди засвистели в сигнальные дудки, сообщая машинисту, что можно отправляться. Через несколько секунд поезд мягко тронулся с места, постепенно набирая скорость.

В сфере железнодорожных перевозок еще не успели внедрить энерготанки, поэтому состав тянул паровоз, к которому был прицеплен тендер с углем. Предполагаемое время в пути до места назначения составляло около четырех часов — все же путешествовать на цеппелине было куда быстрее, и мы изрядно удалились от Фридрихсграда, пока летели на «Возрождении».

Я раскрыл газету, но краем глаза следил за Костасом — как бы чего не учудил. Но княжеский наследник откинулся на спинку деревянного сиденья и, кажется, задремал.

Новости в прессе не радовали. Международная обстановка до сих пор оставалась крайне напряженной, мы находились на пороге очередной войны, на этот раз с франко-бриттами. А война, по моему разумению, нам сейчас совершенно не нужна. Поэтому вся надежда оставалась на дипломатический корпус, сотрудники которого неделями обходились без сна, стараясь найти особый подход к враждебным странам и хотя бы немного стабилизировать политическую ситуацию.

О внутренних проблемах страны пресса традиционно умалчивала, хотя, насколько я знал, в последние месяцы пропагандисты удвоили усилия, смущая умы рабочих лживыми обещаниями. Но пусть об этом думает Особый отдел. Их задача не допустить беспорядков в империи, и пока они с ней вполне справлялись.

И все же я не понимал, отчего в такой смутный час император не придумал ничего лучшего, как отправиться со светским визитом во Фридрихсград. Хотя, казалось бы, должен и сам наравне с дипломатами дни и ночи проводить за столом переговоров, дабы ни в коем случае не допустить невыгодной нам войны. Мы только-только обрели почву под ногами, начали наращивать экономический потенциал, поэтому любое иное разделение бюджета, кроме нынешнего, привело бы к кризису. А уж война сожрала бы все наращенные ресурсы…

Впрочем, высшие сферы — совершенно не мой круг общения. И советовать императору, как правильно составлять собственное расписание, меня тоже никто не уполномочивал.

Мои мысли вновь переметнулись к подселенцу. Эта тварь так и стояла у меня перед глазами. И рассказ Шалимова только подбросил дров в костер.

Если бывший ссыльный не врал и император Карл Александрович все же как-то связан с подселенцами (в чем я в глубине души сомневался), то уж о замученных детях ему точно не должно быть известно. Ни ему, ни великому князю. Я попросту не мог себе этого представить.

Нет, невозможно! Никак и ни при каких обстоятельствах не могло быть явной связи между убийцей-дагеротипистом Жориком и его императорским величеством или же его родным братом Платоном Александровичем, глупо даже об этом думать. Да, может, кто-то из высших кругов и был в курсе этой истории, и даже покрывал ее участников (ведь Грэг тоже кое-что накопал, и я склонен доверять его сведениям). Но приплетать сюда императора… это казалось мне настоящим кощунством.

Шалимов говорил убежденно и верил своим словам. Но и он мог стать жертвой ошибки.

Как же я хотел арестовать Кречетова и выбить из него показания. Уж он-то наверняка сумел бы многое поведать об истинных действующих лицах…

Двери вагона распахнулись, пропуская внутрь кондуктора в сопровождении двух солдат с винтовками на плечах. Я сразу понял, что они явились по наши души, и незаметно пнул Костаса по голени, заставляя того проснуться.

Троица медленно, но верно проследовала через весь вагон и остановилась рядом с нами.

— Господа, — несколько напряженно попросил кондуктор, — не соблаговолите ли показать ваши документы?

— А в чем, собственно, дело? — улыбнулся я как можно более дружелюбно и полез в карман за своей волшебной бумагой, надеясь, что она произведет должное впечатление на провинциального служаку.

— По телеграфу на станцию передали, что разыскиваются два опасных преступника, которые, возможно, пытаются попасть во Фридрихсград. Просили проявить особую бдительность.

— А что, мы похожи на бандитов? — удивился я, в душе отчетливо понимая, что вопрос этот скорее риторический, а наш ужасающий внешний вид говорит за нас.

Кондуктор неопределенно пожал плечами, принимая бумагу, и продолжил:

— Обычная проверка, не волнуйтесь. Еще передали, что преступники могут воспользоваться поддельным документом, якобы подписанным самим великим князем Платоном Александровичем, да хранит его великое Провидение…

В эту минуту он как раз вчитался в начертанный рукой князя текст и различил внизу личную печать его высочества. Глаза кондуктора расширились, он начал поворачиваться к солдатам, но я уже вскочил на ноги и точным хуком справа отправил его в забытье. Эх, спокойно добраться до города не получилось…

Цветастая дама отчаянно завизжала, ее дети тут же дружно заревели. Солдаты судорожно схватились за винтовки, но я уже навел на них «дырокол» и револьвер, на каждого по стволу, заставляя прекратить ненужные попытки, и громко, на весь вагон, перекрикивая детский рев, объявил:

— Дамы и господа, поезд мною захвачен! Просьба всем сохранять спокойствие, и я гарантирую вам жизнь!..

XXX

Разговор по душам

— Бреннер, с вами что ни путешествие, то неприятности, — заметил Костас спустя некоторое время, когда все в вагоне немного успокоились, а детишки умолкли.

Кондуктора и солдат я связал и приказал им не проявлять излишней инициативы, которая, как известно, наказуема. Солдатики и не дергались, вполне доверяя этой старой истине, а кондуктор как рухнул на пол, так и лежал не шевелясь. Остальные пассажиры также проявили разумную осмотрительность и оставались на своих местах, не пытаясь мне воспрепятствовать.

— Не согласен! На телеге мы прокатились безо всяких приключений.

— Это жалкое исключение из общего правила. Хочу вам напомнить, что при первой нашей встрече меня чуть не убили, а после… да что там после, только сегодня вы выбросили меня из цеппелина с высоты три тысячи футов! А сейчас мы захватили пассажирский поезд, как какие-то гангстеры! Так, кажется, называют грабителей в бриттской колонии?..

— Надо сказать, поезд мы еще не захватили, — поправил его я. — Пока что мы только объявили о своем намерении. Для полного контроля над составом нам нужно пленить машиниста и его помощников. К счастью для нас, до ближайшей станции полчаса, а средства экстренной связи на поезде отсутствуют. Так что времени у нас вполне достаточно, чтобы все успеть.

— Я жалею, что познакомился с вами, Бреннер…

После поездки на телеге мы с Костасом общались друг с другом подчеркнуто вежливо. Наследник делал вид, что позабыл мою грубость, хотя наливающийся синяк у него на скуле постоянно напоминал ему об этом.

Как я и предположил, великий князь не терял времени даром. Цеппелин, полный мертвецов, все же сумел вернуться во Фридрихсград. Полагаю, благополучно приземлиться удалось не без помощи капитана, который лишь чудом остался жив. Не хотелось даже представлять, в каком отвратительном состоянии духа пребывал сейчас Платон Александрович и как ему пришлось оправдываться перед царственным братом за все случившееся.

— Господа! — обратился я к пассажирам. — Сейчас мы с моим… хм… коллегой покинем вагон и отправимся к машинисту. Наш поезд проследует без остановок до самого Фридрихсграда. Просьба проинформировать всех интересующихся из других вагонов о сложившейся ситуации и ни в коем случае не пытаться попасть на паровоз. Иначе, не обессудьте, я вынужден буду открыть огонь на поражение. Если все мои предписания будут выполнены и мы доберемся до города без инцидентов, то все останутся целы и здоровы. Вопросы? Рад, что мы друг друга поняли.

— В вас пропадает великий талант, Бреннер, — сказал Костас, когда мы покинули вагон и вышли в тамбур. — Вы складно излагаете свои угрозы — это лучшее качество для дипломата. При других обстоятельствах рекомендовал бы вас в дипкорпус.

— Благодарю покорно, но мне привычнее решать дело кулаком, чем словом…

Мы вошли в вагон-ресторан. Тут все было спокойно, на нас даже никто не обернулся. Несколько человек за столиками дегустировали блюда местной кухни, официант нес на подносе тарелки со снедью. Шум и крики из нашего вагона здесь не слышали, поэтому мы беспрепятственно прошли через ресторан, стараясь не привлечь к себе дополнительного внимания.

Проходя мимо барной стойки, Костас выложил на нее червонец и молча ткнул пальцем в бутылку коньяка, которую кельнер тут же вручил ему. Костас заодно сунул в карманы два стакана. Я решил, что мои нервы тоже не железные, и не стал спорить. Мы продолжили путь. Следующие три вагона мы миновали без остановки и наконец вышли в крайний тамбур, сквозь стеклянные окна которого был прекрасно виден тендер с углем.

— Как у вас с гимнастической подготовкой, Константин Платонович? — полюбопытствовал я. Еще не хватало, чтобы наследник свалился с поезда и свернул себе шею раньше времени. Кречетов дал мне время до конца дня. Я полагал, что он, как человек военный, был точен в формулировках и до полуночи не сделает близняшкам ничего плохого. Я надеялся успеть вовремя.

— Никогда не любил эти занятия, но справлюсь, будьте уверены, — пообещал Костас.

Я распахнул дверь, в лицо ударил ветер. К вечеру изрядно похолодало, уже чувствовалось дыхание грядущей зимы. Деревья мелькали, сливаясь в одну длинную тень.

Надо сказать, инженеры и техники, создававшие паровозы, не предусмотрели совершенно никаких удобств для грабителей, пытавшихся пробраться в кабину к машинисту. Попасть туда можно было только по боковым лестницам, когда поезд стоял.

Нам же пришлось перешагнуть через сцепку, надеясь не споткнуться и не свалиться между вагонами, залезть по короткой лестнице и окончательно перепачкать одежду в угле, пробираясь по верху тендера.

Костас пробирался первым, не выпуская бутылку из рук. Я шел прямо за ним, надеясь, что он не вздумает показать характер именно в этот момент и не затеет глупую драку, решив освободиться.

Но его светлость вел себя спокойно, мы миновали тендер и добрались до будки машиниста. Соединение будки с тендером скрывал полотняный кожух. Я разрезал его ножом и встретился лицом к лицу с кочегаром, загребавшим на лопату очередную порцию угля. На его изумленный вскрик обернулся и машинист.

— Добрый день, уважаемые. — Мы с Костасом скатились по углю вниз, оказавшись в будке. Кочегар испуганно шарахнулся назад, сжимая лопату в руках, но напасть не пытался. — Поезд захвачен, просьба сохранять спокойствие!

В подтверждение своих слов я продемонстрировал револьвер, а Костас — бутылку коньяка.

— Что нам делать? — хмуро спросил машинист.

— Собственно, ничего особенного. Мы едем без остановок до самого Фридрихсграда. Понимаете, мы очень торопимся!

Машинист против таких аргументов, как револьвер, ничего возразить не мог, кочегар — тем более. Места в будке было мало, поэтому, решив, что мы все друг друга прекрасно поняли, я предложил Костасу вновь взобраться на груду угля в тендере. Вид оттуда на округу открывался шикарный. К тому же, сидя наверху, мы могли одновременно контролировать и машиниста, и любые попытки проникновения со стороны вагонов.

Мы прихватили из кабины рогожу, постелили ее поверх угля и уселись по-простому, на османский манер. Костас наконец откупорил бутылку и разлил коньяк по стаканам.

Чокаться мы, разумеется, не стали. Выпили каждый свою порцию, не глядя друг на друга, словно вообще были незнакомы. Я бы ни за что не стал пить вместе с человеком, из-за которого, возможно, погибли Феликс с женой. Слова Шалимова о том, что это именно Костас выдал дом Шиллеров, не выходили у меня из головы, но допрашивать наследника в данную минуту я посчитал нецелесообразным.

Коньяк подействовал расслабляюще, успокаивая нервы. Костас довольно крякнул и посетовал:

— Жаль, лимона нет! Знаете, Бреннер, мой дядя недавно придумал отличную закуску под этот напиток. Нарезаете лимон тонкими ломтиками, сверху одну его половину щедро посыпаете мелким молотым кофе, а вторую — сахарной пудрой.

Я представил сей шедевр кулинарии и непроизвольно поморщился. Закусывать коньяк нужно исключительно по-франкски — этому меня в свое время научил большой эстет в вопросах застолья Грэг. Правило трех «C» — Cafe, Cognac, Cigare: глоток кофе, глоток коньяка, а после — сигара.

Я же всегда предпочитал напитки попроще. Что может быть вкуснее кружки доброго пива с белоснежной пенной шапкой и хорошо прожаренной сосиски в качестве закуски, щедро намазанной острой горчицей?..

— Эту моду сразу подхватили при дворе, — продолжил Костас. — Еще бы, изобретение самого императора-батюшки! Все жрут, морщатся, прямо как вы сейчас, но нахваливают. Мне иногда кажется, что дядя специально придумывает подобные штуки, чтобы поиздеваться над остальными.

Мимо пронесся перрон какой-то станции. Машинист дал три гудка, поезд даже не сбавил скорость. Удивленные лица людей мелькнули и остались позади.

— Непременно объявят тревогу. — Костас разлил еще по порции коньяка. — На следующей крупной станции нас попытаются остановить.

— Как-нибудь прорвемся, — пожал плечами я. — Не будут же они подвергать опасности жизни пассажиров. А там и до нашей цели рукой подать…

— Что вы хотите со мной сделать?

— Мне вы не нужны. Я хочу вернуть Лизу и Петру. Вы сами виноваты, что предали их. Я прекрасно осведомлен о том, что именно вы раскрыли адрес дома.

— О чем вы, Бреннер? Когда в доме появились стрелки, это было для меня такой же неожиданностью, как и для всех остальных. Ваш товарищ, Шиллер, он бился, как сущий дьявол. И погиб, как храбрец. Ну а я сбежал, каюсь. Я трус, Бреннер, обычный трус…

— Вы не трус, Константин, вы обычный подлец, — устало сказал я, даже не пытаясь опровергать его вранье, и допил коньяк.

— Подлец? Я не подлец. Я хочу жить, и я выживаю, как могу. Есть ли в мире хоть что-то ценнее жизни, Бреннер? Нет, для каждого жизнь — это главная ценность, основа мироздания. По сути, жизнь — это само мироздание. Не будет жизни, все остальное тут же станет для вас неважным. Вы, может, скажете: честь, совесть, друзья, возлюбленные. И так далее и тому подобное. Идеалы. Но вот умрете вы с вашими идеалами и кому станет легче? Не проще ли выжить и дальше продолжать исповедовать свои принципы! Надо жить, Бреннер, любыми путями, любыми способами — надо жить. И я живу. Я могу быть щедрым, веселым, могу нравиться женщинам, но если мне будет грозить опасность, то я сам за себя. Каждое разумное существо — вещь в себе. Замкнутая система. Понимаете?

Коньяк развязал ему язык, но я Костаса почти не слушал. Мне было скучно. Еще один доморощенный философ. Жизнь его ценна, видите ли. Система в себе. Да кому он нужен? В мире вообще почти нет никого и ничего ценного и важного. Все мимолетно. А смерть внезапна и случайна. Это я прекрасно понял, побывав на своей первой войне.

На все воля святого Провидения. Как суждено, так и случится, если ты будешь выполнять свой долг. Вот и вся философия.

— Не порицайте меня, Бреннер, ведь вы ничего не знаете. Я оказался собственным заложником, и теперь пути назад для меня не существует.

Я не совсем понял, о чем он говорит, но глаза Костаса сияли нездоровым блеском, и весь его вид показался мне весьма болезненным. Поистрепался наследник в дороге, а потом скажут, что это я его так подпортил.

— Вы просто ничего не знаете, — продолжал он талдычить о своем. — Это все очень страшно! Оказалось, нужна огромная сила воли, чтобы бороться, противостоять. Не всегда выходит. Все вовсе не так, как мне обещали…

Он еще что-то говорил, объяснял, но так путано, что я вовсе перестал слушать этот пьяный бред.

— Может быть, когда-нибудь вы меня поймете…

Мы проехали еще одну станцию. На этот раз на перроне никого не оказалось. Видно, вести о странном поезде, едущем без остановок, уже дошли сюда. Но и остановить нас никто не пытался. Жалели людей. Клетчатый господин с цветастой женой, их детки, другие пассажиры — это основа государства, пусть и не слишком приглядная с виду. Рисковать гражданами недопустимо — такова имперская политика. Я это прекрасно знал, и только на этом и строился мой расчет. Никто не полезет на поезд, пока тут гражданские. Ехать оставалось пару часов.

— Глядите, Бреннер, к нам гости!

Я быстро повернул голову и успел заметить одного из солдат, плененных мной в вагоне. Они уже освободились и теперь искали своих обидчиков, но, заметив нас наверху тендера, тут же спрятались в тамбур, не решаясь напасть.

Убивать я никого не хотел, но не задумываясь застрелил бы любого, если бы пришлось. В голове у меня были только близняшки. Никому другому там места не нашлось.

— Думаете, по нам откроют огонь? — Костас чуть подался вперед, стараясь разглядеть, чем заняты солдаты в тамбуре. Он не казался испуганным, лишь заинтересованным. И пьяным он больше не выглядел.

— Вряд ли, поостерегутся. Будут охранять тамбур, чтобы мы не вернулись обратно. И по крышам не полезут. Их всего двое, даже если к солдатам присоединился кое-кто из пассажиров, все равно у нас преимущество. Мы можем спокойно расстреливать всех и каждого, кто посмеет приблизиться, сами же будем оставаться вне досягаемости их пуль.

— Будете стрелять на поражение?

— Зачем, достаточно просто отпугнуть.

Внезапно раздался громкий щелчок, и паровоз резко тряхнуло. Я потерял равновесие, но удержался, а Костас покатился по углю, грозя выпасть из тендера, и я ничем не мог ему помочь.

Костасу повезло, он сумел выставить вперед ноги и упереться в чуть выступающий край борта. Он помахал мне рукой, показывая, что все в порядке, а за его спиной мелькали деревья, сливаясь в одно сплошное размытое пятно.

Только теперь я почувствовал, что наша скорость изрядно выросла. Поднявшись наконец на ноги и бросив взгляд назад, я понял причину таких изменений.

Солдаты умудрились отцепить состав от паровоза, и теперь пассажирские вагоны замедляли ход, постепенно скрываясь вдали в вечернем сумраке и продолжая двигаться исключительно по инерции. А паровоз, напротив, заметно прибавил и несся как стрела вперед.

— Мы едем быстрее, — заметил Костас, взобравшись обратно на самый верх угольной кучи. — Значит, и на месте будем раньше.

— Да, — согласился я, — вот только теперь никто не помешает устроить нам горячую встречу. Мы потеряли всех заложников.

— И что вы планируете предпринять? — В голосе Костаса я не услышал страха или неуверенности. Он просто проявлял вежливое любопытство.

— Будем прорываться с боем!

XXXI

Погоня

К счастью, стрелять по своим мне не пришлось. Да я бы и не стал бить по людям, постарался бы отпугнуть.

Около часа нас не тревожили. Видно, солдаты еще не успели добраться до ближайшей станции и сообщить об инциденте. И пока передали сообщение по инстанциям дальше, да пока там отреагировали… За это время мы проехали большую часть оставшегося пути, изрядно прибавив в скорости, освободившись от вагонов.

Машинист выглянул из будки и с любопытством поинтересовался судьбой остального состава, но я уверил его, что волноваться не о чем, так и должно быть. Машинист неопределенно покачал головой, обоснованно сомневаясь в моих словах, поправил фуражку, которую чуть не унесло порывом ветра, и вернулся в будку. Больше он оттуда не показывался.

К вечеру небо затянуло тучами, собирался дождь. Я изрядно проголодался. С Костасом мы больше не разговаривали, каждый предавался собственным размышлениям под размеренный перестук колес.

Местность вокруг была мне знакома. Хоть я городской житель, но и окрестности города в свое время изучил. До Фридрихсграда оставалось совсем недалеко, и я не сомневался, что встречу нам организовали жаркую. Поэтому действовать надлежало на опережение.

— Константин Платонович, собирайтесь, наша остановка!

Железная дорога здесь шла в гору, и паровоз чуть сбавил скорость. Мы вернулись в конец тендера и спустились по лесенке, оставшись стоять на узких нижних ступенях.

— Прыгайте, мы сходим! — приказал я.

Костас смотрел на мелькавшие под ногами шпалы, сомневаясь, стоит ли совершать этот опасный прыжок, но я приставил револьвер к его боку, чтобы наследник думал побыстрее. Собравшись с духом, он глубоко вздохнул и прыгнул, удачно приземлившись.

Мое приземление вышло более жестким. Я едва не отбил ноги, упал и прокатился по земле, а потом лежал еще с минуту, приходя в себя. Паровоз умчался вперед, не заметив потери последних пассажиров.

Когда я поднялся на ноги, Костаса уже и след простыл. Не стал меня дожидаться великокняжеский сын, решил поиграть в догонялки, надеясь на свою молодость и скорость. Вот только он не учел, что следы отчетливо виднелись в размытой дождем земле, поэтому направление его движения я тут же определил, благо он побежал в нужную мне сторону. Во Фридрихсград.

Следующий час я несся, аки лось по лесу, надеясь догнать наследника до наступления темноты. Начал моросить дождь — пока мелкий и неприятный, но грозящий перерасти в настоящий ливень. Черные тучи собирались на северо-востоке и медленно, но верно шли на город.

Через какое-то время следы Костаса вывели меня на хорошо утоптанную дорогу и там оборвались. Дорога вела к Фридрихсграду, и я, поразмыслив, решил бежать по ней и дальше. Вряд ли Костас решится покинуть столь удобный тракт, где можно не опасаться неудачно упасть и сломать ногу. Да и основное его преимущество заключалось в молодости и скорости.

Зато я, опытный солдат, пусть в прошлом, умел бегать на дальние дистанции, экономя дыхание и энергию. Поэтому рано или поздно, когда Костас выдохнется, мы обязательно повстречаемся. Если только его не подберет и не подбросит до места один из местных бауэров. Но, к моему удовольствию, в преддверии бури тракт опустел. Все спешили укрыться от дождя, и редкий глупец пустился бы в это время в путь.

В черном небе засверкали первые молнии, басовитые раскаты грома долетели секунд через тридцать. Еще есть немного времени, я опережал грозу.

Я вновь побежал вперед, но уже шагов через сто резко остановился.

Чуть впереди, в канаве на обочине, лежал человек. Я подбежал и склонился над ним, стараясь определить, жив ли тот. Нет, мертв. Причем убит, и совсем недавно. Человек — по виду обычный бауэр, вроде того деда, что подвозил нас несколькими часами ранее, только моложе, плечистее. Но это его не спасло. Кто-то заколол его одним точным и выверенным ударом в шею.

Очень мне не понравился этот удар. Он напомнил мне кубрик на цеппелине, куда грудой скинули тела несчастных матросов, стюардов и техников «Возрождения». Тогда я осмотрел их мимолетно, но сейчас вспоминал, что убиты они все до единого были одним и тем же способом — вот таким коротким ударом либо в шею, либо в сердце. Один удар — один человек! Так бьет либо профессиональный убийца, либо опытный хирург… либо маниак.

Костас постарался? Странно даже представить, чтобы наследник великого князя оказался банальным уголовником. Да и к чему ему убивать бауэра? Чтобы отобрать телегу с лошадью? Очень уж незначительный повод. Но даже если он виновен в смерти крестьянина, сложно представить, что и на цеппелине именно он перебил персонал.

Однако труп имелся, а Костас отсутствовал. Построить логическую цепочку в данном случае совсем несложно. Тем не менее я не верил… это просто не укладывалось в голове: не мог я не заметить в нем такое зло!

Наследник князя казался избалованным, самолюбивым, наглым, эгоистичным, капризным, даже трусливым — каким угодно, только не выглядел он как безжалостный убийца.

И все же… примем как данность: Костас обзавелся средством передвижения, догнать его будет проблематично, если вообще возможно. Я выкинул все мысли из головы и побежал вперед. Делай, что можешь…

По моим ощущениям, где-то минут через восемь навстречу мне попалась припозднившаяся пустая крестьянская повозка. Ее хозяин торопился, подхлестывал кобылу, стараясь успеть домой до бури. Я замахал руками, призывая возницу остановиться, и едва не угодил под копыта.

— Куда прешь! Совсем голову потерял, бродяга?! — Крепкий мужик в повозке замахнулся на меня кнутом, но я вовремя перехватил его руку и, попросту выдернув его из повозки, швырнул на землю.

— Молчать, скотина! Смотри, с кем разговариваешь! — Вид мой оставлял желать лучшего, поэтому неудивительно, что бауэр принял меня за обычного попрошайку.

Для верности я слегка ткнул его кулаком под ребра. Это помогло больше.

— Прощения просим, барин! Не разглядел впотьмах!

— Встретил по дороге телегу?

— Видал. — Мужик с моего позволения поднялся и отряхнулся. — Промчался мимо, окаянный, чуть ку-ру-ше-ние не устроил!

— Что не устроил? — не понял я.

— Ку-ру-ше-ние! — с явным удовольствием повторил мужик. — Как на кораблях!

— Догнать его сможешь? Я заплачу!

Мужик прищурился, тут же напомнив мне давешнего деда своей врожденной мужицкой хитростью, иногда граничащей с простодушием.

— Догоню, отчего ж не догнать! Он кобылу загонит, неумеючи едет.

— Разворачивай повозку! Это аванс! — Я сунул ему две марки. Глаза у мужика блеснули в сумраке. Ишь, учуял деньги. Еще зарежет, мерзавец. Надо быть настороже.

— Что за «ванс»? — не понял он.

— Аванс — это предоплата. Короче, догоним телегу, получишь еще столько же! А будешь медлить — пристрелю!

Хитринка исчезла из его взгляда, мужик враз погрустнел, увидев револьвер, но от работы не отказался — да и куда ему было деваться, — быстро развернул повозку и взялся за вожжи.

— Но-о-о-о! Пошла, залетная! — В моем вознице проснулся городской извозчик.

Лошадь удивленно заржала, непривычная к такому обращению, и рванула с места в галоп. Мы подпрыгивали на каждой кочке. Я очень надеялся не вывалиться на ходу, зато теперь повозка быстро продвигалась вперед, спасаясь от приближающейся грозы и постепенно, как я надеялся, нагоняя Костаса.

Тьма позади надвигалась вместе с бурей, ветер все усиливался, а гром гремел оглушительнее. Еще четверть часа, и ливень нас настигнет. Непогода затруднит поиски Костаса. Промокнуть я не боялся, а мой возница время от времени оглядывался назад. На лице его при этом мелькало выражение крайнего недовольства, граничащего с испугом, но мое обещание имперских марок еще не выветрилось из памяти крестьянина.

— Плохо это, барин, плохо! — прокричал мой возница. Говорить обычным голосом уже не получалось — ветер уносил прочь все слова. — Убежище надо искать! В такое время нечисть бродит, ищет случайных путников!..

Казалось бы, совсем недалеко от города, второго по величине во всей империи, — и такое дремучее невежество. А ведь и мужик-то еще молодой — не старый дед, которого уже никак не переделать. Но деревенские суеверия веками властвовали над умами бауэров. Оставалось только давить на жадность.

— Дам еще десять марок сверху, — пообещал я. — Гони!

И он погнал, да как погнал! Бедная кобыла — пришел ее смертный час. Бауэр не жалел животное. Мы мчались по дороге так быстро, словно ехали не на повозке, а в мехвагене.

Капли застучали все сильнее, дождь превращался в ливень. Я чувствовал: еще пять минут — и стена воды заставит нас снизить скорость, а то и вовсе остановиться. А время упускать я не мог, до полуночи оставалось все меньше часов.

Когда мои опасения начали сбываться и ливень почти накрыл нас, дорога сделала очередной поворот, и мы чуть было не врезались в стоявшую посередине тракта повозку. Костас все же загнал свою кобылу, она упала прямо на бегу. Животное не подохло, но подняться кобыла больше не могла, лишь грустно смотрела на нас своими огромными глазами.

Увидел я и наследника. Он несся огромными скачками по дороге, шагах в пятидесяти впереди, стараясь перепрыгивать самые большие лужи. Его спина — хорошая мишень. Я бы попал даже с такого расстояния, но стрелять не стал.

— Объезжай, мы почти догнали его!

Мы обогнули телегу, едва не съехав в канаву, и бауэр вновь взялся за вожжи. Хорошо, что мы заметили Костаса в наступающей тьме, уже захватившей почти все вокруг.

Бауэр теперь вел повозку скорее на ощупь, по памяти, ориентируясь лишь на свое знание местности.

Костас, хоть и старался, от нас не ушел. Он внезапно вынырнул из ливня и тьмы прямо перед кобылой. Возница натянул вожжи, но лошадь не могла остановиться так сразу и сбила Костаса с ног. Наследник отлетел в сторону, только по счастливой случайности не угодив под колеса.

Я соскочил на землю и подбежал к беглецу, надеясь, что мы не убили великокняжеского сына. К счастью, Костас был жив и даже в сознании, лишь тяжело дышал и все пытался подняться на ноги, но поскальзывался в грязи и раз за разом падал обратно.

Я схватил его за шиворот и рывком поставил на ноги, и тут же, не давая ему передохнуть, дважды ударил по почкам. Костас согнулся от боли, а я едва сдержался, чтобы не начать бить его снова, боясь не суметь остановиться вовремя.

— Зачем ты убил человека? Говори, скотина! — яростно прошипел я ему в лицо, когда Костас наконец вновь распрямился. — Из-за телеги с полудохлой клячей?

— Я не хочу умирать, Бреннер!

— Но зачем убивать? Он бы и сам тебя довез. Надо было заплатить! В конце концов, отнять, но не убивать!

— Никого я не убивал… не знаю, о чем вы говорите, Бреннер.

Меня так и подмывало устроить прямо тут допрос с пристрастием и выяснить все у него о трупах на цеппелине, и только огромным усилием воли я сдержал этот порыв. Еще мне очень хотелось вновь его ударить, но и с этим пришлось повременить. Близняшки на первом месте!

— Далеко ли до города? — спросил я бауэра, с интересом наблюдавшего за нами.

— За час-другой пешим ходом добраться можно…

— Отлично! Тогда дальше мы сами. А ты, уважаемый, вернись и займись брошенной телегой, и кобылу выходи. — Я вручил бауэру обещанную награду, он довольно кивнул, но я подпортил ему вечер напоследок, добавив: — У меня для тебя еще одно задание. Недалеко от того места, где ты меня подобрал, лежит мертвец. Может, ты даже знал того человека. Это хозяин телеги. Он убит. Карауль тело и отыщи кого-то, кто сообщит обо всем в ближайший полицейский участок. Пусть свяжутся с риттером Семеновым и скажут ему, что Бреннер уже занимается этим делом. Все запомнил? Вот тебе еще пять марок. Ты уж не подведи, братец!

Бауэр только качал головой, с испугом слушая мои указания, но деньги взял. Мне оставалось надеяться, что он все сделает правильно. Но могло случиться и так, что суеверный бауэр попросту сбежит куда глаза глядят, от греха подальше. Тело несчастного, конечно, найдут, но не раньше завтрашнего дня, а до этого момента его могут растащить дикие звери. Бедолага не заслужил столь страшной участи.

Более не обращая внимания на своего возницу, который, кряхтя, вновь начал разворачивать свое транспортное средство, я подтолкнул Костаса в спину.

— Шагай, мерзавец! Нам предстоит трудный путь.

— Бреннер, послушайте… — начал было он, но я сразу пребольно ткнул его в спину.

— Иди молча! Еще слово — и я отрежу тебе язык!..

Костас заткнулся и покорно побрел по дороге. Мы уже давно промокли насквозь, но я не обращал на это внимания. Время от времени над нами сверкали молнии вполнеба, а затем, спустя несколько секунд, прокатывалась громовая волна. Но я упорно шел по тракту, не позволяя и наследнику тормозить наше продвижение. Если он хотя бы чуть-чуть замедлялся, я грубо подталкивал его в спину, наплевав на княжеское достоинство моего подопечного. Сейчас Костас был для меня не особой императорской крови, но лишь обычным преступником, коих я повидал не один десяток. Для меня он перестал быть человеком, и обращаться с мразью по-доброму я не собирался.

Чем дальше я размышлял, тем больше утверждался в мысли, что это именно Костас убил людей на дирижабле. Шалимову и стрелкам это было попросту ни к чему. Они бы ограничились тем, что заперли персонал по кубрикам, чтобы не мешались под рукой, но убивать… нет, это не их работа.

Сколько еще всего я не знаю о Костасе? Хороший допрос с пристрастием может развязать язык любому. И если Кречетов, по какой-то своей необходимости возжелавший его смерти, даст мне хотя бы час-другой, то я постараюсь выбить из Костаса все подробности совершенных им преступлений.

Шагая, как два каторжанина, сквозь ливень, тьму и ветер, мы упрямо продвигались вперед и спустя пару часов достигли городских предместий. Воспользовавшись очередной вспышкой молнии, я взглянул на хронометр. До полуночи оставалось еще три часа.

XXXII

Стадион «Атлет»

Больше я Костаса из рук не выпускал в прямом смысле слова. В городе я постоянно придерживал его за локоть, а дуло револьвера приставил к пояснице великокняжеского сына. Наследник понимал, что дело дрянь, и бежать не пытался. Клянусь, я бы выстрелил, дай он мне хоть малейший повод. Тем более что Кречетов приказал мне именно убить его, а не пленить.

Костас чувствовал мое настроение и шел спокойно, даже начал потихоньку насвистывать неизвестную мне мелодию. Но мелодия мне не понравилась, да и свистел он фальшиво, поэтому я велел ему заткнуться и идти молча.

Дважды за последующие полчаса нам встречались городовые, но я вовремя замечал их и успевал свернуть в одну из подворотен, где мы пережидали, пока служаки пройдут своей дорогой, и только после этого выбирались обратно на улицу.

— Бреннер, а куда, собственно, вы меня ведете? — спросил вдруг Костас.

— Скоро поймешь, — отрезал я, не собираясь вдаваться в объяснения, а когда наследник вновь попытался что-то спросить, ткнул его посильнее револьвером в спину.

Костас вынужденно умолк.

За этот день я столько раз бил его, но Костас шел ровно, не хромал и даже чуть расправил плечи. Крепкий мерзавец!

У одного из трактиров, мимо которого мы проходили, я приметил ночного извозчика. За вполне разумное вознаграждение, не задавая лишних вопросов и не обращая внимания на наш внешний вид, он согласился отвезти нас в нужное место.

Дождь неистово хлестал по крыше экипажа, но внутри было сухо и хорошо.

По дороге я включил переговорник, который до этого деактивировал, и первым делом вызвал Грэга. Тот сидел в редакции и пришел в неописуемое волнение, услышав мой голос.

— Ты знаешь, что объявлен во всеимперский розыск? — первым делом спросил он.

— Наслышан. Это потому, что я умыкнул Костаса.

— Сына князя? — растерянно уточнил Грэг. — На кой он тебе? Впрочем, не важно. Слушай главную новость. На цеппелин князя напали, перебили всех, кроме него самого и капитана. Они едва сумели спастись, вернуться и совершить посадку. Но, говорят, главной целью был сам император Карл! Он в гневе. Ходят слухи, что он хочет отстранить Платона Александровича от должности. Ты не прочтешь об этом в утренних газетах. Всё стараются держать в полной тайне, но у меня свои источники.

— Про цеппелин знаю, я был на нем.

Грэг помолчал секунд десять, потом продолжил:

— Надеюсь, ты не причастен к убийству членов команды?

— Нет, я убил тех, кто убил их…

— Так это ты спас «Возрождение»? Я сделаю из этого сенсацию! Все обвинения против тебя будут сняты уже утром! Поверь, они не посмеют арестовать национального героя.

— Еще как посмеют, — огорчил я Грэга. — И тебя заодно, если влезешь в это дело. Так что советую не писать обо мне. Лучше расскажи, как твое расследование?

Голос журналиста тут же помрачнел.

— Очень тяжело… эти снимки… я не могу на них смотреть без содрогания… И все же кое-что я нарыл! Подробности в другой раз, я буду искать дальше. Поверь, если есть мерзавцы, помогавшие дагеротиписту, я найду их!

— Если только они не сменят адреса и имена. А скорее всего, уже сменили. История вышла далеко за пределы города. Уверен, те, кто интересуются этим делом, уже в курсе твоих поисков.

— И что ты предлагаешь? — расстроился Грэг.

— Пока ничего, нужно сначала решить текущие проблемы.

— Хорошо. Моя помощь тебе потребуется?

— Не сейчас, тут личное дело.

— Понял, держи меня в курсе…

Связь оборвалась.

Костас молчал, откинувшись на спинку сиденья, и о чем-то размышлял. При этом его лицо было настолько сосредоточенным, словно он доказывал в уме одну из великих теорем.

— Бреннер, — наконец сказал он, и на этот раз я дал ему высказаться до конца. — Вы совершаете большую ошибку! Живой я нужен вам больше, чем мертвый.

— С чего это? — удивился я.

— Я многое знаю. Гораздо больше, чем рассказывал прежде. Я поделюсь с вами сведениями. Слышал, вы ищете убийц детей? Я могу многое рассказать об этом.

Еще вчера я бы рассмеялся ему в лицо. Что он мог знать — хлыщ и повеса, прожигающий свою жизнь в ресторациях и ночных заведениях. Но сегодняшние события заставили меня поверить, что Костас совсем не тот, за кого выдает себя. То, как он расправился с бауэром на дороге, убив его легко и просто, без малейшего угрызения совести, показало всю его истинную суть. Мог ли он на самом деле знать о подселенце в теле дагеротиписта и тех, кто ему помогал? Ответ — мог. Теперь я был в этом уверен.

Переговорник задребезжал у меня в кармане. Я сделал знак Костасу молчать, включил режим приема и услышал голос Кречетова.

— Бреннер, вы выполнили наш договор?

— Почти. Объект со мной.

— Но еще жив? — уточнил Кречетов.

— Да, — вынужденно признал я.

Кречетов умолк на долгие полминуты, я не нарушал тишину.

— Хорошо, — наконец сказал он. — Пусть так. Вы должны доставить объект на стадион «Атлет» через полчаса. Ворота номер семь будут открыты, жду вас на поле. Успеете?

— Разумеется.

— И давайте без сюрпризов, Бреннер. Я не сторонник лишней крови, но пущу ее у ваших дам без колебаний. Уяснили?

— Да.

— Выполните наш уговор, и они останутся целы. До встречи, Бреннер. Не опаздывайте!

Дело двигалось к финалу. Еще полчаса, и я наконец встречусь с неуловимым Ястребом и верну близняшек.

Я никогда не испытывал склонности к сантиментам, но сейчас отчетливо понимал, сколь многое значат для меня близняшки. Может быть, даже больше, чем сам готов был признать. Я верил, что и им я небезразличен. Они ценили меня, наверное, даже любили по-своему. Но что-то требовать от молоденьких барышень, еще толком не повидавших жизнь? Увольте. Я был счастлив уже тем, что они жили со мной под одной крышей. Но когда-нибудь они оставят меня, в этом я тоже не сомневался. У них еще все впереди: настоящая любовь, семья, дети — вся долгая и светлая жизнь. Но дни, проведенные вместе, останутся в моей памяти навсегда. И в благодарность за это время я готов пожертвовать собой, а уж жизнью Костаса и подавно.

Я высунулся из окна экипажа и крикнул извозчику, стараясь переорать ветер и дождь:

— Любезный, к стадиону «Атлет», седьмые ворота!

Тот кивнул, давая понять, что все услышал, и свернул на боковую улицу, срезая путь.

— Вернемся к нашему разговору? — осторожно поинтересовался Костас. — Я расскажу вам все, что знаю, ничего не утаю…

— Сейчас мы прокатимся в одно место, — перебил его я, — а после договорим.

— Меня ведь хотят убить, не так ли? И я даже знаю, кто именно… а вы не задумывались, Бреннер, зачем ему это? — спросил вдруг наследник.

Думал ли я о мотивах Кречетова? Думал, но я слишком мало знал о его планах, чтобы строить достоверные догадки.

— Нет, — ответил я на вопрос Костаса. — Мне это не интересно. Давайте помолчим. День был долгим.

Наследник замолк, я же мысленно считал варианты. Все сходилось, но вовсе не в мою пользу. Даже если я верну сестренок, то вряд ли нас выпустят живыми. А Костасу уж точно конец, мне его никак не спасти. Или он, или близняшки. Не могу сказать, что буду скорбеть, однако он член императорской семьи, а я когда-то давал присягу служить и защищать. И никто не возвращал мне мое слово.

Если Костас преступник и убийца, то пусть его судят по законам империи. Я не считал себя идеалистом и прекрасно понимал, как работает система. И в другом случае он бы вышел сухим из воды. Но все же есть вещи, за которые слетит голова даже у великого князя. Что уж говорить о его непутевом сыне. Если он убил тех людей на цеппелине, то ответит по всей строгости. Но это еще надо доказать. А вот смерть бауэра вполне может сойти Костасу с рук. Свидетелей этому преступлению нет, и даже мне суд не поверит, ведь сам момент убийства я не видел.

Тем не менее приняв все факторы во внимание, я решился и набрал номер департамента полиции. Дежурный соединил меня с Семеновым, который, казалось, жил в своем кабинете — столько времени он в нем проводил.

— Это Бреннер. Как настроение?

— Я тебе язык вырву, Бреннер! А потом поджарю тебя на медленном огне. Ты хоть знаешь, что натворил?!

— И почему все меня об этом спрашивают? Неужели я произвожу впечатление человека рассеянного?

— Что ты хочешь? Тебя ищут все! Тебе не скрыться! — Несмотря на угрозы, голос у него казался усталым. — Верни Константина, и потом, я клянусь, тебя внимательно выслушают. Какого лешего ты вообще его похитил?

— Хорошо, — согласился я. Мы как раз подъезжали к стадиону. Его массивные стены было видно издалека. До назначенного времени оставалась четверть часа, а от департамента до «Атлета» добраться в такую погоду можно не быстрее чем за полчаса. Как раз успеют к развязке. Если Кречетов обманет и я буду к тому времени мертв, то Семенов получит шанс на его поимку. Как и на то, чтобы спасти наследника.

— Что хорошо, Бреннер? Что хорошо? Все плохо, все очень плохо!

— Хватит истерить. Приезжай на стадион «Атлет», внутрь попадешь через седьмые ворота. Да, и захвати с собой всех, кто может держать оружие! Слышишь? Всех!

— Бреннер, что ты задумал? Бреннер…

Я разорвал связь. Экипаж остановился. Мы выбрались наружу, я расплатился, и извозчик тут же укатил прочь.

Редкие фонари едва освещали улицу, но яркая вспышка молнии высветила цифру семь на слегка приоткрытых створках тяжелых металлических ворот.

Мы прибыли на место.

XXXIII

Обмен

За воротами оказался небольшой дворик, который служил когда-то для погрузки-разгрузки, сейчас же использовался как склад для всякого хлама. Все его пространство занимали всевозможные ржавые конструкции, пустые бочки и ящики. Тусклая лампа на столбе в дальнем конце двора давала минимум света, но все же позволяла передвигаться, не боясь налететь в темноте на что-то острое. Чтобы попасть на поле, требовалось миновать двор и пройти сквозь дальние ворота.

Костаса я пустил перед собой, дабы не удрал ненароком в самый неподходящий момент. Ворота за спиной я слегка прикрыл, но запирать не стал. Тут еще Семенову с группой пробираться, да и путь для отступления всегда нужно оставлять, хотя я чувствовал, что просто так сбежать отсюда мне не дадут.

— Ох, Бреннер, зря это все… — негромко сказал Костас. Он послушно брел вперед, изредка спотыкаясь о железяки и ругаясь вполголоса. — Вы же теперь конченый человек. За вашу жизнь и полкопейки не дадут. Всеимперский розыск из-под земли достанет!

— Вам не обо мне надо думать, Константин, а о том, как пережить этот день. — Я опять стал вежлив с ним. — Вы сами виноваты. Зачем было сообщать о доме Шиллера? Сидели бы себе там спокойно, пока все не утихло бы само собой. А так из-за вас погибли два очень хороших человека, и еще два взяты в заложники. Мне бы попросту пристрелить вас и решить этим множество проблем. Может, так и сделать? Что скажете?

Костас промолчал.

Дальние ворота тоже оказались открытыми. Кречетов обо всем позаботился. Мы выбрались на стадион. Впереди чернело поле, за ним широким полукругом высились ряды для зрителей. Дождь лил не переставая, но здесь хотя бы порывы ветра, на улице почти сбивающие с ног, были слабее.

Газовые фонари не горели на всем стадионе, и только самый центр поля освещали три ярких электрических прожектора, отбирая у ночной тьмы небольшое пространство.

— Пойдемте, ваша светлость. Негоже заставлять себя ждать.

Я еще раз огляделся по сторонам, но так никого и не обнаружил. Казалось, на стадионе пусто. Но должен же был кто-то включить прожекторы?

Мы прошли по размякшей земле и остановились в ослепительных лучах, давая возможность всем желающим хорошо себя разглядеть. Мы походили на мотыльков у лампы: беззащитные и почти незрячие. Я прятал глаза от яркого света, но это не помогало. Прожекторы били во всю мощь и беспощадно слепили глаза.

Мы ждали не меньше трех минут. Я уже начал беспокоиться, не опоздал ли Кречетов на встречу, когда переговорник у меня в кармане заработал.

— Я рад, что вы оказались пунктуальны, Бреннер, — раздался уже знакомый голос Ястреба.

— Национальная черта характера. Люблю точность во всем.

— В этом мы с вами похожи. При других обстоятельствах мы могли бы стать хорошими приятелями. Мне импонирует ваше упорство в делах. Вы ничего не бросаете на полпути, не так ли?

— Всегда стараюсь доводить начатое до конца, — согласился я.

— Гибель Шалимова — ваших рук дело?

— Да, — не стал отпираться я. — И вас убью, если повезет.

Кречетов негромко рассмеялся. Наша беседа доставляла ему удовольствие.

— Все может быть, Бреннер, все может быть. А Шалимову я говорил, что захватывать цеппелин — плохая идея. Он не послушался, слишком уж спешил отомстить, боялся опоздать. В итоге сам погиб, а дело не сделал. Вы помешали. Но на этот раз ситуация складывается несколько не в вашу пользу, не так ли?

— Где девушки? С ними все в порядке?

— Они живы. И вы их получите сразу после того, как выполните наш договор.

— А разве я его не выполнил? — удивился я. — Товар на месте. Забирайте!

— Мы же договаривались, что вы убьете его, — вкрадчиво произнес Ястреб. — А пока я вижу, что Константин Платонович цел и невредим, хотя и несколько помят.

Он видит? Значит, Кречетов здесь, на стадионе, самолично явился, чтобы проконтролировать сделку. Что ж, тем лучше! Если даже мне не повезет до него добраться, то у Семенова будет шанс. Я пытался понять, откуда за мной мог наблюдать Кречетов, но прожекторы так слепили глаза, что я ничего не разобрал.

— Я не палач. Убивать безоружного человека я не буду.

— Да? — удивился Кречетов. — А если жизнь за жизнь? Поменяете?

Я немного привык к яркому свету, и мой взгляд выхватил из тьмы несколько человеческих фигур. Они двигались от трибун к центру поля, но замерли, не дойдя шагов двадцать до того места, где мы стояли. Один из прожекторов сместился на них, и я увидел Лизу и Петру со связанными впереди руками и повязками на глазах. Их придерживали под локти два высоких мужчины в уже привычных мне плащах и шляпах заокеанского фасона. Опять стрелки! Да сколько же их в городе? Неужели третья группа? Ведь первые две я, помнится, вырезал подчистую.

Один из стрелков демонстративно наставил на девушек «томми-ган».

— Мне отдать приказ стрелять или вы, Бреннер, все же выполните свою часть сделки? Кстати, чтобы вы меньше рефлексировали, скажу, что рядом с вами стоит не человек.

Я скептически оглядел Костаса. Нет, человеком я его и правда уже перестал считать, и все же что имел в виду Ястреб?

— Да-да, не удивляйтесь. Константин Платонович с некоторых пор перестал относиться к роду людскому, по крайней мере отчасти. Я лично помог ему в этом. Прощения не прошу, это война.

Мне показалось или Костас негромко зарычал?..

— Война? Между кем и кем?

— Между человечеством и чужаками. Неужели вы этого еще не поняли? Императорская фамилия по уши увязла в этом грязном деле. Они торгуют с чужаками, надеясь получить небывалую мощь. Но в итоге им достанется позорная смерть.

— Чужаки? — не понял я. — Кто они?

— Вы убили одного. Поздравляю! Мы на одной стороне, Бреннер. Стреляйте же! Перед вами такая же точно тварь, как и та, что мучила детей. Я сам принес ему слизня и соединил их организмы. Старика и его жену тоже убил он. Вы это знали? Впрочем, сейчас на долгие разговоры нет времени. Стреляйте же или выстрелят мои люди! У вас ровно минута на размышления. Уничтожьте тварь!

Костас убил Шиллера?! Я вспомнил рассказ Зоммера про две видовые формы чужаков: слизень и то ящероподобное чудовище, сбежавшее от меня в подвале. Так Костас теперь — подселенец?

Наследник прекрасно слышал наш разговор, несмотря на шум дождя и частые громовые раскаты. Он взглянул мне прямо в глаза и недобро оскалился. Я с удивлением понял, что Костас даже выглядеть стал иначе — за эти несколько минут он сильно переменился: черты его лица заострились, а движения стали резкими, быстрыми и отточенными. Сейчас передо мной стоял настоящий убийца, а не тот субтильный юноша, к которому я привык. Этот новый Костас был жестким, даже жестоким. Он готов был убивать, и он убивал прежде. Это сразу становилось ясным, стоило лишь посмотреть в его расширившиеся зрачки, в которых плескалась чернота.

— Зря ты, Бреннер, зря-а-а, — медленно протянул Костас. — Я держался так долго, как мог. Три раза он брал верх надо мной, и три раза я побеждал. Но теперь он вновь здесь. Надо было отпустить меня-а-а…

Я сунул руку в карман за револьвером, но в этот момент Костас прыгнул прямо на меня. Его тело, казалось, весило с полтонны. Меня снесло с места, как перышко, переговорник отлетел далеко в сторону, револьвер я достать не успел, а навалившийся сверху наследник придавил меня к земле так, что я даже пошевельнуться не мог.

— Испортил мне игру, Бреннер, — прошипел мне в лицо Костас. — Я ведь до последнего надеялся, что обойдется. Не обошлось. И я выпустил его. Ты сам виноват! Са-а-ам!

Он напоминал сейчас упыря Жорика, хотя тот мог говорить лишь отдельными словами, по крайней мере, после того как я его убил. Костас же свободно строил предложения, а двигался на порядок быстрее. Но то, как он растягивал слова, как смотрел на меня своими страшными, абсолютно черными глазами без белков, было ни с чем не спутать. В Костасе все это время жил подселенец?! А я не сумел это понять! Я убил подобного ему однажды, убью и во второй раз.

Резким движением я все же сумел освободить одну руку. Нож-бабочка сам скользнул мне в ладонь, но ударить не получилось. Костас перехватил мою руку и сдавил с такой силой, что пальцы разжались, а нож выпал, воткнувшись в землю.

Короткая очередь из «томми-гана» прошла прямо над нашими головами. Костас одним рывком поднял меня на ноги, старательно прикрываясь моим телом от новых выстрелов. Сила его сейчас наполняла чудовищная.

— Сдавайся! — Голос, усиленный рупором, донесся до наших ушей. — Бежать некуда! У тебя нет шансов!

Я чуть повернул голову. Со всех сторон поля к нам приближались стрелки. Трое, четверо, шестеро… восемь стрелков с неизменными «томми-ганами». Еще одна неучтенная группа в полном составе. Девушек оставили без присмотра. Лиза без сил опустилась на землю, Петра осталась на ногах, я видел, что она пыталась избавиться от пут, но пока у нее ничего не получалось.

Костас зарычал. Сдаваться он не собирался.

Еще одна предупредительная очередь взметнула землю перед нашими ногами.

За спинами стрелков показался человек с рупором в одной руке и револьвером в другой. Кречетов!

— Последнее предупреждение!..

Нас окружили со всех сторон. Почему они до сих пор не стреляли? Не меня ведь берегли, это точно. Кречетов передумал и решил взять Костаса живым?

Выхода у наследника не было — только сдаваться или погибнуть на месте. Уж не знаю, что случилось с первым подселенцем, обитавшим в теле Жорика, выжил он или нет, когда его человеческое обличье оказалось уничтоженным. Подселенцу никак нельзя допустить гибели оболочки — это я отчетливо понял сейчас. Воскресить мертвеца не получится. Максимум, что сумеет подселенец, — поднять тело, как поднял дагеротиписта первый подселенец там, в подвале.

Но больше прочего меня занимали близняшки. Я видел, что Петра наконец справилась с веревками, стягивающими ее руки. Она сдернула повязку с глаз и огляделась, стараясь сориентироваться в происходящем.

Давай же! Хватай Лизу и беги!

— Огонь! — скомандовал Кречетов.

Я встретил смерть с открытыми глазами. Глупо было бояться неизбежного.

Но выстрелы не успели раздаться. За мгновение до этого рядом гулко ухнуло, и тут же одни из внутренних ворот буквально влетели на стадион, выбитые броневагеном. А за ним на поле, как игрушки из коробки, посыпались солдаты и полицейские. Семенов явился очень вовремя и с изрядным подкреплением! Он прошел через главный вход, проигнорировав седьмые ворота, о которых я ему рассказал по переговорнику. Но я не сомневался, что стадион полностью оцеплен и вырваться отсюда никому не удастся.

Стрелки тут же перегруппировались, позабыв о нас с наследником, и открыли огонь по вновь прибывшим. Те под пули не лезли, стараясь находиться под прикрытием броневагена.

Костас оттолкнул меня и бросился бежать. Ему вслед раздалось несколько выстрелов, ни один из которых не достиг цели. Наследник скрылся из виду во внутреннем дворике, через который мы попали на стадион. Теперь он в полной безопасности, уж там о великокняжеском сыне позаботятся.

Тут же заработал головной пулемет броневагена, спрятаться от которого было некуда.

Кречетову и его стрелкам пришлось туго. Шансов выбраться с поля у них почти не осталось. Уже два или три кречетовских стрелка упали на землю, остальные еще сопротивлялись, но силы на этот раз оказались не равны. Семенов пригнал на стадион целую роту, не меньше.

Кречетов быстро оценил новую обстановку и отдал короткий приказ, а сам, пригнувшись, бросился к трибунам. Я кинулся за ним следом. Если возьму гада, то появится хотя бы малейшая возможность оправдаться перед князем.

Я нагнал его перед самыми трибунами и прыгнул на спину, стараясь сбить с ног, ударить посильнее, ошарашить. Но Кречетов одним движением перебросил меня через спину. Я упал удачно, ничего себе не отбив, и тут же схватил его за штанину, надеясь удержать. Кречетов споткнулся и рухнул вперед, я же сумел заползти на него сверху, навалиться и придавить своим весом, захватив его руку и шею в болевой захват. Теперь оставалось только дождаться Семенова с группой.

— Бреннер, вы идиот! — прохрипел Кречетов. — Неужели вы ничего не поняли?

Я чуть ослабил хватку, заинтересовавшись его словами. И Кречетов быстро заговорил:

— Вы не убили звереныша, пока была возможность. Теперь же он окончательно слил оба разума в один. Он пытался удержать контроль, но ничего не получилось!

— Оба разума? — не понял я.

— Человека и чужака. Я подсадил ему слизня, но сделал это раньше положенного срока, поэтому теперь результат непредсказуем! Но они и сами соединили бы их, для этого Карл приехал во Фридрихсград. Это было главное условие чужаков. Взамен империя получила энерготанки и многое другое. Все прежние слияния были доминантными, а этот слизень — особенный, равновесный. Они сами выбрали Костаса в качестве носителя! И великий князь дал свое согласие!

— Князь отдал собственного сына подселенцам? — поразился я.

— У него не оставалось выбора. Иначе империи грозил полный крах в самом ближайшем будущем. Я многое знаю, первый контакт с чужаками случился около двадцати лет назад. Я был тому свидетелем!..

Перестрелка на поле подходила к концу. Люди Семенова побеждали, стрелков осталось все меньше, они погибали один за другим, но не отступали.

— Кира! Мы здесь!

Я закрутил головой и увидел Лизу и Петру в проходе между трибунами. Они призывно махали руками, привлекая мое внимание. Нет! Я не могу сейчас сдаться властям и оставить девушек без присмотра. Их не пощадят. Слишком уж высоки ставки, если Кречетов не соврал. Поэтому надо уходить.

— Бреннер, я не враг вам! Если выберемся отсюда, я расскажу все, что знаю сам. Даю слово! Тут есть выход, мы еще можем успеть выбраться…

Сомневался я недолго. Через несколько секунд мы уже были у трибуны, а близняшки спешили нам навстречу.

На разговоры времени не оставалось. Кречетов провел нас коротким коридором, начинавшимся прямо за трибуной, а потом остановился у неприметного люка в полу.

— Канализация. Там сумеем пройти, они этого не ждут. Все остальные дороги перекрыты, ведь вы, кажется, собрали вокруг стадиона весь город?

Прежде чем спуститься вниз, я задал еще один вопрос, ответ на который хотел услышать раньше остального:

— Что находилось в желтом кофре?

— А разве вы не поняли? Там хранился спящий слизень, Бреннер. Тот самый, который теперь живет в Костасе. Он долго ждал своего часа и вот дождался…

XXXIV

Ошейники

Темный туннель вел нас вперед. Мы брели по щиколотку в зловонной жиже уже целых полчаса. Кирпичные стены покрывал мох, иногда нам встречались крысы, которые с любопытством останавливались и смотрели на нас своими черными глазками-пуговками, а потом убегали дальше по своим делам.

Только с моим везением вновь бродить по вонючим туннелям, в который уже раз за эти дни. Но я думал в первую очередь о близняшках, а они вели себя выше всяких похвал. Ни одной жалобы я не услышал. Сестры держались за руки и нащупывали ногами очередное твердое место, на которое можно было встать, не поскользнувшись при этом. Они не обращали внимания ни на вонь, ни на крыс, ни даже на своего похитителя Кречетова, который с фонарем в руке шел впереди, указывая путь.

Только тут я смог рассмотреть своего врага лучше. Именно такой, как я и представлял по описанию: крепкий мужчина за сорок, с военной выправкой и цепким взглядом безжалостного убийцы. Вот только свой знаменитый орден он снял, чтобы не потерять.

Я шел замыкающим, готовый выстрелить в Кречетова в любую секунду, если хоть что-то мне не понравится. Но пока он вел себя мирно. Едва мы спустились вниз, как на стадионе вновь загрохотал пулемет с броневагена. Стрелкам уже ничто не могло помочь. Вот только меня вновь удивило, с каким спокойствием и смирением они шли на верную смерть. Ведь ни один из них даже не попытался оспорить приказ Кречетова — остаться и отстреливаться до последнего, — ни один не попытался сбежать. Все до единого остались на поле умирать. Тут крылось нечто большее, чем простая самоотверженность…

Внезапно одна из крыс — здоровенная и наглая — решила попробовать Лизу на вкус. Она кинулась на девушку с такой стремительностью, что я едва успел выстрелить. К счастью, попал. Тушку крысы отшвырнуло на несколько шагов в сторону, и на нее тут же набросились товарки, жадно пожирая еще живую и теплую плоть.

Лиза не вскрикнула, хотя я видел, как ей страшно. Она лишь вцепилась покрепче в руку Петры, и обе девушки поспешили убраться подальше от страшного места.

— Мы почти пришли! — обернулся на звук выстрела Кречетов.

Я обратил внимание, что в его руках оружия нет. Доверяет, получается. Или предпочитает не провоцировать меня на конфликт. А ведь я могу его попросту пристрелить — и будь что будет.

Когда мы наконец выбрались наверх, вокруг царила темнота, а дождь по-прежнему лил не переставая. Спасал лишь фонарь Кречетова, но и он освещал улицу лишь на пару шагов. И грозил потухнуть. Кречетов прикрывал его сверху, но вода безжалостно заливала огонь.

— Потерпите, мои хорошие, — шепнул я девушкам, — немного осталось…

Сам же я в этих словах очень сомневался. Лиза благодарно улыбнулась, а Петра посмотрела на меня долгим, всепонимающим взглядом и слегка кивнула.

Хоть одна польза была от дождя — он быстро смыл с нас почти все следы пребывания в канализации. От одежды все равно пованивало, но это не шло в сравнение с тем, какое амбре мы источали совсем недавно.

В любом случае баня и свежее белье пришлись бы весьма кстати. Жаль, что об этом оставалось лишь мечтать.

Небо слегка прояснилось, и я обратил внимание на странные темные повязки на шеях девушек. Прежде я их не видел. Нет, это не повязки — полоски металла сковывали их шеи.

Я внимательно осмотрел металл, но не нашел застежки, тогда я попробовал порвать ошейник, однако и из этого ничего не вышло. Только Лиза чуть вскрикнула от боли.

— Что это? — недоуменно спросил я Петру.

— Это он нам надел. — Она ткнула пальцем в спину Кречетова. — Велел не снимать, иначе, мол, смерть…

— Что?! — взъярился я и выхватил револьвер. — Стоять!

Кречетов обернулся. Он сразу все понял, но выражение его лица нисколько не изменилось.

— Спокойно, Бреннер, я не хотел, чтобы до этого дошло. Думал решить все мирно. Стой! Дернешься — и они умрут!

С каким наслаждением я бы выстрелил в это неприятное, жесткое лицо человека, способного убить любого ради достижения своей цели, и только страх за жизнь близняшек остановил меня.

— Там яд, Бреннер. Яд мгновенного действия. И мне решать: жить им или умереть. Снять ошейники ты не сможешь. Так что не дергайся, потом обо всем договоримся…

Он отвернулся, уверенный, что я не выстрелю. Рука у меня подрагивала от волнения. Я с трудом перевел дыхание и убрал револьвер.

— Ты умрешь от моей руки, — пообещал я.

— Все может быть, Бреннер, все может быть…

Разговор прервался. Мы пошли за Кречетовым, который больше не оборачивался, и через некоторое оказались в темной, обшарпанной, богом забытой подворотне, куда, судя по кучам мусора, уже давно не ступала нога дворника.

В дальнем конце тупичка, прямо у стены, мусора громоздилось особенно много. Туда-то Кречетов и направился. Быстро раскидав ветки деревьев, наваленные сверху, он снял невидимое под листьями полотно, под которым оказался видавший виды, но еще вполне рабочий мехваген фирмы «МотИлЛев», модель четвертая. «Моторы Иллариона Лева» — ныне полностью разорившаяся, но некогда очень известная фирма, специализирующаяся на бензиновых моторах, почти совсем исчезнувших с рынка после изобретения энерготанка. Однако некоторые отдельно взятые экземпляры, выпущенные лет десять-двенадцать назад, еще вполне бодро колесили по дорогам страны.

— Садитесь быстрее! Нам нужно убраться отсюда, пока они не перекрыли и этот квартал! — приказал Кречетов, занимая водительское место.

Я помог забраться в салон на задние сиденья Лизе и Петре, сам же устроился рядом с Кречетовым. Теперь, когда мы выбрались наружу, я был особо настороже и руку с револьвера в кармане не снимал.

Мотор послушно затарахтел, и Кречетов тронул мехваген с места. Нет, все-таки как же шагнула вперед инженерная мысль за последние десять лет! Этот старый бензиновый мехваген казался ужасно примитивным и совершенно некомфортным по сравнению с теми, кои я заимствовал из конюшен князя. Он и в сравнение с ними не шел, но свою основную функцию все же выполнял. И на том спасибо!

— Куда едем?

— На явочную квартиру, — ответил Кречетов. — Там место тихое, до завтрашнего дня нас никто не побеспокоит. Можно отдохнуть и обо всем поговорить…

Это меня устраивало. Поговорить нам действительно предстояло о многом, хотя я твердо решил в любом случае пристрелить Кречетова после или хотя бы сдать его властям. Каковы бы ни были его личные отношения с императором, это не мое дело. Ясно одно, он — враг, из-за него гибли люди. Мое решение становилось только тверже, когда я оборачивался на девушек, сидящих позади в обнимку, чтобы хоть немного согреться. Вид у них был такой жалкий, что мне хотелось убить каждого, кто причинил бы им вред. Правда, начинать следовало с себя самого. Ведь это знакомство со мной привело их в итоге к таким неприятностям…

Пулемет давно затих. На стадионе все закончилось. Но и оцепление мы успешно миновали, пройдя под землей. Поэтому никто не кидался к машине с проверкой, да и вообще солдат по дороге я не видел.

Сейчас, когда император в городе, большая часть военных стянута для охраны его резиденции, остальных же согнал на стадион Семенов, надеясь раз и навсегда решить проблему с заезжими стрелками, да и со мной заодно, чего уж душой кривить. И, если подумать, это ему удалось. Стрелки мертвы, Кречетов бежал. Я бежал вместе с ним и не намеревался возвращаться…

Но оставались еще мертвые дети в подвале, члены экипажа на цеппелине и бог знает кто еще. Сколько их было всего, этих несчастных жертв?

Я хотел понять, кто главный злодей. А поняв, наказать его по-своему. Если раньше я винил во всем Кречетова, то сейчас все казалось уже не столь однозначным. Сам же Ястреб обвинял императора. Но допустить в свое сознание мысль о причастности к произошедшему императорской семьи и самого Карла Александровича я попросту не мог. То, что Костас в этом замешан, — еще ладно, но император — немыслимо! Это пошатнуло бы все основы государственного устройства страны в целом и мои устои лично. Я готов был услышать, что кайзер-императора ввели в заблуждение или обманули, но чтобы он сам, по своей воле, обдуманно и взвешенно связался с подселенцами — нет, в это я поверить не мог.

Кречетов вел мехваген по боковым улочкам, стараясь не выезжать на центральные проспекты. В некоторых местах мы едва не застряли, но мехваген преодолевал даже самые глубокие лужи. Пути отхода Кречетов продумал заранее. Поэтому сейчас крутил рулевое колесо уверенно, назад не оглядывался и даже на меня не косился, хотя я бы на его месте остерегался такого соседа.

Наконец мехваген сбросил скорость и свернул в невероятно узкий проезд между двумя старыми кирпичными домами. С трудом протиснувшись между ними, даже слегка зацепив одну из стен крылом машины, мы все же въехали во внутренний глухой дворик.

Кречетов тут же вылез из мехвагена, вернулся к проезду и закрыл высокие металлические ворота, которые до этого стояли распахнутыми настежь. Теперь полицейские не смогут даже заглянуть во двор, а если и заглянут, то вряд ли заметят притулившийся в углу мехваген, который Кречетов вдобавок прикрыл поверх тряпичным чехлом, после того как мы с близняшками покинули транспортное средство.

— Извините, Бреннер, но мне придется изъять у вас все оружие. Таковы правила…

Я поднял руки, выбора у меня не было, шеи девушек все так же стягивали ошейники, в смертоносности которых я не сомневался. Кречетов профессионально прошелся по моим карманам, вытащив и револьвер, и «дырокол», и даже переговорник. Вот только нож-бабочку, который я всегда носил с собой в особом секретном кармане, он не заметил.

— Это все пока побудет у меня, — ответил Дитмар (я с трудом вспомнил его настоящее имя) на мой вопросительный взгляд. — Прошу в дом. — Он указал на дверь черного хода, к которому вели пять ветхих деревянных ступеней.

— Только после вас, — пропустил я его вперед, сделав знак девушкам держаться за моей спиной.

Мало ли кто поджидал нас на явочной квартире. А в случае опасности я успею убить Кречетова. Если он умрет, есть маленький шанс быстро снять ошейники и бежать отсюда. Но рисковать жизнями сестер я не собирался.

Первый этаж оказался совершенно нежилым. Все окна, выходящие на главную улицу, были заложены кирпичной кладкой. Внутри темно и сыро, но Кречетов не останавливаясь прошел к внутренней лестнице, ведущей на второй этаж. Мы последовали за ним.

Лестница вывела нас к запертой двери, в которую Кречетов несколько раз постучал особым образом. Дверь отперли, и мы попали в просторный и достаточно уютный холл.

В дальнем углу горел камин, обогревая помещение. Со вкусом обставленный холл резко контрастировал с нижним этажом, да и вообще со всем районом, в котором селились преимущественно бедняки.

Дверь нам, как оказалось, открыли два громилы-охранника, с виду — обычные бандиты из пригорода. Хоть эти не стрелки, и на том спасибо. Очень уж я устал от заокеанских гостей за эти дни.

Напротив камина стояли два кресла. При нашем появлении из левого поднялся пожилой мужчина с седой головой и небольшими ухоженными усиками. Оружия у него в руках я не увидел.

— Вы можете быть свободны, — приказал он охранникам, и те, недовольно щурясь в нашу сторону, ушли.

После этого мужчина коротко поклонился нам, и Кречетов представил его:

— Ульбрехт Рихардович Серафимов.

Это имя я знал. Выпускник Озьминского университета, профессор философии, чьи труды о социальном равенстве легли в основу мировоззрения политической партии уравнителей, ныне запрещенной, и множества террористических организаций, одну из которых я в свое время успешно вычислил и обезвредил.

— Кирилл Бенедиктович Бреннер и сестры Ольшанские.

Мы и не подумали поклониться в ответ. Наоборот, я отступил на шаг назад, а близняшки спрятались за моей спиной.

— Ну-ну, молодой человек, полноте… — широко улыбнулся Серафимов. — Здесь вам и вашим дамам не причинят никакого вреда. Поверьте, мы на одной стороне!

Я промолчал. В первую очередь нужно было позаботиться о сестренках. Им требовалась горячая ванна, свежая одежда и глубокий сон. Словно прочитав мои мысли, Серафимов сказал:

— Вот эта дверь ведет в гостевые комнаты. Там можно привести себя в порядок. Марта принесет воду и поможет подобрать одежду. Думаю, дамам требуется хороший отдых. А вы, Кирилл Бенедиктович, возвращайтесь к нам через часок. Нам есть о чем поговорить.

Он позвонил в звонок, и одна из дверей открылась, впуская в холл женщину средних лет с цепким, как у сторожевого пса, взглядом, в простой и чистой одежде.

— Марта, позаботься о девушках. И покажи господину Бреннеру его комнату!

— Думаю, мы разместимся в одном помещении.

— Еще раз подчеркиваю, здесь вам ничто не угрожает!

— Я настаиваю…

— Как знаете, Кирилл Бенедиктович. Дело ваше. Жду вас!

— Ошейники… прикажите их снять!

— В данный момент это невозможно, но позже мы вернемся к этой теме. Итак, жду вас через час.

Более противиться приглашению я не стал. С одной стороны, выбора не было, с другой, я не думал, что сейчас нас будут убивать. Моя смерть не принесла бы им никакой выгоды, а сестер все еще использовали как заложниц.

Я намеревался вскоре оплатить все накопившиеся счета — оптом. Но сейчас правильнее было сделать вид, что я совершенно подавлен и смирился со своим статусом пленника и вдобавок всеимперского преступника.

Если бы только снять ошейники, и я смог бы попробовать спрятаться вместе с сестрами у своих знакомых, у того же Грэга, к примеру… Но кто знал, не ведется ли и за их домами постоянное наблюдение? Дворники — всегдашние полицейские осведомители. Они уже наверняка четко проинструктированы, что коли явится крепкий мужчина лет сорока в сопровождении двух молодых девиц, то нужно немедленно поставить в известность ближайшего городового, самим же никаких активных действий не предпринимать — слишком опасны беглые, — стандартная схема действия, благодаря которой на каторгу угодила не одна сотня преступников.

Кречетов остался с Серафимовым, а мы отправились вслед за Мартой. Она провела нас коротким коридором — по дороге я насчитал еще три двери. Наша комната оказалась самой дальней, рядом с забранным стальными прутьями окном.

Помещение не представляло собой ничего особенного, совмещая спальню, кабинет и столовую, которые отделялись друг от друга лишь занавесками. Справа от входа на стене висел умывальник, а рядом стояла большая чугунная ванна. Я заметил, как при виде нее у Лизы разгорелись глаза.

— Вода горячая имеется, — сказала Марта, — сейчас прикатят бочку и черпак. Легко справитесь. Холодная вода течет из крана. В левом шкафу мужская одежда, в правом — женская. Берите все, что придется впору.

— Вижу, хозяин дома готов к любым неожиданностям? — поинтересовался я, осматриваясь.

— У него часто бывают гости, — кивнула Марта. — Нам не привыкать. Дамы могут устроиться на кровати, вам же я постелю на этом диванчике.

— Благодарю! — кивнул я.

Через пятнадцать минут ванна наполнилась горячей водой, а близняшки уже успели изучить оба шкафа и подобрать одежду и себе, и мне. Я запер дверь изнутри на прочный засов. Теперь, чтобы попасть в комнату, нужно выбить дверь. Но к нам никто не ломился, мы обрели мнимую временную свободу…

— Кира, можно мы первые?

Я повернулся. Лиза скинула грязную одежду и стояла совершенно обнаженная передо мной. Только черный ошейник мрачно поблескивал на ее шее.

— Конечно, — кивнул я, с болью в сердце любуясь ее тоненькой и хрупкой фигурой.

Лиза довольно фыркнула и залезла в ванну. Петра недолго думая разделась и последовала за ней.

Я же опустился на стул и просто смотрел на них, не в силах отвести взгляд. Сколько же счастья они мне подарили, столько я и не заслужил…

Наконец пришла и моя очередь мыться, и следующие полчаса я блаженно отмокал в воде, наслаждаясь непередаваемыми ощущениями и позабыв на время обо всех проблемах.

Лиза и Петра оделись в удобные чистые вещи, найденные в шкафу, и устроились рядом с ванной, усевшись на низкие табуреты. Никаких вольностей мы себе не позволяли — не место и не время, да и невероятное напряжение этих дней отчетливо сказывалось. Но по их взглядам я понял, что они соскучились. Лиза начал массировать мне шею и плечи, прогоняя усталость.

Я смотрел на своих подруг с нежностью, которой сам от себя не ожидал. В эту минуту они были моими женами. Настоящими, законными, верными. Других я и желать не мог. Но ведь прежде я не рассматривал их в этом качестве, и только угроза смерти заставила меня взглянуть на них по-новому. Я всегда думал, что рано или поздно, но они уйдут. Сейчас же понял, что не хочу этого. Они стали для меня гораздо большим, чем случайные подруги, временно поселившиеся у меня в трудный период их жизни. Нет, я понял, что считаю их своей семьей. И это меня испугало. Семья — это ответственность. Семья — это обязательства. Семья — это слабость для человека моей профессии. Через семью тебя всегда можно достать, можно контролировать. Что и сделал Кречетов. Семья не для таких, как я. Надо выкинуть из головы все подобные мысли.

— А как там Вилли? — вспомнила Лиза.

Сейчас, когда она смыла с лица и тела грязь, посвежела и раскраснелась в теплой воде, она выглядела совсем еще девочкой, юной и непорочной. Петра рядом с ней смотрелась более взросло. Она и была старшей — родились они с разницей в пять минут, но теперь казалось, что их разделяет несколько лет.

— Какой еще Вилли? — не сообразил я.

— Котик наш! Он уцелел? Я же видела, как он смело напал на этого подонка, когда тот убил Феликса Мстиславовича…

Я вспомнил глубокие царапины на лице Костаса и мысленно пообещал обязательно отблагодарить кота, купив ему столько рыбы, сколько он способен сожрать.

— С Вилли все в порядке. Я сдал его на попечение надежных людей. Как только все закончится, мы заберем его, обещаю!

— Это хорошо, — улыбнулась Лиза. Глаза ее закрывались от усталости.

Я с сожалением выбрался из ванны и оделся в подобранное близняшками чистое белье. Одежда пришлась впору. Костюм хоть и не новый, но целый и выглаженный. Туфли тоже оказались нужного размера, у Петры в этом отношении глаз — алмаз.

— Закройтесь на засов и отдыхайте, — приказал я. — Когда вернусь, постучу вот так. — Я негромко стукнул по краю ванны три раза, потом еще раз через паузу, и еще два раза. — Никому больше не отпирайте. Даже Марте. Мы не у друзей, помните это.

— Так, может, уйдем отсюда? — предложила Петра. — Выберемся на улицу, как только все уснут.

— Ты забыла про ошейники. Сначала надо от них избавиться. Я не хочу рисковать, снимая их сам. Да и, честно сказать, нам некуда идти. Сейчас весь мир против нас. Возможно, тут единственное безопасное на данный момент убежище…

— Поняла! — Она встала во весь рост и потянулась — высокая, с широкими женственными бедрами, тонкой талией, небольшой, но очень красивой грудью, четко обозначившейся под платьем. Я поневоле вновь загляделся.

Петра босиком прошла к двери и отперла засов.

— Иди, Кира, мы все сделаем, как ты хочешь. Все будет хорошо!

Она встала на цыпочки, когда я подошел, и поцеловала меня в щеку.

Я не верил, что все закончится счастливо, как в сказках, но очень на это надеялся.

XXXV

Заговорщики

Когда я вернулся в холл, Серафимов и Кречетов, сидя в креслах напротив камина, пили коньяк из пузатых бокалов и курили сигары. Кречетов успел переодеться в костюм, верхняя часть которого напоминала офицерский китель. На груди у него тускло поблескивал Черный адлер. Охранников в холле видно не было, как и Марты.

Еще одно кресло предназначалось для меня. Серафимов широким жестом предложил мне сесть. На столике уже стоял бокал с коньяком, а рядом шкатулка и коробок с длинными спичками.

— Угощайтесь, Кирилл Бенедиктович, день был длинным.

Отказываться от предложения я не посчитал нужным, не станут же они меня травить, а выпить и правда хотелось. Поэтому коньяк я пригубил безо всякой опаски. Напиток оказался сносным, насколько я разбирался, хотя кружка пива пришлась бы сейчас более кстати. Сигару я раскурил, хотя никогда особо не понимал удовольствия курить не затягиваясь. Вот крепкая папироса — другое дело.

— Ульбрехт Рихардович, надо объясниться с нашим гостем! — сказал Кречетов.

— Сколько раз я просил называть меня коротко — товарищ Серафимов! К вам, Кирилл Бенедиктович, у меня будет такая же просьба.

Дитмар Кречетов — потомственный дворянин и боевой офицер — чуть скривился от этой фамильярности, но кивнул и продолжил:

— Товарищ Серафимов, время не терпит!

— Я услышал вас, товарищ Ястреб. Сейчас я все объясню господину Бреннеру. Итак, о чем бы вы хотели спросить в первую очередь?

— Сколько еще стрелков в городе? — неожиданно даже для самого себя поинтересовался я.

— Кого вы называете стрелками? — удивился Серафимов. — А-а-а, понимаю, это наши заокеанские гости? Помощники товарища Ястреба? Всего в город прибыло восемь… хм… единиц.

— Не может быть! — удивился я. — Их гораздо больше! Я лично видел минимум три группы, по восемь человек в каждой.

— Человек? То не совсем люди. Матричных образцов прибыло восемь, но и они, и все остальные — копии, дубли, — широко заулыбался Серафимов. Зубы у него были плохие, гнилые. И пахло изо рта так, что я чуть отвернулся в сторону, дабы не стошнило. — Наладили производство, и вперед, выращивай, сколько потребуется. Благо с экипировкой проблем нет, доставили все заранее в нужных объемах. А сколько их точно, сказать не могу, не считал…

— Все, кто отправился со мной, уничтожены, — добавил Кречетов. — Они прикрывали наш отход со стадиона.

— Не страшно, гальванические ванны работают, процесс идет, наделаем еще, и столько, сколько потребуется.

Я сидел, слушал и ничего не понимал.

— У вас, наверное, вопросы? — дружелюбно улыбнулся Ульбрехт. — Но все просто. Эти, как вы их называете, стрелки — не люди. Но они и не механизмы. Этакий биологический продукт, способный понимать и исполнять приказы. Идеальные солдаты! Жаль только, что и они умирают, как обычные люди. Но что поделать, все мы сделаны из мяса.

— Но… как это возможно?

— Вот уж не знаю, я не инженер. Новые технологии. Работает все просто: берутся образцы, закладываются в специальные капсулы — гальванические ванны. Несколько часов, и готово! Мерка снята! Как у портного, только по этой мерке можно не готовый костюм получить, а копию человека. Наши стрелки, прибывшие на лайнере, уже были такими копиями. Поэтому тут мы получили копии с копий, но это нисколько не ухудшило результат. Таких солдат можно не жалеть, да и они никого жалеть не станут. Ими можно жертвовать, всегда есть возможность сделать себе еще. Страха они не ведают, приказы исполняют. Удобно, не правда ли?..

Я представил себе армию стрелков. Тысячи, десятки тысяч, сотни тысяч бойцов, не знающих жалости, готовых идти на смерть по первому слову своего командира. Такими будут воины будущего? Ведь подобной армии ничего нельзя противопоставить. Их будут убивать, но всегда найдется материал для новых солдат. И на смену уничтоженным придут другие, еще большим числом. Нет, подобное нельзя допустить! Все устройства чужаков, виденные мной прежде — «дыроколы», энерготанки и прочее, — не идут ни в какое сравнение с армией дублей. Ни одно государство мира не сможет сопротивляться такому вторжению.

Сколько они уже наделали таких солдат? Где их прячут и как хотят использовать?

— Не волнуйтесь, у меня нет цели наплодить миллион солдат, — правильно понял меня Серафимов, — у нас всего несколько ванн для выращивания. Мы получили их в качестве аванса за участие в этом деле. Тысячи бойцов будет вполне достаточно для завтрашней операции…

— Вы — это кто? — Я решил до конца уяснить себе расстановку сил.

— Мы — это народ! Обычные граждане своих стран. Наша цель — революция. Для начала в Руссо-Пруссии, затем — во всем мире.

— И кто же предоставил вам эту… технологию?

— Есть некие силы, кои сейчас представляет товарищ Ястреб. Они готовы помочь. Цели у них свои, но, пока нам по пути, мы идем вместе.

— Компания «Механикс»? — догадался я.

Серафимов рассмеялся мелким, дробным смехом. Его щеки неприятно подрагивали, глаза блестели.

— Ну кто-то же должен за все платить? Пока они там за океаном думают, что диктуют нам свою волю, мы спокойно делаем свои дела. А они снабжают нас деньгами, ресурсами. Удобно, согласитесь? Я знаю, Бреннер, вы — старый солдат. Вы присягали на верность императору, и ту клятву никто не отменял. Вот товарищ Ястреб был когда-то точно таким же. Имперцем до мозга костей! Спросите его, что изменилось в его душе? Как он стал клятвопреступником?

Дитмар при этих словах вздрогнул всем телом, лицо его перекосилось, он словно хотел сказать что-то резкое в ответ, но все же сдержался и промолчал.

— Заокеанские боссы, так они себя называют, в панике, — продолжал Серафимов. — За последние десять лет потенциал Руссо-Пруссии вырос в десятки раз! Одни энерготанки чего стоят, а у нашего императора в запасе есть и другие штуковины, уж поверьте. Сотни миллионов золотом получила империя за последние годы из-за границы, но досталось ли хоть что-то простому народу? Крохи, объедки с барского стола, не стоящие даже упоминания…

Я совершенно не разделял его пессимизм. Насколько я знал, уровень жизни в империи был одним из самых высоких на всем материке. И, что важно, показатели постоянно росли. По сравнению с тем, что творилось тридцать лет назад, сейчас — почти рай на земле. Люди стали получать за свой труд хорошие деньги, на которые могли содержать семью и даже откладывать что-то на черный день, а государство старалось заботиться о тех, кто не мог позаботиться о себе сам, — бездомных и безработных, калеках и больных людях, стариках и сиротах. Только за последний год в империи открылось тридцать новых сиротских домов — я точно помнил эту цифру, Грэг делал об этом репортаж для своей газеты и с восторгом рассказывал мне обо всех новых достижениях в социальной сфере. По всей стране шли масштабные стройки, стали активно осваиваться северные территории. Из сопредельных государств к нам валом повалили люди, подработать. Имперская марка теперь считалась одной из самых стабильных мировых валют. И это только незначительная часть перемен, произошедших за последние годы. Так что Серафимов сильно преуменьшал роль государства в жизни людей. Или, другими словами, он попросту нагло врал.

Интересно, знает ли он про чужаков? Поделился ли с ним Кречетов этой информацией? Что-то мне подсказывало, что Дитмар придержал некоторые сведения.

— Пока богатствами страны будут распоряжаться, словно личным имуществом, лишь избранные люди, порядка не будет! — продолжал разглагольствовать Ульбрехт, но я уже утратил интерес к его россказням и больше приглядывался к Кречетову, видя именно за ним реальную силу. — Страной должен управлять народ, и никто больше! Богатства страны принадлежат всем! Революции быть! И этот день наступит раньше, чем вы думаете!

Ах вот он о чем! Революцию он захотел: баррикады на улицах, подожженные мехвагены, витрины с выбитыми стеклами, тысячи раненых и невинно убитых, изнасилованные женщины, осиротевшие дети, анархия и хаос. Такое в мировой истории уже бывало, и не раз. И чем заканчивалось? К власти приходили новые люди, и рано или поздно все возвращалось на круги своя. Ведь, обретя власть, первым делом стараются сделать все возможное, чтобы не потерять ее. А значит — жесткий порядок, беспрекословное исполнение приказов, массовые казни. И на место привычного монарха, чья семья правила многие поколения, приходит тиран с руками по локоть в крови. И топит в этой крови всю страну. Нет уж, спасибо, мы как-нибудь обойдемся без всего этого.

— Вы должны решить, Бреннер, с кем вы. С давно себя изжившей системой, построенной на изначальном классовом неравенстве и неравномерном распределении доходов, или с теми людьми, которые судят о других не по тому, в какой семье они родились, дворянской или крестьянской, а исключительно по поступкам!

Серафимов, наверное, не знал, что уже многие годы в империи действует официальная программа поддержки «провинциальных самородков», независимо от их происхождения, и что каждый талант в наши дни мог пробить себе дорогу, получить место в университете и служить на благо Родине.

Ульбрехт выжидающе уставился на меня. И что он хочет услышать в ответ? Не последует ли немедленный выстрел в голову, если я не приму его условия?

— Марта! Принеси кофе! — крикнул Серафимов, но женщина не явилась на зов. — Вы подумайте пять минут, Бреннер, я сейчас вернусь…

Ульбрехт вышел из помещения, мы с Кречетовым остались вдвоем. Вот он прямо передо мной, тот самый человек, стоявший за всеми событиями последних дней, — преступник, убийца, заговорщик. Не проще ли кончить все разом, а там будь что будет! Уж не знаю, какая часть крови сейчас во мне закипела — славянская или дойчевская, но я готов был рубануть сплеча — так мне все осточертело!

— Бреннер, вы правильно сделали, что не упомянули о чужаках, — внезапно сказал Дитмар тихим голосом, — нечего ему знать еще и об этом. Советую вам согласиться со всеми его предложениями. Серафимов — фанатик, он не примет отказа. Соглашайтесь, но действуйте по собственному усмотрению — таков мой совет.

— А вы считаете, что вправе давать мне советы? — удивился я.

— Чтобы вы не сомневались, я скажу вам, что больше детей похищать не будут.

— Откуда вы знаете? Вы как-то связаны и с этим делом?

— Вы полагаете, что чужаки издевались над несчастными детишками в силу своей природной жестокости? Я бы тоже так подумал на вашем месте. Все факты указывают на это. Мучительные пытки, тяжелая смерть… но это скорее побочные эффекты… Хотя, возможно, тот дагеротипист со временем начал получать удовольствие от своей работы. А это была работа, Бреннер, настоящая поисковая работа.

— И кого же они искали? — Я слушал эти откровения с ужасом. Неужели это правда? Но он говорил так уверенно, что не верить ему я не мог…

— Они искали ребенка, Бреннер, конкретного ребенка! Пытки — это своего рода экзамены. Тот, кто смог бы вынести их и выжить, и был им нужен. Им пришлось замучить сотни детей, чтобы найти того самого единственного… но я нашел его первым. Нашел и спрятал. Никто этого не знает, кроме вас. Даже Серафимов не в курсе дела. Он думает, что этот ребенок — мой внебрачный сын, а я не спешу его разубеждать.

— Вы уверены? — Я попытался осмыслить услышанное, но не мог. Мои мысли путались, разум оказался в полном ступоре, даже дышать стало трудно.

Убить столько детей, чтобы найти одного.

— Я лично присутствовал при первой встрече императора и чужаков тогда, двадцать лет назад. Я все видел своими глазами. Их следовало давить сразу же, а не заключать сделки. Это было ошибкой, я снова и снова твердил ему об этом. В результате сам едва унес ноги, став государственным преступником. Он согласился закрывать глаза на пропажу детей. Он предал их, своих подданных — маленьких, невинных ребятишек. Как я мог и дальше служить ему? Вы бы меня поняли, Бреннер, я уверен в этом. Поэтому я считаю, что император заслуживает смерть.

Вот, значит, как. Все подтверждается. Император лично в ответе за все смерти, за все замученные детские души. Двадцать лет это длилось, целых двадцать лет! И всплыло сейчас лишь случайно, по недосмотру.

— Я нашел мальчика месяц назад. Этот ребенок — главная надежда чужаков. Он — тайна куда более важная, чем даже Костас. Он — проводник, способный изменить наше будущее, их будущее. Он может погубить нас всех или спасти. И ребенок здесь, в этом доме…

XXXVI

Петра

В выделенную нам комнату я вернулся далеко за полночь. Лиза спала, но Петра тут же открыла дверь, едва я постучал условленным образом. Полностью одета, как и Лиза. Они готовы были покинуть дом в любой момент, но я не мог увести их в безопасное место, ведь ошейники до сих пор стягивали их шеи, а снять их Серафимов отказался наотрез, заявив, что всему свое время и что сначала я должен кое-что сделать для общего дела. А потом он объяснил, что именно…

Я и сам не доверял ни Кречетову, ни Серафимову. Один хотел непонятно чего, а второй жаждал власти. Но оба были преступниками, а я — сыщик. Мы находились по разные стороны баррикад.

Да еще этот странный ребенок. Жаль, не получилось расспросить Кречетова подробнее. При Ульбрехте о чужаках и их секретах мы не говорили.

Но я все же принял к сведению совет Ястреба и не стал отказываться от сотрудничества с Серафимовым, внимательно выслушав все, что он мне предлагал совершить. А предлагал он ни много ни мало как принять непосредственное участие в революции!

Разумеется, в подробности меня никто посвящать не собирался. Мне отводилась важная, но весьма скромная роль — имитировать покушение на императора и таким образом отвлечь на себя внимание полиции, пока революционеры займут выгодные для себя позиции на площади, где будет проезжать императорский кортеж.

В отличие от планов Шалимова, который пытался лишь физически устранить всех представителей императорской фамилии, планы Серафимова были более масштабными. Он мечтал о всенародном трибунале над императором. Естественно, на роль верховного судьи он определял исключительно себя.

«Казнь должна осуществиться только приговором трибунала, и никак иначе, — вещал он. — Это покажет всему миру солидарность нашей великой страны, придаст законную силу приговору, обеспечит его легитимность. Иначе в дальнейшем обязательно найдутся те, кто захочет оспорить процесс, а нам это совершенно ни к чему».

Серафимов желал пленить императора и его ближний круг, обезглавив, таким образом, армию и полицию, и одновременно захватить все ключевые объекты в городе.

Судя по всему, план этот был вполне осуществим. Я вспомнил «страуса» в унтербане. Что, если у Серафимова такой механизм далеко не единственный? В «Механикс» вполне могли выделить нужные ресурсы для такого дела, ведь не поскупились же они с «живым материалом». Гальванические ванны не простаивали ни минуты, рождая новых бойцов для армии Серафимова.

Предположим, у него в наличии имеется хотя бы пять «страусов». Такая сила запросто может блокировать площадь от армейских частей, а в это время хорошо подготовленная группа сумеет осуществить захват Карла Александровича.

Вот только личные телохранители князя и группа Семенова могут этому помешать. Здесь и вступаю в игру я, представая террористом-убийцей и отвлекая на себя внимание охраны, в то время как настоящие террористы подождут подходящего момента и исполнят свой план.

Со мной говорили откровенно, причем настолько, что я резонно предположил — в живых меня оставлять не намерены. И все же у меня на этот счет имелись собственные планы.

К тому же Кречетов успел рассказать мне кое-что важное:

— Не бойтесь, вы останетесь живы. У меня есть для вас одно поручение. Вы должны приглядеть за мальчиком. Ведь вам незачем предавать меня, Бреннер. Это не в ваших интересах. Поэтому я доверяю вам. Сдать ребенка императору вы не сможете. Как только он поймет, что вы владеете тайной такого масштаба, вы — покойник. Хотя вас и так уже приговорили. Все, что вам остается, — это идти со мной до конца. Поверьте, наши цели совпадают. Мы оба хотим одного и того же — блага нашей Родине. Только понимаем это благо несколько по-разному… потом, когда город будет в руках Серафимова, нам придется бороться с чужаками… бороться до конца. Вот тут-то мы и разыграем козырь в лице мальчика!..

Я не нашелся что возразить.

— А пока, чтобы вы мне верили, вот, возьмите ваши вещи. Только спрячьте все от Серафимова, он не должен знать, что вы вооружены.

Кречетов вернул мне револьвер и «дырокол», оставив себе только переговорник. Этого я не ожидал, но, как он и просил, быстро рассовал все по карманам.

В комнату вернулся Ульбрехт, и наш разговор с Ястребом прервался.

Шантажировать близняшками меня больше не пытались, хотя очевидная угроза так и висела в воздухе. Серафимов пообещал, что завтра вечером ошейники будут сняты, сейчас же, чтобы я не поддался соблазну нарушить уговор, они останутся на шеях девушек. Самолично же избавляться от них Ульбрехт не советовал, мол, такая попытка запустит механизм и приведет к их смерти.

Он объяснял все это с легкой полуулыбкой на лице, понимая, что деваться мне некуда и я выполню все его приказы, пока в его руках жизнь моих жен. Ко всему прочему, я — беглец и враг государства, преступник и похититель члена императорской семьи. Если меня поймают — пристрелят на месте, без сомнения.

Поэтому логичнее всего мне было бы на самом деле примкнуть к заговорщикам и надеяться на успех их авантюры. А после революции, при новой власти, начать налаживать жизнь заново. Вот только я совершенно не доверял сладкоголосым речам Серафимова и не верил, что его затея удастся, даже при наличии такой мощной тайной армии.

Но этот певец революции битый час доказывал мне все прелести нового порядка, при котором каждый будет на своем месте. Кто-то у станка, а кто-то в коридорах власти.

«У каждого человека есть свой талант, — убеждал меня Ульбрехт, — первоочередная и наиважнейшая наша задача — этот талант отыскать, развить и поставить на службу народу. Тогда человек будет счастлив, ведь найти свой долг, свое призвание, свой талант — это и есть истинное счастье. А счастливый гражданин на нужном месте — залог будущего счастливой, развивающейся страны. Вы спросите меня, Бреннер, каким же образом мы сумеем отыскать таланты каждого отдельного человека? На этот вопрос я отвечу вам так: есть способы! Не буду раскрывать все секреты, но знайте, мы владеем подобной методикой, и уже существуют технические приборы, способные помочь в этом великом деле!»

Опять секретные технологии, превосходящие все земные аналоги, и тут не обошлось без чужаков. Как ловко они меняют стороны и позиции, помогая и тем, и этим, играя и манипулируя, и при этом все время оставаясь в тени. Ведь даже Серафимов — вождь революции — не догадывался об их существовании.

Страшные твари эти подселенцы, настоящие серые кардиналы!..

Чем больше я слушал Ульбрехта, тем отчетливее понимал — я должен сделать все возможное, чтобы он и такие, как он, никогда не пришли к власти в моей стране.

Устав от беседы, Серафимов отпустил меня, велев хорошенько выспаться перед завтрашним решающим днем.

Но уснуть я не мог. Сидя за столом, я курил одну папиросу за другой и прикидывал варианты развития событий. Ни один из них меня не устраивал.

— Кира, о чем ты думаешь? — Петра села рядом. Обычно скупая на слова и эмоции, сейчас она тянулась ко мне всем телом. Я обнял ее и прижал к себе.

— Кира?!

— Да, Петра, не волнуйся, — оторвался я от накативших мыслей. — Дела налаживаются. Надеюсь, скоро все будет хорошо и мы вернемся домой…

— Можешь мне не врать, — скупо улыбнулась она. Петра вообще редко улыбалась, но каждый раз ее лицо преображалось, становясь невероятно нежным и в то же время, несмотря на улыбку, печальным. Такой вот парадокс. — Я хорошо знаю тебя. Изучила. Со мной можно говорить как есть. А Лизка пусть спит, ей знать незачем. Так будет спокойнее.

Я внимательно посмотрел на нее. Внезапно мне показалось, что прежде я ее совершенно не понимал. Зачем, с какой стати они с сестрой поселились у меня, даря мне, обычному мужчине без особых талантов, интимные радости, о которых я, кстати, вовсе не просил. Только ли оттого, что хотели проявить благодарность? Или, может, была иная причина? Сейчас я подумал, что это именно Петра решила остаться. Она решила за двоих, и Лиза согласилась, как соглашалась с сестрой всегда и во всем. А то, что в мою спальню в ту давнюю ночь первой пришла Лиза, — скорее, каприз судьбы, чем тонкий расчет.

— Почему тогда первой ко мне пришла она?

Петра сразу поняла, о чем я спрашиваю, и нисколько не удивилась вопросу.

— Мы кинули жребий. Выпало ей.

— Но хотела прийти ты?

— Хотела я. Но так было честно. Ты ей тоже нравишься.

— Но не так, как тебе?

— Не так.

Я помолчал. Развивать тему дальше не стоило. Ведь я только что услышал признание в любви. Самое настоящее.

— Петра, вам надо уехать. Я постараюсь снять ошейники. Нужно бежать, но я не могу бежать с вами. Фридрихсград — опасное место на ближайшее время. Денег хватит, чтобы добраться до одного моего старого товарища. Живет он в трехстах километрах к югу, адрес я напишу. Он приютит, пока все не уляжется. Будем надеяться, что в ориентировки вы не попали и сумеете покинуть город. Никому не доверяйте, ни с кем не общайтесь. И главное, не рассказывайте о нашем знакомстве.

— Кира… мы никуда не поедем!

Я понял, что она не шутит. Она это обдумала и приняла решение. За себя и за сестру.

— Завтра тут начнется такое… — Уже чувствуя, что проигрываю, я попытался надавить на нее. Нет, я мог приказать, и Петра бы подчинилась без единого слова. Как солдат подчиняется генералу. Но тогда — и я это знал — наши отношения изменились бы навсегда.

— Мы остаемся! Ты не сумеешь снять ошейники сам, такая попытка убьет нас. Мы не знаем, у кого из них ключ. Не стоит рисковать. Ради Лизы.

И я промолчал. Не стал настаивать. Смалодушничал. Побоялся рискнуть. Побоялся потерять.

— Пойдем спать. Тебе нужно отдохнуть.

И вновь я не стал сопротивляться и подошел к диванчику. Раздеваться не стал, снял лишь обувь. Петра уселась в ногах и начала массировать мне уставшие стопы. Я сам не заметил, как заснул. Мне ничего не снилось. Я просто провалился во тьму.

XXXVII

Адди

Распорядок дня императора планировался следующий: пробуждение — семь утра, далее необходимые утренние процедуры, а в девять часов — завтрак в кругу семьи, затем подготовка к церемонии и ровно в полдень — проезд через город, посещение собора, затем возвращение в резиденцию, а вечером — торжественный прием для лучших людей города. Для простого народа по столь торжественному поводу на центральной площади будут накрыты столы — тоже своего рода традиция, весьма чтимая горожанами, и вечером, как стемнеет, обещали праздничный фейерверк.

Программа стандартная. Примерно так обычно и проводил Карл Александрович свой день, приезжая во Фридрихсград. Но делал он это не слишком часто, так что праздниками народ не избаловал. Но и революцию в этот распорядок впихнуть было сложно. Я вообще не видел предпосылок для попытки переворота. В народе было спокойно, ни о каких волнениях или мятежных настроениях я не слышал ни от Семенова, ни от Грэга, а уж от их взоров вообще мало что могло скрыться. Поговаривали, правда, об активизации провокаторов, но без поддержки народных масс все провокаторы — пустое место.

Несмотря на все это, Ульбрехт Рихардович Серафимов выглядел вполне уверенно. Не знаю, спал ли он ночью или обдумывал в сотый, тысячный раз планы на следующий день, но когда я утром вышел в холл, то застал «вождя» за работой. На столике перед ним лежали три переговорника, которые по очереди трещали сигналами вызовов. Серафимов командовал, отдавал приказы, ругался и кричал на своих невидимых собеседников. Жизнь кипела!

Что я вообще знал о Серафимове? Только то, что он создал целую философию плебса. Он считал, что любой люмпен без образования и способностей вполне может управлять государством, делая это не хуже, чем император, которого с детства готовили к столь важной роли. Как-то давно я даже прочел один его трактат на эту тему и запомнил фразу, чем-то поразившую меня до глубины души: «…Человек, рожденный и воспитанный в низших слоях общества, ничуть не отличается от самого изысканного эстета, разве что не умеет столь красиво формулировать свои мысли, облекая их в доступные для понимания предложения. По сути же каждый любит и ненавидит одинаково. А чувства — это то, что отличает человека от животного. Значит, обладая одинаковыми по силе чувствами, все люди обладают одинаковыми правами. Только животные, коим не дано чувствовать ничего, кроме самых примитивных инстинктов, ниже нас. Жизненная лотерея, забросившая кого-то на самый верх социальной лестницы, а кого-то в самый ее низ, это лишь случайность. Задача любого цивилизованного общества изменить эту случайность, превратив ее в закономерность. Нужно выстроить все в правильном, логическом порядке. На пользу народу и правому делу…»

Только вчера, узнав о существовании прибора для определения человеческого потенциала, я понял, что имел в виду Серафимов, написав эти слова. Но ведь потенциал — это лишь возможное будущее. Определив талант у ребенка, скажем, к рисованию, нельзя быть уверенным, что он станет великим художником. Здесь важно еще собственное желание, усердный труд, а талант — лишь одна из составляющих.

Нет, я не хотел бы, чтобы за меня кто-то решал с самого начала, кем мне предстоит стать. Я предпочитал сам творить свою судьбу, пусть и совершая ошибки, хотя и понимал при этом, что чаще всего человек идет на своем жизненном пути туда, куда ведет его дорога, а не туда, куда хочет идти он сам. И все же…

Ночью нас никто не побеспокоил. Я прекрасно отдохнул за эти часы и, проснувшись, почувствовал себя бодрым и полным сил.

Сейчас с утра многое казалось яснее и проще. Пусть Серафимов мечтает о революции, это его проблема. Не думаю, что он получит всенародную поддержку, а уж уничтожить тайную армию стрелков, пусть даже вкупе со «страусами», регулярные войска империи уж как-нибудь смогут. Мне же придется сделать вид, что я играю по их правилам. А после… будет видно. У меня постепенно начал формироваться собственный план действий.

На революцию Серафимова я не возлагал особых надежд. Максимум, чего он может добиться, — это испортить городу праздник. Но совершить что-то большее? Сомнительно. Однако я не хотел допустить и малых потрясений.

Что меня беспокоило на самом деле — это технологии, к которым получил доступ Серафимов. Пока я знал только о трех устройствах: капсула для выращивания копий людей, прибор для выявления талантов (впрочем, сегодня он вряд ли пригодится) и самое главное — механический «страус». Даже если предположить, что ничего большего у Серафимова нет, то и этого с лихвой хватит, чтобы устроить знатный переполох.

Едва я заглянул в холл, как Марта поманила меня за собой.

— Вас хочет видеть товарищ Ястреб, — пояснила она.

Марта отвела меня в смежный коридор, примыкающий к той части дома, где выделили комнату нам, и остановилась перед дверью с тусклым номером «11».

— Ястреб ждет внутри! — коротко сообщила она и ушла.

Я негромко постучал и тут же получил приглашение войти. Дверь слегка скрипнула, в комнате царила полутьма, портьеры на окнах были задернуты, только масляная лампа в углу освещала помещение.

В центре комнаты стоял стол и два стула. На одном из них сидел Дитмар Кречетов, а на втором — белокурый мальчик, совсем еще ребенок, лет шести на вид. Мальчик с очень сосредоточенным видом ел манную кашу из тарелки и даже не обернулся, когда я вошел.

— Знакомьтесь, Бреннер, это Адди — ваш подопечный. Адди, этот серьезный господин — Кирилл Бенедиктович Бреннер. Он будет присматривать за тобой.

Мальчик оторвался от каши и чуть исподлобья взглянул на меня. Было в его взгляде нечто странное, далекое. Отчего-то хотелось отвести глаза в сторону и не смотреть на это аккуратное личико.

— Очень приятно, господин Бреннер, — сказал Адди. — Рад нашему знакомству!

Даже говорил он не по-детски серьезно, четко отмеряя каждое сказанное слово. Я что-то неразборчиво буркнул в ответ. Адди мне определенно не нравился. Кречетов говорил, что мальчик обладает неким особым умением. Но что это за умение? Насколько он в нем силен? И что это дает мне?..

Внешне мальчик выглядел здоровым и румяным. Не ребенок — картинка!

— Бреннер, вы завтракали? — спросил Дитмар. — Может, составите компанию?

— Спасибо, вынужден отказаться! — резко ответил я. Мысль о том, чтобы разделить трапезу с этим загадочным мальчиком, отчего-то вызвала у меня отторжение. Словно я находился в одной комнате с ядовитой змеей, которая в любой момент может укусить. Из-за него замучили сотни детей, а он, видишь ли, сидит и ест кашу. Но он-то в чем виноват? Надо взять себя в руки! Ребенок не сделал ничего дурного.

— Кофе? Булочки?

— Спасибо, я поем позже.

— Как знаете. Бреннер, через полчаса выступаем. Вы хорошо помните инструкции?

Уж этого я бы ни за что не забыл. Мне в обязанность вменялось произвести выстрел в сторону кортежа и отвлечь на себя по возможности больше сил охраны правопорядка, включая группу Семенова. Считалось, что одно это переполошит императорскую охрану, но программу менять не станут — лишь отправят на мою поимку всех свободных агентов.

Затем я должен был оторваться от погони и кружным путем вернуться в дом, чтобы принять временную опеку над мальчиком.

Теперь, когда я увидел Адди, мне казалось очень важным разобраться в его способностях. Возможно, это даже важнее, чем спасение императорской семьи. Я решил послушаться собственной интуиции, обычно она меня не подводила.

— У меня к вам разговор.

— Говорите! — кивнул Дитмар.

— Ошейники. Я настаиваю на том, чтобы их сняли.

Кречетов нахмурился.

— Бреннер, это не я решил. Только Серафимов может снять ошейники, но делать этого он не будет, предпочтет перестраховаться.

— Пока я не буду уверен в безопасности девушек, я не стану выполнять свою задачу.

— Ошейники… это особые устройства. Я уже говорил, что при попытке их снять в организмы будет мгновенно введен смертельный яд. Но я вам не враг. Как только вы вернетесь сюда, обещаю, я лично переговорю с Ульбрехтом и мы снимем ошейники. Сейчас же беседовать с ним на эту тему не советую.

Я быстро шагнул к нему и схватил за отворот пиджака. Кречетов и не пытался сопротивляться. Он смотрел мне прямо в глаза.

— Если с ними хоть что-то случится…

— Все будет в порядке. Он подозрительный и мнительный, но просто так он ваших девушек не тронет, можете не сомневаться. И кстати, он только что отбыл на место. Проще всего вам просто сделать так, как договаривались. Тогда и с вами поступят по справедливости.

Может быть, мне все же нужно было прокрасться ночью в комнату к Серафимову и принудить его снять ошейники? Остановило меня то, что я не знал, как они активируются.

Я отпустил Кречетова, хотя охотнее пристрелил бы его. Я сам виноват, влез в эту историю, втянул в нее сестер… Лучше бы этот ошейник надели на меня…

Внезапно Адди негромко засмеялся, словно услышал хорошую шутку.

— Пусть до вашего возвращения за ребенком присмотрят девушки, — мягко продолжил Кречетов. — В доме им ничто не грозит. По сути, сегодня этот дом — самое безопасное место в городе. Пусть сестры побудут с мальчиком. Думаю, они поладят.

Я понимал, что выбора мне не оставили.

— Хорошо, пусть будет так.

— Их будут охранять, без защиты они не останутся. Жаль только, что все дубли нужны сегодня в городе. Лучше них никого нет. Вы, Бреннер, их называете стрелками. Я же до сих пор не определился с терминологией. Они ведь не люди, но и не механизмы. Мясо и кровь, а не винтики и шестеренки. Назовем их для ясности «дубликаты». Они — альтернативные люди. Идеальные исполнители. Они могут мыслить, но лучше всего у них получается выполнять приказы, для этого они рождены… если можно назвать процесс их выращивания таким словом.

Я кивнул, мысленно сравнив вчерашних охранников и неумолимых стрелков.

— У вас еще есть минут десять, приготовьтесь к акции, — продолжил Кречетов. — Вот карта центра, я отметил вашу позицию. Оттуда прекрасный вид на площадь. Все, что потребуется, это произвести несколько выстрелов… там на крыше спрятана винтовка. До места вас проводят.

— Разве это не мог бы сделать любой другой человек? Зачем вам именно я?

— Перед выстрелами вы свяжетесь с Семеновым и припугнете его. Зная вас, он пошлет на захват своих лучших людей, тем самым дав Серафимову дополнительный шанс. Нельзя пренебрегать ничем, даже мелочами. Сегодня решается судьба страны!

Как бы пафосно это ни звучало, но он был прав. От сегодняшнего дня зависело все. Если план Серафимова удастся, то страна может быть ввергнута в гражданскую войну и уж точно сильно пошатнутся наши международные позиции. И если при этом император будет арестован и предан суду… это покажет его уязвимость, его обычность… а с обычным человеком и поступить можно как обычно. Например, казнить…

Я все это понимал и несколько раз кивнул, показывая, что разделяю его тревогу и волнение.

— Дитти, я хочу пить! — неожиданно сказал Адди. Интересно, как звучит его имя полностью? Адальберт? Адалард? Адельхард?..

Кречетов молча подошел к стоящему на комоде графину и налил стакан воды. Адди выпил, громко причмокивая от удовольствия, и потребовал еще. Товарищ Ястреб беспрекословно поднес ему вторую порцию. Со стороны казалось, будто слуга выполняет приказы своего молодого хозяина. Но, зная крутой нрав Кречетова, сложно было представить, чтобы он согласился на подобную роль. Каким же особым умением обладает этот странный, неприятный ребенок?..

— Дитти, я хочу играть! Где мои солдатики? — Вот теперь Адди выглядел на свой возраст. Вся его внешняя рассудительность куда-то испарилась, он показывал свой настоящий характер.

— Мы не успели захватить их с собой, я же говорил… — извиняющимся тоном напомнил Кречетов.

— Я хочу моих солдатиков! Сейчас же! — Адди уже не говорил — кричал, громко и требовательно.

Я терпеть не могу детей, а капризных — вдвойне, поэтому не посчитал нужным особо церемониться.

— А ну-ка тихо! — гаркнул я, да так, что Адди от удивления икнул. — Никаких солдатиков, никаких игр! Дети должны учиться. Сейчас ты пойдешь знакомиться со своими учительницами. Слушаться их беспрекословно! Это ясно?

Я взглянул на ребенка так строго, как только мог. Наверное, зря я с ним так. Моя личная подспудная неприязнь еще ничего не значит. Мало ли кто мне не нравится. Тем более передо мной лишь шестилетний мальчик. Но так было принято воспитывать детей, в строгости и послушании. Я не понимал, отчего Кречетов с ним миндальничает. Да и Адди как будто не привык к такому обращению и удивился, но покорно наклонил голову. Лишь его холодные глаза пристально смотрели на меня исподлобья. Он смотрел и запоминал.

Кречетов взглянул на меня с изрядной долей благодарности. Кажется, он тоже слегка побаивался этого ребенка.

Процедура знакомства Адди с сестрами прошла без инцидентов. Они как раз позавтракали, когда я привел мальчика в комнату. Идею присматривать за ребенком они восприняли без энтузиазма, но спорить не стали.

Я отвел Петру в сторонку и шепотом наказал ей быть с Адди внимательней. И запоминать все его странности, а потом рассказать обо всем в подробностях. Я хотел разобраться в нем, понять, чем он ценен. Причем сделать это сам, без помощи Кречетова, который вполне мог утаить от меня важные сведения.

Петра, кажется, поняла даже больше, чем я объяснил, и сказала, что все сделает. Мои же мысли занимало предстоящее дело. Все было не так легко и просто, как объяснил Кречетов.

Нож-бабочку я оставил Петре. После этого вышел из комнаты не оглядываясь.

Мне предстояло стать лисицей, за которой погонится разъяренная свора охотничьих псов, чья жизнь и состояла в стремлении поймать и порвать в клочья очередного хитрого хищника.

Я сделаю все, что они хотят. А потом найду Серафимова, заберу у него ключ от ошейников и убью его. Потому что моим близняшкам никто не смеет угрожать: ни черт, ни бог, ни их заместители на земле.

XXXVIII

Покушение

Мы вновь шли подземными туннелями, направляясь к центру Фридрихсграда. Кажется, компания «Механикс» успела создать тут гораздо больше того, о чем сообщалось официально. Туннель, по которому мы шли, был совсем свежий. Еще один секретный ход. Насколько я помнил план унтербана, в этом районе города никаких подземных работ не проводилось. Однако туннель имелся, и я шел по нему в сопровождении двух бородатых стрелков (или, как их называл Кречетов, дубликатов), приданных мне в помощники и охранники.

Сколько я ни приглядывался в пути к моим сопровождающим, так и не смог найти в них отличия от обычных людей. Хмурые лица, ни тени улыбки, но внимательные глаза, совсем не похожие на глаза животных.

Пусть выращенные в гальванических ваннах, но дубликаты были живыми и мыслящими.

Они хорошо знали дорогу и уверенно игнорировали боковые ответвления. Иногда то слева, то справа раздавался шум работающих механизмов, и я бы охотно свернул туда — интересно ведь поглядеть, что происходит. Но мои стрелки-охранники шли дальше не останавливаясь. Я мог их убить, но что бы это дало? Задание все равно придется выполнять, а дубликаты должны были прикрыть мой отход, пожертвовав собой. Так объяснил Кречетов. Зачем же заранее избавляться от столь хорошего и надежного щита? Приходилось сдерживать любопытство, но каждый раз, проходя мимо очередного ответвления, я всматривался в темноту до последней возможности.

Один раз мне все же повезло. Мы уже почти добрались до центра города, я в очередной раз уставился в боковое ответвление и там, в полутьме, все же сумел разглядеть просторное помещение. Мне хватило и доли секунды, чтобы увидеть колонны железных механизмов, ряд за рядом выстроившихся в зале. «Страусы» — с одним из таких мне уже довелось повстречаться лично. Это были они! Десятки боевых механизмов. Они стояли, ожидая своего часа. Но почему их не используют сегодня, когда нужно захватить власть над городом? Для какой цели их берегут?

Ответ мог быть только один. Они нужны для полномасштабной гражданской войны. Такой армии будет сложно что-то противопоставить. А на сегодняшний день, я уверен, необходимое число механизмов подготовлено заранее и доставлено на загодя определенные точки.

Серафимов не солгал. Акция была спланирована идеально. Власти не ждут подобной атаки, они не готовы к ней. Даже армейские подразделения, дополнительно призванные для поддержания порядка в городе во время визита императора, ничего не смогут поделать с железной армадой. Ведь один «страус», увешанный пулеметами, способен пройтись разрушительным маршем по городу, а что же может натворить десяток, сотня?..

Надо предупредить великого князя. Иначе может оказаться слишком поздно. Только как это сделать? Пока я раздумывал над этой проблемой, мы вышли к металлической лестнице. Один из дубликатов полез вверх, второй жестом показал, что следующий я.

Лестница вывела нас в сырой подвал, заставленный столитровыми бочками. Кажется, мы попали в трактир или ресторацию. Бочки сплошь были винными и коньячными, да и неистребимый запах алкоголя давно сроднился с этим подвалом.

Стрелки не задерживаясь подошли к тяжелой двери, за которой обнаружилась еще одна лестница. Мы выбрались в просторную кухню, в которой работало с десяток поваров и поварят. Никто не обратил на нас ни малейшего внимания.

Миновав кухню, мы очутились в холле, в самой дальней его части, прямо у лестницы, на этот раз мраморной и широкой. На стене я заметил табличку: «Отель „Кенигсхоф“». Вот, значит, куда мы попали — в лучший и самый дорогой отель Фридрихсграда, остановиться в котором мог позволить себе далеко не каждый богач Руссо-Пруссии, настолько запредельными здесь были цены.

Дубликаты вели себя так, словно отель принадлежал исключительно им. Интересно, они прямо с рождения получали весь необходимый минимум знаний и умений? А знание языков? А приемы владения оружием?

Они уверенно направились к лестнице, я же шел неотступно следом. Коридорные и горничные, попадавшиеся нам по дороге, только почтительно кланялись, но даже не пытались поинтересоваться, по какому, собственно, праву мы здесь находимся.

Мы поднимались, минуя этаж за этажом, пока не достигли самого верха. Там дубликаты подошли к служебной двери и открыли ее своим ключом. Опять же никто из персонала нам не препятствовал. Что это — классовая солидарность или же банальный подкуп? Я больше склонялся к второй версии. Рабочие и крестьяне, которые, по мнению Серафимова, должны были объединиться в сокрушительный кулак, обычно действовали из более меркантильных соображений. Уж я насмотрелся на пролетариев во всех его проявлениях и мог с уверенностью заявить, что большинство из них за лишнюю монету готовы на все. Особенно это касалось ушлых портье и набриолиненных половых. Слишком много свободного времени, да высшее общество вокруг. Поневоле, общаясь с аристократами, пусть и в качестве слуг, начинаешь думать — а чем я хуже?.. Рабочие же — крепкие и молчаливые люди — вообще редко лезли в политику и заговоры. Им было не до того. Они трудились и кормили семьи.

Наконец мы выбрались на плоскую и огромную, как поле, крышу. Из многочисленных труб шел дым, но вид на город отсюда открывался шикарный. Площадь, на которую вскоре должен был прибыть император, лежала перед нами как на ладони. Внизу, кстати, уже прибывали один за другим грузовики с солдатами оцепления. Часть улиц они перекрыли полностью еще с утра, на других устраивали пропускные пункты. Каждого желающего поглазеть на императора обыскивали, некоторых разворачивали обратно, других пропускали, третьих же — самых подозрительных — хватали и отводили к зарешеченным каретам поодаль для подробного допроса и сверки с листами разыскиваемых преступников. Рисковать жизнью императора и членов его семьи, да и своими карьерами никто из офицеров не собирался, поэтому досмотр проводился со всей тщательностью.

Да, пробраться на площадь с оружием сейчас затруднительно, хотя и возможно. Отсюда сверху я приметил как минимум один проход, который никто не контролировал. Но передо мной стояла другая задача…

Я бы на месте телохранителей в обязательном порядке проверил все окрестные крыши. Метких стрелков среди террористов много, а точный выстрел издали — лучшее средство для убийства. Но время близилось к полудню, площадь заполнилась уже на две трети, а к нам наверх никто так и не явился.

Возможно, крышу уже проверили до нашего прихода или же и среди охранников императора у Серафимова имелись свои люди.

Часы на площади пробили одиннадцать тридцать. Один из дубликатов отошел чуть в сторону, но тут же вернулся, держа в руках нечто, завернутое в тряпицу. Дубликаты предпочитали обходиться без слов. Я вообще не припоминал, чтобы кто-то из них хоть что-то говорил при мне, разве что тогда, на цеппелине, когда два стрелка монтировали бомбу. Обычно же все проходило в молчании. В крайнем случае, в ход шли жесты. Но так оно даже проще. Беседовать с дубликатами мне было не о чем.

Судя по виду, мой охранник принес винтовку.

Дубликат протянул ее мне, а в придачу вручил коробку с патронами. Я осторожно развернул тряпицу. Давно я не держал в руках оружия такой красоты. Переработанная винтовка Брауна-Ягужева — калибр 7,62, магазин на пять патронов, прицельная дальность три километра. Оптическая насадка позволяла увеличить прицельную дальность еще на полтора километра, а резной приклад говорил о том, что винтовка эта индивидуальной работы. Мощное оружие. Хотя с «дыроколом» ничто не сравнится по эффективности в ближнем бою, но вот на расстоянии винтовка давала ему фору. Хотя если приделать оптику и к «дыроколу»…

Я проверил затвор, зарядил патроны. Даже так, без предварительной пристрелки, я был уверен, что смогу попасть в любого на площади — расстояние тут небольшое, а позиция для стрельбы идеальная.

Площадь уже заполнилась людьми. Многочисленные торговцы снедью и прохладительными напитками громко призывали покупать их товар. По моим подсчетам, сейчас здесь собралось тысяч двадцать, а то и все двадцать пять. Каждый хотел хоть издали взглянуть на императора. Солдаты вполне справлялись со своими обязанностями, надежно удерживая внутренний периметр и пресекая любые беспорядки в зародыше. Люди в основном вели себя спокойно, лишь некоторые отдельные элементы, хлебнувшие с самого утра лишнюю толику горячительных напитков, пытались буянить, но таких солдаты быстро отлавливали и без лишних разговоров препровождалал за периметр, а то и в зарешеченные кареты.

Ровно без четверти двенадцать послышались громкие приветственные крики, и на одной из примыкающих к площади улиц появилась длинная процессия. Впереди на лошадях торжественным шагом ехали два десятка гусар, одетых в парадную форму, с саблями наголо. Следом за ними двигались три открытых мехвагена — белый впереди и два черных чуть сзади. В белом находились император и великий князь. С моей позиции, при помощи оптической насадки я прекрасно видел их лица.

Императора Карла Александровича я прежде лично не встречал, но не узнать его было попросту невозможно. В каждом доме, в каждой таверне, в каждом кабаке висели его портреты. Император обладал изрядным ростом, пышной шевелюрой и столь же замечательными усами.

В двух черных мехвагенах, по сложившейся традиции, наверняка сидели самые влиятельные люди Фридрихсграда — глава Совета, глава купеческого союза и парочка богатых аристократов. Замыкали колонну четыре кареты и два грузовика с солдатами. Рядом с мехвагеном императора бежало несколько человек. Я узнал Семенова и его подчиненных, беспрестанно оглядывавшихся по сторонам в поисках опасности.

В воздух полетели шапки, приветственные крики толпы оглушали. Я вновь подумал, насколько не прав был Серафимов, с такой уверенностью рассказывавший об антиправительственных настроениях в народе. Казалось, он жил в совсем иной стране. Здесь же я видел лишь довольных жизнью горожан, пришедших на площадь, как на праздник: нарядных, с женами и детьми. Такие люди не поднимают восстания, не устраивают беспорядки.

Один из дубликатов тронул меня за плечо и протянул переговорник. Что ж, пришла пора сделать то, за чем, собственно, меня сюда и направили.

Я вызвал Семенова и в оптический усилитель увидел, как он дернулся и сунул руку в карман, доставая устройство.

— Кто говорит?

— Это Бреннер.

— Слушай, гад, не до тебя сейчас. Позже…

— Боюсь, позже не получится. У меня важная информация!

Он замолк, я видел, как он закрутил головой по сторонам, но пока все было под контролем, и Семенов хрипло произнес:

— Выкладывай, что у тебя. А лучше всего — сдавайся. Тебе конец, Бреннер, ты перешел черту.

— Об этом в другой раз. Мне стало известно, что на императора будет совершено покушение.

— Где? Когда? — Голос риттера стал жестким, отрывистым. Таким голосом он проводил допросы. Так он разговаривал с теми, кого считал своими врагами. Уж я-то знал…

— На площади. Вскоре.

— Каким образом? Бомба?

— Нет, выстрел с крыши. Убийца с винтовкой. Не промахнется.

— Какая именно крыша? Бреннер! Тут десятки крыш! Все должна была проверить особая служба.

— Крыша отеля «Кенигсхоф». Убийца уже там.

— Откуда информация? Кто убийца?

— Поверь мне, друг, я не ошибаюсь. Ведь убийца — это я.

Я отключил переговорник. Семенов поднял взгляд. Мне даже показалось, что мы встретились на мгновение глазами, хотя видеть меня он не мог, я скрывался за одной из надстроек.

Семенов коротко скомандовал что-то своим людям. Двое из них бросились к тенту на мехвагене, стараясь поскорее его поднять, остальные, расталкивая толпу, направились к отелю. Семенов шел первым, отшвыривая каждого, кто попадался ему на пути. Толпа испуганно шарахнулась от грозного риттера. Но Семенов никак не успевал мне помешать.

Часы громко пробили полдень. Время!

Я поднялся на ноги и поймал в прицел винтовки императорский мехваген. Тент заслонил от меня фигуры императора и великого князя. В эту же секунду Семенов и его группа добрались до отеля. Двое оставшихся, справившись с тентом, заскочили на подножки мехвагена и принялись что-то объяснять сидящим внутри.

И в этот момент я выстрелил в первый раз.

XXXIX

Ультиматум

Тяжелая пуля попала точно в колесо мехвагена — туда я и целил. Машина дернулась, завиляла и остановилась. Один из помощников Семенова не удержался и свалился с подножки на мостовую, чудом не угодив под колеса.

Кто-то закричал. Толпа качнулась вперед, но тут я выстрелил во второй раз, и сразу еще и еще, пока не кончились патроны. Целил я поверх голов, но звуки выстрелов, летящая в глаза каменная крошка и подбитый императорский мехваген сделали свое дело. Началась паника, толпа испуганно отшатнулась обратно, но еще повиновалась приказам. К императорскому мехвагену бросились солдаты, окружив его плотным кольцом, но тем самым только подстегнули нарастающую панику. И хотя я больше не стрелял, опустошив магазин, горожанам казалось, что опасность никуда не делась, а только усилилась.

Все усугублялось тем, что военные слегка растерялись, не решаясь применять силу по отношению к населению, а гусары внезапно оказались чуть впереди, отделенные от императора толпой.

Я и сам не ожидал такого эффекта от своих действий и уже жалел о содеянном. Все, что я хотел, это отвлечь Семенова и его людей, а вовсе не поднимать панику такого масштаба.

И тут вдобавок ко всему поверх голов ударили пулеметы. Со своей позиции я их не видел, но догадался, что это план Серафимова вступил в действие.

Люди отчаянно кричали, стараясь выбраться с площади. Тех, кто упал, топтала обезумевшая толпа. Люди бежали по телам своих соседей, вминая их в каменную брусчатку. Гусары пытались взять ситуацию под контроль, но их было слишком мало. Кого-то уже стянули с лошадей, другие выхватили сабли, но рубить — не рубили, только лишь охаживали самых ретивых клинками плашмя.

Внезапно в дальней части площади толпа раздалась, и я увидел тех, кто стрелял из пулеметов.

Механические «страусы» шли вперед аккуратным полукольцом, выпуская сотни пуль в секунду. А за ними двигались пешие стрелки с винтовками в руках и с одинаково пустыми, безжизненными лицами. На этот раз стрелков одели по-простому — так, как одевался рабочий люд, но меня им было не обмануть.

Вот она — обещанная Серафимовым революция, и я оказался ее непосредственным, ключевым участником, запустившим механизм переворота.

На крыше показался Семенов с группой. Мои дубликаты тут же поспешили занять удобные для стрельбы позиции, а я быстро перезарядил винтовку и выстрелил дубликатам в затылки. Давать им шанс прикончить Семенова или кого-то из его людей я не собирался. Мне понадобилось ровно два патрона, после чего я отбросил винтовку и припустил по крыше по направлению к пожарной лестнице. Желания объясняться с риттером я не имел. Более того, подозревал, что он просто застрелит меня, а этого я тоже не хотел.

— Стой, мерзавец! Стой или стреляю!

Мерзавцем я себя не считал, поэтому не остановился. Наоборот, побежал еще быстрее, насколько это было возможно. Нас разделяло двадцать или тридцать шагов, но Семенов должен был остановиться у тел дубликатов, чтобы проверить, не живы ли те. А это давало мне еще несколько дополнительных секунд форы. Я надеялся успеть.

Я успел.

Лестница находилась именно там, где значилась на плане крыши. Я скатился по ней вниз, едва не сорвавшись, до уровня второго этажа. Там лестница кончалась, но я повис на последней ступени, пробормотал дежурные проклятия и разжал пальцы.

Приземлился я удачно, только слегка отбил ступни, но умудрился ничего себе не сломать. И на том спасибо!

Сверху загрохотали выстрелы, но Семенов не мог толком прицелиться — лестница мешала. Кто-то из его людей уже лез вниз, но было поздно. Я быстро смешался с толпой, стараясь находиться с краю, чтобы не раздавили ненароком. Отыскать меня в этом людском водовороте вряд ли у кого-то бы получилось.

Несмотря на все усилия, от края меня все же оттеснили — сопротивляться толпе невозможно, нужно поддаться ей, слиться в единое целое, тогда даже при панике, когда все бегут, не разбирая направления, есть шанс уцелеть.

Сверху, там, откуда я только что спустился, перестрелка не прекращалась. Кажется, на помощь убитым мной стрелкам пришла подмога. Или так и было задумано? Увести Семенова на крышу, а там задержать. Но чем он так мог помешать нападавшим, я не понимал…

Зато пулеметы на «страусах» замолкли. Что происходило в той стороне, я не видел, но толпа всегда вела себя адекватно окружающей обстановке. И тот факт, что никто больше не вопил от страха и общее течение несло меня в нужном направлении, позволял сделать вывод, что ситуация стабилизировалась. Только вот в чью пользу?

И тут по толпе понеслось:

–..Убили!.. Да вы что?.. Всех?.. Одним залпом!.. Механизмы, а в них люди!.. А император что?.. Не видно!.. Лучше убраться от греха, затопчут…

Последний оказался прав. Внезапная очередь вновь подхлестнула многотысячную толпу, а я как раз оказался в самой ее гуще. Меня сжали так, что захрустели ребра. Но я устоял на ногах. Толпа понесла меня вперед и в сторону от выстрелов, туда, где спокойнее.

Я наступил на чье-то тело, едва не упав и лишь чудом сохранив равновесие. Где-то совсем рядом тонко закричал ребенок. Я дернулся в ту сторону, сумев продраться между людьми, и в последний миг подхватил на руки девочку лет шести, которую чуть не затоптали насмерть. Как я сам при этом удержался на ногах — не понимаю.

Девочка даже не плакала — она лишь широко распахнула голубые глаза, в которых не было ничего, кроме страха. Рукав ее платья был оторван, но девочка цепко держала в левой руке тряпичную куклу.

— Ничего не болит? — На одной руке я нес девочку, а второй отпихивал толстого мужика, навалившегося на нас слева.

Мужик хрипел, но все давил и давил. Деваться ему было некуда, но и я не хотел, чтобы эта туша сбила меня с ног, поэтому резко ударил его в лицо. Мужчина пошатнулся, его уронили, он все не мог подняться, но нас уже унесло дальше, и что с ним сталось, я так и не узнал.

Девочка молчала, пребывая в шоковом состоянии.

— Смотри только на меня, — велел я. — Ничего не бойся! Все будет хорошо! Тебя как зовут?

— Анни. — Девочка наконец слегка пришла в себя. По крайней мере, начала отвечать на вопросы.

— Какое красивое имя! — восхитился я. — Где твои родители, Анни? Ты отстала от них?

— Мы были с мамой. Но Пегги упала. — Она показала мне свою куклу. — Я хотела ее поднять, а мама пропала.

— Ничего, найдем мы твою маму! — пообещал я, сомневаясь в душе, что это будет легко. — Главное, выбраться отсюда.

— Мама заругается, — нахмурилась Анни, — она не любит, когда я теряюсь…

— Ничего, думаю, в этот раз твоя мама будет только счастлива, когда ты найдешься.

Балансировать в перепуганной толпе с ребенком на руках — тот еще способ времяпрепровождения. Все норовят толкнуть, пихнуть, уронить, а ты даже отбиться толком не можешь, боясь, что ребенка кто-то ненароком ударит, вырвет из рук и задавит. Одной в толпе Анни не выжить. В толпе, которая прет всей массой, не разбирая дороги, словно взбесившееся стадо.

Но вместе мы справлялись. Анни смирно сидела у меня на руках, и наконец я сумел вновь выбраться из центра толпы к западному краю площади. Император и его кортеж теперь оказались ближе ко мне, чем в начале пути, но добраться до них я все так же не мог. Впрочем, я и не стремился.

Мне даже не было интересно, что случилось с императором. Все, что я хотел сейчас, — это выбраться с площади целым и невредимым.

— Граждане! Сохраняйте спокойствие! Не создавайте панику! — Голос в репродукторе звенел металлом, только еще больше пугая людей.

Для большего эффекта вновь заработали пулеметы. Я не понимал, почему император бездействует. Или же он оказался полностью не подготовленным к подобному развитию ситуации и сейчас, деморализованный, не знает, что предпринять? Но великий князь должен был помочь ему, почему он не предусмотрел повышенные меры безопасности? Как он мог ограничиться сотней-другой солдат и парой десятков гусар?

«Страусы» возвышались над толпой, грозно поводя пулеметами из стороны в сторону. Механические существа, управляемые изнутри дубликатами, внушали уважение и страх.

Я выбрался за периметр площади и, не отпуская Анни, заскочил в ближайшую лавку. Хозяин — пожилой мужчина — стоял в дверях, не до конца понимая, что происходит вокруг.

— Быстро закрывайте двери и ставни. Сейчас тут будет горячо! — предупредил я.

Он послушался без возражений, сообразив, что так будет лучше.

В лавке торговали сладостями. Я, не раздумывая особо, посадил Анни на высокий стул и вручил ей коробку с конфетами.

— Угощайся, только не переедай! А то мама будет ругаться!

— Она и так будет ругаться, — разумно предположила девочка. — Пегги тоже любит конфеты!

— Тогда угости и Пегги, — разрешил я.

Хозяин лавки тем временем запер двери и задвинул изнутри тяжелый засов. Решетки на окнах защищали от проникновения извне, но против «страусов» они не выдержат, это я прекрасно понимал. По поводу нашего с Анни пребывания в лавке вопросов у хозяина не возникало. Казалось, он даже рад, что не остался в столь сложной ситуации в одиночестве.

— Вам лучше укрыться в дальней комнате, — посоветовал я. — Там безопаснее. И возьмите девочку с собой. Где ход на второй этаж?

— Вон та дверь, — указал хозяин. — Можно выбраться на чердак, оттуда на крышу.

— Присмотрите за девочкой, она потерялась и чуть не погибла. А мне нужно решить кое-какие дела.

— Не волнуйтесь. С девочкой все будет в порядке.

— Я заберу ее позже… если же не вернусь, отыщите ее мать.

На крышу я легко выбрался, как и сказал хозяин лавки, через чердак. Крыша оказалась покатой, но не скользкой, и удержаться на ней я мог без особых сложностей. Главное, она примыкала к крышам соседних домов, и я беспрепятственно перебрался туда, откуда лучше просматривалась площадь.

Ситуация там складывалась не в пользу императора. «Страусы» окружили кортеж, готовые в любую минуту изрешетить всех и каждого, но пока ожидали, ничего не предпринимая. Все выходы с площади также оказались заблокированы людьми Серафимова. Каждую улочку, каждый проулок охраняли по несколько «страусов» и дубликатов с оружием.

Теоретически у толпы был шанс на прорыв. Если бы все разом двинулись в одном направлении, то даже «страусы» не сумели бы остановить людей. Но никто не хотел рисковать и идти первым на верную смерть. Толпа замерла, боясь лишний раз шевельнуться. Все ждали, как будут разворачиваться события.

Со стороны императора и князя тоже не наблюдалось движения. Тент скрывал от моего взора происходящее внутри.

Я понимал, что долго такая ситуация сохраняться не может и с минуты на минуту начнется изрядная заварушка. Император — не тот человек, который способен сдаться без боя. А Серафимов сжег все мосты за спиной и тоже не отступит, пока не победит или не погибнет. Люди же на площади — заложники ситуации. В любом случае жертвы неизбежны.

— Ваше императорское величество! — Голос Ульбрехта Серафимова в репродукторе зазвучал ехидно. — Покиньте ваш мехваген, не задерживайте граждан! У вас нет выбора. Или через минуту я отдам приказ, и вас вытащат насильно! Решайте же, как вам больше по душе?

Позор, какой позор для императора, и я стал невольным участником этого. Единственный адекватный ответ для Карла Александровича — уничтожить всех заговорщиков до последнего.

— Отсчет идет, — напомнил Серафимов. — Осталось полторы минуты…

На крыше отеля что-то гулко взорвалось, и тут же все вновь затихло. Ни выстрела, ни крика. Интересно, что там с Семеновым?..

— Минута, время на исходе!

Шторки на мехвагене не шевелились. Казалось, пассажиры уснули на своих сиденьях. Император и великий князь, что же вы предпримете?

— Тридцать секунд. Ваше решение?

Дверца мехвагена распахнулась, и из машины, тяжело ступая, выбрался великий князь. Я видел его лишь вчера, но подумал, что за эти несколько часов он постарел минимум вдвое.

Подслеповато щурясь, князь оглядел площадь, с любопытством рассматривая боевых «страусов», а потом резко махнул рукой и крикнул, неожиданно громко в наступившей тишине:

— Сын, действуй!

В ту же секунду рядом с ним появилась, словно из ниоткуда, знакомая фигура. Я даже не понял, из какого мехвагена он вылез. Слияние полностью завершилось, и Костас внешне вновь стал самим собой, но я был уверен, что внутренне Костас изменился основательно. Кто сейчас руководит его телом: чужак или человек?

— Зови их, зови их всех! Договор вступает в силу. Выбора нет… — Голос великого князя наполняла скорбь.

Костас кивнул и достал из кармана пиджака некий предмет. Оттуда, где я находился, я не мог видеть, что именно он держат в руках.

Серафимов заволновался:

— Ваше время вышло! Без фокусов!

Костас подбросил предмет в воздух. Куб, такой же, как у Зоммера, только меньше размером.

И тут же откуда-то раздался выстрел, а следом еще и еще. Второй стрелок! Значит, я лишь отвлекал внимание, а настоящий убийца выжидал нужный момент. Князь пошатнулся и тяжело упал на брусчатку площади. Но не он был основной целью. Неизвестный размеренно и методично обстреливал мехваген, в котором укрылся император. Каждое попадание оставляло изрядную дыру в корпусе.

Проверить, жив ли император, никто уже не успел.

Куб, подброшенный Костасом, вопреки всяческим законам физики, завис над землей и внезапно словно бы взорвался изнутри, расширяясь во все стороны, как чернильное пятно.

Воздух вокруг него дрожал, но пятно все увеличивалось в размерах, пока не сравнялось габаритами с небольшим домом.

И тут же из пятна на площадь полезли жуткого вида существа.

— Огонь! — закричал Серафимов. Даже непробиваемый революционер пребывал сейчас в панике.

Пулеметы «страусов» заработали, но видимого вреда существам не причиняли, и пятно прохода никуда не делось, из него все лезли и лезли новые твари.

Вдруг, словно по команде, они подняли вперед короткие палки, напоминавшие мой «дырокол», и слаженно выстрелили. Залп был ужасен. Энергоразряды валили без разбора всех вокруг, даже железные «страусы» остановили свой ход, будто споткнувшись, и замерли на месте.

Через минуту, когда удалось оценить ущерб, произведенный этим залпом, многие завыли от дикого, всепоглощающего страха. Площадь выглядела как поле боя. Оторванные конечности валялись повсюду, тела погибших еще слегка дымились. Словно гигантская коса прошлась по площади, унеся жизни сотен людей.

Уцелевшие горожане бросились врассыпную, и никто их не преследовал.

Костас поднял князя на ноги. Тот еще был жив, но стоял с трудом, опираясь на руку сына.

Великий князь оглядел мутнеющим взглядом побоище и негромко заговорил, но я прочел по его губам и понял каждое слово:

— Что же мы наделали… Бог мой, святой и единый, если ты существуешь, помоги!..

XL

Чужаки

Существа, вылезшие из пролома, были разные: некоторые больше напоминали огромных сороконожек, другие — бронированных жуков, третьи — самые мелкие и быстрые — походили на муравьев. Но это лишь в грубом приближении. Человеческий ум всегда ищет сравнение с привычным, и я не стал исключением из правила. Для меня они выглядели как жуки, я и назвал их жуками, хотя размерами эти твари превосходили даже человека, куда уж там обычным насекомым.

Стреляли в основном муравьи, именно в их коротких лапах надежно держались «дыроколы». Пулеметы «страусов» не могли пробить броню чужаков, а вот «дыроколы» пришельцев спокойно и равномерно выводили механизмы из строя один за другим. Что уж говорить о людях — каждый, кто умудрялся попасть в зону обстрела, был обречен.

Я мимолетно удивился, что дубликаты ведут бой с жуками. Мне казалось, они должны быть на одной стороне.

Новые существа все лезли и лезли из чернильного пятна. Костас стоял чуть в стороне, внешне расслабленный и безучастный ко всему. Проход между мирами был открыт, армия чужаков все прибывала, великий князь лежал на переднем сиденье мехвагена, и неясно было, жив он или уже отошел в мир иной, а император так и не показался из салона. Возможно, и он давно был мертв.

Уцелевшие солдаты, поначалу пытавшиеся отстреливаться, теперь побросали оружие и смешались с толпой. Некоторые все же пробовали сопротивляться армии чужаков, но шансов у них не было. Бравые гусары организовали атаку и полегли все до единого. Они не предали, не сбежали. Но и пользы не принесли. Только некоторые «страусы» еще держались, огрызаясь пулеметными очередями, но я чувствовал, что и у них дела хуже некуда.

Положение сложилось серьезное. Если поток изнутри пятна не прервется, то вскоре сюда наползет столько чужаков, что уже никто с ними не справится. Император явно поторопился, соглашаясь на помощь со стороны, но ничего изменить уже не мог.

— А, Кирилл, вот ты где! Наконец-то я тебя нашла!

Я резко обернулся на голос, готовый стрелять, но вовремя спохватился. По покатой крыше ко мне скатилась Белла. В модном брючном дамском костюме — ох уж эта современная мода, — в руках она держала самый обычный на вид холщовый мешок.

— И пришлось же мне побегать!

— Ты цела? — Белле в ее положении следовало быть более осторожной, а она то спасает меня из подземелья, то скачет по крышам.

— Со мной все в порядке. Мы должны остановить все это! — Она широким жестом указала на площадь.

— А что, есть идеи?

— Иначе стала бы я тут скакать аки бешеная белка. — Белла легко улыбнулась и сунула руку в мешок.

— Что там? Белый кролик?

— Лучше! Черный куб!

Она торжественно вытащила знакомый куб и продемонстрировала его мне.

— Профессор Зоммер предвидел, что император рано или поздно рискнет и разрешит открыть проход, тем самым подписав и себе, и империи приговор. Он не до конца осознавал все последствия этого шага. Думал, что сможет контролировать чужаков, но это не так. Он ошибся. Все, что надо чужакам, — плацдарм для прихода армии, и они его получили.

— Откуда у них второй куб?

— Ты же слышал рассказ Зоммера, он знал, что его куб не единственный. Более того, впервые начав его использовать, он активировал второй куб, который до этого момента никак себя не проявлял. И теперь, по расчетам профессора, у нас только один шанс все исправить. Нужно поместить второй куб в действующую зону прохода, и кубы взаимно уничтожат друг друга. Другими словами, произойдет большой «бум»! Хотя это только теория…

— И сделать это предстоит именно мне? — устало предположил я, уже зная ответ.

— Не прикажешь же беременной женщине этим заниматься!

— Разумеется, нет. Лучше сиди дома, шей распашонки. Скоро пригодятся.

Белла задорно рассмеялась. Удивительный она все же человек, бесстрашная до безрассудства.

Между тем чужаки на площади окончательно разогнали толпу и оставшихся солдат. Сопровождавшие кортеж люди давно уже либо бежали, либо погибли после смертоносного залпа чужаков.

Я увидел Костаса. Он стоял чуть в стороне от двери между мирами и смотрел на все прибывающих чужаков. По его виду было совершенно непонятно, доволен ли он происходящим. Лицо наследника не выражало никаких эмоций. Чужаки проходили мимо него, не обращая внимания. Значит, чувствовали своего, несмотря на человеческий облик.

— Император ошибся, — повторила Белла. — Зря он их призвал. Контролировать чужаков невозможно. Эту ошибку ему не простят…

— Армия Серафимова разбита. Даже дубликаты не справляются с этими тварями.

— Дубликаты? — не поняла Белла.

— Стрелки, которые охотились за Костасом и от которых мы едва сбежали тогда, в унтербане, — пояснил я. — Позже расскажу.

— Хорошо. Сейчас надо срочно закрывать проход, — кивнула Белла. — Иначе будет поздно! Зоммер сказал, что у нас есть не больше часа с момента активации первого куба. А половина этого времени уже прошла. Пора начинать!

— Как ты себе это представляешь? Я не подберусь к проходу, меня расстреляют издали. Шансов нет. Я не смогу приблизиться на нужное расстояние, без вариантов.

— Есть один способ… — загадочно ухмыльнулась Белла, и очень мне не понравилась эта ее ухмылка. С таким выражением на лице обычно готовят какую-то особую пакость окружающим, а помня о многочисленных талантах девушки, я не сомневался, что ее фантазия безгранична.

— Показывай! — обреченно предложил я.

Белла вновь залезла в свой мешок, вытащила из него новый предмет и торжественно вручила его мне.

Это был весьма обычный на вид, не слишком большой металлический чемоданчик.

— Так, Бреннер, не зевай, следи, как это работает! — Белла быстро нажала на неприметные выступы, и чемодан тут же раскрылся особым образом, превратившись в странный костюм, напоминавший фигуру человека. Словно рыцарский доспех.

Пока я разглядывал чудо-костюм, Белла вытащила из мешка стальную палку длиной с ладонь, с удобными каучуковыми рукоятками на концах.

Белла надавила на палку, и та начала раскладываться, превращаясь в удивительную конструкцию. Из ее центра выдвинулась, вытягиваясь как телескоп, полутораметровая часть, примерно на середине которой находилось нечто вроде сиденья, с болтающимися под ним самыми обычными стременами.

— Смотри, как удобно. Боевой костюм и химмельшток, или ведьмина метла, как я его называю. Все это предметы из куба. Зоммер давно их выудил, да только применить боялся. Он же больше теоретик, чем практик. Может годами собирать сведения, анализировать, но вот когда нужно действовать, это не для него… А тут я уговорила, тебе ведь нужна защита и скорость! Да и выбора у профессора не было. Значит, так: держишься за края руками, ноги крепишь тут, выступы на рукояти — это управление высотой и скоростью. Жмешь и летишь, как птица! А если нажать вот здесь на костюме, то, видишь, выезжают особые крылья, они помогут стабилизировать полет. Впечатляет?

Я даже не знал, что ей ответить. Все эти предметы… они были чужими. Но боевой костюм явно предназначался для человека — или кого-то, очень похожего на человека. Значит, есть и другие чужаки, более близкие нам по внешнему виду?..

— Не бойся, Кирилл, ты справишься! Я как-то делала пробный полет на этой штуковине, управляется очень легко. А такую броню даже «дырокол» не пробьет! К тому же она в несколько раз увеличивает твою мышечную силу. Станешь, как герой из детских сказок, могуч и несокрушим. Давай быстро расскажу, как управлять костюмом и химмельштоком, время поджимает. Сначала разблокируешь вот здесь, потом…

Следующие несколько минут я впитывал в себя инструкции Беллы, хотя сразу же понял, что разбираться во всем придется самому. Главное понять, как разогнать химмельшток, как рулить, чтобы не убиться о ближайшую стену, и как потом тормозить. А боевой костюм — что же, надо признать, отличная вещь!

— Дерзай! Я бы и сама полетела, но не могу, ребеночка беречь надо. Куб в мешке, пусть висит у тебя на руке, он не тяжелый. Профессор сказал, нужно просто скинуть его над проходом. Дальше куб все сделает сам. У тебя мало времени, поторопись!..

В эти дни каждый так и норовит помыкать мною, отправляя с различными заданиями, причем раз за разом эти задания становятся все сложней и неприятней. Пойди, мол, туда — неведомо куда, принеси то — неведомо что…

Как же мне это надоело! Но сейчас Белла права, надо перекрыть дорогу чужакам, и, раз, кроме меня, сделать этого никто не может, придется в очередной раз сунуть голову в петлю и побыть героем.

Страна, я столько всего сделал для тебя, вспомнишь ли ты меня добрым словом? Хотя кто будет считаться между своими…

И главное, опять в воздух! Люди ведь не зря не летают, как птицы.

Я ворчал про себя, но дело делал. Доспех, в который я не без труда влез, плотно облегал тело. Белла ловко защелкнула все крепления, теперь я оказался внутри брони, как в коконе. Но, к моему удивлению, двигаться мог свободно. Доспех не только не стеснял движений, а даже усиливал каждый мой жест. Я слегка подпрыгнул, подлетев высоко вверх. Надо быть осторожнее, слишком уж доспех чувствителен к моим движениям.

Теперь химмельшток. Ноги удобно встали в «стремена». Те оказались подвижными, и я чуть сместил их в нужную сторону, добившись максимального удобства, а потом попросту оседлал химмельшток на манер игрушечной лошадки. Вот она — ведьмина метла!

По крыше застучали тяжелые сапоги. Кажется, через минуту к нам присоединятся как минимум трое.

— Уходи, сейчас тут будут гости!

Она повернулась на шум и быстро кивнула.

— Ну, Кирилл, с богом! — напутствовала меня Белла, после чего быстро отступила назад, тут же скрывшись за изгибом крыши.

Я все собирался с духом. Понимая, что времени в обрез, я никак не мог заставить себя сделать первый шаг.

Семенов выскочил из-за широкой трубы с револьвером в руке, увидел меня в боевом костюме, от удивления споткнулся и чуть было не покатился вниз по крыше. Лишь каким-то чудом удержавшись, он вновь обрел равновесие и поднялся на ноги. Забрало моего костюма было поднято, и Семенов меня узнал.

Он покачал головой, словно не веря своим глазам, и я прекрасно его понимал. Такое не каждый день увидишь. Даже твари на площади слегка меркли по сравнению с блестящим боевым костюмом и закованным в него человеком, сидящим вдобавок на химмельштоке. Подобная картина могла родиться в умах обитателей желтого дома. Но в этом случае я дал фору всем городским сумасшедшим.

Вечно невозмутимый риттер явственно опешил, но быстро взял себя в руки и заорал, направляя на меня револьвер:

— Бреннер, стоять! Стреляю!

И выстрелил, не обманул! Если бы не костюм, я был бы уже мертв. Семенов стрелял метко, как на стрельбище. Пуля попала прямиком в доспех, но срикошетила, не причинив мне вреда. Доспех спас меня. Вот уж правда не знаешь, где найдешь, где потеряешь.

На крышу выскочили еще двое — и как только уцелели при бойне на площади? Зачем я сдался им при всех новых обстоятельствах — непонятно, разве что сказалось известное упрямство риттера Семенова. Даже не упрямство — упертость!

Развития событий ждать я не стал, лишь глубоко вздохнул, задвинул забрало на шлеме и нажал на выступ.

Химмельшток рванул в небо со скоростью снаряда. Если бы я не вцепился в руль изо всех сил, то тут же слетел бы вниз. Но я удержался, хотя это стоило мне определенных усилий. Хорошо хоть, что ноги были надежно зафиксированы стременами. Я вовремя вспомнил наставления Беллы и выпустил боковые крылья на доспехах. Полет стал более управляемым.

Я все набирал и набирал высоту. Семенов остался далеко внизу, как и крыши домов, площадь, люди, «страусы», чужаки. Куда там неповоротливому цеппелину, химмельшток оказался устройством совсем иного толка — неистовый, неудержимый. Небесный мехваген.

Все недавние мысли о том, что человек не рожден для полета, унеслись прочь вместе с ветром, облаками, проносящимися мимо, и стаями удивленных птиц.

Я быстро освоился с управлением. Все оказалось, как и обещала Белла, проще простого. Отклоняешь рулевую палку чуть в сторону — смещаешься в нужном направлении, тянешь на себя и одновременно жмешь на специальный выступ — набираешь высоту, толкаешь от себя — опускаешься вниз.

Вначале я так сильно надавил на скорость, что химмельшток мгновенно унес меня в небеса. Теперь же, когда я несколько освоился, то понял, что скорость надо регулировать плавно, иначе тело становится настолько тяжелым, что удержаться на химмельштоке, даже с усиленными мышцами, становится невероятно трудно. Доспех компенсировал эти неудобства, но лишь отчасти.

Но все это было сущей ерундой по сравнению с той свободой, которую я ощутил чуть не впервые в жизни. Казалось, я могу улететь куда глаза глядят, забыв про все. Какое мне дело до проблем там, внизу? Зачем рисковать жизнью, когда весь мир лежит под ногами! С такой скоростью через несколько часов я могу пересечь континент или умчаться за океан. Весь мир стал мне доступен в одночасье.

Я — свободен!

Стало трудно дышать, слишком уж высоко я поднялся. К тому же резко похолодало. Но это нисколько не портило полет, я слегка снизился и вернулся на комфортную высоту.

И вдруг, в тот самый момент, когда я прикидывал, сколько часов мне потребуется, чтобы добраться до бриттской колонии за океаном, я вспомнил про девочек. Лиза и Петра — красавицы-близняшки. Они ждали, что я их спасу, они верили. Если бы не они, честное слово, я бы наплевал на императора и умчался прочь — в конце концов, и он наплевал на своих верноподданных, связавшись с чужаками.

Но Лиза и Петра ни в чем не виноваты…

Я развернул химмельшток и понесся в обратном направлении, легко ориентируясь, словно с детства только и делал, что парил в небесах. И естественный страх человека перед высотой исчез сам собой, будто его и не было.

Вскоре внизу вновь замелькали черепичные крыши Фридрихсграда. Огромный собор, ратуша, площадь. За время моего отсутствия чернильное пятно прохода между мирами никуда не исчезло, а чужаки заполонили почти всю площадь. Вовремя я вернулся!

Пятно прохода оказалось прямо подо мной. Я лихо маневрировал, стараясь подобраться как можно ближе, чтобы не промахнуться. У меня был только один шанс, одна попытка.

Чужаки заметили меня. Некоторые из них подняли оружие и начали стрелять, но пока что мне везло — ни один из выстрелов не достиг цели. Я чувствовал колебания воздуха вокруг себя, и пусть Белла обещала мне, что «дырокол» не пробьет броню, но все же под выстрел попасть я не хотел.

Наконец я оказался прямо над пятном и недолго думая сбросил мешок с кубом вниз.

Улететь прочь я уже не успел. Как только мешок упал в проход, гигантская воронка смерча, появившаяся неизвестно откуда, тут же засосала меня внутрь, завертела, закружила, и даже химмельшток со всей его мощью не смог вытащить меня.

Кубы начали взаимодействие.

Воронка затягивала в себя все вокруг в радиусе двадцати шагов.

Затем проход в чужой мир закрылся, схлопнулся, забрав с собой смерч и его добычу. Вместе со мной.

XLI

Иной мир

Хмурое, тусклое, почти черное небо. Вдали пепельные горы высотой до самых темных облаков. Слабый свет, с трудом пробивающийся сквозь мрачные тучи, не позволял толком разглядеть окрестности, и вокруг было бы совсем темно, если бы не легкое мерцание, шедшее, как ни странно, не сверху, а снизу, с поверхности. Метровые шляпки грибов фосфоресцировали, излучая поглощенную энергию местного солнца.

То, что это чужой мир, я понял сразу. Не нужно обладать энциклопедическими познаниями, чтобы осознать — подобного на нашей планете попросту не может быть. Пейзаж вокруг казался не просто странным, он был совершенно инородным, с непривычными взору пропорциями, от одного взгляда на которые глаза начинали болеть и слезиться. Будто смотришь на рисунок художника-абстракциониста, пытаясь найти знакомую логику построения композиции, но не находишь ничего, только ломаные линии, кривые изгибы которых не заставляют восторженно замереть, а попросту пугают своей непривычной структурой и чуждостью.

Мне повезло. После перехода смерч, затянувший меня в ловушку, исчез, и химмельшток вновь обрел свои тяговые свойства, тут же подняв меня на изрядную высоту. Может, поэтому вначале я увидел горы и только потом, опустив взгляд чуть ниже, сообразил, что внизу в некотором отдалении от меня расстилается город.

Но это не был город в привычном человеку понимании. Первое — тут не было ярких огней. Второе — домов или их подобия тут тоже не имелось. Вместо них всю бескрайнюю равнину вокруг заполняли остроконечные башни-муравейники. Некоторые из них стояли отдельно от прочих, другие смыкались, соединенные короткими подвесными трубами-проходами. Третьи образовывали настоящие многоуровневые крепости, собирая десятки, если не сотни башен в единое строение.

Внизу кипела жизнь. Чуть впереди тысячи различных существ перемещались от башни к башне. Я разглядел их сверху достаточно хорошо, но только потому, что почти каждый из местных обитателей слегка подсвечивал самого себя ровно настолько, чтобы выделиться из толпы своих собратьев. И каждый из этих миниатюрных, едва заметных огоньков, а также свет, исходящий от грибов, которые росли где только возможно между башнями, составляли местную систему освещения.

Я завис в воздухе, ошарашенный, опустошенный. А прямо подо мной на редкой для здешнего ландшафта проплешине находились остатки воинства, пытавшегося захватить Фридрихсград, но вместе со мной затянутого в воронку смерча и выброшенного обратно.

Жуки-тяжеловесы с трудом приходили в себя. Некоторые из них оказались мертвы, другие — перевернуты на спину, сороконожки и муравьи пытались поставить их на ноги, но без особого энтузиазма. Понаблюдав за ними пару минут, я пришел к выводу, что они сами не слишком представляют, что делать дальше. Армия без командира. Чуть дальше на пустоши стояли целые батальоны новых существ, не успевших переместиться туда и обратно сквозь проход. Они замерли без движения, как выключенные механические игрушки, и не спешили на помощь своим неудачливым «товарищам».

Воронка между тем давно исчезла. Путь домой пропал вместе с ней.

Так, главное — не паниковать. Нужно собраться с мыслями, проанализировать ситуацию и найти выход. Ведь он должен быть?

От башен к остаткам армии понеслись десятки муравьев-бегунов. Первые из них быстро достигли, видимо, запасных полков, но те их не интересовали. Муравьи промчались дальше, снуя между потрепанными жуками.

Тут на меня обратили внимание. Сразу несколько бегунов задрали остроконечные морды кверху и пристально уставились в небо. Нет, разумеется, со своей высоты я не мог в деталях разглядеть этих тварей, и сравнение с привычными мне земными насекомыми было весьма условным. Я даже не понимал, есть ли у них глаза или органы зрения у этих существ устроены иначе.

Но меня они видели, это факт!

Два бегуна метнулись обратно к муравейникам, и, едва достигли цели, тут же, как по команде, в небо взлетел целый рой новых, до этого момента неизвестных мне гадов. Вот эти точно по мою душу!

Их я сумел рассмотреть лучше. Внешне они слегка напоминали металлических стрекоз: вытянутые тела, завершавшиеся жалом, по две пары крыльев и по три — лап, огромные — в половину морд — фасеточные глаза, какие-то странные наросты по обе стороны головы.

Стрекозы стремительно приближались ко мне, а я не знал, что делать. Улетать? Но куда? Это чужой мир, я здесь не найду помощи. Оставалось только принять бой и погибнуть славной смертью. В любом случае сдаваться этим псевдонасекомым я не собирался. Лучше быстрая гибель, чем возможный плен.

Но меня и не пытались взять живьем.

Огонь по мне открыли еще издали. Те самые наросты, на которые я обратил внимание, оказались смертоносным оружием. Воздух вокруг меня так и заколыхался, а один из выстрелов пришелся прямо в грудь, чуть было не скинув меня с химмельштока на землю. К счастью, броня выдержала удар.

Я понял, что дальше тянуть не стоит, и резко набрал высоту. К этому времени я уже настолько освоился с химмельштоком, что мог бы управлять им с закрытыми глазами, но вот одновременно и править, и стрелять по стрекозам из «дырокола» оказалось труднее, чем я думал.

Оружие стрекоз имело схожий принцип действия с «дыроколом» — энергоразрядов они не жалели, но костюм снова меня спас. Зоммер и Белла преподнесли мне поистине царский подарок. Два выстрела пришлись мне в спину — стрекозы всем роем следовали за мной, — но я только сжал зубы. Пара синяков — ерунда, но, если бы не боевой костюм, я был бы давно мертв.

Я ушел вправо, стреляя через плечо. Стрекозы ловко маневрировали, но один из моих выстрелов все же достиг цели. Броня летунов не выдерживала никакого сравнения с моим рыцарским доспехом. Выстрел пробил стрекозу насквозь, сверху вниз, попутно оторвав пару лап и крыльев. Стрекоза камнем рухнула вниз.

Этот единичный успех ни о чем не говорил. Меня преследовали не меньше десятка существ, и рано или поздно они меня догонят, всех перебить я попросту не успею. И даже если у меня получится, им на смену придут другие. Вряд ли этот боевой рой единственный в округе.

Все, что мне оставалось, кружить в воздухе, выделывая немыслимые петли. Химмельшток оказался невероятно мощным, но в то же время чувствительным в управлении. На каждое мое движение он моментально отзывался, меняя траекторию полета. Пока что мне удавалось не позволять стрекозам вести прицельный огонь.

Я умудрился сбить еще одно насекомое, но понимал, что шансы мои уменьшаются с каждой секундой. При этом я старался не слишком удаляться от первоначальной точки над пустошью. Разрушены кубы или нет, но лучше держаться поблизости от того места, куда меня выбросило. Мало ли что…

Несмотря на всю стремительность происходящего, мне в голову приходили и совершенно посторонние мысли. Например, мне вдруг стало интересно, а смогут ли наши опытные образцы флюгцойгов[7], до сих пор не особо радовавшие своих создателей, когда-нибудь сравниться характеристиками с химмельштоком. Могло бы получиться весьма любопытно, если, например, взять корпус первого да прибавить маневренность второго. Тогда со стрекозами можно воевать на равных. Или же цеппелины так и останутся главным средством передвижения по воздуху?..

Очередное попадание в спину заставило меня отбросить несвоевременные размышления. Стрекозы изменили тактику и разделились на две группы, обходя меня с флангов. Они сообразили, что я каждый раз возвращаюсь к пустоши, где до сих пор приходила в себя неудачливая армия. Теперь стрекозы старались предугадать мои маневры и встретить лобовой атакой, я же всячески старался этого не допустить. Пусть броня моя крепка и химмельшток — быстр, но столкнуться с одной из стрекоз на такой скорости было равносильно гибели. Это я прекрасно понимал.

Поэтому пытался не допустить сближения с летунами, решая про себя, взять ли курс в сторону далеких гор и попробовать укрыться там или же потянуть время еще немного, в надежде на чудо.

Последний круг, решил я, и все, надо улепетывать как можно дальше. А там будь что будет…

Удачно подбив еще одну стрекозу, собиравшуюся протаранить меня на полной скорости, я вновь вернулся к пустоши, немного оторвавшись от преследователей. Надежда на чудесное спасение еще тлела в моей душе, но с каждой секундой ее оставалось все меньше и меньше. Путь домой был закрыт. Ни воронки, ни чернильного пятна перехода. Кажется, я застрял в этом мире. Но вряд ли надолго — стрекозы и прочие местные обитатели изо всех сил постараются сократить время моего здесь пребывания.

Армия внизу неспешно восстанавливала боевое построение, не обращая ни малейшего внимания на наше воздушное сражение.

Внезапно в дальней части пустоши началась суета.

Я даже с высоты не мог разобрать, что же там случилось, — все происходящее закрывали крупные туши жуков-тяжеловесов. Сумрак озарила яркая вспышка, и сразу за ней еще одна. Откуда в этом царстве полутьмы столько света? Один из жуков, закрывающих мне обзор, трубно заревел на монотонной тягучей ноте и рухнул на каменистую землю.

Там стреляют?! Неужели еще кто-то из моих соотечественников оказался затянутым в воронку и теперь вынужден отбиваться от превосходящих сил противника?!

Все мое внимание сосредоточилось на этом участке. Вспышки теперь следовали одна за другой, еще один жук завалился на бок.

И вдруг из мешанины чужеродных тел выскочил человек. На него тут же бросились два ближайших муравья, но мужчина уничтожил их двумя точными выстрелами.

Свой! Человек! Я должен ему помочь!

Едва приняв решение, я резко снизился, несясь теперь почти над самой землей и старательно огибая крупных жуков-тяжеловесов. Одна из стрекоз, спустившаяся следом за мной, повторила мой маневр, но чуть не рассчитала траекторию и на полном ходу врезалась в жука. Переломав крылья, она рухнула на землю, а другие чуть поотстали, предоставив мне шанс.

Мужчина меня увидел — я никак не мог разглядеть его лицо — и призывно взмахнул рукой, но я и так был уже совсем рядом. Вот только как забрать его с собой? Химмельшток может не вынести двоих!

Я решился и чуть притормозил, спустившись до уровня земли, а мужчина ловко запрыгнул на химмельшток, устроившись за моей спиной. Это секундное промедление чуть было не стоило нам жизни. Стрекозы налетели сверху, расстреливая нас обоих из всех орудий. Но ведьмина метла выручила меня и на этот раз.

Неведомый создатель наделил химмельшток поистине небывалой мощью. Мы рванули вперед так, что ветер засвистел в ушах, а спасенный мною человек только крепче вцепился в меня, обхватив и руками, и ногами, ведь второго сиденья конструкция не предусматривала.

Мы выскочили из-под обстрела в последнее мгновение, и тут я еще прибавил скорость. Двойную нагрузку, вопреки моим ожиданиям, химмельшток прекрасно выдержал. Мы летели все быстрее, набирая высоту, и вскоре оставили мрачную пустошь и армию позади. Даже стрекозы отстали, затерявшись где-то в черной тьме здешних облаков.

Мужчина нисколько не мешал мне управлять химмельштоком. Повезло, что я сумел его спасти. Скорее всего, одного из солдат императора засосало в воронку вместе со мной и остальными. Сказать честно, я даже был этому немного рад — напарник в чужом мире мне не помешает.

Горы вырастали по мере нашего приближения, поражая воображение своим масштабом и небывалым, запредельным величием. Словно сам дьявол создавал этот пейзаж, наполняя его одновременно и ужасом, и красотой.

Теперь я уже сомневался, не зря ли полетел сюда. Горы пронзали облака, и не было здесь прохода на ту сторону. Сплошная каменная стена до небес. А выше я взлететь не мог.

Куда лететь дальше, я не представлял. Попробовал было рискнуть и все же взять чуть выше, чтобы подняться над облаками, но внезапно стало так холодно, что пришлось вновь снизиться. Может быть, боевой костюм и выдержал бы, но спасенный мною человек точно бы сорвался.

Радовало только, что стрекозы отстали окончательно.

Я опустился почти до земли и летел медленно, размышляя о том, куда направиться дальше.

По моему плечу деликатно постучали, и знакомый голос произнес, громко и отчетливо выкрикивая каждое слово, чтобы заглушить ветер:

— Держите левее, Бреннер! Там есть одно местечко, где можно укрыться…

Я чуть было не свалился с химмельштока и резко обернулся.

Теперь-то я смог хорошо рассмотреть лицо спасенного человека. За моей спиной, цепко держась за броню костюма, сидел Костас. Или тот, кто теперь управлял его телом. Тварь. Подселенец. Маниак. Убийца. Наследник престола.

XLII

Откровения

Отчего я его не пристрелил сразу, сам не пойму. Очень хотелось. Я даже инстинктивно дернулся за оружием, но остановился. Мне пришла в голову неожиданная мысль: если местные обитатели всеми силами пытались убить Костаса, то он автоматически превратился в моего временного союзника и, значит, убить его я всегда успею, а сейчас нужно выяснить, как мне выбраться домой. Уж если он этого не знает, то не знает никто.

Заметил ли Костас мои колебания? Сидел он спокойно, резких движений не делал, никак меня не провоцировал. Просто ждал, пока я сам все осознаю и приму решение.

То, что я привычно называл горами, на самом деле являлось чем-то несравненно большим. Ни в русском, ни в дойче не было слова, которое бы смогло описать все величие этого восхитительного царства камня.

Громада, за которой не было видно неба, подсвечивалась фосфоресцирующим мхом и простиралась во все стороны. Мы долго летели вдоль каменной стены, химмельшток послушно нес нас в указанном мной направлении, и где-то через пару часов, когда я устал настолько, что едва не валился вниз, мы достигли нужной точки.

— Пещера, — сказал Костас. — Там отдохнем.

Сначала я и не увидел вход. Стена камня казалась монолитной, но Костас говорил настолько уверенно, что я все же подлетел ближе, так осторожно, как только мог, стараясь не врезаться в скалы. И только приблизившись вплотную к скале, я заметил, что в одном месте поверхность камня чуть темнее, чем по соседству. Мох и мелкие растения, частично покрывавшие валуны, мешали рассмотреть идеально ровное круглое отверстие, ведущее куда-то вглубь горы, в совершенную тьму.

К счастью, отверстие было достаточно большим, чтобы мы могли пролететь туда на химмельштоке, и располагалось оно настолько высоко, что опасаться здесь нужно было лишь стремительных стрекоз, которые вполне могли отыскать это место.

— Мы оторвались от них. Не найдут. — Костас предугадал мои сомнения.

Я направил химмельшток в проем, и через минуту мы уже медленно летели по относительно ровному проходу, который вел нас в неизвестность. Темнота вокруг царила, хоть глаз выколи, здесь мох не светился. Но внезапно яркий лучик озарил пространство впереди. Я повертел головой, стараясь отыскать источник освещения, но лучик следовал за моим взором.

— У вас на шлеме встроенный фонарь, Бреннер, — пояснил Костас. — Хорошая конструкция. Я даже, кажется, знаю, откуда она…

Пояснять подселенцу историю происхождения боевого костюма я не собирался.

Туннель закончился небольшой пещерой с идеально ровными сводами, словно искусственно вырезанными в камне. Я смог рассмотреть все вокруг шагов на пятнадцать, насколько хватало света от фонаря. Пещера была необитаема.

Пора!

Я деактивировал химмельшток прямо в воздухе, как учила Белла. Палка сложилась причудливым образом, вновь вернувшись в исходное состояние. Падать было невысоко, к тому же я подготовился, поэтому, как только опора подо мной исчезла, удачно сгруппировался в воздухе и мягко приземлился, сумев не отбить ноги. А в следующую секунду уже обернулся к своему соседу, держа «дырокол» в полусогнутой руке. Доспех весьма стеснял движения, но снимать его я и не подумал.

Костас не оплошал. Может, он ждал от меня неприятностей, а может, главную роль сыграли метаморфозы, произошедшие с его телом. Но он легко спружинил от пола и, пока я разворачивался, уже демонстративно отошел на пару шагов и поднял руки в знак мирных намерений.

— Бреннер, право слово, сейчас не время воевать!

— Молчать, тварь! — Сказать, что я был зол, значит солгать. Я был в ярости. — Руки в замок за голову, встать на колени! И ни слова!

Костас слегка пожал плечами, выражая неодобрение подобным ведением диалога, но спорить не стал и выполнил мои требования. Я же ни на секунду не спускал с него глаз, памятуя о его нечеловеческих рефлексах. Несмотря на ситуацию, я твердо решил стрелять на поражение в случае необходимости. Я не хотел давать ему ни малейшего шанса, зная, на что способен подселенец в теле человека. Даже того самого первого подселенца в теле дагеротиписта я убивал долго, но так до конца и не убил. Эту ошибку я больше не повторю.

— Бреннер, неужели вы убьете единственного человека, который может помочь?

— Человека?! — Моя рука слегка задрожала, я еле сдерживался, чтобы не пристрелить гаденыша. Меня остановило то, что он был прав. Мы оказались в настоящем аду, и Костас — единственный, кто здесь ориентировался.

— Да, ведь человеческого во мне больше, чем привнесенного извне. Физически — я новый человек, только лучше, быстрее, сильнее, чем остальные. Сверхчеловек — ваше будущее!

— Только нас почему-то забыли спросить, хотим ли мы такое будущее… — Я успокоился, желание немедленно разделаться с Костасом пропало. Внезапно накатила такая волна усталости, что я едва устоял на ногах.

— Можно мне опустить руки? Давайте поговорим.

— Говори! — приказал я. — Где мы? Как сюда попали? Как выбраться обратно?

Костас медленно опустил руки и встал с колен. Я не протестовал. Он сел на камни, прислонившись к покатому своду. Я расположился чуть в стороне, держа «дырокол» на коленях.

— На первые два вопроса ответ вы знаете сами. Мы в другом мире, а попали сюда исключительно по вашей вине. Я прекрасно видел, как вы, Бреннер, уничтожили проход. Вы разрушили единственную относительно стабильную дверь, да еще проделали это столь варварским способом, что восстановить ее уже вряд ли удастся.

Это известие меня больше порадовало, чем огорчило. Значит, твари не смогут вновь попасть к нам. Отлично!

— И что, пути назад нет?

— Скорее всего, мы застряли тут навсегда.

Об этом я даже думать не хотел. Проще сразу застрелиться, чем представить, что придется выживать в этом мире.

— Почему чужаки напали на тебя? Ведь вы заодно! Ты один из них.

— Я уже не один из них. Я другой. Не человек, но и не они. Я — новый вид.

— И все же, что вы не поделили? Ты же должен был ими командовать там, в городе, руководить. Разве не так?

— На Земле они бы мне подчинялись. Там я имел власть, меня для этого готовили. Но здесь иная иерархия. Местные… хм… скажем, начальники решили сделать меня ответственным за произошедшую неудачу…

Понятно, везде одно и то же. Драка за власть, за влияние, за деньги. Никто, даже чужаки, не избежали этого. На каждую силу находится другая сила. Круговорот амбиций, желаний и возможностей.

Что же, кое-что прояснилось, но легче от этого не стало.

— Зачем вообще понадобилась эта атака? Чего вы собирались добиться? Захватить Фридрихсград? Боевые полки выбили бы вас оттуда. Никаких тараканов не хватило бы, чтобы противостоять им.

Костас на «тараканов» не обиделся, напротив, слегка усмехнулся, чуть подергивая тонким усом.

— Бреннер, о каком захвате вы говорите? Император и великий князь лично приказали мне, как посреднику между нашими народами, открыть проход. Иначе уже через несколько часов город захватили бы ваши местные революционеры.

— Если речь о Серафимове, то его мятеж был обречен. Да, у него «страусы» и дубликаты, но этого недостаточно! Его людей выбили бы так же, как и вашу армию. Где-то рядом ждали своего часа засадные полки. Все произошедшее было подстроено, вот только где-то пошло не так, отсюда и случайные жертвы. Все было спланировано заранее! Я знаю, о чем говорю. Император и великий князь были обо всем осведомлены. Я предупредил их еще вчера!

Вчера ночью я тихо выбрался из комнаты, прошел в холл, отыскал свой переговорник — я видел, куда сунул его Кречетов, — и связался с Мартыновым. Мой краткий доклад и выводы он выслушал не перебивая. А выводы напрашивались простые: в полдень, когда я должен был имитировать покушение на императора, на площади состоится нечто экстраординарное, выходящее за рамки покушения на убийство. И Серафимов тут не главный герой дня. Хозяева «Механикс» хотели не просто совершить революцию руками местной оппозиции, они планировали нечто более грандиозное. И нам следовало быть к этому готовыми. Поэтому я и предложил тайным образом под покровом ночи ввести дополнительные силы в город и расположить их неподалеку от площади, чтобы в нужную минуту ввести их в бой. Все находилось под контролем! Мартынов согласился с предложением.

Революция, о которой говорил Серафимов, представляла собой лишь вооруженный захват власти и правящей верхушки. Народные массы не спешили следовать за лидером экстремистов, хотя проплаченные агенты-провокаторы развили в последние месяцы бешеную активность, склоняя людей к неповиновению. Но… то ли политика Карла Александровича оказалась столь успешной, что недовольных почти и не нашлось, за исключением обычного процента бандитов и природных оппозиционеров, да остальных неудачников всех мастей, то ли сыграли роль иные причины, однако действия провокаторов успеха не имели. Я сам начистил одному из говорунов физиономию, услышав пару недель назад в пивной крамольные речи. И скажу откровенно, народ был со мной солидарен.

Поэтому к своей миссии со стрельбой я и отнесся столь легко, полагая, что власти в курсе событий и ведут свою игру, а солдаты ждут своего часа. Но полки не появились, а император повел себя более чем странно…

— О чем вы, Бреннер? Какой Серафимов? Я лично присутствовал, когда утром отец отдавал распоряжения, и ни о каких возможных провокациях и тем более потенциальной бойне заранее известно не было.

— Но как же? — удивился я. — Барон-капитан Мартынов собирался лично доложить императору…

И тут я умолк на полуслове. А что, если барон-капитан попросту не передал содержание нашего разговора его величеству? Что, если он вел собственную игру? Но поверить в это я не мог. Мартынов — герой множества сражений, риттер без страха и упрека… и вдруг предательство? Не верю!

— Барон-капитан скоропостижно скончался вчера ночью, — со странным выражением на лице произнес Костас. — Сердце отказало. Об этом стало известно буквально за час до полудня.

Вот, значит, как. Мартынов не предал. Умер. Не выдержало сердце, и рассказать об угрозе он попросту не успел, а я понадеялся на него и не предусмотрел запасных вариантов. Получается, я не был агентом Мартынова в круге заговорщиков, я, сам того не зная, стал предателем.

— Но… — Я не находил слов. — Неужели никто больше…

— Бреннер, а вы никогда не задумывались о происхождении боевых механизмов, дубликатов и прочих технологий, попавших в руки революционеров? Или вы думаете, что все пришло от нас, с этой стороны? Так я вас разочарую. У моих «собратьев», — Костас особо выделил последнее слово, — подобных технологий нет. Наше оружие вообще не пригодно для использования человеком, оно природное, естественное, как у вас руки или ноги.

— А энерготанки?

— Мы их не производим, мы ими торгуем. Мы — посредники. Энерготанки, «дыроколы» и некоторые другие предметы, не имеющие аналогов в нашем мире, передаются в качестве оплаты. Наладив контакт с главой империи, мы хотели получить гарантии неприкосновенности, пользоваться разного рода торговыми привилегиями…

— Торговыми?

— Поверьте, скоро вы обо всем узнаете, с моей помощью или без нее. Грядет время больших перемен.

Вроде бы Костас говорил разумные вещи, и я бы даже ему поверил при других обстоятельствах, но я прекрасно помнил, как на самом деле выглядят подселенцы, помнил фотографии детей, найденные в мастерской фальшивого дагеротиписта, помнил мертвые тела на цеппелине и убитого бауэра на дороге. И никакие лживые обещания не дадут мне этого забыть.

Костас уже давно не человек. И относиться к нему как к человеку я не могу. Он — один из них, из тех, кто пытал детей, мучил их и убивал, и вряд ли при этом терзался угрызениями совести. Им не место среди нас. Они — чужие. Не только формой, но и содержанием. Они — враги рода человеческого, и никогда не стоит об этом забывать, увлекшись эксклюзивными подарками и могуществом.

Теперь я полностью понимал Ястреба. Его конфликт с императором произошел именно на этой почве. Карл Александрович, при всем моем к нему уважении, не понял одной простой вещи: с чужаками договариваться нельзя. По крайней мере, с этими чужаками. Слишком уж они отличаются от нас, и никакие энерготанки не отменят эти различия, не сделают нас ближе. Мы всегда будем чужими друг для друга, навсегда останемся врагами.

И прав Ястреб, для Руссо-Пруссии такой альянс убийственен. Взлет империи ничто по сравнению с тем падением, которое ее ожидает. Если чужаки появятся у нас открыто, при полном одобрении властей, то это будет даже не падение, а самый настоящий конец света.

Хозяева «Механикс» — по сути, единственные, кто боролся против чужаков, очевидно зная о них заранее. Технология дубликатов, «страусы» и прочие вещи, которыми пользовался Кречетов и даже Серафимов, чужие. Но и с собратьями Костаса «Механикс» явно не по пути. Значит, есть третья сила?..

— Почему вы так на меня смотрите? — спросил Костас.

— Зачем было убивать детей?..

— Этого я не знаю… — покачал головой Костас. — Бреннер, вам все объяснили, я родился недавно, в том доме, где вы меня спрятали. Я еще очень молод, Бреннер, и не всегда понимаю, что делаю.

— Шиллер и его жена, те люди на дирижабле, бауэр на дороге — это ведь все твоих рук дело?

Я вскочил на ноги и направил «дырокол» на голову Костаса. Он тоже поднялся, но демонстративно развел руки в стороны, показывая, что не собирается нападать.

— Бреннер, поверьте мне, это был не я…

— Это был ты. Ты убил их всех, своими руками.

Костас глубоко вздохнул, совсем как человек, собирающийся с мыслями.

— Я попытаюсь объяснить. А вы постарайтесь услышать меня. Пристрелить всегда успеете…

— Говори!

— Бреннер, вы были в том подвале, вы сами убивали…

— Я убил тварь, которая пытала детей.

— Да послушайте! Про детей я ничего не знаю. Я не знаю ответов на все вопросы. Но кое-что рассказать все же могу. Тот первый симбиоз оказался неудачным. Мы ошиблись, и признаем это. Не всякий человеческий разум может сосуществовать на равных условиях с соседями. Тот дагеротипист не сумел, мой предшественник просто поглотил его, а после управлял телом, мыслями, действиями. Но у меня все вышло иначе. Я, Константин Платонович, наследник императорской династии, сумел взять контроль над чужаком, но после этого перестал быть собой прежним. И произошло это не сразу. Да, вы правы, это я убил всех, кого вы назвали. Я и не я. Тогда я потерял способность решать, и моими руками действовало существо во мне. Оно стало главным на время, но после я вновь подавлял его. У меня получилось. Я и сейчас слышу его, чувствую, ощущаю, понимаю. Отсюда мои знания, мои умения, моя сила. Я пользуюсь им, как они пользовались нами. Возможно, все произошло из-за того, что нас соединили слишком рано. Кречетов поспешил, стараясь навредить императору. Но в итоге он только помог мне. Не думаю, что, пойди все по плану, я смог бы подавить его в себе. Так что мне, скорее, повезло. Да, Бреннер, отвечая на ваш вопрос: я — убийца, но я невиновен.

— Я не верю тебе.

— Другого объяснения у меня нет. Можете застрелить меня, это ничего не изменит. Я больше не дам ему власти над собой. Но я — новый человек, я могу соединить наши расы, помочь нам сосуществовать.

— Не думаю, что это удастся.

— Это случится, все равно, хотите вы того или нет. Проход уже один раз открыли, и откроют его вновь. Найти проходца — лишь вопрос времени.

— Проходца? — переспросил я, но Костас не ответил.

Если все, что он рассказал, правда, если всеми действиями Костаса управлял подселенец, то мог ли я его винить? Можно ли винить умалишенного, совершившего преступление, но не осознававшего своих действий? Что правильно: наказать его за это или лечить? Сомневался я недолго.

— Я убью тебя.

— Прямо сейчас? Или чуть позже? Нам бы для начала отсюда выбраться, — разумно заметил Костас, но я его не слышал.

— Убью!

Я уже не сомневался. Но выстрелить не успел. Где-то невдалеке изрядно громыхнуло, да так, что пол пещеры заходил ходуном.

— Что происходит? — подозрительно уставился я на Костаса, но тот лишь недоуменно пожал плечами.

Раскладывать химмельшток я не спешил. Мы пошли назад пешком, причем Костаса я пустил перед собой, раздумывая, не пристрелить ли его прямо сейчас. Но подходящий момент был упущен, а стрелять в спину не в моих привычках.

Чем дальше мы шли по трубе-туннелю, тем светлее становилось. В этом мире царили полусумерки, сейчас же свет озарял все вокруг, а мох и грибы жадно впитывали в себя энергию.

Костас был удивлен не меньше. Происходило нечто особенное. Мы остановились у выхода из туннеля и замерли, завороженные зрелищем.

Высоко в небе, в ярких всполохах гигантских молний, которые и освещали все вокруг, горел, словно небывалая звезда, и переливался всеми цветами радуги проход.

То, что это очередная дыра между мирами, пусть и совершенно не похожая на виденную мной прежде, я понял сразу. Ничем иным это быть не могло.

Костас тоже сообразил, в чем дело.

— Это наш шанс! Какая-то нестабильность! Она не продержится долго!

Химмельшток, стоило лишь нажать на нужные выступы, в мгновение ока вновь развернулся в рабочее состояние.

Я ловко, уже привычно, заскочил на свое место. Костас шагнул ко мне, но я навел на него «дырокол», размышляя, что делать.

— Не дурите, Бреннер. Я на вашей стороне! А тут мне не жить…

Несколько секунд я обдумывал эти слова, потом кивнул. Костас устроился за мной, и химмельшток стрелой взмыл в небо.

Бушевала сильная буря. Ураганный ветер пытался отбросить нас в сторону с пути, но я правил в самый центр свечения, которое постепенно уменьшалось.

— Еще несколько минут, и проход закроется! — заорал мне в самое ухо Костас. — Быстрее!

Я и так делал все, что мог, стараясь выжать из химмельштока все заложенные в него создателями ресурсы. Боковым зрением я уловил движение справа и слева от нас, мелькнули подозрительные тени. Стрекозы! Выследили!

Нас заметили, несколько стрекоз кинулись наперерез, но ветер дул с такой силой, что их протащило мимо, далеко в стороне от нас.

Химмельшток же исправно тянул в самый центр небесной дыры.

— Быстрее! Проход закрывается!

Многоцветное сияние угасало и уменьшалось в размерах. Еще пару мгновений назад проход был огромный, величиной с дом, а теперь сжимался и скукоживался, стремясь исчезнуть вовсе.

Я понимал, что от того, успеем ли мы, зависит наша жизнь. Второго шанса не будет.

Мы успели. В самый последний момент. И только падая в цветное многообразие, я внезапно сообразил, что понятия не имею, куда именно ведет этот проход. Ведь если существует мир подселенцев, то могут быть и другие миры, более близкие нам или еще более чуждые!

Но тут же в глаза ударила привычная синева родного неба, и я успокоился.

Мы были дома.

XLIII

Выбор

В чужом мире я потерял счет времени. Сколько я там пробыл: три часа, пять? Больше или меньше? Время сгустилось, но при этом странным образом растянулось до невозможности.

В городе же прошло не больше пары часов. Солнце стояло еще высоко и ярко светило, небо очистилось полностью, от вчерашней непогоды не осталось и следа.

Многоцветный проход за нашими спинами исчез, как только мы оказались в родном небе. Стрекозы так и не успели догнать химмельшток и остались по ту сторону закрывшейся дыры между мирами.

Но не это было главным.

Мы вынырнули прямиком над центральной площадью города, примерно там, где меня засосало в вихрь, но только гораздо выше. С этой точки Фридрихсград просматривался словно на ладони. И не заметить произошедших в городе перемен я не мог, даже если бы захотел.

По углам условного квадрата с центром в середине площади, примерно на равном расстоянии друг от друга сияли четыре полусферы: синяя, красная, желтая и зеленая.

— Все, радуйтесь, Бреннер, или печальтесь. Но меня опередили конкуренты, — прокричал мне в спину Костас. — Теперь вам придется иметь дело с ними!

— Какие еще конкуренты? — не понял я.

— Могу поздравить всех жителей Руссо-Пруссии и всего остального мира. — Костас казался подавленным. — С этого дня вы официально соединены с другими мирами системой посольств всеобщей сети. Четыре цвета — четыре мира, и моего среди них нет. Это провал, совершенная катастрофа. Каждый мир сети соединяется напрямую лишь с четырьмя иными мирами. Не больше и не меньше. Таковы законы природы. Те другие миры также соединены с четырьмя мирами, и так до бесконечности. И не спрашивайте меня, почему все именно так. Я знаю лишь то, что рассказываю сейчас. И откуда они взялись все четыре сразу, тоже не спрашивайте. Возможно, когда кубы схлопнулись, это спровоцировало реакцию, и проходы открылись сами собой. Или кто-то помог им открыться… В любом случае теперь у вас нет выбора, система посольств налажена, готова к использованию и не подлежит изменению.

— Система посольств?

— Эти цветные энергокупола, которые мы видим, они самые и есть. Посольства. Где-то там есть стационарные ходы между мирами, которые уже невозможно выключить или уничтожить. Насколько я знаю, в обычном случае они активируются по очереди, один за другим. Бывает, проходит много лет, даже веков, пока появляются последние посольства, а тут все четыре сразу. И все рядом, в одной стране, в одном городе. Это нарушает привычный порядок! Прежде я о подобном не слышал. Но что произошло, того не изменить… так что скоро ждите официальных послов. Деваться-то им тоже отсюда некуда. Вы теперь соседи…

Несмотря на довольно странное объяснение, мне показалось, что суть я уловил. Вместо одного временного чернильного хода, созданного кубом, мы получили четыре постоянные лазейки в другие миры. В разные миры. А те миры, в свою очередь, соединялись с другими мирами, создавая всеобщую сеть. Красиво!

Разумеется, я читал о возможном существовании жизни за пределами нашей планеты, а с недавних пор и сам убедился в правдивости этой теории, но ученые все видели иначе — перелеты в эфирном пространстве от звезды к звезде, длящиеся годами, даже десятилетиями… и то не сейчас, а в далеком будущем, когда технический уровень развития достигнет нужных высот… но никто не сумел предсказать реальность и подобные ходы, соединявшие миры напрямую.

— Я проиграл, Бреннер, я не выполнил своего задания. Больше четырех постоянных посольств в мире быть не может, а значит, мой мир, если я могу его так называть, остался в стороне. Они очень стремились стать первыми, тут есть многое из того, что им необходимо, как нам воздух. И шанс был, но он упущен. Если бы не вы, Бреннер, если бы не вы…

Услышав в голосе Костаса угрожающие нотки, я слегка вильнул химмельштоком, напоминая моему пассажиру, что мы болтаемся высоко над землей и, упав, оба разобьемся в лепешку, будь ты хоть трижды подселенцем.

— Так кто же стоит за «Механикс»? — пришла мне в голову неожиданная мысль. — Может, не только подселенцы успели послать своих разведчиков в наш мир?

— Понятия не имею, но это точно не мы. Я бы поискал нити за океаном. Игра ведь шла не только за то, чьи именно посольства появятся в этом мире, но и где именно они появятся. Кто-то очень хотел, чтобы все произошло не здесь, во Фридрихсграде, а по ту сторону океана. Мировое господство, Бреннер, оно сводит с ума…

— Слышал, что подселенцы отправились и туда? — вспомнил я рассказ Зоммера.

— Ничего об их судьбе я не знаю. Никаких известий от них не поступало. Ты же видел мир подселенцев, назовем его так для простоты. Там все живет по иным законам, мне сложно объяснить всю структуру, но и там есть различные коалиции, каждая из которых готова уничтожить всех остальных ради своих интересов. Я представлял лишь одну из таких коалиций и не могу знать всего.

Я поверил ему. А отчего нет? Все сходилось. Плевать, чьи интересы представлял «Механикс». Какая теперь разница? Их игра разрушена, разрушена мной.

— Если бы вы не бросили куб, Бреннер… — повторил Костас, подтверждая мои размышления.

После этого наследник замолчал, хотя я был бы рад послушать и дальше его откровения — полезная информация, особенно в новых условиях.

Полусферы-купола интересовали меня в первую очередь, но и о событиях в городе не стоило забывать. Площадь внизу пустовала, но то тут, то там валялись мертвые тела: как людей, так и чужаков. Кажется, далеко не всех их затянуло обратно в воронку. Часть все же осталась в городе, чтобы принять быструю смерть от рук то ли озверевших горожан, то ли бойцов Серафимова. А может, это полки императора все же были в городе?.. Ни императорского кортежа, ни остатков армии вторжения я не увидел. Исчез с площади и императорский мехваген.

Частые выстрелы и в небе были прекрасно слышны. В городе шли ожесточенные бои. Вот только кто и с кем воюет? Сверху этого не разобрать. Нужно спускаться вниз.

Интересно, живы ли император и великий князь?..

Где-то загрохотал пулемет. «Страусы» Серафимова? Ох, как же мне не хотелось опять лезть в самую гущу событий. Может, это и не требуется? Все заинтересованные лица уверены, что я пропал, сгинул в воронке. Значит, самое время нанести неожиданный визит и попробовать вытащить сестер из плена.

Вот только что делать с Костасом? Люди, которых я знал и ценил, такие, как Шиллер и его ни в чем не повинная жена… другие, кого не знал лично, как экипаж дирижабля, безжалостно уничтоженный… они требовали отмщения. Но был ли я вправе карать великокняжеского сына? Да, был. И убил бы его там, в чужом мире. Но сейчас первоначальный порыв прошел.

Настоящий убийца — тварь, живущая в нем. Но ведь, уничтожив подселенца, я убью и Костаса. И что? У меня же не возникало подобных проблем, когда я забрался в мастерскую дагеротиписта. Жорика я зарезал без зазрения совести. С другой стороны, на тот момент я ничего не знал о подселенцах. Но сделал бы я то же самое, если бы знал? Несомненно. Так отчего я тяну? Почему не скину Костаса с химмельштока? Боюсь взять ответственность на себя? Нет. Мы вернулись во Фридрихсград, теперь Костас мне не нужен даже как проводник оттуда, с той стороны воронки.

И все же я медлил.

Доннерветтер![8] Пусть великий князь да император, раз уж они сами заварили эту кашу, разбираются с последствиями. В конце концов, у них должны иметься веские основания для принятия подобного решения. Я могу и не знать всех мотивов и преследуемых ими целей. Благодаря моему вмешательству и так уже закрутилось такое, что перевернет жизнь каждого.

Нет, я не стану убивать его сейчас. Но позже, если я все же решу, что никто не понес заслуженного наказания за все эти смерти, я отомщу. И отомщу жестоко, без оглядки на звания и чины. Я убью и Костаса, и великого князя, и даже императора, если те еще живы. Но сначала разберусь во всем. Кажется, теперь я стал лучше понимать Кречетова…

Я бросил химмельшток вниз, к земле, в очередной раз поражаясь, как легко устройство слушается меня. Костас крепко вцепился в мои плечи, стараясь удержаться.

Зависнув в полуметре над площадью, я кивком велел Костасу слезать, и он тут же соскочил на землю.

— Вы не убили меня, Бреннер. Я этого не забуду.

В его устах это прозвучало словно угроза. Впрочем, мне было все равно. Слишком многие запугивали меня за последние дни. Поэтому выделять симбиоз наследника и подселенца в отельную категорию я не стал.

— Провались ты… — пробурчал я вслед великокняжескому сыну, но тот меня уже не услышал.

Костас подбежал к краю площади, чтобы тут же затеряться в многочисленных городских улочках и переулках, я же вновь взмыл в небо и направился по известному адресу, где ждали моего возвращения близняшки.

Подниматься слишком высоко я не стал, предпочтя лететь над самыми крышами, но вскоре пожалел об этом. Пулеметная очередь едва не прервала мой полет, и, боюсь, даже доспех, рассчитанный на энергетические выстрелы, не спас бы меня от тяжелых пуль. Я так и не понял, откуда велся огонь, но решительно спустился ниже — теперь, чтобы взять меня на прицел, недостаточно сидеть на крыше в укрытии. Я летел на высоте двух-трех метров от земли, то поднимаясь чуть выше, то, напротив, спускаясь почти к самой брусчатке. Приходилось активно маневрировать между домами и надеяться, что не врежусь в одну из стен на такой скорости. Иначе и стрелять не надо — разобьюсь в лепешку.

На одном из поворотов я едва не столкнулся со «страусом», неподвижно замершим посреди улицы. Облететь его я сумел, но лишь в последний момент, а водитель «страуса» оказался недостаточно ловок. Пулеметы только начали разворачиваться в мою сторону, а химмельшток уже унес меня в следующий переулок.

В городе царили сумбур и анархия. Власти, если они еще остались, полностью утратили контроль над ситуацией, и кто сейчас побеждает, было тоже непонятно. Оказывается, требуется чертовски мало, чтобы превратить размеренную жизнь целого города в хаос.

Я бы на месте императора или тех, кто сейчас занял его место, срочно перебросил в Фридрихсград подкрепление из соседних городов, все доступные полки, и навел порядок силой, без всякой жалости отстреливая каждого анархиста и революционера. Потом будет поздно. А когда слух о случившемся покатится дальше, достигнет других городов, включая столицу, то начнется истинный конец света. Везде, в любой стране мира, в любом городе полно отбросов, готовых при малейшем попустительстве властей выйти на улицы и грабить, убивать, насиловать. Упустишь момент, когда их нужно остановить, проявишь слабость, и последняя война покажется детской шалостью в сравнении с тем, что случится.

Купола «посольств», как назвал их Костас, я старательно облетал стороной. Сверху они казались лишь яркими разноцветными, похожими на детские игрушки сооружениями, но сейчас, когда я несся над улицами, то невольно поразился размерам полусфер, каждая из которых могла сравниться с резиденцией великого князя. К сожалению, даже сверху я не имел возможности понять, что именно находится под куполами. Энергетические щиты надежно укрывали от любопытного взора происходящее там. Кто знает, может, уже четыре новые армии вторжения готовят нападение на город, подобно жукам, а мы ничего не подозреваем.

Где-то неподалеку застрочил пулемет, слева одна за другой гулко громыхнули три гранаты, а вслед за ними зачастили винтовки. Я летел очень аккуратно, стараясь заметить опасность заранее и не угодить ненароком под обстрел.

Впрочем, я уже почти прибыл на место. В этой части города было спокойнее. Жители прятались по домам, время от времени осторожно выглядывая из окон и обмениваясь новостями с соседями.

Дорогу к дому Серафимова я помнил хорошо и не потерял времени на поиски. Нужные ворота я преодолел поверху, после чего подлетел к двери черного хода и деактивировал химмельшток.

Выкидывать механизм я не собирался, но и брать его в дом было лишним, поэтому я спрятал химмельшток у стены за бочкой с дождевой водой. Там никто его не найдет, если заранее не будет знать, что искать, — густые заросли бурьяна укрывали бочку до середины.

Главное, не поднимать шум раньше времени. Сначала спасти сестер, а уж потом мстить врагам — таков был план.

Но, едва ступив на лестницу, я понял, что не могу сделать ни шагу дальше. Броня доспеха перестала меня слушаться, и я с трудом поднял руку, чтобы расстегнуть все застежки и освободиться от нее.

Как видно, энерготанк брони исчерпал свои возможности. Жаль! К хорошему привыкаешь быстро, но всю жизнь в боевом костюме не проведешь.

Я вернул костюм в его исходное состояние — небольшой чемодан, удобный для переноски. Чемодан последовал за химмельштоком — в бурьян за бочку.

Теперь, когда меня ничто не останавливало, я поднялся по ступеням и толкнул дверь. Она открылась с легким скрипом.

Нижний этаж встретил меня привычной пустотой, и я, не теряя времени, прошел к лестнице, ведущей на второй этаж, где еще вчера вечером мы так мило беседовали с Ястребом и господином Серафимовым.

Дверь в холл, разумеется, была заперта. Выбивать ее — не вариант, тем более без доспеха, — слишком мощная, надежно укрепленная изнутри, я еще вчера это приметил. Я приложил ухо к дереву и прислушался. Тишина, ни звука с той стороны. Такое ощущение, что все обитатели дома вымерли и я единственный живой человек здесь.

Спрятав «дырокол» за спину и изобразив на лице самую доброжелательную из своих улыбок, я решительно постучал в дверь.

XLIV

Сестры

Мне открыл один из людей Серафимова с револьвером в руках. Его напарник стоял немного позади, страхуя товарища.

— Привет вам от Ульбрехта Рихардовича.

Охранник чуть расслабился, опустил оружие и отодвинулся в сторону, пропуская меня в помещение. Тут-то я и приложил его «дыроколом», использовав чудо-оружие самым банальным образом — словно обычную дубинку. Удар получился знатный, охранник рухнул как подкошенный.

А вот его напарник слегка замешкался от неожиданности и тут же потерял контроль над ситуацией. Я навел на него оружие, и охранник замер, не шевелясь. «Дырокол» внушал уважение одним своим видом.

— Дернешься — пристрелю, не сомневайся! — пообещал я, для наглядности водя стволом туда-сюда. Охранник следил за ним как завороженный.

На помощь им никто не спешил, и я сделал вывод, что больше никого в доме нет. Чтобы сторожить девушек и ребенка, пары мордоворотов вполне хватало. Серафимову сейчас нужны все способные держать оружие люди, так что оставлять усиленную охрану в доме он бы не стал.

— Револьвер на пол!

Охранник осторожно, держа револьвер двумя пальцами, положил его и даже чуть отодвинул.

— Где девушки?

— В своей комнате.

— Иди первым.

Он спорить не стал, развернулся и пошел к двери, ведущей в коридор. Я по дороге прихватил с пола оба валявшихся револьвера — пригодятся, и рассовал их по карманам.

Мы дошли до комнаты, где я провел предыдущую ночь, и никто не пытался нас остановить. Дверь была слегка приоткрыта, и это меня насторожило.

Я резко приблизился к охраннику и огрел его по затылку «дыроколом». В качестве кастета оружие чужаков вполне себя оправдывало. Падающее тело я ловко подхватил и опустил на пол. Сделано! Все прошло гладко, только вот из комнаты так никто и не показался. Да там ли они вообще?

Сердце кольнуло предчувствие беды, неминуемого зла, от которого ни сбежать, ни спрятаться. Странно, весь день, такой необычный и наполненный жуткими событиями, я не терзался дурными предчувствиями.

Я толкнул дверь. Она с тихим скрипом отворилась. Я медленно шагнул вперед, в душе уже готовый к самому худшему.

Нет, внешне все было спокойно, по крайней мере, на первый взгляд. Казалось бы, можно расслабиться, предчувствия обманули, но я лишь еще больше внутренне собрался.

Близняшки сидели на кровати, сложив руки на коленях, как прилежные гимназистки. Между ними разместился мальчик. Адди сейчас вел себя весьма спокойно, не капризничал, рожи не строил. Его ноги не доставали до пола, но он ими даже не болтал. Просто сидел и смотрел перед собой. Я никак не мог уловить его взгляд. Адди смотрел на меня, но как-то сквозь, словно меня не существовало.

Казалось бы, совершенная идиллия. Если бы не одно «но». За спинами девушек и мальчугана стояла Марта — незаменимая помощница Серафимова. А в руках она держала «томми-ган», направленный на заложников.

Судя по строгому и непреклонному выражению лица Марты, выстрелит она без малейших сомнений, по первому подозрению. При этом я отчетливо видел, что Марта готова умереть в любой момент за дело, которое она считала правым. За себя она ничуть не переживала, давно пожертвовав жизнью, бросив ее в горнило революционных нужд.

В этом она могла посоревноваться даже с дубликатами, умиравшими по первому слову своих владельцев. Но те хотя бы следовали приказам со стороны, Марта же сосредоточилась на собственных эмоциях. Она была верна одному Серафимову, который был для нее куда важнее, чем бог для человека верующего. Бог — он где-то далеко, есть он или нет, доказать невозможно. А Серафимов — рядом. Он — живой человек из плоти и крови. И это придавало Марте сил.

Я широко, как можно приветливей, улыбнулся и демонстративно поднял руки, стараясь, чтобы дуло «дырокола» смотрело в сторону от Марты. Не дай бог, ей что-то почудится и она нажмет на спусковой крючок. Мне не хватит времени добраться до нее первым, нужно чем-то отвлечь эту фанатичку, заставить ее опустить «томми-ган».

— Марта, здравствуйте, уважаемая! Я вернулся, как мы и договаривались.

— Вы не должны были вернуться. — А голос у нее под стать внешности: отрывистый, сухой, будто не живой человек произносит слова, а некий механизм пытается имитировать человеческую речь.

— Ну как же? Вспомните! Мы с Ульбрехтом Рихардовичем все очень подробно обсудили давеча. Я делаю свое дело, потом возвращаюсь и забираю моих подопечных девушек. После чего мы покидаем дом. Таков был уговор.

Марта задумалась. Она не блистала умом, зато отличалась невероятной собачьей преданностью. Разговаривать с ней следовало крайне осторожно, дабы не спровоцировать.

— Я никаких инструкций не получала — велено ждать, когда вернется товарищ Серафимов.

— Марта, милая… — Лиза попыталась встать, но Марта положила ей свою тяжелую руку на плечо, заставив остаться на кровати. — Ну отпусти ты нас! Зачем мы тебе? Мы домой хотим, у нас котенок голодный!

— Товарищ Серафимов четко дал понять…

— Он ничего не узнает. Были — и нет. Ушли — и ладно. У товарища Серафимова и без нас дел полно. Вон до сих пор за окном громыхает, который час уж…

Лиза была права, даже тут, в комнате, была слышна то стихающая, то вновь набирающая силу перестрелка, а время от времени там что-то взрывалось, заставляя дом ощутимо содрогаться.

— Велено ждать, — упрямо повторила Марта. — Будем ждать.

— Марта, — вступила в разговор Петра, — мы должны следить за ребенком, чтобы с ним все было в порядке, таков наш приказ. Но в подобных условиях, когда опасность близко, я не могу гарантировать его безопасность. А что важнее: мальчик или наше нахождение в доме? Мы просто уедем в спокойное место и там пересидим волнения. Как вы на это смотрите?

— Ждать. У нас достаточно охраны. Есть Ганс и Робби, они помогут.

Про двух охранников я, признаться, уже позабыл, поэтому решительно заявил:

— Понимаете, уважаемая, я очень тороплюсь и вряд ли смогу дождаться, пока Ульбрехт Рихардович вернется. Времени в обрез, а мне предстоит выполнить еще одно его поручение, очень важное для нашего дела. — Последние слова я произнес весьма многозначительно, но Марта была непреклонна.

— Будем ждать! Приказ есть приказ. Кстати, а как вы попали в дом? Мне никто не доложил.

Она подозрительно уставилась на меня, глаза ее внезапно загорелись такой искренней ненавистью, что я поневоле отступил на шаг.

Не знаю, какие именно приказы отдал ей Серафимов перед отъездом, но ничего хорошего мне не светило в любом случае.

Признаться, я растерялся. Нырнуть обратно в коридор я уже не успевал, стрелять было попросту невозможно из-за боязни зацепить девушек или ребенка, оставалось только стоять посреди комнаты, надеясь, что все обойдется.

Не обошлось.

— Ганс! Робби! — призывно закричала Марта, но никто не явился на зов. Оба охранника все еще валялись без сознания. Бил я наверняка, не жалея.

Марта поняла, что ждать дольше бессмысленно, и, очевидно, в этот момент все для себя решила, более не сомневаясь в моей виновности.

Она сделала шаг вправо, теперь спина Петры ей уже не мешала, и быстро навела «томми-ган» на меня, готовая стрелять.

Говорят, в такие моменты перед глазами проносится вся жизнь. Я же попросту замер на месте и повторял про себя одно-единственное слово: «Глупо, глупо, глупо…»

Петра за мгновение до выстрелов, не глядя, резко ударила правой рукой назад. Что-то блеснуло, зажатое в ее кулаке, и тут же застучали выстрелы, но я уже успел выйти из ступора и прыгнул вперед и чуть в сторону, уходя с линии обстрела. Но даже если бы я стоял столбом, как и прежде, то остался бы цел. Все пули ушли в потолок, никого, по счастью, не задев, а Марта выронила «томми-ган» и с удивлением нащупала рукоять ножа, торчавшего из ее груди. Того самого ножа-бабочки, который я оставил Петре перед уходом.

Удар Петра нанесла мастерский, почти профессиональный. Не зря долгими вечерами, когда нам нечем было заняться, она много раз просила меня показать, как правильно бить, чтобы суметь постоять за себя в случае необходимости. Только прежде я сомневался, что ей хватит духа ударить ножом человека. Я ошибался. Петра справилась.

Марта стояла покачиваясь и держась за рукоять, но даже не пыталась выдернуть нож. На это у нее уже недоставало сил.

Лиза, при выстрелах прижавшая к себе мальчика, теперь вскочила на ноги, обернулась и негромко вскрикнула.

Адди единственный, кто не проявил ни малейших признаков испуга. Он только прижимался к Лизе, во все глаза глядя на происходящее. Но больше всего он смотрел на Марту.

Она оперлась на стену и начала медленно сползать вниз. К «томми-гану», валявшемуся в шаге от нее на полу, Марта даже не потянулась, понимая, что сил ей не хватит.

Я отвлекся от нее на пару мгновений.

Марта, заметив, что я не смотрю на нее, одним движением расстегнула старенький жакет, под которым оказался широкий пояс, туго стягивавший ее талию. А на поясе висела маленькая коробочка размером с портсигар. Коробочка закрывалась на изящную защелку, и Марта, с трудом подняв руку, открыла ее. В коробочке оказался лишь один крохотный переключатель.

Длинные, как у пианистки, пальцы Марты потянулись к нему.

В этот миг я отчетливо понял, что самое ужасное произойдет именно сейчас. Коробочка не выглядела страшной, но мне она внушала такой ужас, какого я не испытывал даже в каюте цеппелина, разглядывая изувеченные трупы членов команды.

Я выстрелил из «дырокола», но Марта оказалась чуточку проворнее.

— Умрите! — Я скорее догадался, чем услышал последнее слово Марты, прежде чем она нажала на рычажок.

Выстрел из «дырокола» попал ей в грудь, разворотив тело помощницы Серафимова. Марта упала, пару раз судорожно дернулась на полу и умерла.

Но мне было не до нее.

Я смотрел на сестер. На то, что с ними случилось. И ничего было уже не изменить.

Переключатель, нажатый Мартой, запустил смертельный механизм. Черные шипы выстрелили из ошейников, вонзившись в шеи девушек и впрыснув яд.

Близняшки даже не успели осознать, что произошло. Яд оказался мгновенного действия, они умерли сразу, без страха и мучений.

Сестры безжизненными куклами упали на деревянный пол, глухо стукнувшись о него головами. Но им было уже все равно.

Мне показалось, что я еще различаю некую невысказанную мысль в глазах Петры, будто бы она очень хотела сказать мне нечто невероятно важное, но никак не успевала. Спустя мгновение взгляды сестер потухли окончательно.

Петра и Лиза лежали рядом, после смерти такие же близкие друг другу, как и при жизни. Их мертвые глаза были широко распахнуты.

И тут Адди, до этого молчавший, негромко сказал, и я расслышал каждое его слово:

— Им повезло. Есть вещи похуже смерти. Я проходец, я знаю, о чем говорю…

XLV

Шпион

Я потерял счет минутам. Время будто остановилось. Я сидел на полу, баюкая тела девушек. Это продолжалось… долго. Потом я вышел из комнаты и убил обоих охранников, так и не успевших прийти в себя. Я перерезал им глотки и ничего при этом не почувствовал: ни сострадания, ни жалости, ни даже удовлетворения. Я просто сделал свое дело и вернулся в комнату. Адди — странный мальчик, сидел на кровати и игрался с двумя металлическими солдатиками. На три мертвых тела он не обращал внимания.

Я согнал его с кровати и аккуратно уложил туда сестер. Ошейники я так и не сумел с них снять: слишком хитроумный механизм. Но теперь уже все равно.

Весь, с ног до головы, я был перепачкан в крови Марты и охранников.

Я вытянул Марту за ноги в коридор. Негоже ей находиться в одной комнате с моими девочками. Пока я тянул тело, подол ее платья чуть задрался, открыв худые кривоватые ноги в дешевых чулках. Из кармана выпал какой-то предмет. Я даже не удивился, узнав свой переговорник, конфискованный вчера Кречетовым, а после выкраденный мной из холла. Тогда, связавшись с Мартыновым, я вернул прибор на место, дабы не вызывать подозрений, а с утра он так и остался в доме. Я сунул переговорник в карман, заметив, что устройство все это время было выключено.

Тело Марты я оставил подле второго охранника. Так, почти в обнимку, они и остались лежать.

Сестренки — хорошие, милые, умные девочки — мертвы, и ничего уже не изменить. Они были со мной, теперь их нет. Я остался один.

Я поднял «дырокол» и приставил его к виску. Я виноват и должен понести наказание. Лучше бы это мой труп лежал сейчас на кровати. Меня не жалко. Я старый, я многое повидал, мне уже все равно. Если бы только можно было что-то изменить.

Нет, сначала месть, и только потом позорное бегство в никуда. Я убрал «дырокол».

И некого винить в их смерти, кроме себя самого. Ведь мог же их спасти, мог! Нужно было что-то придумать, действовать как-то иначе, хитрее, находчивее. И Лиза с Петрой были бы живы сейчас.

До конца дней своих я буду прокручивать в голове этот день и искать варианты, снова и снова.

Адди, этот странный мальчик, считающий, что есть вещи похуже смерти и что все вокруг — лишь цирковое представление, а смерть — ловкий фокус, вызывающий сожаление, но не страх, все играл со своими солдатиками. Я даже слышал его команды, отдаваемые безмолвным оловянным подчиненным:

— Стройся! Шагом марш! Ать-два, левой! Ать-два, левой! Шире шаг! Слушай своего командира!

Я поневоле прислушался к его негромкому бормотанию.

— Мы пойдем с вами вперед, туда, где еще не ступала нога человека. Мы станем проходцами, откроем тропы, которые никто прежде не видел. Улыбайтесь, бойцы, вас ждет слава!..

«Проходец» — это слово я слышал уже несколько раз. Что оно означает? В чем тайна этого мальчика?

Мальчик между тем продолжал свой разговор с игрушечным солдатиком:

— Сила, сила, ее хватило с лихвой. Четверо пришли. Пятые хотели, но опоздали. Дело сделано. Мы играем, мы ходим тропами. Мы — проходцы. Я — проходец!

Эта речь его вызвала во мне странные ассоциации. Не похожа она была на обычное детское бормотание. Четверо пришли. Уж не о посольствах ли речь? Если так, получается, Адди каким-то образом повлиял на их появление здесь. Быть этого не может! Обычный ребенок, мальчишка, к тому же запертый в четырех стенах. Что он мог сделать? Ничего. Или все же мог? Ведь это его искал подселенец, замучивший сотни детей.

— Адди, подойди, пожалуйста, ко мне! — попросил я.

Мне в голову пришла одна догадка, и ее требовалось проверить. Мальчик послушно отложил солдатиков в сторону и приблизился.

Почему детей пытали?

— Ты боишься боли? — спросил я.

— Есть вещи похуже, — ничуть не удивившись, ответил он.

— Тебя пытали?

— Тело — это всего лишь кусок плоти.

Он говорил сейчас, как взрослый человек, повидавший жизнь.

— Сними рубашку, будь любезен.

Адди потянул рубашку через голову. Его худощавое тельце было сплошь покрыто старыми шрамами. Его не просто пытали, над ним издевались много часов, может быть, даже дней или недель. Казалось, не осталось ни одного кусочка на его теле, которого не коснулся бы инструмент неведомого палача.

— Кто это с тобой сделал?

— Дядя Дитти. Он сказал, так надо. Мне не было больно, только вначале. Зато потом я стал проходцем. Это забавно.

Невозможно! Или этот ребенок обладал полным иммунитетом к боли от рождения, или же дело было в чем-то ином. Я никак не мог понять суть.

Давая мыслям улечься, я подошел к окну и распахнул тяжелые ставни. Все четыре посольства из окна я увидеть не мог — они были расположены двумя перекладинами широкого креста, пересекавшимися в центре города, на той самой площади, где сегодня я стрелял в императора. Но край одного из энергокуполов я видел и отсюда.

— Адди, ты видишь светящийся купол?

Мальчик подошел к окну и без интереса выглянул наружу.

— Да, это они, другие. Я помог им найти ориентир. Когда небо почернело, они могли потеряться.

— Кто они? Хозяева посольств?

— Другие, не такие, как мы. Они хотели прийти к нам, я помог. Силы сегодня хватило, ее было много, очень много, и я помог им всем. Я мог бы и раньше, но только одним. Мне запрещали светить. Дядя Дитти запрещал. А сегодня я сделал все сам, без спроса. Меня не будут ругать? Я светил, показывал тропы. Они все нашли дорогу.

Все это звучало как самый настоящий бред. Вот только купола посольств в городе говорили об обратном. Адди, воспользовавшись тем, что кубы схлопнулись, каким-то образом почерпнул высвободившуюся энергию и открыл путь для хозяев посольств в наш мир. Именно так я интерпретировал его рассказ.

Теперь я понимал, что даже Костас, рассказавший мне про посольства, и сам знал о них не слишком много. Он не понимал технологии их появления, а эта тайна была ключом ко всему. Его не посвятили в секрет. Жорик искал ребенка самостоятельно. Иммунитет к боли, способность «светить» — вот что интересовало подселенцев. Возможно, эта способность как раз и проявлялась после пыток, и, чтобы отыскать одного, пришлось замучить сотни.

Бесчеловечно. Такое не может прийти в голову даже отпетому негодяю. Но для чужаков это оказалось в порядке вещей. Цель оправдывала средства.

Своим светом Адди показал «тропы» и открыл пути для прихода послов. Он показал дорогу чужакам в наш мир. И сразу четыре чужих мира теперь соединились с нашим. К счастью или несчастью, мир подселенцев проиграл. А больше четырех миров быть не может, так сказал мне Костас.

Я стоял посреди комнаты и не знал, что делать. Переговорник я все еще держал в руках, нервно щелкая переключателем туда-сюда. Адди вернулся к своим солдатикам. Энергокупола его не интересовали.

В один из моментов, когда переговорник оказался во включенном состоянии, сработал вызов.

Я приложил ухо к устройству и слушал. Некоторое время ничего не происходило, видно, с той стороны тоже ждали, но, так и не дождавшись ответа, не выдержали:

— Бреннер?

Голос показался мне смутно знакомым.

— Да. Кто спрашивает?

— Здесь Волков… ну, Вульф, вы помните?

Я хорошо помнил двух неразлучных агентов Девятого делопроизводства. Волков — агент со шрамом, самый активный из них двоих.

— Что вы хотите?

— У меня есть важная информация, вы должны кое-что узнать…

— Зачем? — удивился я. — Мне неинтересно. Поговорите со своим напарником, если больше не с кем общаться.

— Жуков мертв, убит сегодня.

Я помолчал. Выражать сочувствие не хотелось, да Вульф его и не ждал от меня.

— Что ж, говорите, — наконец решил я.

— Это государственная тайна. Вы не должны…

— Говорите, или я отключу аппарат, — пригрозил я. Мне все надоело.

— Слушайте, — сдался Волков-Вульф. — Мы с Жуковым раскрыли в городе крупную агентурную сеть.

— Знаю, — перебил я, — компания «Механикс». Они финансировали Серафимова. В унтербане под землей я видел секретные залы, где они прятали «страусов». Большинство и сейчас там стоят, ждут своего часа. Так что поторопитесь, если не хотите опоздать.

Вульф замолчал. Несколько секунд из переговорника доносились хрипы и посторонние шумы.

— Вы многое узнали, Бреннер. Жаль, что мы не работали вместе.

— Я привык работать один.

— Вы знаете, какова текущая ситуация в городе?

— Нет, — разочаровал его я. — Я некоторое время… скажем так, отсутствовал по личным причинам… — Не рассказывать же ему о моем путешествии в мир чужаков.

— Император убит неким террористом Ястребом, великий князь тяжело ранен. Константин Платонович принял на себя временное управление империей. Сейчас он — первое лицо государства.

Император убит? Да еще и Кречетовым! Так это он стрелял с крыши, отомстил-таки за свои старые обиды и годы в изгнании. Уничтожил своего былого сюзерена. Предал, пройдя весь путь до конца.

Но Костас! Как же он шустер. После нашего возвращения прошло не так много времени, а он уже успел получить всю полноту власти. Боюсь, первым его указом будет повеление найти меня и уничтожить. Некоторые тайны не должны выйти на свет.

А Белла, носящая его ребенка, что случится с ней? Если Костас примет ее, то актриса Лямур может стать первой дамой империи. Если же не примет, то ее судьба будет столь же плачевна, как и моя.

Если же великий князь не выживет, то Костас получит титул императора. Он сумеет добиться своего, я был в этом уверен. Подселенцы проиграли битву за посольства, но, возможно, выиграли другой бой, еще более важный, сделав своего агента главой огромной империи.

— Кстати, Серафимов тоже мертв, случайная пуля, — продолжил рассказ Вульф. Голос его время от времени прерывался, дышал он тяжело. А я не слишком-то поверил в случайность этой пули…

— И что теперь?

— Анархия. Больше никто никого не контролирует. Ястреб после убийства императора исчез, армия Серафимова разбрелась по городу, регулярные части остались без командования. Константину Платоновичу нужно срочно брать власть в свои руки. Но ему еще предстоит доказать свое право на трон. Думаю, прольется много крови…

Если подселенец вновь возьмет верх над разумом Костаса, то кровь обязательно прольется, в этом я был уверен.

— Давайте ближе к делу, — напомнил я Вульфу. — Вы что-то хотели рассказать?

— Да… есть информация, что у «Механикс» был свой человек в городе. Именно он следил за правильностью исполнения приказов, именно ему поручалось принятие ключевых решений. И вы очень хорошо знаете этого человека, Бреннер. Доверять в наше время нельзя никому.

— И кто же он? — безразлично поинтересовался я. — Ястреб? Мне нет до него дела.

— Нет, при чем тут Ястреб? Я говорю о Семенове, начальнике криминального сыска.

Эта новость шокировала меня и вывела из ступора. Мысли лениво заворочались. Семенов. Начальник сыскарей, бравый усач, правая рука барон-капитана Мартынова, мой давний знакомец. Он — предатель?

Но если Вульф не лжет, это многое объясняет. Кто, как не Семенов, имел доступ к самой свежей информации, которую он спокойно мог передавать дальше? Кто первым прибывал на место преступления и имел возможность замести лишние следы? Кто стрелял в меня на крыше? Да, признаться, это не лучший вопрос. На крыше он исполнял свой долг… и даже наше давнее знакомство не позволяло ему сделать мне поблажку. Ладно, оставим крышу в покое. Но надо признать, что Семенов эти дни всегда оказывался в эпицентре событий. Впрочем, так же, как и я. Неужели Вульф прав?

Внезапно еще одна догадка пришла мне на ум. Скоропостижная смерть Мартынова, так некстати случившаяся вчера ночью, причем именно в тот момент, когда барон-капитан собирался передать по назначению мое сообщение. В итоге подкрепление не было вызвано вовремя, и эта смерть повлекла за собой большинство негативных событий сегодняшнего дня. Акция Серафимова, покушение на императора и князя, ворота в чужой мир, появление загадочных посольств — многое могло случиться иначе или не произойти вовсе, выслушай Карл Александрович мой рапорт вовремя.

Так была ли эта смерть случайной? Мартынов скончался как раз по дороге к великому князю. Сердце, как сказал Костас. Охотно верю, барон-капитан был человеком немолодым. А теперь предположим, что он переговорил с Семеновым перед отъездом, как делал это обычно, оставляя распоряжения и советуясь с риттером по многим вопросам. Что, если и на этот раз он поделился со своим самым лучшим, самым проверенным подчиненным моей информацией? А Семенов… он просто не дал барон-капитану добраться до цели, устранив его. Имитация остановки сердца — плевая вещь при надлежащих навыках.

— Что я должен сделать?

— Семенова необходимо убрать. — Голос Вульфа звучал глухо, словно он сидел в пустом подвале. — Он слишком опасен сейчас. Хаос должен быть остановлен в нашу пользу. Если его убить, то еще останется шанс…

Агент замолчал, зайдясь в приступе раздирающего легкие кашля.

— С вами все в порядке? — поинтересовался я.

— Мне конец, Бреннер. Я уже, считайте, мертв. Повезло, что он не нашел переговорник перед тем, как засунуть меня сюда.

— Засунуть куда?

— В бочку. Я сейчас плыву в бочке и выбраться никак не сумею. Он подстрелил меня и сунул в бочку, а потом сбросил ее в реку. Но я пока жив. Бочка протекает, но это не важно. Моя судьба не должна вас волновать. — Волков вновь закашлялся. Судя по булькающим звукам, пуля угодила ему в легкое. Жить ему оставалось считаные минуты. Если повезет, то он умрет прежде, чем вода заполнит бочку. Лучше умереть от пули, чем захлебнуться. Благороднее. А Вульф, несомненно, был человеком благородным, если даже на краю гибели радел об интересах империи. — Уничтожьте Семенова, это на время остановит «Механикс» и тех, кто стоит за ними. Он сейчас в Департаменте. Прошу вас, Бреннер, послужите своей Родине еще раз…

Разговор оборвался. Я подождал пару минут, но больше на связь со мной никто выйти не пытался. Покойся с миром, господин Волков-Вульф из Девятого делопроизводства.

Еще несколько минут я обдумывал положение. Только что мне казалось, будто уже ничто в этом мире меня не интересует, но Вульф пробудил нечто страшное в моей душе. Врата бездны широко распахнулись. Я жаждал крови.

Мне нужен был враг, и я нашел его.

Семенов, боевой риттер императора, гроза преступников Фридрихсграда, жди, я иду за тобой!

XLVI

Вилли

Вечерело. Над городом вновь сгущались тучи, предвещая очередную грозу. Ветер усилился и неприятно бил в лицо, время от времени заставляя уклоняться от летящих обрывков газет, листьев, веток и прочего мусора.

Перестрелка не утихала, напротив, теперь выстрелы слышны были постоянно, иногда чуть более оживленно, иногда потише, но то слева, то справа почти без перерывов раздавались короткие пулеметные очереди или одиночные винтовочные щелчки.

Мне было плевать. Я шел короткой дорогой к Департаменту. Мне нужен был Семенов, и ничто не могло меня остановить.

Адди неотступно плелся за мной следом. Проходец. Странный мальчик. Я не знал, что с ним делать. Оставлять его в том доме я не стал, но и взять с собой не мог. Я шел убивать или умирать. Ему там не место.

Лишь четыре посольства могут принадлежать одному миру, четыре, и не больше. А раз все они уже здесь, то и надобность в проводнике отпала. Адди перестал представлять собой ценность, он выполнил свою функцию.

Лизу и Петру я оставил на кровати в комнате, только прочно запер дверь снаружи, чтобы никто не мог побеспокоить их вечный сон. После, если буду жив, заберу их оттуда и похороню, как подобает. Сейчас же я должен отомстить за девочек и пролить кровь того, кто косвенно виноват в их гибели.

Пройдя уже половину пути, я вдруг сообразил, что позабыл броню и химмельшток у дома Серафимова. Смерть близняшек лишила меня разума на время, заставив броситься из дома, не думая ни о чем. Боевой костюм исчерпал свой ресурс, но химмельшток мог бы мне пригодиться. Однако возвращаться я не стал.

Адди в очередной раз споткнулся о брусчатку и чуть не упал. Вздохнув, я все же решил сделать небольшой крюк и пристроить мальчика.

Дверь мне открыла взволнованная Элен. Она нисколько не удивилась моему появлению, только бросила внимательный взгляд на Адди, переминающегося с ноги на ногу за моей спиной.

— Заходите скорее, только Грэга нет дома! Я переживаю за него!

— Все будет в порядке, ты же его знаешь: работа превыше всего. Но он всегда осторожен. Волноваться не о чем.

— Это сегодня волноваться не о чем, когда за окном стреляют, словно на войне?!

— Там и идет война, самая настоящая, но Грэг не дурак, он под пули не полезет. Скоро все успокоится, и он вернется.

Уж не знаю, поверила ли Элен моим словам, но тему она сменила:

— Кто это с тобой?

— Это Адди, мой… хм… подопечный. Пусть он посидит у тебя, пока все не уляжется. Он слегка со странностями, но тихий и спокойный.

— Конечно, Кира, пусть остается. — Элен задумчиво осмотрела паренька с ног до головы. — Не дело ребенку в такое время по улицам разгуливать.

Из дальней комнаты на звуки голосов выбежала девочка лет пяти — Дара, дочка Грэга и Элен. Очевидно, она тоже ждала появления отца и выскочила его встречать, но, узрев вместо него незнакомого мальчика, не испугалась, а показала себя с лучшей стороны — сказывалось правильное родительское воспитание. Она подошла к Адди, взяла его за руку и заговорила:

— Здравствуйте! Меня зовут Дара. А вас? Хотите, я покажу вам моих кукол? У Красотки сегодня день рождения. Мы пьем чай с печеньем!

Мальчик серьезно кивнул.

— Очень хочу.

Это решило все сомнения Элен.

— Дара, познакомься, это Адди. Он побудет у нас некоторое время. Проходи, Адди. Чувствуй себя как дома…

Я откланялся, но, спускаясь по лестнице, спиной ощущал внимательный взгляд Элен. Она старательно скрывала свое волнение перед детьми, но сомнения все же прорывались сквозь маску спокойствия… Я прекрасно понимал Элен. Грэг с его безрассудством вполне мог влезть в самую гущу событий и поймать случайную пулю, ему вовсе не предназначенную. Таков был его характер, поэтому он и пошел в профессию, где риск и опасность встречались так же часто, как плохое зрение у счетоводов. И револьвер в кармане имел при себе каждый уважающий себя репортер, как тот же пресловутый счетовод носил очки.

За то время, что я провел у Элен, на улице окончательно стемнело. Все разумные горожане прятались по своим домам. Уличные кафе и рестораны, обычно работающие до полуночи, были закрыты — никто не стал бы ждать посетителей в такой день, — на всех окнах тяжелые ставни, мощные двери заперты изнутри на засовы.

В Фридрихсграде бесчинствовали временные короли города, стараясь урвать как можно больше за краткий срок своего правления.

Я крался проходными дворами, стараясь не соваться на широкие улицы, где риск повстречаться с одним из «страусов» или шайкой революционеров был чрезвычайно высок.

Иногда мне все же приходилось пересекать открытые участки, но я предварительно осматривал все вокруг, дабы избежать ненужных встреч. Редкие газовые фонари, едва освещавшие перекрестки, помогали мне ориентироваться. Революционерам было не до меня. Они занимались тем, чем обычно занимаются все пираты и разбойники — грабили, убивали, насиловали, а после делили добычу между собой, и нередко этот дележ оказывался столь же кровавым.

Спасти кого-то было не в моих силах, поэтому я даже не пытался вмешиваться, когда в очередной раз видел, как весьма подозрительные типы, больше смахивающие на уголовников, чем на пламенных революционеров, ломились в тот или иной дом.

Повсюду слышалась отчаянная брань. Революционеры требовали отпереть двери магазинов, но в ответ получали отказ. Попытки силой вломиться внутрь не всегда увенчивались успехом. Горожане помогали своим соседям, открывая по мародерам стрельбу из окон.

Только раз я остановился, наткнувшись в очередной подворотне на парочку громил, зажавших в темном углу испуганную девчушку — совсем еще юную и беспомощную. Бедняжка даже не кричала, понимая тщетность любых призывов на помощь.

Я разрядил один из револьверов в спины насильников, не давая им ни малейшего шанса на спасение. Девушку немного забрызгало кровью, она застыла, не в силах пошевелиться от ужаса.

Ничего, придет в себя и, если повезет, найдет безопасное укрытие. Я сделал, что мог. Сунув ей в руки второй револьвер и кивнув на прощанье, я продолжил свой путь и вскоре добрался до Департамента.

Здесь дела обстояли даже хуже, чем в других местах. Дом, находившийся за высокой металлической оградой в некотором отдалении от дороги, в этот день многократно атаковали. Это было видно сразу: двери и окна выбиты, на некогда чистых стенах многочисленные выбоины от пуль. Барон-капитан всегда рьяно следил за чистотой и презентабельностью здания, считая его лицом полиции, к слову, так же требовательно он относился и к внешнему виду полицейских, безжалостно штрафуя всех, кто пренебрегал уставом. Судя по всему, Департаменту пришлось пережить сегодня несколько настоящих штурмов. Но теперь перед зданием не было ни души. Атакующие либо добились своей цели и захватили Департамент, либо же их что-то спугнуло, заставив отступить.

Во всем здании горело только одно окно на втором этаже, все остальные окна были темны и безжизненны.

Я из своего укрытия еще раз осмотрел Департамент и улицу, а потом решился и быстро перебежал дорогу, оказавшись рядом с выбитыми воротами. Никто не открыл по мне огонь, никто не выскочил навстречу. Меня тут не ждали. Заглянув в будку охраны, я нашел там мертвого постового. Бедолага — молодой парень, немногим старше той девчушки, которую я только что спас. Убит выстрелом в упор.

Посыпанная гравием аллея привела меня к зданию Департамента. По дороге я нашел еще несколько трупов полицейских в форме, но ни одного из семеновских. При ближайшем рассмотрении следов от пуль на стенах оказалось еще больше. Департамент яростно обстреливали из крупного калибра — работа «страусов».

Я осторожно заглянул в приемный холл. Никого, но все вокруг перевернуто, бумаги раскиданы. Барон-капитана удар бы хватил при виде подобного беспорядка.

Интерьер Департамента больше напоминал театр, нежели полицейское управление. Мраморные полы, широкие лестницы на второй этаж по обеим сторонам холла, тяжелые портьеры, огромная хрустальная люстра — Мартынов любил роскошь и терпеть не мог безвкусицу. На втором этаже находились многочисленные кабинеты, допросные и служебные помещения. «Дело прежде всего!» — любил повторять барон-капитан, работающий обычно по восемнадцать часов в сутки. Арестантская находилась в подвале, но я туда не пошел.

Держа в руке «дырокол» и готовый немедленно стрелять на поражение в случае необходимости, я направился к одной из лестниц. Несмотря на то что в здании было пусто, освещенное окно второго этажа не давало мне покоя. Насколько я помнил расположение помещений, свет горел в личном кабинете Мартынова. Уж не призрак ли барон-капитана решил наведаться в последний раз на место службы?

Я крался по зданию, стараясь издавать как можно меньше шума. Главное, не наступить на битое стекло. Пока что мне удавалось двигаться тихо, практически бесшумно, насколько это вообще возможно.

Широкую лестницу, ведущую на второй этаж, я преодолел стремительным рывком — самое опасное место, полностью просматриваемое со второго яруса. Или мне опять повезло, или в Департаменте и правда никого не осталось, но по мне не стреляли.

Второй этаж встретил меня теми же пустотой и хаосом, как и первый. Вот только тут я нашел защитников Департамента. Точнее, то, что от них осталось. Трупы повсюду. Я видел знакомые лица. И заслуженных полицейских, за долгие годы заработавших множество наград, и новичков, едва успевших окончить школы-резервы полиции, но сегодняшний день всех уравнял между собой. Они отбивались до последнего и остались тут навсегда.

Когда до двери кабинета Мартынова оставалось совсем недалеко и я, прячась за одной из массивных колонн, уже видел слегка приоткрытые створки, мне в голову внезапно пришла идея.

Переговорник — техническое чудо нашего времени — лежал у меня в кармане, а еще одно стационарное устройство всегда находилось в кабинете барон-капитана. Все, что мне оставалось, — дать позывной на нужной волне.

Знакомое дребезжание я прекрасно услышал со своего места за колонной. Переговорник Мартынова, насколько я знал, стоял на рабочем столе, поэтому мне оставалось только дождаться, ответит ли кто-нибудь на мой вызов.

Аппарат звонил долго, почти минуту, но никто не подходил. Я не терял надежды, продолжая ждать.

Наконец кто-то ответил на вызов, переговорник затих, и воцарилась полная тишина. Я прижал мембрану к уху, но, кроме обычных сторонних хрипов, ничего не услышал. Ответивший не спешил представляться, оставив эту прерогативу мне.

Но я и не собирался вести с ним беседу. Главное я знал. Тот, кто находился в кабинете Мартынова, сейчас стоит у его стола, и все его внимание сосредоточено на аппарате.

Был бы я верующим, перекрестился бы, а так только три раза глубоко вздохнул и, собравшись с силами, подбежал к кабинету и, держа «дырокол» наготове, пинком отворил двери.

Вульф выполнил свой долг до конца. Он не ошибся, в кабинете Мартынова у стационарного переговорника вполоборота ко мне стоял Семенов и прислушивался к шумам в аппарате.

Рядом с ним на столе лежал револьвер и еще один «дырокол» — такой же, как у меня.

Семенов резко повернулся к двери, отбросил трубку переговорника и дернулся за оружием, но я держал его на прицеле, и многолетний опыт сыщика подсказал ему, что лучше не рисковать. Семенов демонстративно поднял руки.

— Бреннер, ты?

— А кого ты ожидал увидеть, короля Хаванны?

— Тебя ищет вся полиция города! Приказано стрелять на поражение при обнаружении.

— Полиция? — переспросил я. — А разве кто-то уцелел, кроме тебя? Ты ведь предал всех…

— Ты уже труп, Бреннер! Ты мертв!

— Мертв, — согласился я, вспомнив остекленевшие глаза близняшек.

— Только я могу тебя спасти. Сдайся прямо сейчас, и я гарантирую тебе жизнь.

— Это ведь ты их убил, ты знаешь это?

— О ком ты? — Семенов недоуменно повел усом. — Тут шел бой. Я уцелел, это правда, но благодаря случайности.

— Ты убил моих девочек, — терпеливо пояснил я. — Пусть не своими руками, но ты виновен. Ты убил своих товарищей, ты предал их, спасая свою жизнь. Ты убил барон-капитана. У меня нет доказательств, но это сделал ты, я знаю. Ты не предупредил императора — и тем самым убил его. Ты убил Жукова и Вульфа, агентов Девятого делопроизводства. Кого ты еще убил, сознайся перед смертью?

— Я никого не убивал. Бреннер, приди в себя!

Семенов, не опуская рук, шагнул ко мне, но я навел ствол «дырокола» на его голову, и бравый риттер поневоле остановился, стараясь не провоцировать меня лишний раз.

— Сколько тебе заплатили за предательство? В какую сумму ты оценил жизнь Мартынова? А жизнь императора?

— Бреннер, мы давно знакомы. Хочешь начистоту? Изволь. Ты знаешь, я — патриот! Я ничего не делаю просто так. Наша страна катилась в пропасть, я должен был попытаться все исправить…

— И поэтому ты предал всех? — Я прервал его на полуслове. Не хотелось слушать разглагольствования, вся суть которых сводилась к тому, что страну надо спасать. Нашу страну пытались спасти сотни раз, делая в итоге только хуже. Нет уж, позвольте нам идти своим путем. А хотите помочь, избавьте нас от своего присутствия и участия. — Я знаю, ты работаешь на «Механикс». На какие вещи ты закрывал глаза последние годы? Сколько преступлений скопилось на твоей совести?

Семенов молчал, задумчиво поглядывая на меня. Он — тертый калач, так запросто сведения из него не вытащить, если сам не захочет рассказать, тут даже пытки не помогут, хотя на них все равно не было времени, да и не стал бы я марать руки.

Одна мысль внезапно пришла мне в голову. Я даже удивился, как не додумался до этого раньше. И я был уверен в своей правоте как никогда.

— Ты ведь знал о Жорике? — Я говорил и внимательно смотрел в лицо того, кого еще недавно считал своим другом. — Ты знал о похищенных детях. Ты знал, что он делает с ними! Ты все знал и ничего не делал?!

— Так надо было, Бреннер. Дагеротипист являлся важным связующим звеном. Мы следили за ним. Мы не хотели допустить, чтобы чужаки победили, мы старались предотвратить большее зло…

Он говорил и говорил, стараясь доказать свою правоту, убедить, переманить на свою сторону. Но я больше не слушал. Я просто вспоминал. Вспоминал снимки убитых детей, найденные в секретной комнате маниака, вспоминал сестер Ольшанских, вспоминал барон-капитана Мартынова — умного, честного и порядочного человека, вспоминал то, что творилось сегодня в городе, вспоминал девочку Анни, потерявшую на площади маму, я вспоминал всех.

Потом он взмахнул рукой, а в ней оказался револьвер. Заговорил он меня, заставил отвлечься, уйти на несколько мгновений в свои мысли.

Но еще быстрее, чем Семенов спустил курок, из угла комнаты мелькнула стремительная тень. Вилли, котенок, подобранный сестрами и оставленный мной на временное попечение дежурного Департамента, до этого момента незаметно сидел под столом. Он быстрее пули пролетел разделяющее нас расстояние и вцепился в руку Семенову, повиснув на ней всем своим крупным телом, раздирая мясо до костей острыми как бритва когтями.

Риттер все же успел нажать на спусковой крючок, но кот сбил прицел, и пуля ушла далеко влево. Ударом кулака Семенов сбросил Вилли на пол и прицелился теперь уже в него, позабыв обо мне.

Я выстрелил в риттера. Я стрелял снова и снова. И даже убедившись, что он мертв, я продолжал стрелять.

Негромкое дребезжание переговорника заставило меня остановиться. Но заработал не аппарат на столе, а мой личный переговорник, который я сунул в карман перед тем, как вломиться в кабинет.

— Слушаю, — безразлично сказал я в устройство.

— Кира! — раздался взволнованный голос Грэга. Слышно его было едва-едва. — Наконец-то ты ответил! Я нашел его, слышишь, нашел!

— Кого ты нашел? Возвращайся домой, тебя жена ждет, волнуется.

— Ты что, не понимаешь? — удивился репортер. — Я нашел его, вычислил!

— Да о ком ты?

Кот подошел и с урчанием потерся о мои ноги. Я ласково почесал его за ухом.

— О чудовище, за которым мы охотимся. О том, которое жило в теле дагеротиписта и сбежало после его смерти. Это было чертовски трудно, но я нашел его, я сумел!

— Подселенец? Ты говоришь о подселенце? — взволновался я.

— Наконец-то сообразил. — Даже теперь Грэг не мог отказаться от привычного ехидства. — Я далеко, мне пришлось уехать из города, чтобы собрать информацию. Никак не успею помочь. Придется тебе самому…

— Справлюсь, — отрезал я. — Один раз я убил эту тварь, убью и во второй. Где мне его найти?

Грэг успел ответить:

— Они прячут его в соборе. Будь осторожен!..

А потом разговор прервался.

XLVII

Собор

Собор — до сегодняшнего дня самое величественное сооружение Фридрихсграда — располагался прямо за центральной площадью. К нему-то и направлялся в полдень император, дабы поклониться святым мощам, но так и не добрался до цели.

Много лет прошло с тех пор, как при Петре Ольденбургском родилась великая империя Руссо-Пруссия. Примерно в те годы была проведена и самая масштабная церковная реформа за все время существования образовавшегося конгломерата. Петр — сторонник всего прусского — в то же время не хотел терять поддержку своих православных подданных и первым указом объединил все три ветви христианской церкви в одну-единственную. Теперь, будь ты католиком, протестантом или православным, ты принадлежал к Единой христианской церкви, зримым символом которой и стали соборы — массивные грозные сооружения, отличавшиеся при этом невероятной красотой и изяществом исполнения. Соборы возводили не во всех крупных городах, собор нужно было заслужить, и именно его наличие говорило об особом, привилегированном статусе города.

Говорят, что первый выстроенный собор вынужденно примирил между собой противников Единой церкви, поразив всех своими невероятными масштабами, архитектурным исполнением и бережным уважением к представителям каждой из ветвей христианства. Может быть, даже не столько сам собор примирил три ветви, сколько введенный Петром единый церковный налог, разделенный, согласно закону, на три равные части, которые контролировались выборным церковным советом каждого городского собора, а тот, в свою очередь, возглавлял архиепископ, назначаемый лично патриархом.

Разумеется, внешнее примирение сторон вовсе не означало конец внутренним интригам и постоянным попыткам стать первым, но такие мелочи Петра не интересовали. Он, казавшийся поначалу слабым и безвольным политиком, практически потерявшим государство, внезапно сверг прусского короля, отправив его в вечное заточение, и стал единственным властителем на всей огромной территории новообразованной империи. Все это он проделал уже на третьем году правления, и не без помощи своей супруги — будущей императрицы Екатерины, верой и правдой служившей венценосному супругу до конца его дней, а позже перенявшей бразды правления и еще более упрочившей славу Руссо-Пруссии.

Городской собор, как сердце церкви, требовал защиты от внешней угрозы и обладал собственной армией, состоявшей из солдат-монахов, прошедших некогда воинскую службу и хорошо себя зарекомендовавших в служении. Монахи подчинялись исключительно церковному руководству, даже император не имел права им приказывать. Он мог только ограничить численность солдат-монахов до двухсот человек на каждый из соборов.

Темные сутаны монахов сложно было бы не заметить, но сегодня я за весь день не встретил ни одного из них, фридрихсградские монахи в столкновениях никоим образом не участвовали. Они не перешли на сторону революционеров Серафимова, но и не поддержали императорские войска. Церковь, как обычно в сложных ситуациях, держала строгий нейтралитет. Может, поэтому я и недолюбливал церковников, считая, что они совершенно лишняя, ненужная составляющая современного общества, атавизм, от которого давно пора избавиться. Прогресс — вот та сила, которая движет мир вперед в наше время.

Грэг не уточнил, в какой части огромного комплекса собора мне искать подселенца, наверное, он и сам этого не знал. Если монахи по неким своим причинам укрыли тварь в своих чертогах, то мне ни за что не отыскать его там без посторонней помощи.

Я не мог представить себе, с какой целью они пошли на подобный шаг. Мне казалось, что лучше всего сразу переговорить с кардиналом, но я не был уверен, что меня допустят до его персоны.

Для начала следовало проникнуть внутрь собора, что также представлялось делом нелегким. Наверняка в свете сегодняшних событий все ходы-выходы давно перекрыты и контролируются вооруженными монахами. Когда необходимо, собор превращался в настоящую крепость.

Если же меня откажутся пропустить внутрь, то я прибегну к запасному плану — вернусь за химмельштоком и проникну в комплекс по воздуху. Вот только сейчас я не хотел терять время, вновь пробираясь через город до явочного дома Серафимова. Полицейский Департамент находился в двух шагах от собора, и я не сомневался, что найду способ попасть к его высокопреосвященству и более простым путем.

Основную надежду я возлагал на бумагу, подписанную великим князем, которая столько раз выручала меня за эти дни. Она все еще лежала в моем внутреннем кармане и ничуть не пострадала во всех передрягах, разве что слегка помялась и испачкалась, но свою функцию универсального пропуска вполне могла выполнить и сейчас.

Моего спасителя — кота Вилли — я временно оставил в Департаменте, клятвенно пообещав самому себе забрать его позже, если останусь жив. Вилли — единственное, что связывало меня теперь с близняшками. И терять эту живую ниточку я не хотел. Котенок не протестовал, согласившись подождать, сколько потребуется. По крайней мере, я так оценил его мерное, как мотор мехвагена, урчание. Пройдясь по кабинетам, я нашел и колбасу, и хлеб, и даже початую бутылку молока, которое тут же вылил в первую попавшуюся свободную тарелку и поставил на пол, — голодать Вилли в ожидании моего возвращения не придется.

Котенок вежливо проводил меня до самого выхода из Департамента и важно, как хозяин, отправился обратно.

Мой же вечер только начинался.

До собора я добрался без приключений. Ночь, вступившая в свои права, помогала мне передвигаться по городу скрытно, не привлекая ничьего внимания. Да и перестрелка поутихла, хотя одиночные выстрелы время от времени доносились до моего слуха.

Оставшиеся в живых анархисты-революционеры разводили огонь в жестяных бочках, выкатывая их на середину мостовых, и время от времени без всякой цели палили в воздух. Случайных любителей побродить по ночам сегодня не было. Поймать шальную пулю никто не хотел, и даже преступники предпочли пересидеть смутные времена в воровских притонах — там спокойнее будет…

Ничего, скоро в город прибудут полки и разгонят весь этот сброд. Я был уверен, что Костас удержит власть. Он уже вызвал подкрепление, и теперь ему оставалось только дождаться, пока оно явится. Настоящей народной поддержкой Серафимов не обладал, а те, кого он сумел подкупить, разбегутся при первой серьезной угрозе. К тому же лидер революции мертв, а его преемники, если таковые существовали, никак о себе не заявили.

Главное сейчас — проявить твердость и не дать заразе распространиться по стране. Костас мог действовать по-разному: осторожно и умно решить проблемы, обходясь без лишней крови, или использовать силу как основное оружие. От его сегодняшнего выбора зависела, по сути, вся будущая политика империи.

Я вышел из узкого проулка, миновал несколько дворов и выбрался прямиком к высокой кирпичной стене, отделяющей парковую территорию собора от города. Чуть пригибаясь, хотя разглядеть меня в такой тьме не смог бы, пожалуй, никто, я пробежал вдоль стены, и минут через десять достиг наконец арки ворот, не запертых даже в такой тяжелый для города день.

Фридрихсградский собор открылся передо мной во всей своей красе. Величественный, неповторимый, могучий. Его строители превосходно выполнили свою задачу — одного взгляда на это фантастическое сооружение хватало, чтобы оценить весь размах замысла, талант архитектора и проникнуться размышлениями о сущности мироздания. Слишком уж ничтожным казался человек на фоне подобного шедевра. Слишком мелким, беспомощным и никому не нужным.

В парке я монахов не заметил. Все равно охранять столь большую территорию малыми силами невозможно, они должны собраться в самом соборе, чтобы защитить его в случае атаки со стороны мятежников. Но уличному отребью пока было не до церкви и ее служителей. Я шел, не опасаясь быть схваченным.

Я не ошибся. Не успел я приблизиться к главному входу в собор, как откуда-то сбоку мне наперерез вышли пятеро монахов, одетых в обычные черные сутаны, но с ружьями в руках, направленными прямо на меня. Один из них держал факел, дававший достаточно света, чтобы не промахнуться при стрельбе.

— Шел бы ты отсюда, мил-человек. Сегодня неподходящее время для посещения собора, — обратился ко мне один из братьев, выделявшийся среди остальных выдающимся ростом и огромным брюхом.

— А разве бог не рад своим чадам в любое время дня и ночи? — полюбопытствовал я, впрочем не пытаясь задираться.

— Господь великий, может, и рад, — ответил монах и перекрестился, — да мы — не он.

— А разве не говорите вы от имени его? — удивился я.

— Нет, мы обычные монахи. От его имени говорить могут лишь избранные, — пояснил он и добавил: — Так что ступай, откуда пришел. Не заставляй применять силу.

Мне надоели эти препирательства, и я достал бумагу.

Толстый монах внимательно изучил документ, а потом недоуменно пожал плечами.

— И что с того? Мирские указы нас не касаются.

— Дело серьезное, государственной важности, — напирал я. — Мне бы поговорить с кардиналом! Поверьте, вопрос этот не терпит отлагательства. Думаете, стал бы я в такую ночь по пустякам бегать?

Монах задумался, чуть опустив ружье. Мнением братьев он пренебрег, даже не подумав с ними посоветоваться. Привык, видно, сам решать подобные вопросы.

— Ладно, поговоришь для начала с отцом Климентом, а там уж как он решит…

Климент так Климент, мне было все равно. Лишь бы для начала попасть внутрь собора.

Монахи посовещались между собой и разделились. Трое остались сторожить ворота, а толстяк и еще один монах повели меня к секретному, как пояснили мне, ходу, расположенному несколько в стороне от главного входа. Наверное, они решили, что доверенному лицу великого князя можно узнать и некоторые внутренние церковные секреты. Или же выпускать меня из собора попросту никто не собирался. А может, о существовании хода знали все, кроме меня, и тайны из него никто не делал.

В любом случае уже через несколько минут мы шли пыльными, едва освещенными коридорами храма. Толстый монах впереди, затем я, а прямо за мной по пятам, чуть не дыша в затылок, топал второй монах. Меня не обыскивали, так что при желании я мог убить их за пару секунд. А мощности «дырокола» хватило бы, чтобы разнести тут все по кирпичикам. Но меня интересовал только подселенец.

Встреченные нами монахи удивленно поглядывали на меня, но не осмеливались задавать вопросы, лишь жались к стенам, пропуская нашу процессию.

Наконец толстый монах остановился у одной из дверей, негромко постучал и, получив приглашение войти, тут же потянул ручку на себя.

Из-за стола нам навстречу поднялся человек лет сорока — сорока пяти, облаченный в столь же простую черную сутану, как и остальные монахи, но видно было, что он обладает большей властью и способен принимать решения.

— Отец Климент, — негромко забасил толстяк, — тут посланник от великого князя. Хочет поговорить с кем-то из святых отцов. Я и привел его к вам.

Климент окинул меня быстрым цепким взглядом и тут же составил собственное мнение о моей скромной персоне.

— Правильно сделал, брат Агат. Проходите, сударь, присаживайтесь вот на этот стул. А вы, братья, ступайте себе. Дальше я сам.

— Мы его не проверили… — начал протестовать толстяк Агат, но Климент прервал его повелительным взмахом руки.

— Ничего. Думаю, посланник князя не причинит вреда скромному слуге Господа.

— Не причиню, — согласился я, и моим проводникам ничего не оставалось, как покинуть комнату, но я еще некоторое время слышал их удаляющиеся шаги в коридоре.

Дождавшись, пока монахи отойдут на достаточное расстояние и на всякий случай выглянув в коридор, чтобы убедиться, что тот пуст, Климент обратился ко мне:

— Как вас зовут, сын мой, и зачем вы явились ко мне в этот тяжелый для города день?

— Кирилл Бенедиктович Бреннер, — по-военному четко кивнул я, — частный сыщик. Лицензия за номером семьсот восемнадцать дробь два. Часы работы ненормированные.

— Что часы ненормированные, это я вижу, — улыбнулся Климент. — Рассказывайте!

— Мне, собственно, хотелось бы встретиться с его высокопреосвященством. У меня к нему дело.

— Не думаю, что он примет вас в такой час без особой рекомендации. В иное время письмо князя открыло бы перед вами двери, но не сегодня. Но необходимую рекомендацию как раз могу дать я, если поверю, что дело стоящее и не терпит отлагательств.

Теперь настал мой черед оценивающе осматривать Климента. Что ж, я остался доволен тем, что увидел: среднего роста, но вполне крепок и плечист, возможно, бывший военный, глаза умные, внимательные, волосы уже тронула седина, тонкий шрам на кисти правой руки.

— Хорошо, — кивнул я, — вы услышите эту историю. Только прошу, ничему не удивляйтесь и дослушайте до конца. А там уже решайте, гнать ли меня в шею или поверить!

— Договорились, сын мой, — пообещал монах.

И я рассказал ему все, что случилось со мной за эти злосчастные дни. Все, от начала до конца, почти ничего не утаивая и не оставляя про запас, разве что о бюро профессора Зоммера я не упомянул ни словом. Говорил я коротко, сухо, по существу, стараясь не терять драгоценных минут, но в процессе несколько увлекся, и рассказ мой обрел достаточное количество подробностей и мелких деталей, чтобы убедить в его правдивости любого непредвзятого слушателя.

По лицу Климента невозможно было прочитать, верит он мне или нет. Святой отец молчал, даже сопутствующие вопросы не задавал, и только слушал и слушал, а я говорил и говорил, стараясь не забыть ничего: поиски убийцы, дагеротипист, воскрешение мертвеца, подселенец, стрелки, Костас, дирижабль, «страусы» и «дырокол», Серафимов и Кречетов, император и великий князь, революция, Семенов и, наконец, мои несчастные девочки. Я не забыл никого и ничего.

Потом я закончил свою исповедь и чуть откинулся на жесткую спинку стула, переводя дыхание. Климент смотрел на меня задумчиво, потом резко поднялся и сказал:

— Я верю вам, сын мой. Более того, кажется, я знаю, где именно находится сейчас то существо, кое вы именуете подселенцем. Вот только опасаюсь, что знание это принесет сплошные беды вам… и мне…

Я тоже вскочил на ноги, готовый к чему угодно, но завершение фразы Климента мне совершенно не понравилось.

— Что вы имеете в виду?

— Думаю, вы правы, сын мой, тварь дьявольская здесь, в соборе. Уже несколько дней как ее доставили.

— Почему вы в этом так уверены?

— Я видел, как ее привезли, только не понял сути происходящего. Теперь же вы своим рассказом раскрыли мне глаза. — Не прекращая говорить, отец Климент открыл один из ящиков стола и достал оттуда револьвер. — Может понадобиться, — ответил он на мой удивленный взгляд и сунул оружие в карман сутаны.

— Даже так?

— Именно, сын мой, именно… — Монах обошел стол, приблизился ко мне и внезапно перекрестил единым знаком слева направо.

Я не противился, сейчас не помешает даже подобное суеверие, но ни в какую божественную помощь я не верил, только в свои силы, и надеялся, что их хватит сегодня.

— Только один человек в стенах нашего собора сумеет достоверно ответить на все твои вопросы, сын мой. И только этот человек обладает достаточной властью, чтобы принимать решения такого уровня и спрятать здесь подобное существо.

— И этот человек?.. — начал догадываться я.

— Вы выбрали правильную цель. Нам нужен именно он, его высокопреосвященство Дунстан, кардинал Фридрихсградский.

XLVIII

Кардинал

Прежде чем выйти из комнаты, монах выдал мне видавшую виды сутану, «дабы не выделяться среди братьев».

И вновь коридоры, некоторые совсем узкие, другие — широкие, выводящие к анфиладе комнат. Комплекс собора был огромен и занимал несколько кварталов. Климент, прекрасно знавший все здешние ходы-выходы, уверенно вел меня вперед.

И вдруг, неожиданно для меня, мы оказались в храме — основной части собора. Центральный неф мы пересекли не останавливаясь. Внутреннее убранство просто поражало. Я бывал тут и прежде, как и всякий житель Фридрихсграда, не лишенный тяги к прекрасному, но сегодня мне все здесь показалось еще более величественным и возвышенным, чем обычно. Неоготическая архитектура центрального нефа, сейчас озаренная мрачным светом факелов, переходила в средневековую часть, почти незаметную на фоне черных окон. Я знал, что высота главного нефа достигает ста пятидесяти метров, боковые башни — вполовину ниже, но, учитывая, что комплекс находится на естественной возвышенности, виден он из любой точки города. Сорок колонн стояли по всему внутреннему периметру храма, разделяя галерею второго этажа, украшенную бюстами императоров и императриц, зодчих и строителей храма, патриархов, архиепископов и других значимых персон.

Отца Климента красота в эту минуту не интересовала. Он быстро провел меня за алтарь, где находился выход в южные коридоры, а там уж рукой подать и до южной башни, в которой располагались апартаменты кардинала.

Здесь охраны было с избытком, но отца Климента знали в лицо и пропускали без лишних расспросов, а я шел следом за ним, смиренно опустив голову в капюшоне и стараясь не привлекать к себе внимания.

Пока что подобная тактика действовала безупречно. Мы миновали внешнюю охрану башни и поднялись на несколько уровней. Отец Климент яростно сопел, преодолевая ступень за ступенью, я старался держаться рядом. И как это, интересно знать, кардинал в его весьма преклонные годы умудряется хаживать в свои покои и обратно по несколько раз на дню, если даже меня, вполне крепкого мужчину, восхождение после сотой ступени изрядно утомило.

— Почти на месте, — сообщил наконец монах. И тут же прояснил столь волновавший меня вопрос: — Есть подъемник, его высокопреосвященство им пользуется, но там охраны еще больше, не избежать лишних расспросов…

Я согласно кивнул. Что ж, ради этого можно перетерпеть и нудное восхождение.

— Эх, помоги нам Господь. — Климент быстро осенил себя единым знаком и пошел дальше. Я все так же держался за его спиной, пряча лицо под капюшоном, — ни дать ни взять один из местных братьев.

Мы прошли еще пару десятков ступеней и наткнулись на монахов-охранников, отказавшихся пропускать нас дальше, несмотря на все увещевания отца Климента. И только когда он в сотый раз пригрозил небесной карой и вновь заявил, что дело у нас срочное, важности неимоверной, один из монахов отправился на доклад к кардиналу. А через несколько минут вернулся и, недоверчиво поглядывая на нас, сказал, что нас готовы принять.

Он провел нас в приемную и велел обождать несколько минут, сам же скрылся за массивной дверью, ведущей в личный кабинет его высокопреосвященства. Мы даже не стали садиться и стоя ожидали, пока нас пригласят. Между собой мы с Климентом не перекинулись ни словом — незачем, и так все ясно.

Наконец монах вышел и жестом пригласил нас в кабинет. Сам он остался снаружи, только придержал створку, а когда мы вошли, мягко прикрыл двер за нашими спинами.

Кабинет кардинала Дунстана был устроен весьма аскетично. Все стены занимали книжные полки, сплошь заставленные увесистыми фолиантами. Массивный стол, покрытый зеленым сукном, занимал еще треть комнаты. У портьер стоял большой глобус, хотя, насколько я помнил, церковь до сих пор официально не признала, что Земля круглая и вращается вокруг Солнца. Пара стульев и кушетка в углу довершали интерьер. Я заметил еще одну дверь. Скорее всего, она вела в опочивальню.

Кардинал сидел за столом и задумчиво глядел на нас. Был он совершенно седой и болезненно худой. Он показался мне весьма серьезным человеком, способным как принимать важные решения, так и воплощать их в жизнь.

— Представьтесь! — потребовал Дунстан первым делом. Я был уверен, что Климента он и так прекрасно помнил, судя по тому, что взгляд кардинала на нем не задержался.

— Отец Климент, старший ночной смены. А это господин Бреннер, частный сыщик. Он явился сюда по делу, не терпящему отлагательства.

— Докладывайте! — столь же отрывисто приказал кардинал и чуть прикрыл глаза.

«Как бы не заснул», — забеспокоился я, но тут Дунстан забарабанил пальцами по столу, поторапливая нас, и я понял, что слушает он внимательно.

Отец Климент коротко пересказал кардиналу мою историю, умудрившись не упустить ни одной важной детали повествования. Дунстан слушал молча, только все барабанил пальцами по столу.

— И вот вы пришли ко мне, — сказал наконец он, когда Климент закончил историю.

— Есть сведения, — осторожно ответил я, — что подселенца доставили в собор…

Признаться, я только сейчас сообразил, насколько рисковал, вот так запросто заявившись сюда. Что, если Грэг ошибся? Я ведь даже не успел выяснить источник его информированности. Но меня впустили, выслушали и не выгнали в шею. Значит, я пришел куда следует.

Дунстан пристально смотрел на меня, словно решая, как со мной поступить. Климент тоже молчал, посчитав свою миссию выполненной. Но я прекрасно помнил о револьвере, который он прихватил с собой. Вот только в кого он станет стрелять: в кардинала или в меня?..

— Вы знаете, что император убит сегодня днем? — спросил кардинал, глядя на меня в упор.

— Я даже знаю, кто его застрелил, — признался я. — Некто Кречетов. Бывший императорский офицер, ныне — агент компании «Механикс», за которой стоят неизвестные мне силы.

Дунстан удивленно вскинул правую бровь.

— Даже так? Что ж, тем лучше… — непонятно проговорил он, а затем добавил уже громче: — Войдите!

Дверь, та самая, что, по моему представлению, вела в опочивальню, приоткрылась, и в комнату вошел тот, о ком я только что говорил — Дитмар Васильевич Кречетов, подпольная кличка Ястреб, агент «Механикс» и убийца императора. Признаться, такого я не ожидал и замер, не зная, то ли уже стрелять, то ли погодить минуту и выслушать объяснения.

— Какая встреча, — широко улыбнулся Кречетов. — Искренне рад, Бреннер, что вы уцелели во всех передрягах.

Я уже пришел в себя и вытащил «дырокол». С Кречетовым нужно держать ухо востро. Его я тоже винил в гибели близняшек и планировал предъявить счет к оплате.

— Ну-ну, это лишнее. — Кречетов уселся на один из стульев и, закинув ногу на ногу, закурил сигарету. Кардинал не выказывал ни малейшего удивления развязными манерами бывшего офицера.

— Присядьте и вы, господа, — предложил Дунстан. — Касательно вас, Кирилл Бенедиктович, я уже изрядно наслышан, а вот вы, отец Климент, можете быть свободны. Это дело вне вашей компетенции.

— Нет уж, — упрямо ответил монах, — если позволите, я предпочту остаться.

Кардинал пожал плечами.

— Я мог бы настоять. Но зачем? Раз уж вы так хотите влезть с головой в эту историю, пожалуйста. Но потом не жалуйтесь и не говорите, что я не предлагал вам уйти, когда еще было можно.

Климент демонстративно сел на свободный стул. Мне даже показалось, что монах с удовольствием закурил бы и сам, но просить сигарету у Кречетова не стал. Я же остался на ногах, единственный из всех. Оружие я тоже прятать не спешил, решив, что отныне никому больше на слово не поверю. А значит, пока каждый из здесь присутствующих, за исключением разве что отца Климента, не докажет свою невиновность, я считаю их преступниками, причем из тех, для которых наказание может быть только одно — смерть.

— Ваше право, — правильно понял меня Дунстан, — можете стоять, сколько пожелаете. Главное, слушайте! Теперь позвольте представить вас друг другу.

— Мы уже знакомы, — не понял я.

— Не совсем, — улыбнулся кардинал. — Дело в том, что, помимо всего прочего, господин Кречетов — агент церкви. Наш агент. Кажется, на вашем профессиональном жаргоне это называется «двойной игрой»? Или даже тройной? Дитмар Васильевич, расскажите Кириллу Бенедиктовичу, на кого вы еще работаете.

— О! — еще более широко, чем кардинал, заулыбался Кречетов, выпуская в воздух порцию ароматного дыма. — Заказчиков у меня много. Первый, но не самый основной — известная вам компания «Механикс», наделившая меня весьма значительными полномочиями, среди них значилась и доставка особых гальванических ванн, представляющих собой сверхсекретные устройства для воспроизведения человеческих копий — тех самых дубликатов, с которыми вы уже успели познакомиться. К сожалению, в «Механикс» не полностью доверяли мне, несмотря на долгое наше сотрудничество. Поэтому для контроля назначили кого-то другого, неизвестного мне человека, гораздо более сильно законспирированного, чем я предполагал…

— Знаю, — довольно грубо прервал его я. — Это был Семенов. К сожалению, он уже мертв.

— Даже так? — удивился Кречетов. — Сам Семенов, бравый риттер, правая рука барон-капитана. Чем же они его купили, хотел бы я знать… Ну да уже не важно… Итак, продолжим. Вторым по счету, но не по значимости, был господин Серафимов, решивший, что я работаю исключительно ради его интересов. Что ж, в этом он ошибался.

— А разве вы не застрелили императора? — криво усмехнулся я.

— Застрелил, — легко согласился Кречетов, — но совершенно по другим мотивам. Понимаете, однажды мы с ним разошлись во взглядах на будущее нашей страны. Его методы показались мне… скажем так, неправильными. Но долгое время я ничего не мог с этим поделать. А потом стало поздно, и единственный способ хоть что-то исправить был до банальности примитивным — убийство. Поэтому я застрелил его сегодня, точнее, уже вчера — боже, какой длинный день! — без всяких угрызений совести. Но, к сожалению, немного опоздал. Процесс уже начался, и обратить его вспять не удалось. Боюсь, что в итоге все стало даже хуже, чем я планировал. Эти цветные энергокупола… вы знаете, что это такое?

— Да, Костас назвал их посольствами других миров.

— Понимаете, что случилось? Я не хотел допустить прихода одних чужаков к нам, считая, что еще рано, мы не готовы и не справимся, что нас подомнут под себя, а в итоге уничтожат или поработят. Так вот, стараясь избежать появления одних, я привел взамен четверых других.

Я не знал, что на это ответить. Встретив живьем подселенца, а позже побывав, пусть недолго, в его родном мире, я стал с опаской относиться ко всему чужому. А тут, прав Кречетов, сразу четыре посольства, четыре дорожки к чужим мирам, и никто не знает, куда они в итоге приведут.

— И наконец, главный мой работодатель — его высокопреосвященство. Именно он благословил меня на дальнюю дорогу. Именно ему я отчитывался. И только ему служил.

— Дело в том, — пояснил кардинал, — что Дитмар Васильевич пришел ко мне однажды в трудный для себя час. Пришел, чтобы исповедаться, но взамен получил новую цель в жизни. А человек без цели — это, как известно, только полчеловека. Ведь сам смысл существования — служение. Иначе теряется вкус к жизни, пропадает искра божья, и жизнь угасает. Кто-то служит Богу, другие — себе, а Дитмар Васильевич служит Родине.

Вступать в теологические споры я не собирался, но не мог не заметить:

— А убийство Карла Александровича вы тоже одобрили заранее, ваше высокопреосвященство? Или это был неудачный экспромт слуги?

— Поймите, Кирилл Бенедиктович, — мягко сказал Дунстан, — иногда светская власть берет на себя слишком много. И только церковь может стать той самой организацией, которая остановит правителя на гибельном для страны пути. А жизнь одного человека — ничто по сравнению с судьбой империи. Вот Дитмар Васильевич упомянул о дубликатах — копиях человека, которых выращивают искусственно. Это ли не грех?

— Насколько я знаю, дубликаты — вотчина «Механикс», а наш бедный император, мир его праху, не имел к ним никакого отношения.

— А как вы думаете, заинтересовался бы он этой технологией, попади она в его руки? И не воспользовался бы ею, чтобы создать армию солдат? А ведь создание человека — это прерогатива одного лишь Господа нашего, и никого более. В «Механикс» знали, чем заинтересовать Карла. Дубликаты были своего рода приманкой для того, чтобы вступить с ним в диалог. А дальше было бы больше. И гораздо больше, поверьте. Хотя Дитмару Васильевичу так и не удалось выяснить, с кем именно сотрудничала Организация — так они себя называют, — но совершенно очевидно, что за ней стоял кто-то из новых чужаков, и вовсе не «подселенцы». Технологии разнятся коренным образом. Возможно, кое-кто из тех, кто прячется сейчас в посольствах, уже давно нашел ход в наш мир и потихоньку подготавливал себе плацдарм для будущих операций. К счастью, инициализация прошла совсем не так, как было задумано. Все посольства появились сразу, и все у нас, во Фридрихсграде. Поверьте, скоро именно наш город станет столицей империи. Да что там, всего мира. Такой шанс нельзя упускать!

— Вы только что говорили, что чужаки — это зло. Вы сами себе противоречите.

— Молодой человек, если вы не можете остановить процесс, возглавьте его. Нам предстоят трудные дни, но именно церковь — единственная структура, способная в столь сложный момент руководить происходящим, направлять и подсказывать, помогать.

— Чьими же руками?

— Руками князя, если он останется жив, руками его сына, вашими руками, наконец! Поймите, сейчас решается будущее страны, и ни один истинный патриот не может оставаться в стороне. Если мы упустим момент, нас опередят другие, и тогда все, конец…

Кардинал говорил яростно, веря в свои слова и передавая свою убежденность остальным. Но у меня было столько вопросов, что я слушал его скептически.

— А вы знаете, что Костас — не совсем человек?

— Знаем. И это даже хорошо. У нас появляется возможность если не завербовать себе агента чужаков, то как минимум изучить их психологию, их повадки.

— Не боитесь так высоко пускать подселенцев? Если великий князь выживет, то Костас станет вторым лицом империи… а если скончается, то первым!

— Поверьте, Кирилл Бенедиктович, мы сможем его контролировать. Явного зла он не причинит. В нем больше человеческого, чем чужеродного. Он сумел взять свой разум под контроль.

Тут я был с ним не согласен. Сидя в башне, невозможно видеть все, даже если весь город у тебя как на ладони. Кардинал не был на дирижабле «Возрождение», не видел каюту с мертвыми людьми, убитыми с невероятной злобой и ненавистью, и при этом безо всякой особой необходимости. Кардинал не видел мир чужаков с его непонятной иерархией и прочими странностями. Пусть Костас и сумел обуздать в себе чужака, но кто мог дать гарантию, что рано или поздно тот вновь не вырвется на свободу? Нет, кардинал рассуждал, как теоретик, а тут нужен трезвый взгляд практика, видевшего все своими глазами, только так можно было понять, как поступить правильно.

Дунстан понял мои сомнения:

— Вы мне не верите? Думаете, я могу лишь кидаться громкими словами, сидя в кресле? Что ж, я покажу вам кое-что. Следуйте за мной…

Кардинал тяжело поднялся на ноги и сейчас уже не выглядел таким крепким, как мне показалось вначале, скорее, старым и больным человеком, взвалившим на свои плечи непосильную ношу. Я бы даже пожалел его, если бы не ненавидел всей душой, как и Кречетова, как и всех напрямую или косвенно причастных к гибели близняшек. Прощать я не собирался никого.

Мы прошли в опочивальню. Кардинал шел первым, следом — мы с Ястребом, замыкал шествие отец Климент, который за весь разговор не произнес ни слова и уже, возможно, жалел в глубине души, что не послушался совета и остался в кабинете. Но пути назад не существовало.

Спальня кардинала была обставлена столь же просто, как и его кабинет. Кровать, шкаф, пара сундуков у стен. Дунстан прошел к дальней части комнаты, отодвинул одну из портьер в сторону и отпер скрытую за ней тайную дверь.

— Мы сегодня надолго попрощаемся с вами, Бреннер, — негромко обратился ко мне Кречетов, пока кардинал занимался с замком. — Я отбываю обратно в колонию. Данные по гальваническим ваннам переданы его высокопреосвященству, так же как и все прочие технологии, к коим я имел доступ. Несколько дубликатов схвачены и надежно упрятаны для исследований, как и чертежи механизмов. У церкви много друзей и добровольных помощников, среди них есть и люди ученые, те, кто движет науку вперед семимильными шагами. Не все здесь так догматично, как кажется на первый взгляд. Моя миссия выполнена, а теперь я получил новое задание. Так что не держите зла, может быть, еще увидимся. Кто знает… И мой вам совет, прислушайтесь к словам его высокопреосвященства. Прислушайтесь и сердцем, и разумом. Если он предложит работу, ни в коем случае не отказывайтесь. Убить вас не убьют, но вы сами пожалеете об упущенных возможностях. Ведь такая работа вам по плечу. Быть в курсе всех новостей, двигать империю вперед, стать одним из тех людей, кто вершит историю, — это ли не дело всей жизни, как считаете?..

Вступать с ним в беседу я не стал, хотя мне и показалось, что впервые за все время он говорит искренне.

За потайной дверью оказалась витая лестница, которая начиналась на этом этаже и вела наверх.

— Прошу, господа…

Кардинал с трудом начал подниматься по ступеням, Ястреб поддерживал его за локоть, мы с отцом Климентом теперь шли последними.

Вскоре мы оказались перед еще одной дверью.

— Вы сами все увидите… и поймете… — сказал Дунстан, поворачивая ключ в замке.

Потайная комната занимала собой весь верхний ярус башни. В одном из углов узкая винтовая лестница вела, видимо, на крышу. Бросив мимолетный взгляд вокруг, я сразу догадался, почему доступ в эту комнату имели лишь кардинал и самые приближенные его слуги.

В центре комнаты, на привинченных к стенам и потолку двенадцати толстых цепях висел прозрачный хрустальный гроб. В гробу виднелось несколько отверстий, чтобы тот, кто в нем находился, не задохнулся.

Подселенец.

— Это он, тот самый, — негромко сказал Дунстан.

Мой старый знакомый, живший прежде в теле дагеротиписта Жорика и сбежавший в неизвестном направлении.

Тварь бодрствовала и смотрела на нас. Сейчас, когда я мог разглядеть подселенца лучше, он показался мне еще более отвратительным и гнусным. Таким не место в нашем мире. Он был совершенно чужим. И такой же точно сидит в теле человека, собиравшегося надеть императорскую корону. Немыслимо!

— Я знал, знал, — горячо зашептал отец Климент, — это его доставили в башню несколько дней назад. Я дежурил тогда!..

— Готов ли ты, принявший постриг под именем Климент, дать новую клятву верности церкви своей? Готов ли пожертвовать жизнью своей, ежели случится подобная нужда? Готов ли хранить тайны, доверенные тебе?

— Готов, ваше высокопреосвященство, готов! — Монах упал на колени и принялся целовать протянутую Дунстаном руку. — Я услышал! Все, что делаете вы, делается во благо! Я не сомневаюсь ныне и смиренно прошу прощения…

— Оно тебе даровано. Отныне ты — мой личный помощник и порученец. Встань, отец Климент! И помни, наказание за предательство — смерть и вечные муки ада.

— Я буду это помнить…

Еще один мой временный союзник перешел на другую сторону. Впрочем, не мне обвинять его в предательстве. Монах служил церкви и добру, как он его понимал. Просто кардинал превосходно умел убеждать всех и каждого. Но только не меня.

— Зачем это существо здесь? — спросил я, подходя ближе к хрустальной тюрьме.

— Разве непонятно? — удивился Дунстан. — Чтобы изучать его! Врага нужно знать даже лучше, чем друга. Это основное правило ведения войны. А в том, что мы находимся в состоянии войны, вы, надеюсь, не сомневаетесь?

— Не сомневаюсь. Но эта тварь убивала детей, маленьких детей. И убивала такими способами, что мне трудно даже говорить об этом.

— Я все знаю. Мои люди тоже искали этого подселенца и нашли его почти одновременно с вами. А когда он бежал из подвала, сумели схватить его и доставить сюда. Каждый день допущенные церковью до этой тайны лучшие ученые работают с ним, методично вытаскивая из его разума знания. Очень ценные знания. Мы выяснили уже многое, но еще больше нам предстоит узнать.

Он говорил, убеждал, а я в этот момент подумал о Зоммере и деле всей его жизни, которым он пожертвовал без единого колебания, отдав мне куб, зная, что не сможет продолжать свою деятельность. Во благо людей в один миг оборвал многолетний труд. Разве мог я предать подобное доверие? Разве мог я поступить иначе?

— Я предложу и вам, Бреннер, послужить на благо Отчизны. Знаю, вы человек неверующий, но в вашем патриотизме я нисколько не сомневаюсь. Поэтому предлагаю служить не церкви, а Родине! Вашей Родине, Кирилл Бенедиктович!

И опять же он говорил разумно, верно, правильно. А я думал об Арабелле Лямур, приме театра «Фантазия», любовнице великокняжеского сына и по совместительству помощнице профессора Зоммера. Она носит ребенка Костаса и станет, возможно, супругой человека-чужака. Что скажет церковь в лице кардинала Дунстана, когда узнает о беременности Беллы? Начнет ли и ее переманивать на свою сторону, дабы еще лучше контролировать Костаса, или предпочтет избавиться от нее и подобрать будущему императору иную невесту?..

И Адди — странный мальчик, проходец, открывший сегодня четыре тропинки в наш мир. Что станется с ним? Оставят ли его в покое либо начнут проводить опыты, изучать, как тварь-подселенца?..

В том, что в империи вскоре воцарится порядок, Дунстан нисколько не сомневался. И я поверил ему. Кардинал не тот человек, чтобы допустить революцию, не зная, как ее остановить. Значит, пройдет немного времени, и все успокоится. Вот только власть уже сменилась. И церковь, я уверен, займет подобающее место, выйдет из тени. Может, это и к лучшему…

Я все понимал и даже частично принимал для себя, но ничего не мог с собой поделать. Я не мог допустить, чтобы существо, убившее детей, жило. И у меня было оружие, способное справиться с тварью. Зря они не отобрали «дырокол» еще там, внизу.

Кардинал что-то говорил, но я уже действовал. Три шага вперед, два вправо, чтобы уйти с вероятной линии огня, и еще два вперед. Я оказался прямо за гробом. И в руках у меня был готовый к стрельбе «дырокол».

Подселенец повернулся ко мне, разевая свою страшную пасть во всю ширь. Разве может он быть разумным? Нет. Для меня это был лишь опасный хищник, которого нужно уничтожить. Тварь, не достойная существования.

Краем глаза я видел, как кардинал взмахнул руками и что-то закричал, пытаясь меня остановить, как Кречетов и отец Климент выхватили револьверы. Я знал, что сейчас несколько пуль войдут в мое тело и прекратят наконец мое существование. Но я должен был успеть первым.

Я успел.

«Дырокол» не подвел и на этот раз. Оболочка гроба мгновенно лопнула после первого же выстрела, не сумев помешать чудо-оружию, аналогов которого наш мир еще не знал.

Подселенец упал на пол, ловко приземлившись. Второй мой выстрел оторвал ему переднюю пару конечностей, третий — пробил мерзкое тело насквозь, четвертый угодил прямо в раскрытую пасть.

Ни один энергозаряд не пропал даром. Но существо еще жило, еще смотрело на меня в бессильной злобе.

Я подошел и раздавил мерзкую голову твари ногой. Голова лопнула, как спелый фрукт. Во все стороны брызнула зеленоватая жидкость и неприятные бурые ошметки.

Я устало бросил «дырокол» на пол и прикрыл глаза, ожидая выстрелов в спину. Теперь я был полностью готов к смерти, но она почему-то все не шла.

— Зря вы так, Бреннер, ох зря… — донесся до меня голос кардинала Дунстана. — Он нам был еще нужен. Впрочем, — добавил он, выдержав небольшую паузу, — вы были в своем праве, и я вас за это не осуждаю. Идите домой, Кирилл Бенедиктович, отдохните, придите в себя, а потом мы еще раз с вами увидимся и поговорим на свежую голову…

— Нет, — ответил я. — Нам не о чем говорить. Нам не по пути.

Кардинал замолчал, и я подумал, что вот теперь он точно отдаст приказ стрелять, но Дунстан лишь устало вздохнул и направился вон из комнаты, а за ним следом потянулись Кречетов и новоиспеченный личный помощник и порученец кардинала отец Климент. На прощанье, у двери, Ястреб обернулся и внезапно подмигнул мне.

— Они мертвы, — сказал я ему, — мои жены мертвы. Я тебя еще найду.

Ястреб только покачал головой, но ничего не сказал.

Я остался в комнате один.

Моего лица коснулось свежее дуновение ветерка, и я не смог устоять перед соблазном. Теперь, когда в целой империи у меня не осталось друзей, когда Лиза и Петра больше не улыбнутся мне никогда, когда сама жизнь моя кончена, мне захотелось еще раз ощутить дыхание природы.

Десять крутых ступеней винтовой лестницы вывели меня прямиком на смотровую площадку башни.

Я стоял на одной из самых высоких точек города и задумчиво смотрел вдаль. Подселенец мертв, теперь уже навсегда. Я обязан был убить его. Иначе бездна, поселившаяся во мне, поглотила бы мою сущность целиком.

Занимался новый день, солнце багрово всходило над горизонтом, и город лежал как на ладони. Энергокупола подсвечивали все вокруг, как сотни газовых фонарей.

Перестрелка к этому часу смолкла. Скорее всего, прибывшие полки разогнали уличный сброд окончательно, а те немногие, кому повезло уцелеть в эту ночь, затаились по темным норам, стараясь не высовываться. Планам «Механикс» не суждено было сбыться. Вот только отступят ли они навсегда или еще вернутся в империю? Вряд ли заокеанские господа так запросто отступят. Но теперь нам есть что им противопоставить.

Внезапно сияние энергокуполов чуть померкло, а затем исчезло вовсе, причем во всех четырех точках одновременно. Я ожидал увидеть что угодно — воронки проходов в чужие миры, армии вторжения, но только не то, что там оказалось на самом деле.

На месте энергокуполов стояли настоящие посольства. Не провалы, не чернильные пятна воронок — четыре дворца, равноудаленные друг от друга, выполненные каждый в своем неповторимом стиле. Изысканно прекрасные и нарочито грубоватые. Посольства чужих миров.

А собор стоял прямо на пересечении воображаемых линий, крест-накрест проведенных между куполами, в самом центре, главенствуя. И легкое сияние вдруг вернулось, но теперь оно уже не скрывало дворцы, скорее обволакивало их со всех сторон, ничуть не препятствуя взору пытливого наблюдателя. Но я почему-то был уверен — сияние это необходимо вовсе не для красоты. В первую очередь оно — средство защиты. Защиты от нас, от жителей Фридрихсграда, от граждан Руссо-Пруссии, от людей вообще. Нас боялись так же, как мы боялись чужаков. А значит, мы все в равном положении.

Посольства — это наш шанс подружиться с другими народами, мирами. Стать если не братьями, то партнерами. А честное партнерство зачастую гораздо лучше даже родственных уз.

Вместе с утром нового дня наступала новая эпоха, аналогов которой земная история еще не знала. И мне повезло жить в эти времена.

Или не повезло. Это как посмотреть…

Ксенофоб

МОЕМУ ДРУГУ АЛЕКСЕЮ МОТЫЛЕВУ

Все персонажи вымышлены, любые совпадения случайны

Пусть сильнее грянет буря!

Максим Горький

Сначала надо ввязаться в серьезный бой, а там уже видно будет.

Наполеон I (Бонапарт)

I

Специалист по взысканию долгов

Очередь в новомодный ресторан-кабаре «Чужак» растянулась до самого перекрестка. Причем стояли на улице, кутаясь от ветра и снега, не какая-то третьесортная беднота, а люди весьма состоятельные. Джентльмены в дорогих кашемировых пальто, дамы в мехах и драгоценностях. Таким в любом заведении рады. Но здесь и им пришлось ожидать, как обычным смертным, своего права ступить в святая святых и насладиться незабываемым зрелищем.

Внутри же ресторации собрались сливки общества, настоящий финансовый и аристократический бомонд Фридрихсграда.

Разумеется, мне среди приглашенных места не нашлось. Я стоял через дорогу от входа, укрывшись от внимания вышибал-охранников за рекламной тумбой. Прямо передо мной висела красочная афиша, слегка трепеща на ветру одним оторванным углом.

«ВНИМАНИЕ! Только три вечера, только у нас! Несравненная МАРЛЕН с эксклюзивной программой „ПОЛЮБИ МЕНЯ, ЧУЖОЙ!!!“ Количество столиков ограничено!»

Лично меня насторожило бы количество восклицательных знаков в афише, но еще больше вопросов вызывала фигура полуобнаженной мадемуазель, слившейся в долгом поцелуе с невообразимым чудовищем, видимо олицетворяющим того самого «чужого».

Мне доводилось встречаться с настоящими чужаками, в том числе самыми ужасными из них, и ничего общего с рисунком на афише я не видел. Но народ требовал зрелищ и валом валил в кабаре, а устроители готовы были пуститься на любые хитрости, лишь бы именно в их заведение несли свои деньги подданные империи.

Поэтому я и остановился в столь неудобном месте, дабы немного поразмыслить и найти способ попасть внутрь, минуя очередь. Тем более что мой внешний вид вызывал множество вопросов, и громилы на входе не пропустили бы меня в заведение ни при каких условиях.

Идти через главные двери я и не собирался. В любом кабаке подобного толка имелось несколько входов-выходов. Одним из них мне и пришлось воспользоваться.

Пряча лицо от порывов снега в высокий воротник куртки и глубоко надвинув на голову кепи, я обошел здание кругом. Как я и предполагал, узкий проход между домами позволил мне пробраться во внутренний дворик, где рядком стояли мусорные баки, а под навесом виднелась высокая поленница дров и гора угля. Здесь ветра почти не чувствовалось, но снег все так же не переставая валил с неба.

Теперь мне оставалось только ждать. Я подошел к поленнице, став за ней, чтобы не бросаться в глаза случайным наблюдателям, и закурил папиросу. Крепкий табак чуть освежил мое сознание, словно кружка кофе, позволяя мыслям течь быстрее. Чтобы закрепить этот эффект, я вытащил из кармана трехсотграммовую фляжку и сделал несколько больших глотков, по привычке даже не поморщившись.

Мой чертов шнапс![9] То, что нужно!

Не успел я спрятать фляжку обратно в карман куртки, как тяжелая металлическая дверь, ведущая в здание, со скрипом отворилась и во дворик вышли два поваренка в белоснежных курточках и колпаках. В обычных заведениях поварят подобным образом не экипировали, но в «Чужаке» и в клозете, как говорили злые языки, стояли золотые Unitas[10] — пафос и амбиции владельца ресторана не знали границ.

Поварята тащили здоровенный чан с пищевыми отходами. Меня мальцы пока не замечали, а я не спешил показаться им на глаза.

Поварята подтащили чан к одному из баков. Несмотря на мороз, они обливались потом от усилий, но все же подняли его вверх, намереваясь перевернуть в бак и на счет «три» опустошить. Но левый поваренок успел сосчитать только до двух и внезапно поскользнулся на ровном месте, упал на одно колено, не выпуская при этом чан из своих цепких рук. Содержимое чана незамедлительно полилось прямо ему на голову.

Второй поваренок, заметив конфуз товарища, вместо того чтобы прийти тому на помощь, сложился пополам от смеха, тут же выпустив из рук свой край чана. В результате то, что не успело вывалиться на голову первому бедолаге, посыпалось на землю.

Но поварята оказались ребятами с юмором. Через секунду оба хохотали так, что колпаки слетели с их голов и упали поверх помоев.

Я не стал дожидаться окончания этого циркового представления и незамеченный зашел в приоткрытые двери черного хода, оказавшись в столь желанном сегодня для многих кабаре.

Короткий коридор со светлыми стенами, куда я вышел, разветвлялся в двух направлениях. Справа до меня доносились ароматы готовящихся блюд, невольно заставив сглотнуть слюну, и слышались громкие голоса поваров. Поэтому я направился налево и через минуту, миновав несколько запертых дверей в подсобные помещения, свернул за угол, очутившись прямиком перед широкими двустворчатыми дверьми, ведущими в основной зал.

Сквозь верхние, слегка матовые стекла дверей можно было незаметно наблюдать за происходящим. Зал был полон, все столики заняты, на сцене проникновенным голосом выводила рулады неизвестная мне певичка, но особого внимания гости на нее не обращали, даже не стараясь приглушить разговоры. Значит, это еще не звезда вечера — Марлен, а кто-то попроще, из местных артистов, выступающая для разогрева публики. Певичка меня не интересовала, гораздо более занимательным я нашел пару охранников в одинаковых черных просторных двубортных пиджаках прямо за моими дверьми да еще несколько их коллег, разместившихся по периметру зала. Что же, публика тут богатая, и охрана, соответственно, на высоте.

Но мне обязательно нужно пройти мимо них. И желательно сделать это тихо, без шума и нервов. Мои наниматели не стремились к скандалу, они просто хотели получить свое, и я должен учитывать их пожелания…

— Да где же вы, маленькие мерзавцы! — пробасил кто-то позади меня. — Только бы отлынивать от работы! Я вам сейчас уши надеру!

Кто-то из старших поваров потерял своих смешливых помощников, все еще возившихся во дворе с отходами, и вышел из кухни на их поиски. То, что надо!

Я не спеша вернулся обратно, постаравшись сделать свое лицо максимально дружелюбным. Но высокий, широкоплечий повар, повстречавшийся мне за поворотом, изумленно отшатнулся назад и явно собирался позвать на помощь.

Но я оказался быстрее. Два шага вперед, короткий удар, аккуратно подхватить падающее тело, протащить его чуть назад, пинком открыть ближайшую дверь в подсобку, снять с тела поварскую куртку и колпак, быстро переодеться, не забыв переложить револьвер и нож в карманы, осторожно прикрыть за собой дверь — все это действо не заняло у меня и двух минут.

Зато теперь, когда я уверенно дошагал до дверей в зал и открыл их изнутри, громилы едва покосились на меня, даже не попытавшись проверить мою личность. Хотя я на их месте не преминул бы это сделать, слишком уж претенциозно, даже в белоснежной куртке и колпаке, я смотрелся.

Певичка на сцене затянула новую песню. Оркестр вяло подыгрывал. Официанты сновали по залу, ловко лавируя между столиками. Гости шумно общались между собой, игнорируя певичку и жадно поглощая пищу и алкоголь. Если бы не высокое положение присутствующих, среди которых я уже заметил одного действующего министра и еще несколько чинов рангом помельче, а также пару банкиров и одного бандита, выбившегося в люди, то заведение мало чем отличалось бы от обычного бандитского кабака, где коротали вечера менее уважаемые граждане нашего города. Правда, и обстановка тут, в отличие от дешевых забегаловок, сияла роскошью и помпезностью. Одна лишь хрустальная люстра стоила целое состояние.

Я чуть наклонил голову, чтобы моя давно не чесанная борода не так бросалась в глаза охранникам, и пошел в обход зала, направляясь к лестнице, ведущей на второй этаж. Именно там находились личные покои владельца этого заведения, риттер-баронета[11] Генри Салданова, прохиндея и мерзавца, коего я желал лицезреть.

По дороге я ловко выхватил из рук официанта поднос с бокалами, в которых пенилось игристое вино. Официант удивился, но сопротивляться не стал, видно посчитав мой костюм повара за разрешение на совершение подобных действий. Я же, вооруженный шампанским, смело прошествовал к лестнице и на вопросительный взгляд очередного охранника так же молча кивнул на поднос с вином. Мол, доставлено по приказу баронета. Желаете отнести сами или доставить мне?..

Конечно, самому халдействовать охраннику было не с руки, поэтому он лишь посторонился, пропуская меня к лестнице. На втором этаже охраны не было видно. Здесь ценили приватность и гостей, и хозяев заведения.

Дверь в покои Салданова я обнаружил без труда. Не слишком изящно приоткрыв ее ногой, я зашел в просторную комнату.

На нескольких диванах и креслах могла уместиться целая орава гостей.

Всю дальнюю стену занимало большое панорамное окно, в которое прекрасно виден был и сам зал, и сцена, где вымучивала свой гонорар неизвестная местная певичка.

В углу стоял массивный письменный стол, а вдоль левой стены находились полки с книгами и толстыми папками. В самом углу стоял высокий сейф.

И все же помещение походило не на рабочий кабинет, а скорее на комнату для развлечений, в которой случайно оказались полезные для управляющего вещи.

Сам баронет — видный мужчина под тридцать, светловолосый, с надменным взором и тоненькими усиками по последней моде, в компании пары юных дам с пониженной социальной ответственностью возлежал на диванчике, лениво поглядывая в панорамное окно. Дамы негромко ворковали между собой, потягивая из бокалов напитки. На мое появление они не обратили ни малейшего внимания. Одна так вообще тут же задремала, выпустив из рук бокал и прикорнув на многочисленных диванных подушках, а вторая лениво втянула в ноздрю подозрительную дорожку белого порошка, выложенную на стеклянном журнальном столике у дивана.

Все понятно, сильные мира сего отдыхают! Алкоголь и запрещенные императором препараты. Ничего нового в этом мире, ничего нового…

Я повернул в дверях ключ, после чего неспешно подошел к столику и поставил на него поднос.

— Шампанское? — заинтересовалась принявшая дозу девица. — Очень вовремя!

Она подхватила один из бокалов и залпом опустошила его. Я легко ударил ее по шее ладонью, подхватил тело и уложил на подушки рядом с ее дремлющей подругой.

После чего вытащил револьвер из кармана и направил его на баронета.

— Господин Салданов? — для проформы уточнил я.

Риттер-баронет поднял на меня мутный взгляд серых глаз. Револьвер в моей руке нисколько его не смутил. Как видно, девица не единственная, кто сейчас принял свою порцию наркотиков.

— Ты кто такой, черт тебя дери?! Кто позволил тебе сюда подняться?

— Моя фамилия Бреннер. Может, слышали? Я пришел напомнить вам о некоем долге перед господином Крюком. Вы помните такого?

Салданов нахмурился, но тень понимания легла на его чело.

— Бреннер? Что-то знакомое… нет, не припомню. Крюк? Это старый любитель задавать вопросы? Игра? Карточные долги? Я помню, я все помню! Да, я расплачусь на этой же неделе! А теперь убирайся отсюда, мерзавец! И чтоб я больше тебя не видел!

Я проигнорировал его пожелания и с наслаждением выпил пару бокалов шампанского, один за другим, не отводя, впрочем, револьвер от баронета. В таком настроении он вполне мог переоценить собственные силы и попытаться напасть на меня, а я этого не желал. Мое дело — получить по счету то, что причитается, и не больше.

— Боюсь, вы слишком уже долго игнорировали вашу задолженность, а господин Крюк не любит ждать, поэтому я здесь. Вы заплатите все полностью плюс десять процентов за хлопоты, и заплатите прямо сейчас.

Я говорил спокойным и размеренным тоном, и это оказалось ошибкой.

Салданов прыгнул на меня прямо с дивана, надеясь сбить с ног, но пуля всегда быстрее человека.

Выстрел отбросил его назад, на диванные подушки.

— Первый в ногу, — сообщил я. — Второй будет в живот. Третий — в голову. Поиграем в считалку?

Я не задумываясь застрелил бы его. Одним мерзавцем на земле оказалось бы меньше — очень хорошо. А застрели он меня, тоже не слишком горевал бы. Чем я лучше, присланный одними бандитами собирать долги с других бандитов — хорошая работенка, как раз по моему нынешнему состоянию Великой Внутренней Депрессии.

— Стой! Не стреляй! Я заплачу!

Баронет, убедившись, что я пока не собираюсь его убивать, со стоном поднялся на ноги и поковылял к громоздкому сейфу в углу комнаты. Кровь почти не текла, я прострелил голень, не задев артерию.

— Сколько я должен?

— Двадцать две тысячи марок. Это вместе с процентами.

Салданов вытащил несколько пачек, перетянутых синими лентами, и бросил их на одно из кресел рядом.

— Забирайте!

Я подошел, пересчитал пачки, убедившись, что все на месте, и отложил одну лишнюю.

— Господин Крюк не просит чужого. Он требует лишь свое.

Пачки я рассовал по карманам. Да, теперь пиджак слегка топорщился под поварской курткой, но я надеялся, что это останется незамеченным охраной. Если уж выстрел не привлек их внимания, ведь шум в зале стоял изрядный, то заурядный официант так же маловероятно их заинтересует. Не такие уж они тут и профи, какими хотели бы казаться…

— Бреннер… Вы же так себя назвали? — вдруг заговорил Салданов. — Я вижу, вы профессионал. Хотите работать на меня? Я забуду все недоразумения между нами. Поверьте, мне нужны такие люди!

— Все претензии по сегодняшнему визиту вы можете адресовать напрямую господину Крюку, — посоветовал я. — Что же касается вашего щедрого предложения, боюсь, я вынужден отказаться.

Да, мне пришлось работать на подонков, но, по крайней мере, до сих пор я сам выбирал среди них своих работодателей.

— Ты пожалеешь об этом, Бреннер, — прошипел баронет. Он выглядел разгневанным и оскорбленным. — Ты очень пожалеешь! Клянусь!

— Желаю приятного вечера! — кивнул я на прощанье, после чего связал Салданова брючным ремнем, позаимствованным у него же, заткнул рот кляпом и покинул комнату — бить риттер-баронета по голове рукоятью револьвера, отправляя его в беспамятство, я не стал, хотя и очень хотелось это сделать. Но мое поручение ограничивалось лишь изъятием долга, а нанесение ненужных побоев в заказ не входило.

Дальнейшее не составило никакого труда. Я подхватил поднос, выплеснув содержимое бокалов прямо на пол, вышел из покоев баронета, спокойно спустился по лестнице, в коридоре отыскал комнату с поваром — ничего, придет в себя через четверть часа — и моими вещами, быстро переоделся и вышел на улицу.

Поварята все еще собирали остатки объедков, задорно кидаясь друг в друга капустной кочерыжкой.

Меня они так и не заметили.

Еще через три четверти часа я встретился с Крюком, владельцем небольшого подпольного казино, и передал ему двадцать тысяч. Оставшиеся две тысячи были моим гонораром за этот вечер.

Теперь еще пару месяцев можно заниматься тем, чем я занимался весь последний год. Пить и вспоминать прошлое.

II

Новая эра

Водка не пьянила. Я пил весь вечер, уже которую стопку подряд, давно сбившись со счета. Компании и разговоров я не искал. Час сменялся новым часом, время торопилось за мной, не поспевая и оставляя череду долгих и бесконечно тоскливых в своей однообразности моментов. Я не хотел ничего помнить: ни настоящее, ни прошлое. Но я помнил. И только водка помогала немного укротить время, заставить его течь быстрее. Но водка не давала мне забвения. И, вопреки своему желанию, я снова и снова воскрешал в памяти страшную картину: две прекрасные девушки, бездыханно лежавшие на обшарпанном деревянном полу. Мои жены. Мои мертвые жены. Они погибли около года назад, когда в городе была попытка совершить государственный переворот — революцию. Я оказался тогда в эпицентре событий, и девушек захватили, чтобы немного притормозить меня. В итоге я не сумел их спасти, они погибли от мгновенно действующего яда. И с тех пор каждый день я оплакивал их и проклинал себя.

Повинуясь небрежному взмаху руки, половой в мгновение ока поставил на стол поднос с новым графином. По своей инициативе он присовокупил к алкоголю тарелку с отварной, исходящей паром картошкой, политой маслом и посыпанной свежей зеленью, чуть сбоку от картошки возвышалась горка квашеной капусты, а рядом теснилась пара малосольных огурчиков, на второй тарелке ровными кусками лежала нежнейшая сельдь, покрытая кольцами лука, и тут же — несколько ломтей ржаного хлеба, только из печи.

— Господин, извольте откушать, заведение угощает, — чуть склонил набриолиненную голову халдей. Он ловко наполнил пустую стопку, еще раз поклонился, продемонстрировав идеальный пробор, и исчез.

Я опрокинул стопку себе в рот, подцепил на вилку кусок сельди, но передумал и отодвинул тарелку. Есть не хотелось. Надо было потребовать стакан. Пить водку стопками — моветон.

В заведении было многолюдно и шумно, как и обычно под вечер, все места заняты, но к моему столику в углу никто не подходил. Половой предупреждал любопытствующих, что беспокоить меня — себе дороже, тем более в таком состоянии. Револьвер всегда лежал в кармане моего пиджака, как и нож-бабочка, и я мог пустить их в ход без малейшего сомнения.

Я недовольно поморщился, бросив взгляд на особо шумный стол, за которым гуляли средней руки коммерсанты, барыги, торгаши, лавочники и пара откровенных бандитов.

Да, здесь далеко не кабаре «Чужак», где один лишь вид охранников-громил заставлял посетителей вести себя спокойно, в трактире же царила своя атмосфера, и редкий вечер кончался без поножовщины.

Император Константин наводил порядок в Фридрихсграде железной рукой, но слишком много за последний год на улицах появилось людского сброда: от обычных карманников и уголовников, почуявших легкую дезориентацию новой власти, до бывших революционеров, разогнанных и ищущих свою нишу в новой жизни, старавшихся всеми силами отхватить кусок пирога в эту эпоху всеобщего хаоса и неразберихи.

Департамент полиции новой столицы получал приоритетное финансирование, его возглавил бывший армейский генерал Клаус Якубов, набравший свежий состав из отставных военных, и день за днем доблестные сотрудники восстанавливали порядок в городе. Но буквально пару недель назад генерала Якубова подорвали бомбисты, прямиком в служебном мехвагене, и свеженазначенный на его пост новый шеф полиции Макс Краузе еще не успел себя проявить.

Сказать по правде, и при Якубове полностью восстановить былой контроль над городом пока не удалось. И если центральные кварталы полицейские старательно очистили от разномастной швали, безжалостно отстреливая преступников всех видов и мастей, то некоторые окраинные районы оказались позабыты из-за банальной нехватки средств и людей и превратились в настоящие гетто, где селились преимущественно нелегальные элементы, как мухи слетающиеся в Фридрихсград со всех концов великой империи. Достопочтенные горожане, коим позволяли средства, срочно переезжали в спокойные кварталы, те же, у кого такой возможности не имелось, старались не покидать своих домов без необходимости, надеясь пересидеть тяжелые дни под защитой крепких ставен и дверей.

Смутные времена пришли в Фридрихсград. И я, отчасти виновный во всем произошедшем, не мог найти своего места в этом новом мире. Не мог, да и не хотел.

И все же положительные перемены тоже были. Своим первым указом новый император перенес столицу в Фридрихсград. Это было логично, учитывая, что с недавних пор в городе появились сразу четыре посольства чужаков-иномирян.

Император Константин после коронации развил бурную деятельность во внешней политике и начал несколько масштабных внутренних проектов. Он сумел подписать пакт о ненападении между Руссо-Пруссией и бриттами весьма сомнительного, на мой взгляд, качества, но пока что пакт работал — чего еще желать, — а также заключил договор об обоюдовыгодном торговом коридоре с франками. Мировая общественность сходилась во мнении, что император Константин сумел изрядно припугнуть и франков, и бриттов, вот только чем именно, для всех оставалось загадкой. С той стороны Атлантики не было никаких вестей, словно колонисты решили временно отойти от всех внешних дел.

Из внутренних же проектов можно было отметить масштабное строительство новых линий железной дороги, способной связать всю империю в единую сеть, а также миллионные инвестиции, вложенные в дирижаблестроение. К тому же император не забывал и о местных задачах: город, несмотря на нерешенные проблемы с криминалитетом, стремительно разрастался, а на долгожданное завершение строительства фридрихсградского унтербана[12] были брошены все свободные ресурсы. Вот только компанию «Механикс», которая некогда вела работы, сменил свежеобразованный акционерный фонд «Руссо-Прусский Унтергрундбан».

Мне было на все это плевать. Плевать на изменившуюся действительность и на людей, ставших невольными свидетелями перемен, но не сумевших им помешать. Ведь я тоже не сумел этого сделать, хотя и старался. Поэтому мне было наплевать и на себя самого. Будущего я не видел. Только прошлое.

Я почти перестал следить за собой. Бритье, цирюльня — все это меня мало волновало. Я зарос, стал косматым, как дворовый пес, и таким же угрюмым, злым и недоверчивым. Меня хватало только лишь на утреннее умывание — я просил портье отеля, где жил, окатывать меня по пояс во дворе ледяной водой из ведра. Эта процедура бодрила, позволяя собраться с мыслями, чтобы решить, в каком именно кабаке я буду пить сегодня.

Обитал я в отеле «Приют скитальца» — очень точное название применительно к моей ситуации, — снимая там небольшую комнатушку в мансарде. Мой же дом, изрядно пострадавший год назад, так и стоял покинутый всеми его обитателями. Я лишь заколотил досками окна, дабы избежать проникновения внутрь бродяг и вандалов.

Один, без близняшек, я не хотел туда возвращаться. Да и средств на полное восстановление дома у меня не было.

Жизнь в отеле имела свои неоспоримые преимущества. Никто меня не беспокоил, даже по пустякам, никто не лез в мою жизнь с сочувствием и советами, а главное — старые друзья и враги потеряли меня из виду, и я оказался предоставлен сам себе. Что мне и требовалось…

Зарабатывал же я нынче тем, что выбивал долги одних бандитов у других. Смерти я не боялся, даже временами искал ее. Поэтому вскоре слух обо мне разошелся по всему городу, и недостатка в заказах я не испытывал, но брался за новые дела весьма неохотно, только когда бумажник в очередной раз показывал дно.

Я выпил еще несколько стопок, ополовинив графин. Меня нисколько не развезло после спиртного, напротив, движения мои все так же были четкими и уверенными.

Побывав однажды в мире чужаков и вернувшись домой, я приобрел помимо неприятностей несколько физиологических изменений, которые стали заметны лишь некоторое время спустя. Например, я почти перестал пьянеть. Я мог пить неделями, месяцами напролет, стараясь забыться, и поначалу это получалось, но чем дольше, тем быстрее организм справлялся с отравой, выводя все нежелательные продукты в считаные минуты.

Я злился и пил еще больше, пьянел, но недостаточно быстро, и стоило мне перестать пить, как через несколько минут я полностью трезвел. Даже надраться как следует теперь стало невозможно!

Прошел год с той ночи, когда погибли Лиза и Петра. Целый год… или же лишь год… с какой стороны посмотреть. Для меня этот год был словно вечность. И чертов шнапс совершенно не помогал…

И ведь я даже не смог похоронить их. Когда я вернулся в тот злосчастный дом, то не нашел никого: ни девочек, ни Марты, ни убитых мной охранников. Кто-то побывал там раньше меня, и, пока я расправлялся с подселенцем в соборе, этот некто подчистил дом, успев вывезти все тела. И невозможность похоронить моих девочек по-человечески и хотя бы иногда приходить на их могилы угнетала меня больше всего прочего. Я много раз представлял себе, как их тела сваливают в наспех вырытую яму — общую могилу где-то глубоко в лесу, засыпают землей, закидывают сверху ветвями. Никто и никогда не узнает, где находится то место. Я никогда этого не узнаю.

Ублюдки! Будьте вы прокляты!..

Внезапно, как по мановению руки, в кабаке воцарилась абсолютная тишина. Казалось, люди вокруг даже перестали дышать. Ни скрипа, ни звука, ни шороха.

Я повернулся, проявив несвойственное мне в последнее время любопытство.

Там, у самых дверей, в нерешительности замерло существо, которое не принадлежало не только к роду человеческому, но и ни к одному животному виду, порожденному нашим миром.

В дверях стоял чужак. Мы называли их фогели[13].

К счастью, из четырех посольств, купола которых появились в ту злосчастную ночь в Фридрихсграде, свои двери широко открыло только одно из них. Оставшиеся хранили таинственное молчание, завесившись непроницаемыми покровами энергобарьеров.

Чужак был длинный и нескладный, как богомол, весь какой-то угловатый, состоящий, казалось, из сплошных неровностей и корявостей. С человеком его роднила лишь общая структура тела: голова, туловище, две руки, две ноги. Конечности иномирянина отчетливо напоминали ветви дерева — настолько тонкими и гибкими они выглядели. Череп его был по-птичьи вытянутым, а лицо пряталось под стальной маской с длинным крючковатым клювом, нижняя часть которой представляла собой нечто вроде респиратора. Огромные черные глаза-окуляры внимательно наблюдали за происходящим вокруг. На голове чужак носил чуть приплюснутый сверху цилиндр — подобные нынче только входили в моду. Две тонкие трубки протянулись от респиратора к чемодану, крепившемуся на лямки за его спиной — наш воздух был вреден для иномирян. Фогель был одет в просторный балахон, почти полностью скрывавший его тело, подпоясанный широким кожаным ремнем, а на ногах носил высокие сапоги-ботфорты. Все это вкупе с чемоданом за спиной создавало весьма необычный для человеческого глаза образ.

Фогель только миновал дверной проем, сложившись при этом почти на треть, иначе не проходил. И теперь, распрямившись, он упирался головой в потолок, а его чуть растопыренные для сохранения баланса конечности раскинулись во все стороны. Палки-руки уперлись в дверной косяк, правая нога была отставлена чуть назад, а левая — вперед. Так он и замер, тяжело дыша сквозь респиратор, и вместе с ним замерло все вокруг. Обыватели еще не привыкли к виду чужаков, хотя первое чужое посольство открылось много месяцев назад и иномиряне получили возможность свободно перемещаться по Фридрихсграду. Но они предпочитали не рисковать понапрасну и ходили по городу лишь в сопровождении охраны — далеко не всем горожанам пришлись по нраву новые порядки.

Чужаки пытались торговать — но первый интерес со стороны горожан быстро иссяк. Иномиряне не предлагали ничего кардинально нового. Технологии, если они и были, оказались под запретом для свободной торговли, прочие товары имели земные аналоги, а чужая еда была слишком специфической на вкус, чтобы стать популярной.

Их лавки, открытые недалеко от посольств, ночами громили. Чужаки отстраивали новые. В конце концов, город и фогели пришли к некоему консенсусу: они стали учиться сосуществовать вместе, но до полного решения противоречий было еще очень далеко.

Но факт есть факт. Сейчас фогель стоял в дверях кабака и с интересом осматривался, для удобства чуть выкатив свои удивительные глаза-окуляры.

Я отвел взгляд в сторону. Чужак был мне неинтересен. Я относился к тем, кто считал, что мы не уживемся никогда. Хороший чужак — мертвый чужак! Будь моя воля, я закрыл бы посольства или хотя бы обнес их пятиметровой стеной.

Да, я был отъявленным ксенофобом и не находил в этом ничего дурного.

Раса, пошедшая на контакт с людьми и встретившая делегацию императора Руссо-Пруссии, оказалась совсем непохожей на нас. Фогели — помесь птицы и богомола. Вроде бы в их родном мире обитали и иные разумные виды, но посольство покидать могли только фогели. Мне были безразличны они все: и представители посольства, и их неизвестные помощники, и торговцы, и те, кто остался до поры в куполах, в том числе и закрытых энергобарьерами.

Единственное, что меня радовало, — среди фогелей не было подселенцев. Этих тварей я ненавидел лютой ненавистью и уничтожал бы сразу, без раздумий. Существа-симбионты, проникающие без согласия в тела жертв, — эти были худшими. На остальных же мне было наплевать.

— Чужак… демон… — зашептались вокруг люди.

Невежественные, малообразованные, они не понимали и не принимали перемен. Это такие, как они, жгли лавки иномирян и не оставляли в душе надежду изловить демонов темной ночью, показать им, кто здесь хозяин. Я не мог порицать горожан за это. Им было страшно, а страх рождает ненависть.

— Бей тварь! — слегка истерично вскрикнул кто-то неподалеку, и тут же один из посетителей, сидевший через столик от меня, взмахнул рукой, и в грудь фогеля ударил нож, но, звякнув о скрытую под балахоном броню, переломился и отлетел в сторону.

Чужак даже не шелохнулся, так и стоял, высокий, нелепый, чуть покачиваясь вперед-назад на своих тонких, но крепких ножках-ветках.

Обычно на иномирян не нападали вот так запросто, но этому фогелю не повезло заглянуть в столь сомнительное заведение, где человеческая жизнь гроша ломаного не стоит…

Второй из гулявшей компании резко поднялся из-за стола и бросился на фогеля. В его руке сверкнул сталью клинок. Расовая нетерпимость — страшная штука. Его приятели повскакивали следом за ним, готовые прийти на помощь. Они совершенно точно не намеревались соблюдать заявленный императором дружеский интерес к чужаку.

Но фогель оказался проворнее. Его левая рука с неимоверной скоростью вылетела из-под балахона. Пальцев на руке было всего три. Чужак ловко схватил делового за шею, приподнял его, чуть встряхнул в воздухе, отчего нож вывалился из рук нападавшего, а затем прижал его спиной к стене, да так, что бедолага не мог даже шелохнуться.

Из-под балахона появилась вторая рука иномирянина, которой он медленно взмахнул снизу вверх, словно призывая всех сохранять спокойствие.

— Мир, друзья мои. Я не ищу конфликтов и неприятностей. Бреннер… мне нужен только господин Бреннер… — проскрипело существо на вполне понятном окружающим языке. Голос у него был чуть глуховатый из-за респиратора, неприятный, как несмазанная калитка, колышущаяся на ветру, но слова он выговаривал четко.

Его не слушали. Кабак загудел, люди хотели крови.

В ту же секунду в помещение из-за спины фогеля в зал протиснулись еще двое, на этот раз местные люди, но настоящие гиганты — большие, широкие в плечах, опасные, с плоскими, многократно переломанными в драках носами и ушами, одеты они были по современной моде, в просторные костюмы и безразмерные пальто. В руках у вновь пришедших замелькали дубинки, которые они пустили в ход, пройдясь по бокам и спинам самых ретивых — друзей подвешенного делового.

Я их узнал, приходилось сталкиваться прежде, из людей Степана Симбирского — местного криминального авторитета, очень высоко взлетевшего в бандитской иерархии за последнее время.

— Всем стоять на месте! — негромко, но весомо приказал один из телохранителей фогеля. — Чужак под нашей защитой…

Иномирянин разжал пальцы, и неудачливый деловой упал на пол.

— Мы не знали. Уважаемые, наши извинения… — Его приятели поспешно отступили назад, постаравшись скрыться за спинами других посетителей.

— Где Бреннер? — хрипло спросил второй телохранитель, оглядывая зал.

Столы передо мной опустели, но мне было все равно. Меня иномиряне и бандиты не интересовали. Я налил стопку и тут же выпил ее, не чувствуя вкуса.

Нечеловеческая ладонь с тремя пальцами-отростками легла на мой стол. Я недовольно покачал головой, но все же поднял взгляд на чужака, стоявшего прямо передо мной. Громилы-телохранители держались позади иномирянина, но одно их присутствие изрядно нагнетало атмосферу вокруг.

— Бреннер, — скорее утвердительно, чем вопросительно сообщил чужак, — Кирилл Бенедиктович?

— Он самый. — Я не видел смысла скрывать свое имя даже от птицы-богомола из далекого мира.

— Пожалуйста, Бреннер, пожалуйста! Помогите нам, иначе быть беде!..

III

Валер, иномирянин

Не могу сказать, что слова иномирянина взволновали меня хотя бы в малейшей степени. Плевать я хотел на их проблемы, доннерветтер![14]

Я потянулся к графину. Мне нужен был мой чертов шнапс!

— Уважаемый, повремени, будь любезен. — Хриплый голос второго громилы-телохранителя заставил меня удивленно остановить руку. Дубинку он спрятал, но я все равно не рискнул бы повернуться к такому типу спиной.

— Не понял? — Я раздумывал, начать ли стрелять сразу сквозь карман или немного поговорить. С одной стороны, никто не имеет права мне указывать, но они обратились ко мне вежливо, плюс эти двое — люди Степана Симбирского… а ходить постоянно оглядываясь мне не хотелось.

— Степан лично просит тебя помочь этому… — Хриплый чуть замялся, выбирая выражение, видно было, что он и сам еще не до конца привык к наличию чужаков. — Нашему компаньону. Он щедро отблагодарит тебя за потраченное время!

Меня вновь нанимают уличные бандиты. Позор! Что бы сказал на это молодой десант-риттер Бреннер пятнадцать лет тому назад? Наверное, застрелился бы немедля, дабы не допустить для себя столь удручающего будущего…

— А с каких это пор Степан сотрудничает с чужаками? — спросил я.

— Уважаемый, не ко мне вопрос. Ты не откажи в просьбе, сгоняй с пернатым куда он скажет. Степан не забудет…

За прошедший год я не вел ни одного стоящего дела, отказывая всем, кто ко мне обращался по старой памяти, и разгребал только бандитские проблемы за их же деньги. Я прервал общение даже с друзьями, стараясь утопить в водке свою боль. И вот сегодня ко мне обратились, я понимаю, что не хочу влезать в эту историю, но…

На Степана и его просьбы мне было плевать, но внезапно захотелось развеяться. Вдруг удастся набить морду паре-тройке чужаков. Слишком я увяз в своем горе, застыл в нем как муха в янтаре.

— Хорошо, — решил я. — Мы прокатимся, и я выслушаю суть проблемы. Но больше ничего не обещаю.

Вокруг уже давно царил обычный кабацкий гул. На нас перестали обращать внимание, а поверженные деловые успели ретироваться.

— Это на расходы на первое время, просили передать. — Хриплый протянул мне плотно свернутые в трубочку купюры. — Мехваген на улице, вот ключи. Мы отчаливаем.

— Стой, — забеспокоился я. — А с пернатым кто возиться будет?

— Извини, уважаемый, — осклабился в хищной улыбке хриплый, — мне приказали доставить его и сдать тебе с рук на руки, а дальше я за него не отвечаю.

Оба здоровяка развернулись и покинули заведение, легко раздвигая плечами не успевших вовремя убраться с дороги посетителей.

Фогель, который за последние минуты не произнес ни слова, а только таращил на меня свои окуляры, так и стоял рядом со столом, равномерно покачиваясь вперед-назад.

Я впервые видел иномирянина этой расы вблизи. Весь мой предыдущий опыт общения с чужаками ограничивался подселенцами и их подвидами. Я даже посетил их мир, поразившись до глубины души его нечеловечностью.

Фогель же отличался от них в лучшую сторону. Главное, он был обычным. Чужим, не похожим на людей — да, но обычным. Издали его можно было бы даже принять за человека. И он не стремился влезть в твое тело и управлять разумом. Он просто был иным.

Я потянулся было к стопке, но тут же с разочарованием отдернул руку. Не время. Слово есть слово. Я стремительно трезвел, и это не добавляло радости.

— С каких это пор Симбирский сотрудничает с такими, как ты? — чуть грубее, чем это требовалось, спросил я.

— У всех свои интересы…

— Ладно, ваши секреты мне не нужны. Что за беда стряслась? Рассказывай!

— Можно не здесь? Много ушей вокруг! Нужно ехать… там все расскажу… тут недалеко!..

— Ладно, выйдем на свежий воздух. Заодно поглядим, что за транспорт нам предоставили.

Я накинул куртку, переложив в ее карман револьвер из пиджака, и захватил со стула кепку.

На улице нас никто не ждал. Люди Симбирского давно скрылись из виду, а обычных прохожих вокруг не наблюдалось.

Шел легкий снег, тускло поблескивающий в свете редких газовых фонарей. Я поплотнее запахнул куртку. Зима в этом году наступила рано, но первые крепкие морозы только-только грозились ударить, хотя на дворе уже стояла середина декабря, и горожане давно готовились к Рождеству.

У сугроба с краю мостовой приткнулся «Мавританец» — небольшой, но весьма мощный мехваген, пользующийся популярностью у людей понимающих в силу своей адекватной цены и хороших ходовых качеств. Скромно, но со вкусом.

Я отпер двери и уселся на водительское место. Фогель изогнулся невообразимым образом и втиснулся в салон с пассажирской стороны. Признаться, я думал, он не поместится внутри — слишком длинный и нескладный. Но иномирянин удивил меня. Он влез, сложившись чуть не вдвое.

Мотор послушно заревел, как только я повернул ключ. Мехваген готов был сорваться с места в любой момент.

Я вдруг понял, что за прошедший год соскучился по настоящей работе. Я настолько погрузился в свое горе, что даже выкинул с моста в реку переговорник. Только алкоголь и публичные дома — вот что меня спасало все это время. А если кто-то считает, что проститутки — это не выход, то я мог бы привести множество примеров, когда жрицы любви вытаскивали буквально с того света мужчин, потерявших смысл жизни. Желтобилетные честно отрабатывали свои деньги, не только даря страждущим радости физической близости, но и утешая их духовно. Простое человеческое участие, которое в нужный момент вытащило из петли многих.

— Ну что, здесь поговорим или отъедем чуть в сторону, пернатый? — Несмотря ни на что, церемониться с фогелем я не собирался. Много чести!..

— Посольство, пожалуйста, давайте поедем в наше посольство…

Я удивился, но тронул мехваген с места. Для обычных горожан посольства были закрыты. Помимо энергокупола их охраняли и привычными методами. Солдаты несли круглосуточное дежурство, охраняя периметр и пресекая любые попытки посторонних проникнуть на территории посольств. Я был уверен, что и внутри самих посольств имеется множество секретов для нежелательных гостей.

Тот факт, что люди Симбирского явились в качестве сопровождающих фогеля, говорил о многом — иномиряне начали активно ассимилироваться, искать контакты с местными, наводить мосты… Вполне вероятно, что и посольские двери открывались гораздо чаще, чем мне представлялось.

Зимний морозец прогнал всяческие остатки моего опьянения, и мне вдруг стало стыдно за свой весьма непрезентабельный внешний вид: немыт, нечесан, оброс, как басурманин, да с тяжелым водочно-чесночным перегаром, сшибающим с ног любого неподготовленного человека за несколько шагов, — я мало походил на некогда преуспевающего сыщика по найму, скорее на бездомного, опустившегося на самое социальное дно.

— Послушай, пернатый, — я чуть сбросил скорость, — у нас есть немного времени? Хочу, понимаешь ли, привести себя в порядок перед столь важным визитом…

— У нас есть час! — кивнул фогель и вдруг добавил: — Валер.

— Что? — не понял я.

— Меня зовут Валер.

— Валер? А меня называй Кирилл Бенедиктович или господин Бреннер. Договорились, пернатый?

Фогель промолчал, никак не выказывая своего отношения к моему панибратскому тону. Я специально провоцировал его, стараясь определить границы допустимого.

Через некоторое время мы добрались до «Приюта скитальца». Я сказал Валеру обождать в мехвагене, ни в коем случае его не покидая. Сам же поднялся в комнату, наскоро умылся холодной водой, сполоснул рот модным освежающим средством против дурного запаха, которое одолжил портье, потом причесался и сменил одежду. С бритьем и стрижкой пришлось повременить, но даже водных процедур и чистого белья хватило, чтобы я вновь почувствовал себя человеком.

Фогель за прошедшие четверть часа, казалось, даже не шелохнулся. Он все так же сидел в положении кренделя, весь скрюченный, скукоженный и терпеливо ждал моего возвращения.

— Теперь можно ехать! — бодро заявил я, вновь устроившись за рулевым колесом.

«Мавританец» рванул вперед, едва я коснулся педали. Резвая кобылка! Надо пользоваться, пока еще есть возможность. После событий годичной давности производство мехвагенов пошло на убыль. Причина тому была самая пренеприятная — оборвав всяческий контакт с подселенцами после бесславного их вторжения в Руссо-Пруссию, империя потеряла доступ и к некоторым чужеземным технологиям, в первую очередь к энерготанкам — сердцам всяческого современного механизма.

Конечно, это не афишировалось, но ходивших в городе слухов хватало, чтобы сопоставить факты и прийти в правильному выводу. У императорских инженеров еще оставался некий, думаю, весьма немалый запас энерготанков на секретных складах, но со временем и он подойдет к концу, а новых поступлений не предвиделось. Всяческая связь с миром подселенцев прервалась. И даже тот факт, что сам император делил собственное тело с чудовищем, никак не влияло на поставки энерготанков и прочих технологий.

Поэтому примерно полгода назад императорские заводы прекратили внешние продажи источников энергии, используя оставшиеся исключительно для оборонных нужд. Средний срок жизни энерготанка составлял несколько лет. Так что если Константин и его инженеры не придумают за этот период никакого решения, то и действующие механизмы вскорости выйдут из строя, а это, в свою очередь, приведет к порче боевой техники, включая флотилию боевых дирижаблей и уже оснащенных энерготанками линкоров.

Мне было даже интересно, о чем думал Костас, затевая масштабное строительство железной дороги, где без мощностей энерготанков было просто не обойтись?.. Впрочем, дела властей предержащих меня с некоторых пор не касались. Костас старательно игнорировал мое существование, а я в ответ не интересовался государственными секретами. К слову сказать, кардинал тоже не давал о себе знать. После моего решительного отказа сотрудничать с Единой церковью он словно позабыл обо мне. И меня это только радовало.

Навстречу нам попались всего пара мехвагенов и телег — я специально ехал узенькими улочками, избегая центральных дорог. Я решил, что к посольству чужаков лучше подобраться, не привлекая излишнего внимания со стороны возможных соглядатаев. Кто-то наверняка нас все же заметит, но вечерний сумрак и легкий снег помешают рассмотреть водителя и пассажира. Афишировать свое вынужденное сотрудничество с фогелем я не спешил.

Примерно за квартал до цели нас остановил патруль, но, увидев внутри мехвагена иномирянина, солдаты тут же нас пропустили, даже не спрашивая разрешительные документы.

— Здесь налево! — внезапно дал указание мой пассажир, и я свернул в очередной узкий проезд между домами.

Проулок вывел нас к высоким металлическим воротам. Слева от ворот дежурные солдаты грелись у большой металлической бочки, в которой ярко пылал огонь. Они переминались с ноги на ногу, к ночи еще похолодало, но, заметив подъезжающий мехваген, схватили ружья и наставили на нас. Фогель высунул из окна свою руку-палку и повелительно ею взмахнул. Ворота тут же отперли, позволяя нам въехать в небольшой, закрытый со всех сторон дворик, в дальнем конце которого матово чернела стена, чуть подсвеченная столь знакомым мне приглушенным сиянием энергокупола. Слева у другой стены притулились три пустых мехвагена и карета.

Это был черный ход посольства. Для неофициальных визитов.

Я остановился рядом с каретой, вылез на свежий морозный воздух, вытащил папиросу и с удовольствием затянулся. Фогель медленно выбирался наружу, складывая и раскладывая для большего удобства свои конечности. Я с интересом наблюдал за его действиями, пытаясь предугадать, не сломает ли он в результате всех этих манипуляций одну из рук-палок. Но чужак справился без потерь для собственного здоровья.

— За мной! — скомандовал Валер, справившись наконец с заданием, и мне ничего не оставалось, как отбросить окурок в сторону и принять его приглашение.

Мы подошли вплотную к матовой стене так близко, что можно было ощутить электрическое потрескивание энергокупола, а потом фогель снял с шеи небольшой кулон-брелок с красным камнем в центре, навел его на энергокупол и легко нажал на камень. Тут же часть сияния потухла, оставляя достаточный для нас овал прохода.

Я, повинуясь очередному указанию иномирянина, шагнул в проход первым и оказался в небольшой комнате-приемной, своим интерьером ничуть не отличавшейся от приемной любой другой высокопоставленной особы. Комната была пуста, проход уже закрылся. Валер, догнавший меня, не останавливаясь прошел к дальней двери и потянул на себя створки.

И не успел я войти во второе помещение, как тут же у меня на шее, радостно вскрикнув, повисла рыжая девица.

— Кира! Наконец-то! Я так соскучилась!

Я осторожно снял девицу с себя, чуть отставил ее в сторону, держа на вытянутых руках, и повертел вправо-влево, как игрушку, любуясь. И впервые за прошедший год улыбнулся.

— Белла, чертовски рад тебя видеть! Ты похорошела, радость моя! — Но тут же смущенно хмыкнул, спохватившись, и поставил девицу на место. — Прости! Мне, наверное, стоит называть тебя — ваше императорское величество?

Арабелла Лямур, бывшая прима театра «Фантазия», бывшая же сотрудница «Бюро артефактов», моя хорошая подруга, а ныне венценосная супруга императора Константина и мать наследника престола, лишь задорно улыбнулась и отрицательно покачала головой.

— Для тебя, Кира, я всегда просто Белла.

IV

Ее императорское величество

Прошло всего несколько месяцев, как Арабелла подарила империи наследника. И роды пошли ей на пользу. Фигура девушки не изменилась, лишь формы и линии ее тела стали более плавными, женственными, но Белла, как и прежде, была тонка в талии, изящна и неистова в движениях. Натура деятельная — она не могла устоять на месте, порхая по комнате, как бабочка над цветущим полем.

Она за руку подвела меня к креслу, почти насильно усадив, самолично налила коньяк из пузатой бутылки, всунула бокал мне в руки и, только убедившись, что более мне ничего не требуется, разместилась в кресле напротив, по-детски поджав под себя ноги. Сейчас ничто не обличало в ней венценосную особу — обычная молодая девушка, шустрая и любопытная…

Валер — птицеподобный иномирянин устроился на диванчике, никак не вмешиваясь в разговор. Он сидел так тихо, что о его присутствии вполне можно было позабыть.

— Кира, ах, Кира, ты плохо выглядишь! — заявила Белла, внимательно осмотрев меня. — Извини, но ты похож на дикого зверя. Или на горного человека, коего, как пишут в «Городских новостях», повстречала императорская экспедиция в Гималаях. Ему даже кличку придумали, забавную такую — Джабарда! Там вышла любопытная история: он прыгал по снегу, убегал от ученых, даже влез на скалу, но его отловили и заперли в клетке, чтобы доставить в академию для изучения. А одежды он никакой не носит, кроме собственной шерсти. И рычит на всех страшно, потому и кличку дали. Такой скандал! Читал?

Я пригубил коньяк и отставил бокал в сторону. Отвык я от благородных напитков.

— Боюсь, в наших закоулках водятся звери и пострашнее, — сказал я, вспоминая угрюмые физиономии людей Симбирского. Поставь их рядом с пресловутым горным человеком, и неизвестно, кого испугаешься больше: дикого Джабарду или местных — опытных, опасных, умных и хитрых, где уж там гималайскому одиночке с такими тягаться.

— Это верно, — нахмурилась Белла. — Есть люди опаснее любых чудовищ.

— Поэтому ты меня и позвала? — предположил я, дабы немного ускорить разговор и перейти к сути.

— И поэтому тоже, — кивнула Лямур.

Хотя сейчас уже никто не посмел бы именовать ее этим старым псевдонимом. Супруга Константина вела весьма деятельный образ жизни и заставила с собой считаться. Пользуясь всей широтой власти, она наводила порядки в новой столице империи, вызвав у аристократии волну недовольства. Впрочем, у нее была и масса обожателей, точнее, обожательниц. Белла открыто заявляла о необходимости признания женщин равными, достойными вести мужские дела и занимать мужские должности, и уже только одним этим нажила себе немало врагов среди консервативного большинства. Я же относился к нововведениям равнодушно. Может быть, Белле удастся протащить свои идеи в виде законопроектов и империя заживет по-новому. Лучше ли хуже? Кто знает. Но иначе. И может, именно женское милосердие поможет предотвратить очередную войну…

— Кстати, как поживает цесаревич Филипп?

Белла заулыбалась. Видно было, что даже вспоминать о сыне ей приятно.

— Здоров, румян и розовощек! Няньки в нем души не чают, ни на минуту одного не оставляют.

— Рад, что он здоровый и обычный, — я выделил голосом слово «обычный», — самый обычный ребенок.

Белла слегка покосилась на смирно сидящего в уголке иномирянина и кивнула.

— Да, он самый обычный ребенок. Говорят, очень на меня похож…

— Ну, дай бог, чтобы только на тебя. — Я все-таки отпил второй глоток коньяка, мысленно представляя нынешнего императора Руссо-Пруссии Константина, а еще совсем недавно — молодого повесу, ставшего жестоким убийцей и вынужденного делить собственное тело с подселенцем из иного мира.

— Только на меня, — серьезно ответила Белла, понимая, на что я намекаю. — Кстати, отвечая на твой невысказанный вопрос. Я нахожусь здесь неофициально, по личной просьбе Константина, как некий гарант. Это мои личные апартаменты в посольстве фогелей. Их подготовили по моей просьбе и на мой вкус, так что не удивляйся схожести предметов обстановки с привычными тебе.

— Поговорим о деле? Зачем ты меня позвала?

— У меня есть важное поручение, доверить которое я могу только тебе.

— Помочь пернатому? — предположил я. — Он, кажется, напуган. Но почему я? И как с этим связаны люди Симбирского?

— Чьи люди? — Белла недоуменно приподняла бровь. Ах, как же она была хороша — бывшая прима театра, некогда одним своим появлением на сцене заставлявшая публику визжать от восторга.

— Есть такой деловой. Степан Симбирский. Человек в городе весьма уважаемый… в определенных неуважаемых мной кругах.

— Ах, ты про Степушку, я сразу и не поняла. Да, это я попросила его помочь. Он мой давний знакомый, еще по прежним временам. Дело столь важное, что любая помощь мне кстати. Наш союзник, уважаемый Валер, — Белла вежливо кивнула иномирянину, который столь же церемонно качнул головой в ответ, — желал лично побывать в городе и отыскать тебя. Он весьма наслышан о твоих способностях. Бреннер, земля слухами полнится!.. Но одного отпускать его бродить по злачным притонам, которые ты так полюбил, я не рискнула. Вот и пришлось подключить Степана.

Я не был в восторге от таких союзников, считая, что Симбирский еще захочет воспользоваться столь удачным знакомством с бывшей примой, но промолчал. Это сейчас не важно. Если Степан начнет зарываться, то на него быстро найдется управа и его труп всплывет через несколько дней где-то внизу по течению реки. Вряд ли император Константин был настолько глуп, чтобы оставить Беллу совсем без присмотра.

— Рассказывай, в чем дело!

Валер внезапно оказался рядом с нами, хотя еще мгновение назад он смирно сидел в другой части комнаты на диванчике, скрестив длинные ноги-палки.

— Бреннер, помогите! Быть беде!..

Я отодвинулся чуть в сторону. Фогель двигался очень быстро.

— Это я уже слышал. А теперь хотелось бы узнать подробности.

— Из посольства пропала наша реликвия! Найдите ее, Бреннер!

Из дальнейшего объяснения иномирянина я уяснил следующее. Пропавшая реликвия являлось ценным культовым предметом фогелей, передаваемым правителями пернатых из поколения в поколение. По легенде, реликвия имела прямое отношение к первородным фогелям, к самим истокам их существования. Валер сказал, что без этой реликвии не было бы и самой их расы. Но многие к этой легенде относились весьма скептически, и реликвия долгие сотни лет служила лишь символом преемственности власти. Сейчас же, когда наши миры связали посольства, ее решено было торжественно доставить в Фридрихсград вместе с другими драгоценными предметами в честь первого императорского приема. Но во время приема кто-то ценную реликвию умыкнул. И это в тот самый момент, когда с реликвией впервые за тысячелетия что-то стало происходить. То ли переход между мирами так на нее подействовал, то ли сыграли роль иные факторы, но, попав в посольство, реликвия изменила цвет и форму, при этом стала теплой.

Ответственные фогели взволновались, но не знали, что предпринять, решено было для начала провести запланированный прием, а потом разбираться с историческими ценностями. Дабы не уничтожить зарождающиеся отношения между нашими народами, договорились искать реликвию тайно. Валер лично опросил всех членов своего посольства, но, по его словам, не обнаружил ничего достойного упоминания. Когда же подключили тайную полицию, то было уже поздно. Задним числом никто из присутствовавших на торжественном приеме гостей в краже не сознался. Все расследование свелось к осторожным расспросам, которые, разумеется, вора не выявили. Тогда-то и вспомнили обо мне.

— То есть нужно срочно найти эту самую священную штукенцию… как хоть она выглядит?.. И вернуть ее пернатым? — подытожил я, внимательно выслушав историю.

— Верно, ты все правильно понял. — Белла казалась озабоченной. — Как сейчас выглядит реликвия, никто не знает. Она ведь начала менять свою форму. Но это что-то весьма необычное, если ты найдешь ее, то не ошибешься, я уверена. А наше внутреннее расследование прошло впустую, и на улицах у перекупщиков краденый товар не всплыл — люди Степушки это проверили. Мы не знаем, что делать. Если реликвия не найдется, это приведет к полному разрыву отношений с фогелями, более того, к полномасштабной войне! Это их религия, Кира, они за эту вещь и сами погибнут, и других перебьют. Мы не можем этого допустить! Найди вора!

История повторялась. Вновь сильным мира сего требовалась моя помощь. Пойди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что… А сделаю дело, и потом они столь же быстро забывали о моем существовании.

Белла правильно поняла мои сомнения.

— Кира, ты прости меня. Я знаю, что все должно было быть иначе. Но этот год… он пронесся как один миг. Я все хотела найти тебя и поговорить, но так и не выкроила свободной минуты…

— Все в порядке. Мои проблемы не сравнятся с делами государственными. Ты не принадлежишь себе, поэтому извинения тут излишни.

— Мы должны были тебе помочь после всего, что ты для нас сделал. Но Костас… он к тебе очень неоднозначно относится… а я не хотела портить с ним отношения. У нас и так не все ладится…

В это я мог поверить. Наша с императором взаимная нелюбовь имела долгую историю. И то, что я еще был жив даже после коронации, когда Константин стал полноправным повелителем Руссо-Пруссии, говорило скорее о том, что он постарался выкинуть меня из головы, а вовсе не о его всепрощении.

Все время разговора Белла вертела в руках небольшой предмет, а потом в волнении кинула его на столик рядом с креслом, да там и оставила. Я пригляделся. Ба, да это же личный императорский перстень! Ключ от любых дверей. Откуда он у Беллы?

— Ваше императорское величество… Белла… повторяю, тебе не за что просить прощения. Конечно, я сделаю все возможное, чтобы помочь. Но я не уверен, что удастся все провернуть по-тихому. Судя по рассказу, на приеме были весьма высокопоставленные особы… и, чтобы иметь право их допрашивать, мои полномочия должны быть чрезвычайными.

— Открыто действовать мы не имеем права, нельзя разглашать эту историю, но пусть хоть кто-то посмеет тебе помешать! На каторге сгною! — Голос Беллы внезапно стал жестким, она поднялась на ноги, заставляя встать и меня.

Спина моя сама собой распрямилась, каблуки щелкнули, руки вытянулись по швам. Внезапно мне стало дико неудобно за свой относительно неухоженный внешний вид. Небритая морда — эх, тоже мне десант-риттер… бродяги выглядят краше.

— Но не все так страшно, прием был для малого числа гостей. Некоторых из них удалось полностью освободить от подозрений. Других же проверишь ты. Я могу помочь тебе только деньгами. Официальной поддержки не жди, мы вынуждены держать дистанцию от всех неофициальных расследований. Скандалы нам сейчас ни к чему.

Да, сильно же изменилась милая девушка Белла за прошедший год. Власть — такая штука, корежит человека похлеще подселенца внутри, меняет сущность. Эта новая Белла, точнее, императрица Арабелла умела внушить страх и уважение своим подданным. А я — лишь скромный слуга империи.

— Я отдала распоряжение. Твой дом в срочном порядке восстановят за имперский счет. Через недельку можешь вернуться туда. В банке на твое имя открыт «алмазный счет» под личное поручительство банкира барона фон Грефмана. Вот чековая книжка. Это мои личные средства. Отчетностью можешь себя не обременять, в твоей порядочности я не сомневаюсь. Константин пока не знает, что я обратилась к тебе. Реши нашу проблему, Кира! Победителей не судят. Дружба с фогелями нам необходима. Валер — официальный консул, он пока ничего не сообщил своему начальству о краже, иначе его голова слетит первой. У них там строгие порядки. Так что можешь рассчитывать на его всестороннюю помощь. Он уже объявил божественной волей карантин на своей территории, и вход в посольство сейчас строго закрыт, как с нашей, так и с той стороны. Тайная полиция в это дело больше нос не сунет, конкуренции можешь не опасаться. Все материалы, которые они нашли, здесь, в папке. Но, по сути, там пусто, Кира. И учти, у нас очень мало времени! Если реликвия за неделю не отыщется, то Валер обязан будет сообщить в Королевский совет о пропаже. И тогда усилия прошедшего года пойдут насмарку. Мы потеряем все приобретенные позиции, договоренности отменятся. Постарайся, Кира, на тебя последняя надежда.

Мне оставалось только кивнуть. В кармане моем лежал императорский перстень, который я незаметно прихватил со столика. Белла не могла помочь мне официально, но она сделала это неофициально, оставив перстень на виду. Так я подумал. Если же я ошибся, то, значит, попросту украл государственный символ императорского дворца, а за подобные проделки обычной каторгой не отделаться.

— И еще… купи новый костюм и подстригись, прошу! Ты похож на беглого каторжанина!..

V

Доминатор

Императрица убыла по своим делам, оставив апартаменты в моем полном распоряжении. Помимо чековой книжки, выписанной на мое имя, и ворованного массивного перстня с личным гербом императора мне досталась папка с делом и переговорник новой модели — еще компактнее прежнего. К нему прилагался специальный лист со списком номеров, где под номером один шла Белла, а под номером два — Валер. Императора Константина в списке я не нашел.

Остальные номера принадлежали персонам, также присутствовавшим на злосчастном приеме. Всего в списке было десять имен — очень мало для встречи такого уровня. С огромным удивлением под номером девять я обнаружил Грэга Рата — моего давнего приятеля, ведущего журналиста «Городских новостей».

— Бреннер, когда вы начнете дело?

— Прямо сегодня и начну, — легко пообещал я, поглядывая на папку с делом. Видно было, что ничего толком Департамент полиции по этому делу не расследовал, а в папке находились лишь формальные отписки для начальства. — Для начала хочу прояснить один момент. То, что реликвию украли на приеме, примем за аксиому, но почему ты решил, что похититель — именно человек? Логичнее было бы предположить, что это кто-то из своих, то есть ваших. Об особой ценности реликвии никто из людей не знал и знать не мог. А знали об этом кто? Конечно, опять же свои. Так и поискали бы преступника в первую очередь среди других пернатых!..

Я неосознанно выделил последнее слово, проговорив его с презрительным оттенком, и фогель это явно подметил, но оставил без внимания. Кстати, как, интересно, их раса называется на самом деле? А то я все «фогель» да «фогель»… впрочем, плевать.

— Всех персон с нашей стороны я проверил самым тщательным образом, — выговаривая слова, будто общался с младенцем, объяснил Валер. — В их показаниях я не сомневаюсь.

— Зато я сомневаюсь! Невозможно доказать обратное. Я обязан сам лично провести все допросы, пообщаться с каждым из тех, кто был на приеме. Только тогда я смогу понять, выпадают ли они из списка подозреваемых или нет.

— Вы просто не знаете наши методы, Бреннер.

— Считаете свои методы необыкновенными? У вас какие-то особые пытки? Перед болью сложно устоять, оговорить себя может любой. Поэтому откинуть разом добрую половину подозреваемых, основываясь лишь на твоих предположениях и умозаключениях, я не могу.

Валер не стал спорить. Он задумался на минуту, потом кивнул, будто сам себе, и предложил следовать за ним.

Что же, если мне и правда разрешат допросить пернатых, то есть шанс на досрочное закрытие этого дела. Кому еще может понадобиться священный реликт, как не самим фогелям?

Валер вывел меня из апартаментов императрицы — охраны у внутренних дверей не было — и повел куда-то вглубь посольства по полутемным коридорам. Я с интересом осматривался, но коридор оказался совершенно обычным. Редкие газовые светильники на стенах помогали не заблудиться в многочисленных ответвлениях и боковых коридорах. Никто из членов посольства нам навстречу не попался.

Мы шли довольно долго, но обстановка вокруг не менялась. Все те же коридоры, целый лабиринт, в котором Валер уверенно ориентировался.

Наконец мы остановились в месте ничем на вид не примечательном. Разве что, если приглядеться, на стене контурами выделялись чуть более светлые участки овальной формы.

Валер толкнул один из контуров, и перед нами открылся круглый ход, ведущий в темноту.

— Прошу. — Фогель предоставил мне право зайти первым.

Я чуть пожал плечами и шагнул вперед.

В комнате было темно, но Валер зашуршал где-то сбоку, и тут же вспыхнул рожок газовой лампы, давая возможность оглядеться по сторонам.

Едва сообразив, что находится перед моим носом, я в ужасе отшатнулся, споткнулся и чуть было не упал, но неожиданно крепкая рука Валера придержала меня за рукав куртки.

Прямо передо мной в воздухе висели, чуть покачиваясь на цепях, тела. Мертвые тела фогелей. Я насчитал двенадцать трупов.

В том, что они мертвы, не было ни малейших сомнений. Грудные клетки подвешенных были вспороты, в дальней части помещения лежали внутренности, сваленные в одну кучу.

— Вы хотели знать наши методы. Я самолично провел все допросы, здесь весь бывший штат посольства, — отстраненным тоном сообщил Валер.

Смотреть на мертвых фогелей было еще противнее, чем на живых. Я отвернулся, с трудом сдерживая рвотные порывы. Сделав несколько глубоких вдохов-выдохов, я немного успокоил свой организм.

— Ты убил их всех? Зачем?

— Только так я мог узнать, говорят ли они правду. К сожалению, они не лгали. Ни один не был причастен к похищению реликвии. Они умерли зря.

Фогель равнодушно смотрел на мертвецов, а потом перевел на меня свои окуляры, словно ожидая обратной реакции. Но я не знал, что ему ответить. Уничтожить весь штат посольства только для того, чтобы найти вора, укравшего никому не нужный хлам?! Это слишком даже для меня. Пусть я и желал всем иномирянам издохнуть в корчах, но не забывал, что они мыслящие, чувствующие — хотя бы фогели… так что положа руку на сердце на самом деле я просто не хотел иметь с ними ничего общего, а такой смерти я не желал даже последнему врагу.

Что-то смущало меня в этой истории. Пересилив себя, я обошел висящих фогелей и осмотрел их тела. Да, я не ошибся. Я уже видел подобное однажды! Тело того, кто умер столь же страшной смертью, как и эти несчастные… Жорик-дагеротипист, маньяк и похититель детей… и только одно существо во вселенной оставляло после себя подобные следы.

— Подселенец! Ты внедрял в их тела симбионтов?!

— Только так я мог узнать правду, — согласился Валер. — Те, кого вы называете подселенцами и симбионтами, подавляют разум, заставляя рассказывать самое сокровенное. От них не может быть секретов. Результат гарантирован.

— Но и покинуть тело обычным способом они тоже не могут… только так, убивая своего носителя.

— Да, это огромный минус данного метода. Но иного выбора у меня не оставалось. Мои коллеги пошли на допрос добровольно. Это было их собственное решение.

Валер не ждал от меня оправдания его действиям. Он просто информировал о проделанной работе. Но заодно я многое узнавал о нравах его родного мира.

— А у них был выбор?

— Конечно, но, если бы они отказались, я бы их принудил, и они умерли бы обесчещенными. К счастью, мои коллеги оказались порядочными гражданами и до конца выполнили свой долг.

Пройдя несколько войн, я научился ценить жизнь и в то же время относиться к смерти как к чему-то естественному и неотвратимому. И все же каждый раз, когда наблюдал нечто выходящее за грани моего понимания, я чувствовал себя несмышленышем, едва вылезшим из песочницы.

Но из всех чужаков я выделял одну расу, которую ненавидел всей душой.

— Где подселенец? — Я схватил Валера за балахон и притянул к себе.

— Он содержится в надежном месте, — спокойно ответил фогель, не делая попыток освободиться. — Мы используем его редко, только для особо важных случаев дознания.

— Подселенец должен умереть! — тоном, не допускающим возражений, заявил я.

— Не считаю это целесообразным. — Валер мягко отвел мои руки в стороны и отступил на шаг назад. — Он еще может понадобиться.

Вот тут, признаюсь честно, я озверел и на пару мгновений, представив, для чего именно может пригодиться подселенец, потерял над собой контроль. Я бросился на фогеля, надеясь сбить его с ног, но Валер внезапно пропал из виду, а пока я чуть растерянно оглядывался по сторонам, пытаясь отыскать исчезнувшего противника, он заговорил прямо у меня за спиной:

— Не волнуйтесь, Бреннер, против людей я не буду его использовать. Вы, наверное, не знаете, но ваш император первым пунктом договора о сотрудничестве между нашими народами поставил одно условие: никаких доминаторов, или подселенцев, как вы их называете. Доминаторы — вне закона! Каждый доминатор, проникший в Руссо-Пруссию, должен быть непременно уничтожен, равно как и его носитель. Слишком они опасны. Никаких исключений из этого правила быть не может. Мы подписали это соглашение и не нарушим договор. Но территория посольства — это территория нашего государства, поэтому тут действуют наши законы.

Я уже чуть остыл и даже пожалел о своем порыве. Надо было вести себя спокойнее. Фогель невероятно быстр, справиться с ним в случае необходимости будет весьма затруднительно.

Невольно я узнал еще один секрет империи. Жизнь императора под угрозой! Если фогели прознают, что в теле Константина обитает подавленный симбионт, то непременно потребуют выполнения условий договора о сотрудничестве. Они захотят убить Костаса либо разорвут договор. Непросто будет, ох непросто…

— Если он мне попадется, я убью его!

— Не беспокойтесь, Бреннер, вы с ним не встретитесь…

Делать в допросной фогелей было больше нечего. Валер уже все мне доказал. Если штат посольства не имеет никакого отношения к похищению, то искать нужно среди людей. Конечно, оставался еще и сам Валер, но, поразмыслив, я исключил его из числа подозреваемых. И дело даже не в том, что его обязательно подвергли бы тем же пыткам, коим он подверг своих подчиненных. Просто некому было это сделать, а привлекать посторонних Валер уже не мог. Но будь похитителем он сам, то не стал бы поднимать шум и привлекать людей к этому внутреннему делу. Нет, реликвию похитил кто-то из гостей, и я найду этого человека.

Мы отправились в обратный путь и через некоторое время вернулись в апартаменты Беллы. Я решил, что ночевать здесь не буду, все же это территория чужого посольства, но и в «Приют скитальца» больше не поеду. Ничего ценного из вещей у меня там все равно не осталось, лишь пара застиранных сорочек да полупустая пачка папирос. Пару дней переночую в одном из отелей, а потом наведаюсь в свой старый дом. Может быть, его к тому времени уже слегка приведут в порядок. Слишком давно я не был дома.

Я сунул папку с делом в кожаный портфель, специально оставленный Беллой для этой цели. Туда же кинул чековую книжку, переговорник и список с номерами. Я точно знал, с кого начать поиски.

Валер проводил меня до мехвагена. Мне казалось, он очень хочет поехать со мной, но предлагать себя в попутчики фогель не стал. Да и не взял бы я его, слишком много внимания привлекает любой чужак. А в нашем деле главное — скрытность! К тому же Валеру предстояло одному вести все текущие дела посольства. Затребовать новых подчиненных он пока не мог, а старых одного за другим выпотрошил подселенец-доминатор. Меня передернуло от омерзения.

— Бреннер, возьмите пропуск. — Валер протянул мне уже знакомый брелок с красным камнем по центру. — Нажмете здесь — сможете попасть в посольство и апартаменты в любой момент.

Я сунул кулон в портфель. Не думаю, что воспользуюсь гостеприимством фогелей в ближайшее время. Посольства никогда не казались мне чудными вратами в иные миры, скорее черными ходами, через которые к нам может проникнуть зло. И все же я надеялся, что во вселенной обитают не только твари, подобные подселенцам. Теперь же, посетив посольскую комнату для допросов, я окончательно разочаровался в разумных существах и убедился, что каждая жизнеспособная устойчивая система построена исключительно на силе и жестокости. Только подобные конструкции существуют в реальности, а сказки о дружбе, терпимости и всепрощении — лишь в фантастических грезах и детских сказках, а значит, обитаемая вселенная, вся бесконечная череда миров — это всего-навсего вариации на тему зла и насилия.

И человек со всеми свойственными ему недостатками, как оказалось, далеко не самое страшное существо из тех, кого породила природа.

Конечно, оставалась еще церковь и религия. Вопросы веры и все такое… Но я всегда был агностиком, теперь же, увидев, что не только у нас все прогнило и даже иномиряне не обрели бога и смысл жизни, только лишь прикрываясь божественной волей, я окончательно перестал надеяться на лучшее.

Как в старом, некогда запрещенном церковью анекдоте. Заходит к богу секретарь и говорит: «К вам посетители. Атеисты. Примете?», а бог отвечает: «Скажите им, что меня нет!»

Так и не принял, так и не дал поверить… все только своими руками, без помощи извне. «Ни на кого не надейся, никому не доверяй» — вот мой девиз в этой жизни.

— На вас вся надежда, Бреннер…

Ничего на это не ответив и даже не попрощавшись с фогелем, я несколько раз нажал на клаксон и, как только солдаты открыли ворота снаружи, вырулил из дворика.

Встреча с Беллой, знакомство с Валером, новое задание, да и вообще весь сегодняшний вечер взбудоражили меня. Я слишком увяз в своем горе, сделав его центром своего существования. Пора было объявить перерыв и заняться тем, что получалось у меня лучше всего, — искать преступников!

VI

Конкурент

Решив не оставаться в апартаментах Беллы, но и не возвращаться в свою каморку в «Приюте скитальца», я выбрал самый роскошный отель города — «Кенигсхоф», с которым у меня были связаны весьма яркие воспоминания, ведь именно с крыши этого отеля я совершил год назад покушение на императора Карла Александровича — дядю Константина.

Несмотря на то что было глубоко за полночь, город жил своей жизнью. Куда-то спешили извозчики и мехвагены, включая крупные грузовые. Снег валом валил с неба, заставляя дворников работать и ночью, расчищая дороги, в первую очередь транспортные пути.

В зеркале заднего вида я приметил ослепительно-белый «Эгоист» — небольшой и компактный двухместный мехваген. Такой преимущественно покупали богатые аристократы-денди или внезапно разбогатевшие кауфманы[15]. Мехваген привлекал мощными ходовыми характеристиками, элегантным видом, шикарной внутренней отделкой, но был безумно дорогим.

Идущий снег сильно мешал обзору, но я был уверен, что «Эгоист» следует за мной уже какое-то время. Возможно, даже от самого посольства. Впрочем, как только я свернул на хорошо освещенный центральный проспект, мехваген перестал маячить позади.

Многочисленные вооруженные патрули мелькали то слева, то справа. Никакие уличные беспорядки ныне были попросту невозможны. Константин быстро и жестоко подавил бы любой бунт, не испугавшись возможной крови, и народ это чувствовал. Возможно, именно по этой причине почти всяческая революционная деятельность сошла на нет. И если год назад было обычным делом, прогуливаясь по городу, попасть на спонтанный митинг, то сейчас провокаторов попросту били, причем били жестоко. Но, словно в противовес, криминальный мир города завоевывал все новые и новые позиции.

В паре кварталов от центральной площади проезд перегородил недавно установленный проверочный пункт — застава, какие в городе устраивались повсеместно. Два «страуса» — механические бронированные существа с водителями-механиками внутри — грозно повели дулами пулеметов в мою сторону, но я послушно остановился и спокойно дал проверить свои документы подошедшему риттер-офицеру. Не обнаружив ничего подозрительного, меня пропустили дальше.

Несмотря на все усилия дорожных работников, большинство проспектов и проулков к этому часу сильно замело, и я чуть было пару раз не застрял в сугробах. Поэтому, добравшись наконец до отеля, с облегчением выдохнул. Хотелось спать. День выдался непростым.

Бородатый швейцар удивленно нахмурился, когда я вылез из мехвагена и направился прямиком к позолоченным дверям отеля. Мой внешний вид, бесспорно, оставлял массу вопросов, но купюра в пять марок, демонстративно зажатая мною между пальцев правой руки, сняла большую их часть.

— Мехваген под навес! — приказал я, вручая банкноту швейцару. — Чтобы снег внутрь не попадал. Стекла протереть!

— Слушаюсь, ваше благородие! Будет исполнено!

Он распахнул двери, пропуская меня с мороза внутрь. Знакомый холл — в прошлый мой визит я лишь мельком сумел рассмотреть обстановку отеля, теперь же мог в полной мере оценить богатое внутреннее убранство, вышколенность прислуги и прочие нюансы, говорящие о высоком классе отеля.

Консьерж — молодой человек лет двадцати пяти с идеально лежащей прической — был сама любезность. Мой костюм ничуть его не смутил. За время своей службы он уже навидался всякого и с пониманием относился к причудам гостей. Ведь это когда у тебя нет денег, а ты при этом ведешь себя странно, тебя называют идиотом. Когда же денег достаточно, а манера поведения все равно смущает своей необычностью, то говорят иначе — человек экстравагантный.

Сегодня я мог себе позволить легкую экстравагантность.

— Лучший номер, — заявил я с ходу.

— Могу предложить отличный номер с видом на площадь. Большая гостиная, спальня, кабинет. Всего двести марок в день.

Да, цены у них королевские. За такие деньги я мог жить в «Приюте» чуть не полгода. Впрочем, торговаться я не собирался.

— Вот за три дня. — Я вытащил из кармана свернутые трубочкой купюры, отсчитал требуемую сумму и дал десятку сверху консьержу. — Это тебе, любезный. С утра вызовешь цирюльника и приказчика из магазина готового платья.

— Может, портного? Он выполнит работу гораздо качественней, — предложил консьерж.

Я засомневался. С одной стороны, и правда, хороший портной на вес золота, но с другой — у меня нет времени ждать, пока он исполнит заказ.

— Мерки можем снять сразу, а утром приказчик доставит на выбор, что пожелаете. Портной же пошьет все, что вам требуется, за пару дней, — словно читая мои мысли, порекомендовал консьерж.

— Хорошо, так и поступим, — согласился я. — Прикажи доставить мне в номер ужин. Я изрядно проголодался.

— Извините, маленькая формальность, — остановил меня консьерж. — Как мне вас записать?

— Кирилл Бенедиктович Бреннер… хм… кауфман.

Консьерж уважительно кивнул и старательно вывел мое имя в толстой книге, после чего позвонил в колокольчик. Тут же из боковой дверцы вынырнул коридорный — юноша с крысиным лицом.

— Проводи господина Бреннера в его номер. — Консьерж вручил коридорному ключ и слегка мне поклонился, прощаясь.

— Прошу к ауфцугу[16], нам на четвертый этаж.

Кабина подъемника была широкая, с тремя крупными зеркалами во все стены. Коридорный перевел рычаг на отметку «четыре», и ауфцуг, чуть вздрогнув, заскрипел и поехал наверх.

Номер мне достался, как и было обещано, просторный, теплый и комфортный. Коридорный быстро зажег все лампы и ушел за местным портным.

Я скинул куртку и пиджак, предварительно выложив все из карманов на массивный стол в кабинете.

Несмотря на глубокую ночь, ужин из ресторана доставили через несколько минут. Тут же явились давешний коридорный с портным — седовласым полным человеком, который ловко снял с меня мерки и моментально исчез.

Коридорный сервировал стол для ужина, получил десятку и оставил меня в одиночестве.

Наконец-то! В барном шкафу я обнаружил хороший ассортимент вин и более крепких алкогольных напитков. Я пожалел, что нет пива, и остановил свой выбор на бутылке красного сухого бордо — исключительно для вкуса. Пусть франки и исконные оппоненты Руссо-Пруссии, но вина они делать умеют лучше нас. В этом им не откажешь.

Наскоро перекусив, я разделся и лег в кровать размером с небольшой флюгплац[17], не забыв сунуть под подушку револьвер и складной нож-бабочку. Спать оставалось всего несколько часов, и завтрашний день обещал много суеты, поэтому отдохнуть требовалось обязательно. Организм тоже не железный, хотя после путешествия в иной мир я стал более выносливым, на мне и раны теперь заживали быстрее. Иногда мне даже казалось, что я превратился в оборотня из легенд. Жаль, что в реальности сказок не случается и возможности моего тела имели свои пределы.

Я уснул сразу, просто провалился во тьму, так я засыпал весь прошедший год. Я разучился видеть сны.

Проснулся внезапно, шестым чувством почуяв присутствие в спальне постороннего. Я не шевелился, делая вид, что еще сплю, и стараясь дышать так же размеренно и ровно, как минуту назад. И в то же время я не слышал незваного гостя. Чуял, как зверь, но не слышал даже шороха. Он затаился где-то совсем рядом, я был в этом совершенно уверен, но замер не дыша, как и я. Случайный грабитель? Слишком солидный отель, чтобы допустить подобное.

Оставалось либо ждать инициативы гостя, либо действовать самому. Я выбрал второй вариант!

Одним движением выхватив револьвер из-под подушки, я откинул простыню в сторону и скатился с кровати на пол, одновременно выискивая взглядом цель.

В комнате никого не было. Неужели показалось? Я не мог ошибиться!

Я замер на месте, готовый в любой миг стрелять, вот только вокруг все было спокойно. Я был в спальне один. Черт! Все-таки показалось…

Едва я на мгновение расслабился и чуть опустил ствол, как краем глаза заметил движение сверху, прямо над головой.

Рефлексы сработали четко — я даже еще не успел осознать, что происходит, но уже отпрыгнул в сторону, а темный сгусток непонятного вещества ударил прямиком в то место, где я только что находился, проделав в ковре дымящуюся дыру. Какая-то кислота, чрезвычайно едкая и очень мощная!

На потолке, спиной вниз, невообразимым способом цепляясь руками и ногами за лепнину, висело странное существо. Две руки, две ноги — человек? Но ни один человек не способен удержаться столь долго в подобном положении. Нет, это не человек! С нами его роднила только общая структура тела. Но если вдаваться в подробности, то отличий было очень много: череп существа был чуть вытянут в затылочной части, рот маленький, глаза узкие, словно бойницы… Лучше рассмотреть лицо было невозможно, большая его часть была прикрыта маской. Тело абсолютно черное, совершенно гладкое — или же мне показалось и это была не кожа, а некий эластичный костюм, — ноги и руки его гнулись самым причудливым образом в коленных и локтевых суставах. В правой конечности существо держало короткую трубку, поднесенную к его губам и направленную в мою сторону — это и было оружие, плюющееся кислотой.

Поняв, что я уцелел и выстрел из странного оружия пропал зря, пришелец злобно зашипел и шустро побежал по потолку, ловко перебирая свободной рукой и ногами. Каким образом он не падал вниз, я не понимал. Законы гравитации будто не действовали на него… разве что на подошвах ночного гостя и на кистях рук имелись особые липучки, помогавшие при передвижении.

Убийца действовал споро. Он ловко обогнул люстру, оказался почти прямо надо мной и вновь поднял свое оружие к губам.

Мне опять повезло. Я сумел увернуться и от второго выстрела, но часть кислотной массы попала на рукав пижамы, в которую я облачился перед сном. Ткань прожгло насквозь, и мое плечо опалило резкой болью. К счастью, я сумел быстро избавиться от куртки, сорвав ее с тела.

И в тот же миг я сам начал стрельбу. Револьвер системы «бульдог» модифицированный под патроны «браунинг» имел только шесть камор в барабане. Эх, как бы мне сейчас пригодился «дырокол» с его бесконечно генерируемыми зарядами, но, к сожалению, я давно уже распрощался с этим замечательным оружием.

Первые два выстрела прошли мимо. Черное существо не сидело на месте, постоянно маневрируя по потолку, но третья пуля сумела зацепить нижнюю конечность убийцы. Пришелец, казалось, даже не заметил ранения, все так же ловко передвигаясь.

Следующие две пули ударили чужаку прямо в спину.

Убийцу сшибло с потолка, он упал неудачно, спиной вниз, что-то явственно хрустнуло.

У меня оставался последний выстрел. Каков запас яда в плевательнице черного, я не знал.

Пришелец вскочил на ноги, но не предпринимал повторной попытки напасть. Он замер на месте, неподвижно глядя на меня своими глазами-щелками. Конечность с плевательницей была опущена.

У меня был только один шанс. Если эту тварь и можно убить, то лишь выстрелом в голову, лучше всего — прямо в глаз. Но если я промахнусь… бежать некуда. Черный стоял, перекрывая все возможные пути к отступлению.

Он дернул рукой с плевательницей, и я выстрелил в тот же миг. Мы оба промахнулись. В первый момент мне показалось именно так.

Очередная порция яда прошла над моей головой, размазавшись о стену шипящей массой. Куда угодил мой выстрел, я не увидел.

Черный убийца внезапно пошатнулся. Оружие выпало из его рук. И тут я заметил свою пулю — расплющенная силой удара, она вдавилась в лоб существа, но не сумела пробить череп и упала на ковер. Вот так лоб! Пуленепробиваемый! Да кто же передо мной?!

И все же выстрел не прошел бесследно для незнакомца. Он сделал шаг вперед, но вновь пошатнулся, а потом жутковато погрозил мне кривым длинным пальцем и бросился к окну, вскочил на подоконник, одним движением распахнул створки и не раздумывая сиганул вниз.

Я подбежал к окну и выглянул наружу. Пришелец исчез. Разумеется, никакого тела на земле не оказалось, лишь цепочку отпечатков маленьких босых ног стремительно заметало снегом.

В дверь номера громко постучали. Я вышел в гостиную, по дороге прихватив плед и завернувшись в него.

— Господин Бреннер, у вас все в порядке? — раздался знакомый голос коридорного. — Соседи жалуются на шум! В номере стреляли?

Сейчас я сообразил, что все действие не заняло и пары минут, хотя мне показалось, что прошло не меньше получаса.

Я приоткрыл дверь. Коридорный настороженно тянул носом, пытаясь понять, что происходит.

— Все хорошо, я просто тестировал свой новый револьвер.

— Вы не могли бы избрать иной час для ваших стрелковых упражнений? Кстати, мы можем предложить вам отличный тир с бумажными мишенями, расположенный в подвале.

— Договорились, обязательно воспользуюсь вашим тиром позже! А сейчас извинитесь от моего имени перед другими гостями.

На этот раз я вытащил из барного шкафа бутылку коньяка, налил себе полный стакан и выпил его двумя длинными глотками, ничем не закусывая.

Итак, покушение произошло сразу же после того, как я взялся за дело Беллы и фогеля. Значит, черный убийца узнал о моем участии и постарался сразу же ликвидировать потенциальную опасность. А это, в свою очередь, означало, что дело гораздо серьезнее, чем мне показалось изначально.

Одной из моих предварительных версий было предположение, что кто-то из высокопоставленных гостей по случайной прихоти украл реликвию фогелей в качестве сувенира — иногда аристократы могут себе позволить и не такие чудачества. Но появление черного существа говорило против такого банального стечения обстоятельств.

Пришельца такого вида я видел впервые. То, что он не являлся человеком, доказывать не требовалось. Но и никогда прежде ни из первого, ни из второго посольства не появлялся в городе подобный чужак — уж о нем моментально раструбили бы все многочисленные новостные листки.

Итак, текущих версий у меня целых две. Первая: похитители решили устранить меня во избежание разоблачения. Вторая: кто-то еще охотится за реликвией, и я оказался лишним. Значит, у меня появились конкуренты.

Нужно действовать быстро, пока меня не обскакали. И с чего начать, я давно придумал.

Утро уже брезжило в окнах первыми багровыми всполохами восходящего зимнего солнца. Пусть час еще неурочный, но дело не терпит отлагательства.

Я достал переговорник. Этот номер я помнил по памяти.

— Слушаю. — Голос прекрасной Элен звучал глухо и показался мне немного странным. Обычно веселая и задорная, она словно потухла изнутри. Да еще эти фоновые хрипы и сипы на линии. Качество связи за год не слишком улучшилось, несмотря на два десятка новых передающе-принимающих воздушных шаров, круглосуточно болтающихся над городом и обеспечивающих усиленный сигнал.

— Элен, это Бреннер. Я хочу поговорить с Грэгом!

Репортеры обычно в курсе всех городских новостей и сплетен, а мой друг Грэг всегда был одним из лучших фридрихсградских журналистов. Тем более он присутствовал на приеме…

— Кира? Ты? — Элен внезапно разрыдалась в переговорник, а я не знал, что сказать, как утешить.

— Что случилось?

Элен быстро взяла себя в руки и ответила коротко, информативно и по существу — совместная жизнь с репортером «Городских новостей» не могла не сказаться на ее характере.

— Кира, слушай внимательно. С Грэгом беда. Прошу тебя, помоги ему, если сможешь. Вчера его поместили в психиатрическую лечебницу. Он сошел с ума, Кира, помешался по-настоящему! Он хотел убить наших детей!

VII

Дом скорби «Зонненшайн»

Едва свернув с дороги и выехав на широкую аллею, по обе стороны которой стояли покрытые снегом деревья, я наткнулся на предупреждающую табличку: «Justizvollzugskrankenhaus Sonnenschein. Sozialtherapeutische Anstalt Friedrichsgrad»[18] — все официальные надписи в империи делали на дойче. Снизу шла приписка на кириллице: «Въезд на территорию разрешен только служебному транспорту».

Я скинул скорость и медленно поехал вперед.

Клиника «Зонненшайн» для душевнобольных осужденных преступников пользовалась весьма мрачной репутацией. По сравнению с этой больницей обычная тюрьма была курортом — так говорили знающие люди. И я совершенно не понимал, каким образом Грэг Рат оказался пациентом именно здесь.

То, что мне рассказала Элен, ни в коей мере не должно было привести репортера в клинику. Ведь он никого не убил и даже никого не покалечил, хотя и пытался. И слушания по его делу не проводилось. Судья на закрытом заседании определил отправить Грэга на психическую проверку с возможной последующей реабилитацией в «Зонненшайн», и никакие доводы Элен о вменяемости супруга и мольбы не помогли.

Она в тысячный раз пожалела, что вызвала полицию в тот злосчастный вечер, когда Грэг вернулся домой после торжественного приема в посольстве фогелей. Был он, по словам супруги, в подавленном состоянии, не шутил, как обычно, выглядел мрачным и молчаливым. Элен списала все на усталость, но чуть позже, когда она заглянула в детскую, то увидела, что Грэг навис над кроватью Адди — их приемного сына, и душит того подушкой. К счастью, Дара — родная дочь Грэга и Элен, находилась в своей комнате и крепко спала.

Элен с криком бросилась к Грэгу, но тот не реагировал, только сильнее давил на подушку, намереваясь быстрее покончить с делом. Женских сил недоставало, чтобы оттащить репортера от жертвы, поэтому Элен схватила первое, что подвернулось под руку, — бронзовый бюст Генриха Первого и ударила им мужа по голове.

Грэг упал на пол как подкошенный, а Элен тем временем выскочила на улицу и попросила первый встречный патруль о помощи. К счастью, ребенок не пострадал, и Грэг быстро оклемался после удара, хотя крови потерял достаточно, но ему это не помогло. Патрульные забрали репортера с собой, и с тех пор Элен его не видела.

— Кира, ты же знаешь Грэга, он бы никогда не причинил вреда Адди! Это было какое-то затмение! Кира! Его чем-то опоили, я уверена. Он был не в себе…

Я слушал рассказ с тяжелым сердцем. В невиновности Грэга я почти не сомневался, не тот он был человек, чтобы даже ради высшей цели допустить мысль об убийстве ребенка.

Да, Адди был весьма странным мальчиком с особой способностью открывать двери между мирами, и год назад за его головой гонялись все вокруг. Но с тех пор многое изменилось: все четыре посольства уже появились в Фридрихсграде, а по законам природы большего числа и быть не могло, к тому же Адди перестал быть маяком, навсегда или временно утратив возможность прокладывать новые пути, искать лазейки и щели между мирами, так что нужда в нем отпала и его давно оставили в покое. Грэг и Элен усыновили его — отдать мальчика в приют они не смогли.

Элен была права: ее мужа явно чем-то опоили на том приеме, он совсем потерял рассудок. Но зачем ему потребовалась смерть мальчика? Или кто-то заказал убийство, использовав Грэга в качестве простого инструмента?..

В любом случае встретиться с репортером было просто необходимо. А там уже решить, каким именно образом помочь ему выбраться из клиники. И все же бюрократический аппарат мог не позволить так запросто отдать мне Грэга, даже если бы я попросил Арабеллу посодействовать мне. Чиновники от медицины ничем не отличались от чиновников других видов, а медлительность и скрупулезность машины принятия важных решений оставляла желать лучшего. Что ж, для начала я планировал побеседовать с главным врачом в «Зонненшайне», а дальше действовать исходя из результатов этой беседы. Нельзя было полностью исключить вероятность того, что Грэг на самом деле помешался.

Но в своем нынешнем виде соваться в клинику я и не думал — меня мигом упрятали бы в соседнюю с Ратом палату.

Поэтому, закончив беседу с Элен обещаниями сделать все возможное и невозможное, я приказал подать завтрак в номер. О черном убийце я старался не думать. Он вряд ли совершит новую попытку немедля, а значит, у меня есть время приготовиться к ответному удару.

Но сначала Грэг! Мой друг, один из немногих, кто всячески поддерживал меня в трудную минуту, был хорошим человеком. Не помочь ему, бросив все текущие дела, я просто не мог.

Завтрак оказался сытным и обильным: шницель с жареным яйцом поверх мяса, горка хрустящей картошки, мелко нарезанная морковь и большая кружка кофе, — а через четверть часа явился и посыльный из магазина готового платья. Он принес с собой однотонный серый костюм и пару сорочек, а также пальто, шляпу и шарф, три комплекта нижнего белья, перчатки тонкой кожи, несколько пар носков и галстуков и две пары туфель.

— Это то, что удалось подобрать за ночь, господин Бреннер, — извиняющимся тоном рапортовал посыльный. — Все исключительно по вашим меркам, остальное будет доставлено к вечеру или же завтра с утра.

Я рассчитался, выписав первый чек в своей новой чековой книжке, и щедро добавил пару марок за качество и скорость обслуживания.

Следом за посыльным пришел цирюльник и за час привел меня в человеческий вид. Косматая мужицкая грива и борода исчезли, теперь я выглядел вполне добропорядочным членом общества: аккуратная прическа с пробором, тонкие усики, ухоженные ногти, запах дорогого парфюма.

Я переоделся в обновки. Посыльный не обманул. Костюм сидел на мне как влитой. Шить в магазине готового платья стали на порядок лучше, чем раньше.

Глянув в зеркало, я поразился произошедшим переменам. На меня смотрел не давешний бродяга, а крепкий господин средних лет, по-военному подтянутый, строгий, с тяжелым взглядом из-под насупленных бровей и волевым подбородком.

Близняшкам я бы понравился сегодня…

Я равнодушно посмотрел на графин с коньяком и достал папиросу.

Бумаги, предоставленные Беллой, я бегло просмотрел еще за завтраком, но ничего путного, кроме списка гостей, в них не нашел. Собственно, сам список я вырвал из дела и сунул в карман пальто, остальные документы, включая многочисленные отчеты шпиков и большую часть наличных денег, вернул обратно в портфель. Люди нынешнего шефа полиции наверняка знали свое дело, вот только похититель никак себя не проявил. Украв реликвию, он затаился. Он не пытался продать ее, никому не показывал, а попросту залег с ней на дно. Пожалуй, странная история с Грэгом, случившаяся сразу после приема, — это единственное, за что я мог зацепиться.

Спустившись в холл, я попросил сменившегося консьержа — на этот раз жизнерадостного толстяка лет тридцати — положить портфель в сейф отеля. Тот с удовольствием согласился, не забыв пояснить, что услуга эта совершенно бесплатная для гостей, снимающих апартаменты подобного класса. И что если будет нужно, то и любые прочие ценные вещи, да хоть сами императорские драгоценности, если они вдруг попадут мне в руки, будут надежно укрыты в самом безопасном месте, тщательно охраняемом силами безопасности отеля и двумя жандармами.

Приметив в дальнем конце холла пару весьма крупных господ в просторных пиджаках, под которыми явно скрывали оружие, я одобрительно кивнул, надеясь, что мои вещи окажутся под надежной защитой. Жандармов, по возрасту или вследствие ранений не способных к интенсивным нагрузкам, вынужденно нанимали отели высокого класса, следуя особому указу шефа полиции, и это, на мой взгляд, в первую очередь пошло на пользу безопасности подобных мест, хотя значительно ударило по карманам владельцев отелей — платили жандармам по высшей ставке. Да и сами жандармы перестали чувствовать себя людьми второго сорта, а вновь почувствовали себя мужчинами, способными добыть денег для своих семей. Один из лучших указов Константина, на мой взгляд.

Впрочем, даже случись кража из сейфа, я бы немногое потерял — в портфеле все равно не было ничего ценного — чековую книжку, револьвер и переговорник я рассовал по карманам пальто. В портфеле же остались документы и бесполезное для меня орудие черного убийцы. Я, кстати, изучал его ночью и пришел к выводу, что убийца использовал эту вещь как трубку для плевания. Сами же снаряды, очевидно, хранились отдельно, потому что ни одного в номере я не нашел.

Мой мехваген уже подогнали к главному входу, заранее прогрев мотор и счистив снег и ледяную крошку.

К утру снегопад кончился, а дороги уже успели к этому часу немного расчистить, поэтому через город я проехал быстро, но вот за городом скорость пришлось резко скинуть.

Кранкенхаус[19] располагался в пригороде, на территории, принадлежащей некогда эрцгерцогу Леопольду. Это место довольно давно считалось его летней резиденцией, но под конец жизни, полтора столетия назад, Леопольд передал поместье под медицинские нужды. Эрцгерцог вообще был большим филантропом, что, впрочем, не уберегло его во время покушения.

Однако клинике повезло. Финансирование, поступавшее от эрцгерцога, переняла на себя имперская казна, но и условия, поставленные ими, оказались весьма своеобразными. Кранкенхаус превратился в психиатрическую лечебницу для душевнобольных преступников. Отныне там содержали наиболее опасных сумасшедших, коих прогрессивное сообщество отказалось казнить в силу тяжести их душевных заболеваний. Говорили даже, что «Зонненшайн» — наиболее успешное медицинское учреждение по числу выздоровевших пациентов. Впрочем, как только тех признавали здоровыми, прогрессивное сообщество тут же допускало мысль о казни, и более того, незамедлительно приводило приговор к исполнению. Раз преступник выздоровел, то обязан ответить за свои деяния. Так что бывших пациентов клиники на улицах Фридрихсграда или других городов империи встретить было невозможно.

Я же очень надеялся, что Грэга еще не успели подвергнуть процедурам особого лечения и он находится в здравом уме и твердой памяти. Только так я имел шанс вытащить его на свободу.

В мехвагене было холодно, и я изрядно замерз в дороге. Но оглядываться время от времени назад не забывал.

Никто за мной не следил или же делал это столь искусно, что я ничего не заметил до самого съезда с трассы к территории клиники.

Миновав парк, я выехал на широкую просеку — хорошо просматриваемую и наверняка столь же хорошо простреливаемую с дозорных башен, видневшихся впереди. Земляная дорога превратилась в брусчатку и запетляла вверх по склону прямиком к стоящему на значительном возвышении замковому комплексу.

Главной же особенностью клиники было то, что располагалась она на отвесной скале и подобраться к ней можно было только этой дорогой. С другой стороны — лишь десятки метров камня и льда, а внизу река. Эрцгерцог выбрал весьма продуманное месторасположение для своей резиденции. При желании единственную дорогу можно было перекрыть и засесть в замке, легко обороняясь там от целой армии.

Четверть часа тряски привели меня прямиком к массивным воротам, в обе стороны от которых шла пятиметровая стена с самой настоящей колючей проволокой поверху.

«Акульи зубы» — так ее называли у нас. Я много раз в своей прежней жизни сталкивался с «зубами» и успел возненавидеть ее и тех, кто применял подобные вещи во время войны. Многие мои боевые друзья погибли из-за проволочных заграждений. Ведь даже подготовленному десант-риттеру требовалось время, чтобы преодолеть участок, защищенный проволокой. И в те минуты боец представлял собой легкую мишень, чем не гнушались пользоваться коварные ниппонцы.

Вдоль стены через равные промежутки в сто метров высились дозорные башни. С ближайшей уже давно и внимательно за мной следили, я видел суету наверху. Дуло пулемета, установленного на башне, немедленно развернулось в мою сторону.

Да, клиника была хорошо оснащена от вторжения извне. Далеко не всякое тюремное заведение могло бы соревноваться с кранкенхаусом «Зонненшайн» по подготовке и вышколенности персонала.

Мне даже не пришлось давить на клаксон. Ворота без малейшего скрипа сами собой пошли в стороны, позволяя мне проехать.

Но едва я воспользовался столь явным приглашением и въехал в небольшой карман, как сверху и с боков опустились решетки и я оказался запертым в буквальном смысле в железной клетке, а ворота за моей спиной так же быстро и плавно затворились.

«Зонненшайн» относился настороженно к незваным гостям.

VIII

Профессор доктор-доктор

— Пожалуйста, немедленно покиньте самодвижущуюся коляску! Руки держите на виду. В случае невыполнения приказов мы не несем ответственности за вашу жизнь! Повторяю!..

Мужской голос, усиленный рупором, я слышал четко и требования принял к сведению сразу. Тем не менее говоривший повторил свою речь трижды, прежде чем умолк.

Видно мне из нутра мехвагена было немного. Железная клеть, в которую я угодил, не позволяла из нее выехать. Приоткрыв боковое окно, я смог лицезреть направленные на меня пулеметные стволы.

Хорошо же тут встречают посетителей. Или это именно я удостоился подобной чести?

Пренебрегать столь серьезными приказами я не стал — слишком губительно для здоровья, подобные люди патологически не умеют шутить, поэтому, предварительно избавившись от ножа и револьвера — все равно конфискуют, так лучше оставить в «Мавританце», — и демонстративно подняв руки вверх, я неспешно выбрался из мехвагена.

За пределами клетки оказался узкий дворик, в дальнем конце которого виднелись вторые ворота. Я же находился в зоне досмотра, миновать которую не мог ни один посетитель. Не кранкенхаус, а настоящая боевая крепость, способная выдержать долгосрочную осаду. Так ли уж прост был старик Леопольд?..

— Положите руки на затылок и встаньте на колени! — продолжал требовать голос.

Вот это уже ни в какие ворота не лезло. Одно дело — вопросы безопасности, а совсем иное — унижение персон, облеченных доверием… Я, к счастью или несчастью, нынче относился к сильным мира сего. По крайней мере, пока у меня был при себе краденый императорский перстень.

Поэтому вместо того, чтобы пасть на колени и ждать решения местных властей, я скрестил руки на груди и заорал в ответ:

— Личный посланник его императорского величества Константина Первого. Дело государственной важности! Имею все необходимые полномочия! Прошу немедленно вызвать управляющего клиникой, говорить буду только с ним!

На несколько долгих минут воцарилась тишина. Я стоял недвижимо, даже не переступал с ноги на ногу, дабы излишне не нервировать людей, держащих руки на гашетке пулемета. Мало ли, всякое бывает, по себе знаю. В такие смутные моменты может произойти что угодно — а очередь прошибет и меня, и мехваген насквозь.

Откуда-то сбоку — я даже не сообразил, откуда именно, — во дворик выскочил невысокий лысоватый человечек. Одет он был обычно: костюм, сорочка, галстук, фиолетовые штиблеты. Движения его отличала определенная степень нервозности. Точно не врач. Я бы не доверил свое здоровье человеку столь нервического типа. Скорее администратор.

Я угадал.

— Господин мой! — воскликнул он. — Прошу, извините великодушно! Наши люди несут свою службу ответственно, и нельзя их за это винить. Ваш визит столь неожидан, иначе я встретил бы вас еще за воротами. Так и доложите, прошу, его императорскому величеству! Мы верные его слуги и чтим его волю! Да вы и сами в этом убедились…

Произнося речь, он приблизился к клетке, достал из кармана ключ и отпер один из блоков, достаточный для того, чтобы сквозь него прошел человек.

— Моя фамилия Благостаев, я заведую внутренним распорядком заведения, отвечаю за безопасность наших пациентов. Еще раз прошу меня извинить за произошедший казус…

Я степенно вышел из клетки, пожалев, что все-таки оставил оружие внутри мехвагена — теперь до него точно не добраться.

— Бреннер, Кирилл Бенедиктович. Представляю интересы империи в вопросах особой важности. Надеюсь, вы понимаете, о чем я?..

Перстень, который я незамедлительно продемонстрировал Благостаеву, выглядел солидно — личный герб императора знал каждый подданный Руссо-Пруссии, а представить себе, что некто решился его подделать, даже я бы не смог — это каралось жестокой публичной казнью. В конце я даже добавил немного таинственности, понизив голос на полтона, так что Благостаеву пришлось чуть приблизиться ко мне, дабы расслышать каждый звук. При желании я легко мог схватить его за шею и использовать в качестве заложника, вот только я решительно сомневался, что столь ничтожная личность, пусть даже и облеченная немалыми полномочиями, заставила бы охрану бросить оружие. Нет, тут требовалось действовать иначе…

— Разумеется, особый приказ его величества… я все понимаю!.. — забормотал Благостаев.

— Мне нужен заведующий клиникой. Доктор…

Я специально сделал паузу, давая возможность Благостаеву назвать правильное имя. И он не подвел.

— Профессор доктор-доктор Морган. Он сейчас как раз совершает утренний обход. Думаю, мы можем присоединиться.

— Это хорошо, давайте присоединимся к профессору доктору-доктору, — благосклонно кивнул я.

Двойное титулование было неслучайным. Каждый дважды защитивший докторскую диссертацию имел полное право также дважды именовать себя докторской степенью, вот только другой вопрос — далеко не каждый желал так хвастаться и выпячивать все свои достижения перед другими.

Но профессор доктор-доктор Морган не обладал излишней скромностью.

— Вы не возражаете, если мы прогуляемся пешком? — предложил Благостаев.

Я только кивнул в ответ.

Мы прошли коротким проходом сквозь неприметную дверь, потом миновали еще одну дверь и внезапно оказались в прекрасном зимнем парке. Громко чирикали воробьи, слышалась беличья трескотня. Миновав парк наискосок, мы вышли на просторную лужайку, которую вдоль и поперек пересекали расчищенные тропинки-дорожки, ведущие к разным корпусам клиники, включая, разумеется, и самое массивное центральное здание особняка — бывший замок эрцгергоца.

Слева от входа переминались с ноги на ногу дюжие охранники, державшие на поводках двух псов.

— Милые собачки обычно находятся в клетке, — пояснил начальник охраны. — Нам не нужны случайные посетители, а собачки учуют и остановят. Поверьте, они умеют. Но разорвать не разорвут, так, потреплют слегка. Знаете, на моей памяти всякое бывало, и бежать люди пытались, но собачки чу́дные, от них не уйдешь. Обучены по высшему разряду!

Чуть в стороне я приметил и каретный двор, а пока мы шли одной из тропок, заметил и мой мехваген, который как раз туда подгоняли.

Кроме нас в парке и на лужайке работали с десяток человек, расчищавших большими лопатами тропинки. Впереди у одного из корпусов я увидел вооруженный патруль, обходивший территорию.

По всему парку то тут, то там попадались лавочки, многие из которых были заняты пациентами, гулявшими совершенно без всякого присмотра со стороны медперсонала. Но я не забывал о многочисленном патруле и высоких стенах с пулеметными гнездами. Бежать обычным способом отсюда не получится.

Благостаев болтал без умолку, рассказывая о самых современных методиках лечения, применяемых в «Зонненшайне».

— Свобода — это главный фактор, движущий человеком. Именно ради свободы мы готовы идти на великие жертвы. Но если свобода уже имеется, что же еще желать? Вот видите, наши пациенты гуляют в парке днем. Они совершенно свободны, в определенных рамках, конечно. Да, это лишь мнимая свобода, но в других подобных заведениях они и этого были бы лишены. Пусть они преступники, но ведь не по зову сердца, а, можно сказать, преступники поневоле. Они больны, их требуется лечить. Прогулки на свежем воздухе — одно из средств. Вы спросите, к чему это? Зачем лечить тех, кого лучше бы казнить? Я отвечу вам: лучше уж погубить с десяток преступников, тестируя методики лечения, и вылечить в итоге одного, дав возможность в дальнейшем лечить многих других, обычных граждан, чем сидеть сложа руки и ничего не делать вовсе.

В теории я был с ним согласен, но ведь нужно учитывать и особенности нашего судебного производства. Процент невинно осужденных среди заключенных был весьма велик.

— В нашем случае невиновных нет и быть не может. Они все душевнобольные люди, каждый из которых успел совершить преступление за пределами клиники. Поэтому их и направили на лечение к нам. Император, славься его имя в веках, уже давно отдал распоряжение о мгновенной передаче подобных преступников нашей клинике, без обычной бюрократии и долгих процедур.

Вот, значит, почему Грэг оказался здесь столь быстро. Им нужны пациенты. И они их получают напрямую из судов. Высочайшее повеление, надо же. Что же здесь творится на самом деле?..

— Охрана у нас на высоте, — продолжал хвастаться Благостаев, — тут работают только лучшие из лучших. По всей наружной стене пущен электрический ток, ночью в парке отпускаем порезвиться собачек, патруль обходит территорию каждые полчаса, пулеметы на башнях, мощные прожекторы, местность отлично просматривается в любое время, так что если кто-то рискнет покинуть кранкенхаус без разрешения, то сильно об этом пожалеет.

Я поменял свое мнение о Благостаеве. Этот человек недаром ел свой хлеб.

— А вы не думаете, что случайный гость может случайно пострадать?

— Ну что вы, какой еще случайный гость? Таких у нас не бывает. Все гости прекрасно знают о наших мерах безопасности. Даже персонал на ночные смены проводят группами во избежание именно таких случайностей. А днем охрана на выходе, обязательный досмотр, внутренний двор. Да вы все видели. За все годы работы нашей клиники не было ни одного случая побега пациентов. У нас лучше чем тюрьма — у нас лечат!

Наконец мы добрались до центрального корпуса — главного особняка резиденции, именно тут некогда находились личные покои Леопольда. Теперь же, как поведал по дороге Благостаев, на нижнем этаже располагались врачебные кабинеты и архив, второй и третий были отданы под палаты, а последний четвертый этаж занимали кабинеты высокого больничного начальства и операционные.

Конечно, ноги начальства требовалось беречь, поэтому еще несколько лет назад здание было оборудовано двумя грузовыми ауфцугами и еще одним пассажирским. Императорские дотации, как объяснил мне Благостаев, необходимо было использовать в срок и в полном объеме, иначе в следующий раз при распределении бюджета могли решить, будто дают много, и урезать выплачиваемые суммы.

Бюрократы — преступники иногда похуже грабителей и даже убийц. Пара росчерков пера может лишить надежды, практически уничтожить не только человека, но даже идею. Я знал бедолаг-ученых, годами пытавшихся выбить сущие крохи на финансирование своих проектов и не получивших в итоге ни гроша. В клинике же с финансированием все обстояло гладко, главное, вовремя тратить приходящие суммы.

На первом этаже в холле несколько крепких санитаров в белых халатах и круглых шапочках пили чай. Оружия у них я не заметил, даже резиновых дубинок, но такие и голыми руками способны скрутить любого буйного пациента. Нас они проводили долгими взглядами, но от своего занятия не оторвались.

Мы поднялись на второй этаж, но дежурный санитар у решетки, отделявшей крыло с палатами пациентов от общего больничного коридора, сообщил, что профессор тут уже побывал и отправился с осмотром дальше.

Я мельком заметил за решеткой нескольких пациентов в больничных халатах, бесцельно слонявшихся по коридору. Кто-то замер у зарешеченных окон, бессмысленно пялясь во двор, другие просто прохаживались вдоль стен туда и обратно. Движения их были медлительны, заторможенны, видимой агрессии никто из них не проявлял. Очевидно, на втором этаже содержали спокойных пациентов. А во дворе тогда кто гулял? Выздоравливающие?..

Профессор доктор-доктор Морган обнаружился на верхнем этаже. Это был высокий мужчина с вытянутым безэмоциональным лицом. Он как раз закончил обход и в сопровождении двух санитаров и медсестры покинул лечебное крыло, выйдя в холл к дежурному посту. Мой провожатый кинулся к нему и быстро зашептал что-то на ухо.

— Посланник его величества? — переспросил он, прислушиваясь. — Вопросы о ком-то из пациентов? Что же, прошу в мой кабинет!

Мы поднялись на верхний этаж и зашли кабинет с табличкой на двери, на которой готическим шрифтом была выведена фамилия «Морган».

Кабинет был просторным. Стеклянные шкафы один за другим стояли вдоль стен, в некоторых были книги, в других экспонаты в банках — заспиртованные конечности, зародыши в позах эмбрионов, отдельные полки занимали человеческие черепа. На почетном месте в одной из банок плавал мозг серого цвета, размером с мой кулак.

На одной из стен висела карта Фридрихсграда и окрестностей. На ней концентрическими кругами были отмечены разные области. Некоторые области были заштрихованы, иные нет. Я бросил на карту лишь беглый взгляд, но никаких закономерностей с ходу не уловил.

Профессор уселся в кресло за широким письменным столом, мне же указал на стул напротив. Благостаев скромно примостился у одного из шкафов.

— Итак, господин…

— Бреннер.

— …господин Бреннер, о ком именно из моих пациентов вы хотите навести справки?

— Грэгуар Рат, репортер «Городских новостей». Доставлен к вам несколько дней назад на принудительное лечение. Но, боюсь, судья ошиблась с вынесением приговора. Господин Рат не совершил ничего предосудительного…

Мне стоило обратить внимание, как изменилось лицо Моргана при упоминании фамилии Грэга, как дернулся Благостаев, чуть пошатнув зазвеневший банками шкаф, но я продолжал говорить и замолчал только тогда, когда Морган проорал на весь кабинет:

— Кого вы ко мне привели, Благостаев! Это шпион! Разве вы не знаете, что по Рату имеются особые распоряжения…

Но шеф безопасности не дослушал до конца, он уже прыгнул на меня, целя растопыренными пальцами мне в глаза. Благостаев оказался ловким и быстрым, чего я лично от него никак не ожидал.

Но ему не повезло. Я был еще быстрее.

Вскочив со стула, я пропустил его чуть вперед, тут же припечатав всей массой о стол профессора, отчего что-то в моем противнике ощутимо хрустнуло. А потом для надежности я ударил его стулом по спине. Стул оказался не таким крепким, каким выглядел, и разлетелся в моих руках, но и начальник службы безопасности упал недвижимо на ковер.

В двери уже ломились снаружи — охранники услышали шум. Я подхватил выпавший из рук Благостаева нож и приблизился к Моргану. Тот сидел в кресле не шевелясь и, кажется, даже не моргая.

Одним рывком я поднял его на ноги, развернул лицом к дверям и схватил левой рукой в захват за шею, укрывшись за его телом, как за щитом. В другой руке я сжимал нож, который готов был пустить в ход в любой момент.

— Кто вы? Зачем вам репортер?

— Что за особые распоряжения по Рату? — вопросом на вопрос ответил я, чуть сильнее сдавив шею доктора.

Морган захрипел, и я ослабил захват, дав ему возможность ответить.

— Он слишком глубоко копнул. Скандал нам сейчас ни к чему. Мы ничего с ним не собирались делать, Бреннер. Оставьте его нам, а через месяц-другой можете забрать. Обещаю, перед вами окажется совсем иной человек. Вежливый, воспитанный, трудолюбивый, разносторонне развитый…

— Вообще-то я собирался забрать его сейчас. Вы мне его отдадите?

— Я бы с радостью, но распорядок клиники не позволяет выдавать пациентов так запросто… охрана не пропустит похитителя.

— Зачем мне кого-то похищать? — поразился я. — Вы же слышали, я — представитель его величества и наделен всеми полномочиями. Вот перстень, подтверждающий мои слова.

— Даже если перстень не фальшивый, я вам не верю! И полномочия ваши липовые! Вы — шпион, а шпион должен умереть!

Морган замолчал, словно испугавшись сболтнуть лишнее.

— Умереть? Для начала я могу убить! — Я чуть сжал его шею, надеясь, что страх перед немедленной физической расправой сделает профессора более разговорчивым. Мне нужна была информация, я совершенно ничего не понимал в происходящем.

— Ладно, забирайте своего репортера и убирайтесь прочь. Здесь вам не место! — захрипел Морган и вдруг заорал: — Вон из моей клиники!

Я нажал еще сильнее. Угрозы выслушивать времени не было, дверь уже трещала под ударами снаружи. Профессор захрипел и умолк на полуслове.

— Договор такой — вы помогаете нам с Ратом убраться отсюда, я оставляю вас в живых. Условия понятны?

— Согласен, — прохрипел Морган.

В этот момент дверь наконец не выдержала натиска и рухнула, чуть не прибив собой лежавшего на полу Благостаева. В кабинет ворвались несколько санитаров с резиновыми дубинками в руках, но, мгновенно оценив обстановку, замерли на месте, не решаясь нападать.

— Профессор, мне нечего терять! Ведь вы не выпустите меня отсюда? И передавать полиции не будете. Не так ли? А значит, я с вами церемониться тоже не стану. Если хотите жить, прикажите привести Рата к вам в кабинет. И пусть подгонят мехваген к входу в корпус. Или вы умрете прямо сейчас! Считаю до трех!..

Но считать мне не пришлось. Профессор умел быстро принимать решения.

— Привести Рата. Живо! И мехваген его подгоните, бездельники!

Два санитара опрометью кинулись выполнять приказ. Остальные перекрыли двери кабинета, отрезая мне пути к бегству. Но я бы и не побежал один без Грэга.

Следующие минуты прошли в тягостном ожидании. Я не сомневался, что там, снаружи, мне готовили засаду и что так просто нас не выпустят. А я не собирался сдаваться просто так, надеясь забрать с собой на тот свет как минимум профессора доктора-доктора — всех троих в одном лице. И Морган это чувствовал. Первая волна адреналина схлынула, и я ощутил, как его тело била дрожь.

— Не бойтесь, профессор, я вас не трону. Вы мне не нужны. Мне нужен только мой товарищ.

— Послушайте, — сделал еще одну попытку Морган, — он же больной человек. Он пытался убить сына, он может захотеть убить и вас. Это больше чем просто болезнь. Это помешательство!..

— Что с Грэгом?

— Его надо лечить, — продолжал яростно шептать профессор, — а сделать это можно только здесь. Иначе смерть! Или много хуже, чем смерть! Безумие! Оставьте его в клинике, а вас я не трону, отпущу восвояси. Обещаю!

Но я не верил ни единому его слову. Нет, уходить, так вместе.

В кабинет втащили Грэга. Выглядел он плохо. Желтушного цвета, закутанный в смирительную рубашку, он словно сбросил десяток килограммов. Грэг смотрел на меня мутным взглядом, не узнавая.

— Я же говорил! Он не в себе…

— Это все ваши препараты, делаете из человека овощ! Освободите его! Живо!

Один из санитаров развязал рукава смирительной рубашки и быстро стащил ее с репортера. Он остался в обычной пижаме и простых домашних тапочках.

— Вниз, к мехвагену! Освободить дорогу!

Санитары спинами вперед покинули кабинет, придерживая Грэга за плечи. Я вел Моргана осторожно, крепко обхватив за шею и стараясь не дать ему ни малейшего шанса на побег. Иначе и мне конец, и Грэгу тоже.

Так мы и прошли вереницей до пассажирского ауфцуга. Взмахом руки с ножом я отогнал санитаров еще на несколько шагов назад. Грэг остался стоять рядом, привалившись к стене. Он едва держался на ногах. Двери подъемника отворились.

Мы зашли в кабину вместе, нож мне пришлось переложить в левую руку, а правой я потянул репортера за пижаму.

Внизу нас ждали, но напасть никто не осмелился. Холл уже был пуст, только санитары и охранники толпились у центральных дверей, явно не зная, как лучше поступить.

Захват главврача клиники никакие прежние схемы не предусматривали.

Мехваген с заведенным мотором стоял у нижних ступеней. Громко завыла сирена на одной из башен.

Я чуть встряхнул профессора:

— Я вас выпущу, как только мы покинем кранкенхаус. Убивать вас мне ни к чему!

Морган только вяло кивнул в ответ.

— Прикажите отпереть ворота!

У профессора кончились силы к сопротивлению, и он сразу повиновался:

— Отпереть ворота! Не стрелять! Выключить сирену!

И все-таки я не верил, что нас отпустят вот так просто, никак не попытавшись остановить.

Когда мы мчались по дорожке, когда миновали парк, когда подъехали к воротам — каждый миг я ждал разрывающие тело пулеметные очереди. В таком серьезном заведении, где, очевидно, имелось множество тайн, могли быть и особые секретные директивы как раз на подобный случай. И они вполне могли предполагать смерть профессора, если альтернативой было его похищение.

Но Благостаев до сих пор находился без сознания. И если особые инструкции и имелись, то, вероятно, именно он должен был привести их в исполнение. Я же предусмотрительно вырубил начальника охраны, тем самым открыв нам с Грэгом путь к бегству.

Проезд во внутренний двор с защитной клетью оказался открыт. Ловушка? Иного выхода из клиники все равно не было, пришлось рисковать.

Я завел мехваген в простреливаемый дворик. Железную клеть приподняли на цепях высоко вверх, давая возможность беспрепятственно проехать к воротам, которые как раз медленно открывались.

— Послушайте меня, Бреннер, или как вас там. Будьте поосторожнее с вашим другом. Поверьте мне! Его надо изолировать от общества и лечить. Шансы есть, но их чрезвычайно мало…

Ворота распахнулись во всю ширь, и я нажал на педаль газа, не слушая профессора. Его чуть откинуло назад, вжав в сиденье.

Чертова брусчатка кидала мехваген то вправо, то влево, но скорость я не снижал.

И лишь отъехав от клиники с километр, я остановился у давешнего придорожного щита с названием заведения.

Мы вырвались, мы были живы.

— Уходите, профессор. Я сдержу слово, вы мне не нужны.

Морган выбрался из мехвагена, зябко ежась на пронизывающем ветру.

— Молодой человек, попомните мои слова. Будьте осторожнее!..

Но я уже гнал мехваген дальше. Морган остался где-то позади. Грэг безучастно сидел на заднем сиденье. Он по-прежнему не узнавал меня.

На миг в мою душу закралось сомнение. Может, профессор был прав и я должен был оставить репортера в клинике? Выглядел он совсем плохо…

Но, взглянув через плечо в знакомые, хоть и мутные глаза Грэга, я отбросил сомнения в сторону.

Грэгуар не убийца и не сумасшедший. Что-то с ним случилось, что-то страшное, и я выясню, кто в этом виноват.

IX

Гонка с преследованием

Я мчался обратно в город, размышляя, что делать дальше. Сейчас от Грэга пользы мало. Он не в том состоянии, чтобы вести связную беседу, а значит, вряд ли я смогу выудить из него то, что он мог видеть, слышать или сделать на приеме в посольстве. Нужно дать ему немного времени прийти в себя. Но прежде его нужно подлатать, вернуть в строй.

Очень хорошо, что Валер не мог применить свои методы допроса к людям, посетившим прием в посольстве. Я не сомневался, что фогель мгновенно предложил бы одно безотказное средство выяснения правды. Но отдавать соотечественников на растерзание доминатору ради смутной реликвии чужаков, которая, возможно, в реальности и яйца выеденного не стоит, я не собирался.

Нет уж, у нас свои методы. Есть у меня один знакомый доктор, который и меня не раз ставил на ноги в тяжелых ситуациях… Надеюсь, он сумеет помочь и Грэгу.

Я обогнал несколько повозок и пару мехвагенов, едущих в попутном направлении. К полудню небо окончательно просветлело, день выдался солнечный, ясный.

Навстречу мне промчался белоснежный «Эгоист». В салоне находился лишь водитель, пассажирское место пустовало. Я чуть сбавил ход, поглядывая в зеркала заднего вида.

«Эгоист» — не из тех мехвагенов, которые можно встретить на каждом углу. Таких машин всего десяток на империю, а мне он попадается второй раз за два дня, и оба раза белый. Совпадение? Не думаю.

Между тем «Эгоист» тоже сбавил ход, а потом и вовсе остановился. Кажется, и меня водитель опознал, а теперь размышлял, как поступить.

Интересно, куда он держал путь, в каком направлении? В «Зонненшайн»? Было бы забавно. Или же в иное место? А может, именно я был его целью…

Точно я знал одно: я не хотел выяснять отношения с неизвестным противником на заснеженной дороге за городом. Совершенно не мои условия для боя. Нет, если он так хочет со мной пообщаться, пусть ищет встречи позже. Я резко набрал скорость. Если доберусь до города, я победил.

«Эгоист» сорвался с места, совершил профессиональный жандармский разворот на ограниченном пространстве дороги и быстро поехал следом за мной, но и я прибавил газ. Сейчас, имея беспомощного Грэга на руках, я не собирался влезать в сомнительные авантюры.

Мой «Мавританец» обладал мощным мотором и хорошими ходовыми качествами, но тягаться с эксклюзивным болидом «Эгоист» он не мог. Как я ни старался, но меня постепенно нагоняли, а до города было еще очень далеко. Если бы получилось дотянуть хотя бы до окраин, то шанс оторваться от преследователя у меня бы появился. Затеряться в переплетении улочек было проще, чем состязаться в скорости с одним из лучших мехвагенов империи.

До города я не дотянул.

Преследователь приблизился на минимальное расстояние и начал отчаянно жать грушу клаксона, призывая меня остановиться. Некоторое время я размышлял: не подчиниться ли? В «Эгоисте» находился лишь один человек, наверняка с ним я сумею справиться…

Мои размышления были прерваны самым грубым образом. Водитель «Эгоиста» устал ждать, капот мехвагена чуть раздвинулся в стороны, и наверх выдвинулась странная штуковина, слегка смахивающая на пушку с пиратского корабля, только размерами поменьше. Пушка на мехвагене — такого я еще не видел! В тот же миг земля прямо передо мной вздыбилась волной и брызнула во все стороны, и я едва успел вывернуть руль в сторону, чтобы не влететь в яму. Пушка стреляла! Да еще как!

Она била не ядрами и не дробью, а чем-то ослепительно-ярким, словно концентрированным сгустком солнечного света. Шаровая молния — вот на что это походило более всего! Мне доводилось иметь в прошлом дело с оружием чужаков, и я сразу узнал одно из их изобретений. Современная инженерная человеческая мысль еще не достигла необходимого уровня знаний, чтобы предложить подобные аналоги. Кто же за нами гонится?..

Второй выстрел прошел мимо, снеся дерево справа от дороги. Зато третий залп чуть было не попал в цель, ударив в землю прямо за «Мавританцем».

Чертов «Эгоист»! Нас просто и незатейливо расстреливают, и вполне ясно, что рано или поздно стрелку повезет. Бесконечно маневрировать на дороге я не смогу.

Если бы преследователь сумел нормально прицелиться, то уже давно подбил бы наш экипаж. Но управлять мехвагеном и одновременно стрелять было и ему не так-то просто, а я все лавировал по дороге, сбивая прицел. И пока нам везло, черт меня дери!

Грэга болтало на заднем сиденье влево и вправо, но он даже не пытался ухватиться за спинку кресла, просто безвольно трясся, пока не упал на бок. Я все подмечал, но помочь ничем не мог. Мне сейчас было совсем не до него.

Пушка «Эгоиста» управлялась из салона мехвагена. Уж не знаю, были ли там протянуты тросы к рычагам или система работала иначе, но пушка поворачивалась сама собой, пытаясь взять на прицел моего «Мавританца».

Мне повезло, что преследователь был только один. Если бы роли разделились и в «Эгоисте» находилось два человека, один из которых взял бы на себя управление, а второй отвечал за оружие, то шансов у меня не было бы. А так я вертелся юлой на дороге, стараясь не оказаться на одной линии с носом «Эгоиста».

Я попытался было отстреливаться из окна, но все мои выстрелы пропали впустую. Поэтому я бросил револьвер на соседнее сиденье и крепче вцепился в рулевое колесо. Случись дело летом, «Эгоист» уже давно обогнал бы меня, но сейчас, когда дорога была частично запорошена снегом и мехвагены время от времени скользили на особо опасных участках, мой преследователь никак не мог меня нагнать. А вот на прямых участках «Эгоист» быстро наверстывал свое, вновь приближаясь на опасное расстояние.

Впереди замелькали городские предместья. Где-то совсем неподалеку был расположен пограничный пост. С утра по дороге в клинику я миновал его без остановки — убывающих граждан не досматривали, но сейчас жандармы обязаны были услышать наше громогласное приближение, а значит, я мог рассчитывать на их помощь.

Очередной выстрел ударил так близко, что подбросил «Мавританца» в воздух. К счастью, мехваген не пострадал, чего не сказать о нас с Грэгом. Меня подкинуло с такой силой, что я весьма чувствительно ударился головой о крышу, а репортер взлетел вверх и плашмя рухнул обратно, не издав при этом даже легкого стона. Мне некогда было проверять, уцелел ли он, оставалось только надеяться на лучшее.

Пограничный пост показался за очередным изгибом дороги. Шлагбаум был опущен, в стороне горел костерок, а пятеро солдат уже держали дорогу на прицеле своих ружей. Риттер, командующий постом, выскочил вперед и повелительно поднял вверх правую руку, призывая нас остановиться.

Я послушно сбросил скорость, уходя чуть вправо по обочине дороги, и сделал это как раз вовремя. Очередной выстрел из пушки прошел совсем рядом с водительской дверцей. Меня даже сквозь металл обдало невероятным жаром. Огненный шар врезался в домик жандармов, стоявший с краю от поста, пройдя сквозь него легко, без каких-либо видимых усилий.

Домик вздрогнул и разлетелся щепами во все стороны, взорвавшись изнутри. Кажется, заряд ударил прямо в ящик со взрывчаткой или гранатами, а может, в бочонок с порохом. Взрыв оказался такой силы, что разбросал взрывной волной солдат и риттера и даже перевернул «Мавританца» набок. Даже «Эгоист» не удержался, его закрутило на месте и выбросило с дороги в канаву.

Я чудом не сломал шею при аварии. Ветровое стекло разлетелось вдребезги, и мне даже повезло, что я лежал боком в перевернувшемся мехвагене, прочная ткань нового пальто защитила мое лицо от стекла. Я отделался лишь парой царапин. Кровь шла, но раны оказались незначительными. Грэга же вообще не зацепило, но я боялся, не сломал ли он себе руку или ногу.

Я тяжело вылез из мехвагена, стараясь не порезаться о торчащие обломки стекол, и вытащил удачно подвернувшийся под руку револьвер.

Все вокруг дымилось и горело. На месте караульного домика осталась лишь глубокая воронка.

Из радиатора перевернутого «Мавританца» на снег капало масло. Я толкнул было мехваген, стараясь вернуть его в нормальное положение, но сил не хватило.

Где-то недалеко застонал человек.

Начальник караула с трудом поднялся с земли шагах в десяти от меня. Его лицо было иссечено и кровоточило, левая рука оказалась неестественно вывернута, но на ногах он держался. Еще двое солдат, помогая друг другу, вылезли из канавы, куда их швырнуло взрывной волной. С виду они были целы, вот только потеряли оружие и казались полностью дезориентированными. Где-то рядом слышались протяжные стоны, значит, еще один жив, но видно его не было — отбросило слишком далеко в кусты.

На блокпосту уцелели почти все, только судьба двоих солдат караула осталась еще невыясненной, но я надеялся, что и они отделались ушибами.

Водитель «Эгоиста» не подавал признаков жизни. Его мехваген так и стоял в канаве, куда его снесло взрывной волной. Мотор был заглушен.

Так, первым делом нужно вытащить Грэга наружу.

— Помогите! Тут внутри человек!

Я еще раз попробовал самостоятельно перевернуть «Мавританца», но опять ничего не получилось. Слишком тяжелым оказался мехваген, одному не справиться.

Когда я вновь обернулся, чтобы еще раз позвать на помощь, риттер уже стоял в трех шагах от меня, направив дуло револьвера прямо мне в лицо.

Я видел, что ему неимоверно больно из-за сломанной руки, но риттер держался.

— Лечь на землю! Лицом вниз! Руки за голову!

— Господин офицер, у меня раненый! Ему требуется срочная помощь!

Револьвер в его руке задрожал, я понял, что еще секунда и он выстрелит. Демонстративно подняв руки вверх, я встал на колени, а потом лег, как было приказано, скрестив руки в замке на затылке.

— Свиридов, Шварцкопф, быстро сюда! Где винтовки, вашу мать?! Живо найти! Под трибунал пойдете!

Я чуть повернул голову, теперь в поле моего зрения оказались все уцелевшие солдаты и риттер-офицер. Невдалеке торчал в сугробе «Эгоист».

— Господин офицер, — попробовал я еще раз, — я действовал по высочайшему повелению. Там во втором мехвагене опасный преступник. Его нужно немедленно обезвредить, иначе… Вы же видели, на что он способен!

Казалось, риттер начал сомневаться. Он чуть опустил руку с револьвером, поглядывая то на меня, то на недвижимый мехваген.

— Вот, посмотрите сюда, это императорский перстень! Видите герб? Никто иной, кроме как действующий по высочайшему поручению, не вправе носить эту печать. Поверьте уже, мы на одной стороне. Вы меня слышите?!

Офицер молчал, явно не зная, что делать. Он находился в легком шоке, и все могло затянуться. Ситуация сложилась экстраординарная.

— Там внутри террорист, — продолжал убеждать я. — Арестуйте его и срочно вызовите любого из сотрудников Девятого делопроизводства! Дело государственной важности!

Начальник караула помотал головой. Он понемногу приходил в себя. Жестом приказав мне подняться, он отряхнул брюки и пальто от налипшего грязного снега. Как будто важнее дела в данную минуту не имелось…

Солдаты отыскали свое оружие и подбежали к начальнику, но тот все еще соображал, явно не знал, что делать в первую очередь.

— Время не ждет! — поторопил я, и риттер сделал отмашку солдатам, мол, поступайте, как приказывает этот человек. На большее он сейчас не был способен, но и на том спасибо.

— Помогите-ка, братцы! — приказал я.

С третьей попытки мы поставили «Мавританца» на колеса. Я заглянул в салон. Грэг был внешне цел и невредим, он даже не порезался. Репортер валялся на заднем сиденье.

И вновь меня пронзило сомнение, не зря ли я вытащил его из клиники. Вдруг там сумели бы помочь?..

Я сел на водительское кресло и попытался завести мотор. Тот поддался не сразу, но все же через полминуты глухо затарахтел. Отечественное качество!

Привычно бросив взгляд на «Эгоиста», я оторопел.

Теперь рядом с мехвагеном стоял человек.

Был он среднего роста, узкий в плечах и одетый совершенно не по погоде — в летний костюм, мягкие туфли и черный плащ. Его лицо было скрыто сплошной маской с прорезью для широко посаженных глаз.

Эта фигура… чуть в другой обстановке, с иным освещением… Да, это был он — незваный ночной гость! Тот самый чужак неведомой расы, пытавшийся меня убить прошлой ночью. Не двое же их? И снова мы встретились!..

Мой преследователь сделал несколько шагов вперед, двигаясь плавно и быстро, будто танцуя. Вот он стоял у мехвагена, а через мгновение — уже чуть в стороне, а еще через секунду расстояние, нас разделяющее, сократилось вдвое.

— Стоять! Руки держать на виду! — заорал рядом риттер, а солдаты синхронно вскинули винтовки, готовые стрелять по первому слову начальства.

Но иномирянин и не подумал подчиниться приказу.

Если бы я еще сомневался, то в следующее мгновение, как только он выхватил откуда-то из кармана уже знакомую мне короткую трубку — копию моего вчерашнего трофея, отбросил бы все вопросы в сторону. Сомнений не оставалось — именно это существо напало на меня ночью в номере.

Секунда — и два солдата уже падали на землю, держась за шипы, воткнувшиеся им в шеи. Риттер и оставшийся солдат выстрелили, но промахнулись. Существо двигалось слишком быстро, обычной человеческой реакции не хватало, чтобы успеть за ним, перехватить траекторию его движения и попасть из столь примитивного оружия.

Еще секунда — и упал офицер, а следом за ним и последний солдат. Убийца был уже в десяти шагах от «Мавританца». Не уйти, я слишком задержался, даже рвани я сейчас с места, он легко нагонит мехваген бегом.

Я выстрелил два раза в полуразмытую тень, но, разумеется, промахнулся.

А в следующий миг убийца уже стоял прямо перед «Мавританцем».

И тут позади меня яростно зарычал Грэг. В его голосе в этот момент не было ничего человеческого — так дикие животные отпугивают смертельно опасных соперников.

Хлопнула дверца мехвагена, я чуть повернул голову. Грэг выскочил из «Мавританца» и теперь стоял напротив черного убийцы. Оба замерли, даже не дыша. Казалось, весь мир замер вместе с ними.

Грэг отчетливо произнес одно слово:

— Ненавижу!

И прыгнул вперед.

При этом он двигался не менее быстро, чем его противник. Шип, выпущенный убийцей, пролетел мимо и воткнулся в дверцу мехвагена на уровне моего тела. Шип воткнулся в металл! Из чего же он сделан?..

Еще раз выстрелить у черного не получилось, Грэг сшиб его с ног, уронил на землю и навалился сверху, впившись зубами тому в шею. Я не узнавал миролюбивого репортера, в него словно вселился обезумевший демон смерти. Он рвал чужака зубами, он душил чужака, вцепившись ему в шею руками.

Тот пробовал отбиваться, но бесполезно — Грэг явно был в этот момент сильнее. Не знаю, чем бы все окончилось, но со стороны города показалось несколько грузовых мехвагенов, быстро движущихся в нашу сторону.

Грэг на мгновение отвлекся, и черный воспользовался шансом. Вывернувшись из смертельных объятий репортера, существо кинулось бежать прямо в лес, бросив в очередной раз и свою смертоносную трубку-оружие и «Эгоиста». Убийца спасал свою жизнь.

Я думал, Грэг помчится за ним следом, но его интерес к происходящему уже угас. Руки репортера вновь безвольно упали вдоль тела, взгляд затуманился. Я подбежал к нему и отвел к «Мавританцу», заботливо усадив на заднее сиденье. По дороге я подобрал с земли очередной трофей — вторую за два дня духовую трубку. Жаль, шипов к ней черный убийца не обронил.

Мехвагены приблизились, из них высыпали военные. Я предусмотрительно поднял руки вверх, так чтобы перстень было видно каждому. Нас тут же окружили и взяли под прицел.

Да, теперь простым объяснением не отделаться. Произошел теракт — ведь любое покушение на военных — это теракт, — и кто-то должен был за это ответить.

X

Доктор Кокаино

Грузовики с военными оказались у блокпоста случайно. Два взвода в составе девяноста восьми человек направлялись в армейскую часть, расположенную неподалеку. Едва свернув на проселочную дорогу, они услышали гулкий взрыв. Риттер-подпоручик Дементьев отдал приказ развернуться и проверить, что происходит. К несчастью, подмога все равно запоздала. Все самое интересное закончилось как раз перед прибытием грузовиков.

— Господин риттер-подпоручик, еще раз вам объясняю, я не знаю, кто это был! Вы уже направили солдат прочесывать лес, будем надеяться, что поиски дадут результат. Далеко он уйти не мог!

— И все же настаиваю на вашем немедленном визите в Департамент, господин Бреннер. — Дементьев смотрел на меня весьма недоверчиво, но я его прекрасно понимал.

Странный тип без верительных документов, размахивающий императорским перстнем, — выглядел я по меньшей мере подозрительно. К тому же рядом со мной стоял, пошатываясь, Грэг в больничной одежде, вернувшийся в состояние полной безучастности к происходящему.

— Обязательно туда съезжу, но чуть позже, и ваша помощь для этого мне не нужна. — Я решительно направился к «Эгоисту», который солдаты уже вытащили на дорогу. — Этот мехваген я конфискую. Мой собственный пусть отвезут к Департаменту, после его оттуда заберу. Очистить дорогу, риттер-подпоручик, это приказ!

Нет, будь я на его месте, ни за что не отпустил бы самого себя, арестовал бы, как пить дать… до выяснения…

Дементьев пребывал в сомнениях. Мне уже стало казаться, еще секунда, и он не выдержит, плюнет на субординацию, отдаст-таки приказ схватить меня и лично препроводит в Департамент.

Обошлось.

— Освободить дорогу!

Солдаты в шинелях нового покроя, только что поступивших на интендантские склады фридрихсградских частей, и остроконечных касках — пикельхельмах, как они назывались из-за металлического шипа на куполе, споро растащили в стороны завал, образовавшийся после взрыва и перекрывший дорогу в обоих направлениях.

За прошедшие полчаса скопилась изрядная очередь и в сторону города, и обратно из мехвагенов и саней, но их пропускать не торопились. Всяческий теракт порождает усиленный контроль. И плевать, что уже поздно. Начальству виднее!

Скорее всего, бедолагам придется простоять остаток дня, ожидая, пока не увезут тела погибших, не пришлют смену караула и не восстановят пост. Потом долгий и пристрастный досмотр… Эх, не завидовал я им и не хотел оказаться на их месте. Морозец крепчал, я уже изрядно замерз.

«Эгоист» резво рванул вперед. Идея сменить транспортное средство пришла мне в голову внезапно. Слишком уж хорош был мехваген убийцы сам по себе, даже не считая смертоносной пушки на капоте, и оставлять сие чудо техники на растерзание полицейским было бы кощунством. Я был уверен, как только выдастся пара свободных минут, я сумею разобраться с дополнительными функциями «Эгоиста» и научусь управлять пушкой. Столь бронебойная вещица мне не повредит.

Я лихо мчался вдоль длинного ряда саней, повозок и мехвагенов, благо моя колея была свободна. Люди еще надеялись, что задержка кратковременна и скоро вновь начнут пропускать, поэтому никто не разворачивался в обратную сторону, и я быстро ехал в нужном мне направлении, не встречая помех на пути.

Вторая встреча с черным убийцей вновь чуть не стала роковой. И оба раза мне повезло. Первый раз — везение, сплошная удача, фортуна, если хотите, — я вовремя проснулся и сумел отстреляться, во второй раз помог Грэг, который сидел сейчас рядом со мной на пассажирском сиденье, безучастно прикрыв глаза и более не реагируя на происходящее. Третий раз мог стать фатальным.

Фридрихсград надвигался быстро, уже через полчаса я ехал по рабочим районам, провожаемый неприязненными взглядами местного населения. Многочисленные заводы и фабрики застилали солнце черным дымом, поэтому казалось, несмотря на послеобеденный час, что сейчас уже поздний вечер.

Встречают, как говорится, по одежке. Стоимость «Эгоиста» исчислялась месячной зарплатой целого рабочего квартала, а то и всего района, и местные это чувствовали. Поэтому останавливаться тут я не рискнул, убить не убьют, но лицо начистят, а машину разобьют. Классовое неравенство, чтоб его, достигло в последнее время своего апогея. Неудачная попытка народного восстания под предводительством приснопамятного товарища Серафимова лишь усугубила ситуацию, и после его подавления профсоюзы, только набирающие силу, были распущены, условия труда ужесточены, а всех недовольных забирали теперь прямо с производства. Дальнейшая судьба их была весьма печальна — каторга или тюрьма. Император Константин терпеть не мог смутьянов и заговорщиков.

К счастью, рабочие районы я проехал быстро и без приключений, разве что пару раз чуть не увяз в снегу. Вскоре я уже колесил по очищенным улочкам, где ходила публика на порядок приличнее.

Здесь-то на стыке двух миров — буржуа средней руки и рабочих — и обитал мой давний знакомый, доктор медицины без диплома Игнат Михаэлевич Блюмберг, или по-простому — Доктор Кокаино, иудей — по вероисповеданию и национальности, мессия — по призванию, патриот-националист — по убеждениям. Свое прозвище он получил за чрезмерное увлечение одним весьма пагубным препаратом, именуемым разными обозначениями — от банальных «номер один» и «снега» до загадочных «белой лошади» и «чарли».

В отличие от профессора доктора-доктора Моргана из «Зонненшайна» у Игната Михаэлевича не висели на стене кабинета ни университетские дипломы, ни ученые степени, ни даже справка об окончании сестринских курсов первой медицинской помощи. Однако это не мешало ему активно практиковать в хирургии и прослыть одним из лучших нелегальных врачей Фридрихсграда. Количество спасенных им жизней исчислялось тысячами, его изобретения активно перенимали прогрессивные хирурги со всего света, но добиться официального признания в отечественных медицинских кругах он не смог. Мешало отсутствие тех самых дипломов и научных публикаций, а также излишняя помпезная напыщенность некоторых облеченных властью лиц. Впрочем, доктору Блюмбергу с лихвой хватало и его нынешней популярности.

Игната Михаэлевича много раз пытались переманить ведущие клиники бриттов и франков, и даже с той стороны Атлантики ему поступали весьма выгодные предложения. Обещали многое: и докторскую степень, и свою кафедру, и сделать главным врачом крупной клиники на его выбор — доктор Блюмберг безоговорочно отклонил все варианты.

«Я — русский!» — гордо, но с изрядной долей иронии заявлял Блюмберг, полностью игнорируя вторую часть названия великой империи. Он вообще со многими историческими данностями был в конфликтных отношениях, не желая мириться с тем, что считал неправильным.

«Здесь родился, тут и помру», — любил повторять он.

Когда десять лет назад Опиумная конвенция отнесла кокаин к списку смертельно опасных препаратов и запретила его свободную продажу в Руссо-Пруссии, Блюмберг едва не сдался и чуть было не сорвался с насиженного места, но любовь к родине все же победила. Он остался и стал приобретать препарат по поддельным рецептам.

Обитал Игнат Михаэлевич в небольшом двухэтажном домике. На верхнем этаже в спальне он ночевал, на первом устроил кабинет и осмотровую комнату, а в подвале оборудовал операционную. Его двоюродная сестра Цецилия выполняла одновременно роль прислуги и медицинской сестры, беспрекословно слушаясь старшего брата. Она занимала крохотную каморку на втором этаже, рядом со спальней брата. Циля его просто боготворила и готова была, по ее словам, жизнь отдать за «этого человека, поцелованного богом в руки и ум». Однако это не мешало ей прикарманивать часть средств, выделяемых Блюмбергом на питание и закупку необходимых препаратов.

Игнат Михаэлевич на подобные мелочи внимания не обращал. Главные свои закупки он производил исключительно самостоятельно, а пища телесная его волновала мало.

В этот-то столь знаменитый дом я и доставил несчастного Грэга. Благо подъехать получилось к самому крыльцу, и Циля, выскочившая из дома на мой громкий стук, помогла репортеру подняться по ступеням, пройти в осмотровую и устроиться на диванчике. Я же тем временем загнал мехваген под навес в крохотный закуток между домами и зашел в кабинет к Блюмбергу. Тот сидел за столом и меланхолично листал весьма объемный фолиант. Увидев меня, он отбросил талмуд в сторону и обрадовался:

— Кирилл Бенедиктович, давненько не виделись! Рад, что помните старика!

Доктор без диплома был совершенно неиудейской внешности — огромен, почти два метра ростом, и лыс как шар для игры в кегельбан. «Последний клок вырвала третья жена», — часто отшучивался Блюмберг. Женат он был пять раз, и все, по его же словам, удачно, потому как в итоге разводился, не теряя в имуществе. По поводу возраста доктор тоже приукрасил — было ему чуть за пятьдесят, но фору он мог бы дать и молодому.

— Игнат Михаэлевич! Да все, знаете ли, не до того было…

Я устроился на стуле.

— Наслышан, наслышан… — помрачнел Блюмберг. — Мои соболезнования!..

— Благодарю. — Я постарался, чтобы мой голос не сорвался от нахлынувших внезапно воспоминаний, в горле запершило.

— Воды? Или чего покрепче?

— Стакан воды подойдет, спасибо. Покрепче на меня в последнее время слабо действует…

— Да что вы говорите? — заинтересовался доктор. — А на вид вполне здоровый человек. Хм… простите за откровенность. Цвет лица нормальный, язык не покажете?

— Не покажу, — поневоле улыбнулся я, принимая стакан. Хороший врач отличался от всех прочих еще и тем, что всегда умел поднять настроение пациенту. И пусть в данный момент я не являлся его клиентом, но это не помешало Игнату Михаэлевичу с честью выполнить профессиональный долг, давно уже вошедший у него в обыденную привычку.

— Зря, молодой человек. Весьма жаль, что вы отказываетесь от обследования. За превентивной медициной будущее, знаете ли…

— Я, собственно, привез к вам своего товарища. С ним приключилась беда…

— Давайте-ка, Кирилл Бенедиктович, прежде чем я приступлю к его осмотру, вы расскажете мне все подробности. Историю болезни, так сказать. Любые нюансы могут иметь ключевое значение!

Прекрасно понимая правоту его слов, я постарался быстро, но подробно, не упуская деталей, поведать доктору о предшествующих помешательству Грэга событиях. Упомянул и о приеме в посольстве чужаков, что, несомненно, было ключевым фактором случившихся неприятностей. Услышав о фогелях, Блюмберг оживился и, дослушав мой рассказ до конца, немедленно поднялся на ноги, заняв собой почти весь небольшой объем кабинета.

— Чужаки — это весьма любопытная тема, знаете ли! Любая чужеродная инфекция могла привести к весьма печальным для организма последствиям. Надо сделать ряд анализов. Это может занять некоторое время.

Мы вышли из кабинета и прошли в смотровую. Репортер все так же безучастно сидел на диванчике.

— Он воспринимает слова? — поинтересовался Блюмберг, внимательно разглядывая Грэгуара. — Слушает приказы?

— Он же не собака, доктор, какие приказы? — удивился я. — На слова он почти не реагирует, но если потянуть его за руку, то идет следом, если подвести к стулу — садится.

— И при этом лишь раз проявил явную агрессию? В этом странном нападении на дороге?

— Вы забыли о ребенке.

— Ах да, ребенок… — задумчиво протянул Блюмберг. Он потянул, по моему совету, Грэга за рукав, тот послушно встал на ноги и вышел на середину смотровой. Доктор обошел его кругом, поднял одну руку, затем другую. Как только он выпускал руку репортера, та сразу же падала вдоль тела. — С ребенком, как я понимаю, тоже не все просто?

— Да, — согласился я. — Адди — весьма специфический мальчик. Особый.

— Я так и понял. Вы, Кирилл Бенедиктович, всегда умудряетесь найти на свою голову неприятности. Интересно живете!

— Жаль, что это свойство коснулось моих близких и друзей.

— В общем, так. — Игнат Михаэлевич вернул Грэга на кушетку и вынес свой вердикт: — Пятью минутами тут не обойтись. Психика пациента нарушена весьма серьезно. К сожалению, я в большей степени практикую хирургию, а не лечение психический расстройств… но кое-что и я умею!

Доктор скромничал. Я точно знал, что у него получалось справляться с самыми серьезными случаями. Он несколько раз возвращал разум пациентам, от которых успевали отказаться все ведущие психиатры империи.

— Сколько времени займет курс лечения?

— Сложно сказать… дни, недели, может, месяцы… зависит от случая. К тому же все осложняет контакт с чужими расами. Тут сам тойфель[20] ногу сломит, куда уж мне с моими скромными талантами…

— И до этого момента я никак не смогу его допросить? Очень важно узнать хоть что-то, найти любую зацепку в этом деле. Иначе последствия могут оказаться весьма и весьма плачевными…

— Попробовать можно, — ответил Блюмберг, глядя мне в глаза, — но дело это крайне рискованное. Существует весьма высокая вероятность негативного исхода. Пациент может полностью и навсегда лишиться рассудка. Более того, стать овощем, неспособным самостоятельно дышать и двигаться. А ведь вы назвали его своим товарищем… так что решать вам.

— Все настолько опасно? — Я вспомнил прекрасную Элен, их чудесную дочурку Дару. Нет, так рисковать Грэгом ради призрачного шанса услышать что-то новое о потерянной реликвии я не мог.

— Я могу снизить процент риска примерно наполовину, — внезапно добавил доктор, и мне показалось, что его глаза зажглись авантюрным огнем — весьма опасный знак. — Есть один способ… мой экспериментальный метод! Но, скажу честно, на людях я его еще не испытывал. Впрочем, в теории все выглядит очень даже хорошо!

— В чем же подвох?

— Я введу пациенту внутривенно раствор собственного приготовления… это вернет его из состояния полной отрешенности к жизни, пусть только на короткое время. В теории мой метод должен заметно ускорить и сам процесс выздоровления пациента… если, конечно, не убьет его…

— И что за раствор вы изобрели?

— Экспериментальный препарат на основе природных алкалоидов, но с моими оригинальными добавками. Понимаете, при постоянном употреблении кокаина могут развиться психозы вплоть до шизофрении. Но мои добавки нейтрализуют их. Пациент, уже находящийся в глубоком психологическом шоке, вновь обретает чувство реальности[21].

«Поторопись, Бреннер, иначе быть беде…» — услышал я, словно наяву, голос фогеля.

Доннерветтер! Брать на себя ответственность — невыносимый груз. Но кто-то же должен это делать. Надеюсь, Грэг понял бы мои мотивы и не держал бы на меня зла за это сложное, но необходимое решение.

— Доктор, я согласен. Давайте опробуем ваш метод.

XI

Метод доктора Блюмберга

Приготовления не заняли много времени. Грэга отвели в операционную, уложили на стол и надежно зафиксировали ремнями руки, ноги и голову. В зубы репортеру сунули деревянную палочку. Доктор пояснил, что это необходимо для безопасности самого же пациента. Неизвестно, как поведет себя его организм под воздействием препарата, да и вспышки агрессии со стороны репортера могли оказаться весьма опасными.

Я полностью доверял его профессионализму и врачебному чутью. Были ситуации, когда он помогал мне, и ни разу я не пожалел о том, что к нему обратился.

Цецилия в белоснежном халате принесла поднос с инструментами и несколько заполненных пробирок. Она преобразилась. Сейчас, выполняя служебные обязанности, Циля выглядела величественно. Некоторым людям работа к лицу, она показывает их предназначение в жизни.

Операционная комната была обставлена просто: пара деревянных шкафов, стол с деревянным подголовником для пациента, застеленный чистой простыней, несколько табуретов рядом — на одном стоял таз, на втором — пара бутылей, рядом еще один столик поменьше — на него Циля водрузила поднос с инструментами. Естественного света не хватало — маленькое круглое окошко давало его недостаточно, но Блюмберг запустил автономную динамо-машину, купленную им за какие-то бешеные деньги, и над головами вспыхнула яркая электролампа — весьма редкая вещица.

Мне указали на стул в углу операционной, где я и разместился. Мешать и лезть с советами я точно не собирался, но и пропустить даже часть процедуры не мог. Вдруг Грэг скажет нечто важное, а я не услышу этого. Любая мелочь могла помочь в расследовании. Ведь теперь на кону стояли не только абстрактные интересы фогелей и таинственные беды, сулимые Валером, но и здоровье Грэгуара, как умственное, так и физическое. Я чувствовал за него ответственность. Он был моим другом, а я — тот человек, кто привел чужаков в наш мир. Значит, он косвенно пострадал от моих действий. Мне и ответ держать.

— Итак, приступим! — Блюмберг, тоже в халате, вышел на середину операционной.

Громадный, с сияющим взором, он весь был в предвкушении свершений. Если бы я не знал лично о его талантах, то, возможно, передумал бы в эту минуту. Доктор пугал меня.

В руке Блюмберг держал шприц.

— Кирилл Бенедиктович, что бы ни случилось, не паникуйте! У меня все под контролем. Ваше дело — ждать, а как я дам знак, тогда и начинайте задавать свои вопросы.

— Понял, — кивнул я. — Лезть под руку не буду.

— Вот и славно, ну что ж, начнем-с!..

Блюмберг ввел содержимое шприца в вену репортеру. После чего отступил на шаг назад и с огромным интересом принялся наблюдать за последствиями.

Эффект не заставил себя ждать. Грэгуар, до этого безучастно смотревший в точку на потолке, внезапно широко раскрыл глаза.

Я в волнении привстал со своего стула. Препарат действовал.

Тело репортера затрясло в конвульсиях, Блюмберг сделал мне предупреждающий жест. Я помнил. Мое дело ждать, все под контролем!.. Но мне так не казалось. Грэга трясло все сильнее, мышцы его сводили мощные судороги, глаза закатились, он до хруста сжал зубами деревянную палочку, в уголках рта появилась белая пена. Все это очень напоминало эпилептический припадок, но доктор выглядел спокойным, и мне ничего не оставалось, как молча ждать, чем все кончится. Если я убил Грэга, у меня не было иного выхода, кроме как застрелиться самому.

Если бы не ремни, репортер непременно упал бы на пол или сломал себе что-то. Но Блюмберг надежно зафиксировал его тело, и Грэг уцелел.

Цецилия протерла влажным полотенцем лицо Грэгуару, вытащила защитную палочку из его рта и выдавила пару капель воды ему на губы, но этим ее вмешательство в процесс ограничилось.

— Еще пара минут, — негромко произнес Блюмберг. — Сейчас он стабилизируется.

Грэга перестало трясти, тело его расслабилось. Он вновь открыл глаза, на этот раз зрачки были сильно увеличены, но взгляд перестал быть мутным и бессмысленным, как прежде.

— Попробуйте его спросить о чем-нибудь! — предложил доктор. — Он слышит нас, понимает, но будет ли реагировать — не знаю…

— Грэг? — осторожно начал я. — Ты можешь говорить? Грэг?!

Сначала ничего не произошло. Репортер, как и прежде, молчал, погруженный в себя. Я подумал было, что метод Блюмберга дал осечку, но тут Грэг широко улыбнулся, сфокусировал на мне взгляд и что-то тихо произнес.

— Я не расслышал! Повтори, пожалуйста!

— Небо такое синее, — послушно повторил Грэгуар. — Лазурь, в которой тонут облака и души. А за ним, там выше — бездна. Она поглотит всех. От нее нет спасения. Бездна придет!..

— Подожди, не торопись. Как ты себя чувствуешь? Что с тобой случилось?

— Кира? — взволновался вдруг Грэг. — Это ты, Кира?

— Я здесь, я рядом.

— Кира, он ведь маяк. И он до сих пор светит. Сделай что-нибудь, Кира! Сделай поскорее. Времени все меньше!..

Теперь он говорил, кажется, об Адди — странном мальчике-маяке. Ребенка жестоко пытали — я видел его покрытую шрамами спину, где не пропустили ни клочка кожи, его изувечили, чтобы он стал тем, кто показывает дорогу чужакам. После тех событий Грэг и Элен усыновили мальчика. Адди начал жить обычной жизнью и, казалось, забыл обо всем…

Но ведь посольства уже появились и надобность в способностях Адди отпала? Мне объяснили в свое время, что таковы законы природы, и больше четырех посольств быть не может. Все четыре уже здесь, пусть не все еще опустили свои энергобарьеры.

— Времени? До чего? Что должно случиться?

— Что случится? — неподдельно удивился Грэгуар. — А разве ты не знаешь? Они нашли другой путь сюда. Обходной путь через эфир. Они идут сквозь бездну на свет маяка. Потуши маяк, Кира! Загаси его! Грядет конец света, и ты один можешь его остановить!..

У него начался бред, это очевидно. Блюмберг, наблюдавший со стороны за нашей беседой, недоуменно пожал плечами и начал готовить второй шприц.

— Прошу тебя, успокойся! Все будет хорошо! Дыши глубоко и ровно! Вот так, молодец…

Через пару минут Грэг расслабился. Про бездну и конец света он более не вспоминал. Что это было — бред или пророчество? Меня же интересовала реликвия. Ее потеря будет иметь ощутимые негативные последствия. Мы не должны враждовать с фогелями. С чужаками нужно дружить, торговать, но не воевать. Такая война погубит империю.

— Где я? Кира! Это ты, Кира? — Грэгуар вновь открыл глаза.

— Это я. Все в порядке, ты среди друзей!..

— Тогда почему я привязан? — задал вполне логичный вопрос репортер. Кажется, постепенно он приходил в себя.

— Грэг, врать не буду, мы тебя привязали, потому что ты нестабилен: то в прострации, то буйствуешь. А сейчас от конской дозы препарата у тебя случилось временное просветление, но скоро ты опять отключишься, поэтому скажи скорее: что последнее ты помнишь?

Лоб Грэга пересекли две глубокие морщины, он изо всех сил пытался вспомнить.

— Я был на том приеме…

— В посольстве фогелей?

— Да, меня пригласили, единственного из всех репортеров. Приглашение прислали мне домой, лично в руки… Это показалось мне странным, обычно подобные приглашения высылают в редакцию. Поэтому я попытался выяснить имя отправителя…

— Получилось? — заинтересовался я.

— Да, приглашение отправил некто Степан Симбирский. Поговорить с ним у меня не получилось — оказалось, он из деловых, опаснейший человек… но приглашением я воспользовался и на прием пошел. Грех был упускать такой шанс… — Репортер умолк, тяжело дыша.

Симбирский? Ведь именно его люди привезли Валера нанимать меня на работу… Но Белла сказала, что случайно вспомнила о своем старом приятеле уже после инцидента. Значит, все случилось не совсем так, как мне хотели это представить.

— Пульс? — негромко спросил Блюмберг.

— Сто восемьдесят. — Циля держала запястье Грэга в своих руках. — Учащается.

— Это опасно. — Доктор повернулся ко мне. — Пора заканчивать разговор. Вы все вопросы задали?

— Я даже еще и не начинал…

— У вас есть максимум минута.

— Грэг, сосредоточься, прошу тебя. У нас мало времени! Что произошло на приеме? Что ты видел?

— Фогели были милы и весьма дружелюбны…

Я видел, с каким трудом дается Грэгу этот разговор, он вновь побледнел, пот выступил на его лице. Циля время от времени промокала его лицо полотенцем, Грэг, казалось, ее не замечал.

— …Их главный посол произнес речь.

— Валер?

— Да, кажется, его зовут так или очень похоже. Он говорил о шансе, выпавшем нашим мирам, о будущем сотрудничестве, о перспективах развития. В общем, всю ту чушь, которую вечно мелят дипломаты. Они везде одинаковы, — криво ухмыльнулся Грэг.

— Что с тобой случилось?

— Я не знаю, я плохо помню, что было после… прием, речь посла, ответная речь, все смутно, все словно плывет перед глазами… что-то укололо меня в шею… потом я отправился домой… больше ничего не помню…

Блюмберг, также внимательно слушавший Грэга, быстро осмотрел его шею и подошел ко мне.

— Есть след от инъекции, — негромко сказал он. — Ему что-то ввели, может, яд, который не до конца сработал. Но вполне вероятно, что это было особое средство, и подействовало оно как надо…

— Это возможно?

— Современная медицина не знает границ. Возможно все.

Кто-то отравил Грэга, заставив его совершить нечто особое. Но что именно? Убить Адди или украсть реликвию? Или же Грэг стал просто случайной жертвой. Нет, в последний вариант я не верил.

— Кира! — быстро заговорил репортер. — Пообещай мне, что ты закроешь клинику!

— Какую клинику? «Зонненшайн»?

— Да. Я не хотел его убивать, но это был шанс попасть туда. Только так, сумасшедшие преступники им требуются. А что дальше? Они творят там страшные вещи. Наведайся в корпус номер четыре. Ты все поймешь сам.

— Обязательно, — сказал я, честно надеясь выполнить обещание. — Я туда еще вернусь, но позже. Сейчас же мне надо выяснить одну важную деталь. На приеме похитили реликвию фогелей. С этого все и началось. Ты знаешь, кто это сделал?

Задавая этот вопрос, я уже не сомневался в ответе Грэга. То, что именно он и похитил реликвию, было вне всяческих сомнений. Слишком уж тесно переплелись события.

— Да, Кира, это я ее украл. — Грэг впервые за время разговора поднял на меня глаза. В его взгляде не было ни страха, ни раскаяния — одна боль.

— Но зачем? Кто тебя попросил? Или заставил? Куда ты ее спрятал?

— Нет, Кира. Меня никто не заставлял. Так было надо. Она находится…

Он замолчал на полуслове. Я недоуменно пожал плечами. Цецилия, вновь проверившая пульс, взволнованно вскрикнула:

— Двести пять!

Грэга затрясло, глаза его вновь закатились, лицо посинело, Циля едва успела сунуть деревяшку ему в рот.

Блюмберг уже вводил в вену репортеру содержимое второго шприца.

— Потерпи, сейчас станет лучше!..

Но репортер не выдержал. Внезапно его тело напряглось в последний раз и обмякло, глаза закрылись, он судорожно вздохнул пару раз и затих.

— Сердцебиение отсутствует, пульс пропал! — Циля скорбно склонила голову. — Пациент мертв!.. Фиксирую время смерти.

— У меня так просто не умирают! — взревел доктор Блюмберг. — Быстро неси запускатель!

— Но он же не проверен! — всплеснула руками Циля.

— Неси, я сказал! — заорал Блюмберг. — Живо!

Циля бегом рванула к одному из шкафов и вытащила оттуда пугающего вида металлическую конструкцию со странными полудугами наверху, торчащими во все стороны проводами и несоразмерно огромной рукоятью.

— Что это? — Я застыл столбом рядом с Грэгом, не в силах поверить в случившееся. Как мне теперь смотреть в глаза его жене?

— Запускатель. Мое собственное изобретение! Сейчас и проверим, работает ли эта штукенция!

Блюмберг ловко приладил провода к груди Грэга.

— Эта коробка вырабатывает переменный ток, который проходит по проводам и запускает сердце пациента. Поэтому — запускатель. Я пока только на хомяках пробовал, срабатывало с каждым десятым! Остальные девять сгорали!..

Игнат Михаэлевич споро начал крутить рукоять, между полудугами прибора сверкнули искры.

— Импульс пошел!

Резко запахло паленым, тело Грэга вздрогнуло, но тут же вновь упало на стол.

— Еще импульс!..

Я безучастно наблюдал за происходящим. Мой друг мертв, и я один в этом виноват. Его уже не воскресить — никакие доморощенные запускатели тут не помогут. Если бы это была технология чужаков, я бы еще мог поверить в чудо, но кустарный механизм доктора Блюмберга не давал репортеру ни малейшего шанса.

— Импульс! Циля, проверь пульс!

— Отсутствует…

— Еще импульс!

Теперь на моей совести до конца жизни останется вопрос: стоил ли наш последний разговор с Грэгом его жизни? Стоит ли вся чертова дипломатия жизни одного хорошего человека?..

Нет, право слово, проще застрелиться.

— Импульс! Пульс?

— Появился. Редкий.

— Массаж сердца. Руки прочь! Пошел импульс. Пульс?

— Средний. Стабильный.

— Убрать провода. От пациента не отходить. — Блюмберг, широко улыбаясь, вытер пот со лба. — Ваш друг оказался куда крепче моих хомяков.

До меня только сейчас дошло.

— Он что, живой?

— Вполне себе. И, надеюсь, будет здоров. Я возьму это на себя. Повторять опыт нельзя, так что в следующий раз вопросы сможете задавать после выздоровления пациента. Иначе помрет… Оставите его тут на несколько дней. Берусь поднять его на ноги. Заодно и от психического расстройства излечу. Своими методами…

XII

Старый дом

Не могу сказать, что мы едва не угробили Грэга совсем напрасно. Кое-что он все же успел сказать, а именно — назвал имя Симбирского. Не зря ушлый деловой, сумевший за короткий срок стать одним из бонз криминального Фридрихсграда, влез в эту историю. Наверняка он знал гораздо больше, чем хотел показать, и стоило уже поговорить с ним на эту тему. Это его люди помогли Белле связаться со мной, они же привезли Валера на встречу и успокоили буйных граждан в кабаке.

Степан Симбирский… интереснейшая личность. Человек, поднявшийся из низов без каких-либо связей или знакомств. Сделавший сам себя, если можно так выразиться. Я был наслышан о лихих делах, проворачиваемых Степаном, и не мог не восхититься дерзновенностью его мысли, нахальством и расчетливым умом комбинатора, просчитывающего свои ходы вперед.

Оставив Грэга на попечении доктора Блюмберга, я вернулся в отель, умылся и вновь переоделся. Хорошо, что мне как раз доставили обещанные костюмы и второе пальто — после взрыва на проверочном пункте мой внешний вид оставлял желать лучшего, а вещи пришли в негодность.

После этого я выписал чек на изрядную сумму и попросил консьержа отправить посыльного в банк его обналичить. Через час посыльный вернулся, выложил передо мной на стол две тысячи марок мелкими и средними ассигнациями — все как я просил — и получил на чай целую десятку.

Марок пятьсот я сунул в карман, остальные оставил в сейфе отеля, в портфеле. Пусть находятся под надежной охраной, денег мне может понадобиться очень много…

Перед тем как начать реализовывать зародившиеся в моей голове планы, я решил посетить родной дом. Давненько я там не бывал, с тех самых пор, как заколотил досками выбитые окна и двери и отблагодарил местного городового небольшой суммой, дабы он приглядывал за домом, не позволяя селиться в нем бездомным.

Честно говоря, я ожидал увидеть худшее — разруху и запустение. Все же прошел целый год, а я и палец о палец не ударил, чтобы привести дом в человеческий вид. Но действительность оказалась ко мне благосклонна. Дом был цел и даже не разграблен — городовой честно отработал вознаграждение.

Сейчас же здесь кипела активная жизнь — Белла не обманула и не забыла о своем обещании. Десяток рабочих перестилали крышу, еще несколько вставляли окна, обновляли фасад здания и замазывали выбоины и дыры от пуль — когда-то мои враги знатно постарались, расстреляв дом из «томми-ганов».

Мой знакомый городовой — все время забываю его фамилию — околачивался рядом с домом, с интересом наблюдая за деятельностью рабочих. Дородный, широкий в плечах, одетый в зимнюю форменную шинель темно-серого сукна, он каланчой торчал рядом с телегой, на которой работяги привезли инструменты и необходимые для строительства материалы. Городовой являл собой наглядную агитацию успешной полицейской службы и полностью соответствовал предписанию начальства: «Нижние чины городской полиции и городовые должны комплектоваться из отслуживших срочную и сверхсрочную службу солдат и унтер-офицеров возрастом не младше двадцати пяти, но не старше тридцати пяти лет, приятной внешности, ростом не ниже ста семидесяти двух сантиметров, с мощной фигурой, хорошим здоровьем, острым зрением (в том числе отсутствием дальтонизма), без дефектов речи». Особым указом всем полицейским было предписано носить усы.

Заметив меня, городовой поспешил подойти и поздороваться, лихо подкручивая отращенные по указу усы.

— Господин Бреннер, вы ли это? Давненько не появлялись в наших краях. Все дела?..

— Совершенно верно, дела, — кивнул я, вспоминая, как бездарно проводил последние месяцы. — Эти дела такие… знаете ли. Весьма важные!

— Понимаю, понимаю, — покивал в ответ и городовой, а я все пытался вспомнить его фамилию. Смешная такая, из животного мира… Барсуков? Лисичкин?

— Смотрю, вам выдали новые бляхи? — без особого любопытства поинтересовался я, заметив сверкающий значок на груди у жандарма.

— Да! Особым распоряжением нового шефа Департамента! Теперь именные!

Я пригляделся. На бляхе, помимо личного номера, была выбита фамилия Ежов. Весьма нетипично для Департамента! Раньше было проще: если полицейского увольняли либо он сам уходил из Департамента, то сдавал и бляху, и оружие, которые потом получал человек, заступавший на его место. Теперь же бляху сдавать смысла не было, новый работник должен был получить новенькую бляху со своей фамилией. Сплошное расточительство!

Зато я снова знаю фамилию городового.

— Послушайте, Ежов, а не крутились ли в последнее время возле моего дома подозрительные лица? — Унтер-офицерских знаков различия у него я не заметил, поэтому позволил себе обратиться к городовому запросто.

— Никак нет, ваше высокоблагородие! — ответил городовой, немного польстив мне в ответ. Ведь «высокоблагородием» именовали лишь тех, кто обладал чином не ниже восьмого класса, а я для Ежова был просто «благородием» — так обращались к риттерам, не имеющим официального чина. — Ведь я следил, как договаривались. Залетных гонял, никого к дому не подпускал. Так что не извольте беспокоиться, все ваши вещи в сохранности.

— Вот спасибо, братец, удружил! — Я вытащил из кармана стопку купюр и отсчитал пятьдесят марок — огромная сумма, целое состояние. — Держи-ка! И служи дальше столь же рьяно и честно!

— Рад стараться, ваше высокородие! — гаркнул Ежов, повысив меня сразу до пятого класса. Еще немного, и я стану «превосходительством». Этакая быстрая карьера!

Он хотел было отойти в сторону, но я придержал его за рукав.

— И за деликатность твою спасибо. — Я наконец вспомнил, что именно Ежов пару раз вытаскивал меня из кабаков и отводил в отели. Поэтому его скромное молчание при упоминании мною «дел» дорогого стоило. Я протянул ему еще сотню. — Держи-ка и не поминай лихом, если что…

— Ваше высок-родие! — слоном взревел Ежов, но я уже переключился на другую тему:

— А скажи-ка мне еще одну вещь, не знаешь ли ты некоего Симбирского?

Ежов помрачнел:

— Личного знакомства не имел, но наслышан… Я бы советовал не иметь с ним никаких дел. Опасный он человек.

— Где его можно отыскать?

Городовой ненадолго задумался.

— Есть одно заведение — ресторан «Чужак». Симбирский и его люди любят там ошиваться.

Это ведь то самое место, которое я недавно посетил, взыскав с риттер-баронета Салданова долги в пользу Крюка. Вряд ли мне там будут рады. Скорее всего, и в тот день среди прочих посетителей ресторации я видел и Симбирского. Но в тот момент он был мне совершенно безразличен, теперь же я просто мечтал побеседовать с этим человеком наедине.

Отпустив Ежова, я зашел в дом. Ключ от парадного входа я всегда носил с собой. Никто мне не мешал, только бригадир покосился в мою сторону, но наличие ключа убедило его, что перед ним хозяин, а не случайный посетитель.

Медная табличка на двери моего дома слегка скособочилась. Я поправил ее и обтер носовым платком от грязи. Табличка вновь заблестела как новая, на ней все так же значилось: «Частное розыскное бюро. К. Б. Бреннер. Лицензия за номером 718/2. Часы работы ненормированные».

Старое доброе время. Дни, когда я был счастлив…

Первым делом я прошел в кабинет. Внутри все оказалось далеко не так плохо, как я представлял. Я зажег лампу. Мрачные тени заплясали на стенах.

Казалось, через секунду-другую раздадутся легкие шаги, и по лестнице спустятся Лиза и Петра — единственные существа на свете, которых я любил.

Но в комнате царила тишина, нарушаемая лишь шумом снаружи. Рабочие трудились вовсю, желая поскорее закончить с делом.

Все в кабинете было точно так, как я оставил. Даже непрочитанная газета лежала на столе. Правда, теперь она была покрыта изрядным слоем пыли. Да, без мелкого ремонта не обойтись, но плесени на стенах я не заметил — а это уже хорошо. Вот только даже на незначительный внутренний ремонт у меня попросту не было времени. И пусть снаружи здание обновят, но без внутреннего ремонта и думать нечего сюда въезжать.

Я механически взял газету в руки. Датирована ноябрем прошлого года, тогда я в последний раз заглядывал в дом.

Крупный заголовок занимал чуть не половину первой страницы: «Женщины имеют право на уважение!»

С этим высказыванием сложно было спорить. Кажется, именно в ноябре Арабелла начала активную кампанию по признанию прав женщин. «Безумные эмансипе», «пустоцветы», «облезлые курицы» — как только не называли ее последовательниц, но факт оставался фактом: Белла сильно продвинулась, вынося новые законопроекты уже на государственный уровень.

Некоторые консервативно настроенные граждане уже выразили императрице свое неудовольствие. Особо рьяные даже пригрозили немедленными карами. Но Белла попросту отмахивалась от всех угроз, считая, что лишь трус способен обидеть девушку, а бояться труса она не намерена.

Кстати, раз такое дело, то почему бы не задать пару вопросов напрямую.

Я достал переговорник и набрал номер Беллы, сомневаясь, ответит ли мне первая дама. Арабелла ответила сразу же, будто только и ждала этого.

— Слушаю!

— Здесь Бреннер.

— Кира, рада тебя слышать. Как продвигается наше дело?

— Пока очень медленно, но подвижки есть. Помнишь того твоего приятеля, Степана Симбирского?

— Конечно, помню, а что случилось? — Голос Беллы посерьезнел.

— Скажи, так ли уж случайно он подвернулся тебе под руку? Как вообще ты на него вышла?

Белла задумалась. В последнее время качество связи заметно улучшилось, но сторонние хрипы так никуда и не делись. Я терпеливо переждал очередную порцию случайных звуков, и наконец императрица ответила:

— Знаешь, теперь я не полностью уверена, что это произошло случайно. Я была со своими фрейлинами на балете. Тему они выбрали, кстати, весьма современную. Одно название чего стоит «Все мы мыслим…» Постановка посвящена проблемам взаимодействия с чужаками. Чушь, кстати, знатная! Ну да не об этом речь. В антракте ко мне в ложу провели гостя. Уж не знаю, чем он соблазнил или запугал охрану, но пройти сумел беспрепятственно. Это и был Симбирский. Конечно, я его тут же вспомнила. Года три назад Степан был обычным мелким воришкой. Мы и познакомились при смешных обстоятельствах. Он украл у меня из сумочки три марки — все, что у меня на тот момент было. Но потом раскаялся и вернул деньги, да еще своих десять марок добавил. Я тогда на них два месяца прожила…

— Белла, если можно, чуть ближе к теме, — прервал я девичьи воспоминания.

Императрица, казалось, смутилась.

— Тогда-то в театре он и предложил обращаться к нему по старой памяти с любой проблемой. Он, мол, все решит. И когда возникла нужда тайно вывезти фогеля в город и разыскать тебя, я тут же о нем вспомнила.

Н-да, и правда лучший кандидат на секретную работу — бывший вор, ныне крупный деловой, Степан Симбирский и его команда.

— Где ты его отыскала?

— Моя фрейлина для особых поручений этим занималась. Грета Липпе, толковая особа. Если хочешь, пришлю ее тебе в помощь.

— Присылай, — согласился я. — Если она столь же активна, как и прочие ваши эмансипе, то лишней не будет.

— О! — рассмеялась неведомо чему Белла. — Грета весьма активна. Впрочем, сам увидишь. Только не пугайся, она весьма современная дама, в одежде предпочитает новые веяния, даже носит брюки! Ты где сейчас обитаешь? Уже вернулся в дом?

— Тут еще ремонт полным ходом, я пока в отеле «Кенигсхоф». Пусть отправляется прямиком туда и ждет меня в номере. Кстати, можно твоей Грете заодно поручить проследить за внутренним ремонтом дома? У меня на все не хватает времени…

— Ты можешь поручить ей что угодно. Она справится, ручаюсь!

— Договорились. Сообщу, как только будут новости…

Теперь, когда текущие дела были улажены, я сделал то, для чего, собственно, и явился сегодня в дом — зашел в спальню и открыл тайник, искусно вделанный в стену.

В небольшой нише лежал только один предмет, бережно завернутый в тряпицу. Я аккуратно развернул ткань и достал матово-черный «дырокол» — чудо-оружие иномирян, с бесконечным количеством зарядов, способное пробить выстрелом даже стену.

Я спрятал его в тайнике год назад от греха подальше. Светить столь мощным артефактом чужаков без нужды я не хотел. Сдавать же его обратно в императорскую оружейную я не собирался. Это был мой личный трофей, и расставаться с ним я не желал. Моя прелесть!

Сейчас же ситуация вновь стала угрожающей, и любая дополнительная огневая мощь была мне необходима. К тому же черный убийца все еще на свободе, и неизвестно, когда он в очередной раз соберется меня навестить. Глядишь, наша очередная встреча станет последней, и «дырокол» мне в этом поможет. Не думаю, что у кого-то в нашем мире, да и за его пределами, есть защита от подобного оружия. Даже боевой доспех, которым я некогда с успехом пользовался, не выдержал бы прямого попадания из «дырокола». Так что… оружие я сунул в карман пальто, тайник вновь запер и замаскировал декоративной стенной панелью, как было прежде, и только после этого покинул свое жилище.

Рабочие, восстанавливавшие дом, в комнаты, разумеется, не лезли, умудряясь даже окна менять деликатно — подобный подход весьма ценился, поэтому, как только я вновь вышел на улицу, то подозвал бригадира, вручил ему четвертной, который тот принял без суеты, и сообщил:

— Уважаемый, сделайте все по высшему разряду. На материалах не экономьте и проверяйте работу лично. Отблагодарю!

— Нам уже заплатили, — честно ответил бригадир, — причем весьма щедро.

— Деньги лишними не бывают, — улыбнулся я. — Сколько вам еще тут возиться?

— Пару дней, — прикинул бригадир. — Мужики работают на совесть, но слишком уж много внешних повреждений… да и зверь мешал, устали отгонять. Люди его боятся…

— Зверь? — не понял я.

— Бродил тут все утро, глаза желтые, смотрит недобро. На кота похож, но больно уж здоров. Рычит. Жил, видать, в пустом доме, а мы ему помешали. На людей не кидался — врать не буду. А когда Ежова с оружием крикнули, зверь сгинул, словно и не было. Ежов ушел, зверь опять вернулся. Ходит, словно приглядывает за всеми. Хитрый, скотина!..

— Раз людей не трогает, и вы его не трогайте. Если что, зовите Ежова, — решил я. — Я осмотрелся в доме, там все выглядит лучше, чем снаружи. Сегодня к вечеру или завтра с утра я пришлю того, кто займется внутренними помещениями. Отрядите ему в помощь несколько человек, помогите доставить материалы и все, что потребуется для работы. Я хочу, чтобы этот дом стал как новый. Лучше нового!

— Сделаем, ваше благородие. За нами дело не станет!..

— Вот и славно.

Теперь пора было вновь наведаться в ресторан-кабаре «Чужак», проведать там Степана Симбирского и задать ему несколько вопросов. И пусть хоть кто-то попытается встать на моем пути!..

XIII

Джентльмены предпочитают виски

В этот раз я предпочел попасть в ресторацию иначе — отстоял очередь и прошел внутрь словно обычный посетитель, нисколько не сомневаясь, что останусь неузнанным — в прошлый мой визит никто, кроме владельца ресторана, меня не рассмотрел, но вряд ли я столкнусь нынче нос к носу с господином Салдановым. Вечер только начинался, а в такое время риттер-баронет в «Чужаке» еще не появлялся.

Мой план полностью удался. Дорогой мехваген, оставленный мной на обочине у входа в ресторацию, новый костюм, аккуратная прическа, щедрые чаевые — все это заставляло халдеев глубоко мне кланяться, а охранников — отводить глаза в сторону. Пальто и шляпу я сдал на руки мальчику, а оружие оставил при себе, сунув револьвер в правый карман пиджака, «дырокол» — в левый, и старался двигаться так, чтобы карманы не слишком топорщились. Хватит уже историй, где я оставался с кулаками против вооруженных противников.

Несмотря на ранний час — городские часы недавно пробили семь раз, — ресторация была забита. В прошлый раз я бросил на зал короткий взгляд, но и тогда поразился разнообразию посетителей. Объединяло их всех лишь одно — каждый из присутствующих смело мог назвать себя состоятельным человеком, некоторые же были просто неприлично богаты.

Я прошествовал за свой столик — распорядитель, не распознав во мне бедного риттера, которого в ресторан могли и вовсе не пустить, раскланялся и предоставил мне отдельный столик в глубине зала. Место не самое удобное — сцена едва видна, а слева впритык резная колонна до потолка, но я был доволен — сидя в тени, прикрытый от лишних взоров колонной, я оставался практически незаметен для окружающих, в то время как весь зал для меня был словно на ладони, а сцена, куда обращали свои взоры остальные посетители в ожидании пленительной Марлен, меня совершенно не интересовала.

Как и в прошлый раз, негромко играла музыка и стройная девушка на сцене выводила мелодичным голосом слова песни, но ее мало кто слушал. В зале стоял легкий гул, посетители общались, некоторые — весьма активно, но в целом обстановка была спокойной, пьяных я не заметил — гости просто не успели дойти до нужной кондиции, поэтому держали себя в рамках приличия.

Обзорное окно личных апартаментов Салданова, сквозь которое он наблюдал происходящее в зале, было затемнено снаружи, поэтому с моей позиции не было понятно, есть ли кто-то сейчас внутри комнаты или же там пусто. Даже свет не пробивался с той стороны, оставляя всех гостей, находящихся в апартаментах, инкогнито. Для меня же решающим фактором оказалась лестница, ведущая в апартаменты, она находилась в очень удачном для обзора секторе, поэтому кто бы ни появился с той стороны или, наоборот, ни попытался подняться на второй этаж, непременно угодил бы в мое поле зрения.

Охраны в ресторации заметно прибавилось. Мой прошлый визит не прошел даром для хозяина заведения. Теперь у лестницы дежурили сразу четыре крепыша, еще четверо стояли на входе, всматриваясь в лица гостей, и несколько вразнобой слонялись по залу. На улице также дежурили четверо, и я не сомневался, что на втором этаже есть и другие охранники. Теперь в случае необходимости Салданов обладал достаточным числом бойцов, чтобы чувствовать себя уверенно.

Мне же усиленная охрана нисколько не мешала. Ко мне они не цеплялись, попросту не узнав, а наверх к риттер-баронету я наведываться сегодня не собирался. Так что пусть себе работают ребята, не жалко.

Первые час-полтора ожидания я провел с пользой не только для души, но и для тела. Для начала я заказал плотный ужин и графин красного вина, заранее настраиваясь на то, что ждать придется долго, но не рыскать же по всему городу в поисках других источников сведений о Симбирском. Рано или поздно, но в ресторации он появится. Тем более Марлен давала сегодня последний в зимнем сезоне концерт.

С удовольствием отправляя в рот очередной кусок сочного слабопрожаренного стейка с кровью, приготовленного на колониальный манер с ароматными травами, и запивая его вином, я не забывал осматривать вновь прибывающих гостей. Чиновники и кауфманы, аристократы и разбогатевшие промышленники, несколько иностранцев в непривычных взору одеждах — кого тут только не было.

Официанты лавировали между столиками, как легкие шлюпки среди волн, умудряясь при этом носить заставленные снедью подносы с чувством непередаваемого пренебрежения ко всем здесь присутствующим.

Певицу на сцене сменила другая, но и эта не вызвала фурора. Все ждали появления Марлен, остальные лабухи гостей не интересовали.

В зале было сильно накурено, дым висел кустистыми облаками в воздухе, заставляя некоторых дам кашлять. Я тоже потребовал подать мне спички и сигару.

Потягивая вино, я заметил, что почти все мужчины в зале употребляли маленькими порциями золотистый напиток цвета соломы, все более и более распаляясь от каждого дополнительного глотка. Причем напиток подавали в чайничках под видом ягертее, который, как известно, настаивается на множестве трав и имеет высокую крепость.

Да это же uisgebeatha, что в переводе с кельтского означает «живая вода», другими словами, виски — колониальный напиток, приобретший невероятную популярность за последние полгода и в Руссо-Пруссии. Несмотря на императорское эмбарго, запретившее на неопределенный срок все товары из-за океана — и я догадывался о причинах произошедшего, — виски все же умудрялись поставлять в империю контрабандным способом. И поставки эти приняли в последнее время чуть ли не промышленные масштабы.

Императору Константину хватало иных проблем, поэтому контрабандистов особо не гоняли, отчего те чувствовали себя все уверенней и весьма процветали в финансовом плане.

К слову сказать, на франкские и бриттские товары никакого запрета не существовало, несмотря на долгую историю вражды наших государств, но коньяки и бренди подобным спросом не пользовались. Запрет порождает интерес, и история с «живой водой» это наглядно демонстрировала.

Любопытства ради я подозвал халдея и, понизив голос до таинственного шепота, попросил его принести и мне то, что дегустируют остальные господа. Официант смерил меня весьма подозрительным взглядом, но пожелание исполнил, и через пять минут у меня на столике стоял небольшой чайник, содержимое которого изрядно било по обонянию.

Отпив пару глотков, я поморщился. Нет, специфические крепкие алкогольные напитки — это испытание на любителя. Я предпочитал «казенную» или же готов был довольствоваться пузатой кружкой светлого пива, в крайнем случае, как сегодня, отдавая дань бокалу-другому вина. Но вполне возможно, что я попросту не распробовал этот напиток, число его любителей росло день ото дня.

К тому же я не понимал весь этот ажиотаж и конспирацию вокруг виски. Да, его ввоз в страну сейчас под запретом, но ведь у нас не сухой закон. Виски — это просто контрабандный товар, за который даже не посадят, а лишь оштрафуют. Так зачем весь этот лишний шум вокруг? Потом я догадался: чем больше пыли в глаза — тем ценнее товар, тем больше можно накрутить цену за бутылку. А лучше всего вообще пустить слух, что только настоящие аристократы могут позволить себе пить виски. И тогда каждый, кто мнит себя хоть в чем-то выше остальных, будет считать своим долгом потреблять исключительно этот напиток независимо от цены.

Внезапно оркестр смолк, свет в зале притушили, и на сцену вышел конферансье в смокинге.

— Дамы и господа, в этот прекрасный зимний вечер, когда за окном воет вьюга, наше заведение готово согреть всех вас глоточком чая…

В зале засмеялись, особенно веселились любители того самого «чая».

— Но чай согревает лишь ваши тела, для души мы приготовили иное.

Гости замолкли, готовясь к столь долгожданному объявлению.

— Для вас поет несравненная Марлен!

Шквал аплодисментов буквально смел конферансье со сцены, а на его место вышла белокурая девушка, вступив в освещенный прожектором круг, — невысокая, но с хорошей фигурой и тонким аристократическим лицом.

Негромко заиграл оркестр, словно подбирая на ходу ноты, выстраивая интонационный рисунок, подстраиваясь под исполнителя.

Марлен запела. Позже я не смог вспомнить, о чем была та песня. Слов я не разбирал, слыша лишь голос. Но с каждым словом, с каждой строкой передо мной как наяву вставала история девушки, молодой и прекрасной, невинной, но в то же время порочной, неприступной и вызывающе сексуальной. Пела она о своих желаниях, своих мечтах, своих грезах, рассказывая о самом постыдном с шокирующей откровенностью.

Зал внимал. Казалось, вокруг даже перестали дышать.

Наконец песня затихла, оркестр умолк, но еще долгих полминуты в зале стояла гробовая тишина, пока кто-то один не начал хлопать в ладоши, сначала осторожно, даже чуть испуганно, а потом все ускоряясь, и вот уже весь зал вскочил из-за столиков, и я в том числе, и бешено аплодировал, сливаясь в общем экстазе.

Певица сдержанно поклонилась, а оркестр тем временем заиграл какую-то веселую мелодию. И вот уже Марлен запела о чем-то легком и понятном, воздушном и невесомом, о любви официантки и моряка. И эта простая история заставляла многих дам вытирать уголки глаз платками, а мужчин распрямлять плечи, втягивать животы и шепотом доказывать своим спутницам, что вот именно они никогда бы не поступили как герой песни, уплывший в дальние моря и бросивший свою возлюбленную в одиночестве коротать век.

Эта песня зацепила меня не так сильно, хотя мастерство певицы было выше всяких похвал. Не зря ее выступления, достаточно редкие, вызывали такой ажиотаж у публики.

Но, может быть, я проникся бы песней и больше, если бы не заметил, как в зал вошли три человека. Выполняя в последнее время весьма сомнительные заказы, я сумел запомнить в лицо множество уличных «королей».

Сейчас я точно не ошибался, в «Чужак» заглянул Степан Симбирский. Но даже если бы я не узнал его, то двух здоровяков, явившихся недавно по мою душу в сопровождении фогеля, я признал бы точно.

Симбирский и его свита.

Их тут же проводили за свободный, несмотря на забитый зал, столик, видно зарезервированный для особых гостей.

Тем временем свет уже стал ярче, и, пока Степан и его подчиненные проходили к столику, я сумел рассмотреть его наилучшим образом.

Еще совсем молодой для его статуса — на вид не старше тридцати, среднего роста, не слишком широкий в плечах, он при этом отличался от своих товарищей, так же как породистый пес отличается от дворовой стаи, даже если им приходится какое-то время бегать вместе.

Чувствовались в нем изрядное достоинство и несгибаемая воля, без которой в его работе в принципе невозможно было добиться успеха.

Одет Степан был по последней моде: костюм в тонкую полоску, цветастый галстук и лаковые черно-белые штиблеты. В руках он держал трость, но я не сомневался, что у этой троицы имеется при себе и иное оружие.

Не успели новые гости усесться, как их стол заставили тарелками и разнообразными бутылками. Не забыли и о чайничке.

Степан благосклонно кивнул официантам, впрочем, не удостоив их чаевыми. Но мне показалось, что халдеи остались довольны одним лишь отсутствием нареканий. Умел Симбирский обращаться с людьми, ничего не скажешь.

Выждав несколько минут, дабы проверить, не появится ли еще кто-то в зале следом за Степаном, я поднялся на ноги, оставив на столе сорок марок — весьма щедрая плата даже по здешним расценкам.

Все это напомнило мне давний эпизод — вечер, когда я познакомился с нынешним императором Руссо-Пруссии. Тогда представление тоже было в самом разгаре, но потом началось страшное — в зал явились убийцы, и пошла кутерьма…

Сегодня все выглядело мирно и спокойно. Марлен пела очередную песню, гости слушали, впрочем, уже немного придя в себя и не забывая закидывать в утробу очередную порцию еды и наполнять бокалы и стаканы горячительными напитками.

Я двинулся было в сторону уборной, и никто, включая охранников, не обратил на меня внимания, но примерно на половине пути я плавно изменил маршрут, якобы решив дослушать песню у очередной колонны, и спустя некоторое время оказался прямо за спинами тройки деловых.

При желании я мог убить их всех за пару секунд прямо тут, и никто не успел бы мне помешать. Затем, воспользовавшись поднявшейся суматохой, я легко скрылся бы из ресторана. Возможно, этим я решил бы большую часть своих проблем… Жаль, что я не убийца. По крайней мере, за деньги я не убивал никогда, если, конечно, не считать офицерское денежное довольствие на войне — деньги за смерть.

— Господин Симбирский, — негромко позвал я, но спины у всех трех человек, сидящих за столом, мгновенно окаменели, — нам бы поговорить наедине. Поверьте, это в ваших же интересах…

Степан медленно обернулся, вглядываясь в мое лицо. Его телохранители дернулись было вверх, но Симбирский резким движением руки вернул их на место. Сам он выглядел интересно: тонкие подкрученные усики, прилизанные волосы, разделенные на ровный пробор посередине, и совершенно бесстрашные глаза многоопытного человека. Пожалуй, этот брал не только лихостью, но и умом.

— Хм… Кирилл Бенедиктович, если не ошибаюсь?

— Это он, — подтвердил один из громил.

— Так точно, — не стал отпираться и я. — Искал вас.

— И, как вижу, быстро нашли…

— Это было несложно. Человек — раб привычки.

— Что ж, — легко улыбнулся Степан, — я учту ваши слова. Очень, знаете ли, не люблю оказываться банальным и предсказуемым, это не тешит эго… а также печально, когда оказывается, что безопасность лишь мнимая…

— Нет такого сейфа, который не вскрыл бы умелый медвежатник.

— Да вы прямо философ, Кирилл Бенедиктович. Удивлен! Представлял вас себе несколько иначе.

— Двухметровым недалеким бугаем? Так ведь выглядят все сыщики в романах.

Симбирский вновь улыбнулся.

— Так вот, — напомнил я, — у меня к вам срочное дело.

— А не связано ли оно с тем моим поручением, которое вы взялись исполнить?

— Давайте сразу оговорим нюансы. Я не брался ни за какое ваше поручение. Все, на что я согласился, это переговорить с пернатым. А дальше уже наша с ним договоренность…

— Ну-ну, господин Бреннер, не стоит грубить. Я прекрасно знаю, где именно вы были тем вечером и с кем имели честь общаться. Я вовсе не настаиваю, что поручение сие исходит от меня. Я даже не знаю, о чем вообще речь. Но человек, вам его давший, и мой друг тоже… если я только смею так ее называть… Поэтому не будем пререкаться, а лучше подумаем, как быстрее выполнить требуемое.

— За этим я, собственно, и явился. — Мне не очень понравилась речь Степана. Он сумел все выставить в удобном для него свете, но я-то прекрасно понимал, что у Симбирского в этом деле есть личный интерес. Вот только пока не вычислил, какой именно.

— Что ж, тогда я вас внимательно слушаю. Вам удобно беседовать стоя? Может, присядете за мой столик? Мы привлекаем излишнее внимание.

Я и сам заметил, что на нас уже косятся. Степан был личностью известной, даже популярной. И, несмотря на широту взглядов владельца ресторации, у охраны и он, и его люди были на особом счету — за ними приглядывали, разумно ожидая неприятностей.

— Нет, предлагаю поговорить на улице. Здесь слишком много глаз и ушей. А дело, как вы знаете, весьма деликатное.

— Хорошо, выйдем на воздух, — согласился Симбирский, легко поднимаясь на ноги.

Его телохранители встали тоже, недовольно косясь в мою сторону и нисколько не скрывая своей антипатии. Мне было плевать.

Мы двинулись к выходу и уже миновали половину зала, как вдруг на площадке второго этажа, на вершине лестницы появился человек, весь белый от бешенства. Мне не надо было напрягать память, чтобы признать риттер-баронета Салданова собственной персоной.

Он тоже меня опознал, как видно рассмотрев из своего удобного кабинета наверху.

— Бреннер! Стоять! — заорал он во всю глотку, нисколько не смущаясь многочисленных гостей заведения.

Думаю, в обычное время он бы поостерегся портить вечер сразу стольким значимым особам, пришедшим послушать знаменитую певицу, но впечатления от нашей встречи были еще слишком свежи в памяти баронета, и ненависть, переполнявшая его душу, смела все внутренние преграды.

— Стоять, сволочь!

— Полагаю, вам лучше бежать, — меланхолично заметил Симбирский, ускоряя шаг. — Генри сошел с ума! Никогда его таким не видел.

Оркестр и певица замолкли, посетители как один повернулись в нашу сторону. Назревал скандал.

Местные охранники уже двигались к нам, но еще медленно, неуверенно, пока их не подстегнул очередной крик обезумевшего баронета:

— Взять его! Взять этого гада! Поймать его! На куски порву!

XIV

Концерт окончен

— Никому не двигаться! Не провоцируйте меня, господа!

Я выхватил револьвер, но стрелять не собирался, больше пугал, надеясь убраться отсюда целым и невредимым.

— Взять его! — рычал Салданов с лестницы, он даже бросился было вниз по ступеням, но споткнулся и едва не покатился кубарем.

Охранники подхватили его, оберегая. Риттер-баронет рвался из их рук, как дикий зверь, но силы оказались неравными.

Вышибалы уже перегородили нам путь, успев вызвать подкрепление с улицы. Один достал кастет, другой вытащил откуда-то дубинку, остальные окружили нас плотным кольцом, но нападать не спешили — револьвер в моей руке их все же смущал.

Я видел, что они попытаются нас взять, несмотря на возможные потери. Прямой приказ Салданова проигнорировать они не могли.

— Я бы вам этого не советовал! — Степан шагнул вперед, за его плечами стояли бандиты, готовые прорываться с боем. — Этот человек под моей защитой.

Охранники заметно стушевались. Все же одно дело схватить какого-то там сыщика, а совсем другое — перейти дорогу известному в городе уважаемому человеку. Такие личности, как Симбирский, обид не прощали, и ходить настороже до конца своих дней не желал никто из присутствующих.

В Руссо-Пруссии, к счастью, так и не дошли до колониальной распущенности, где гангстеры, как называли тамошних бандитов, держали в кулаке чуть ли не всю верхушку власти, включая полицию. У нас подобное и представить было невозможно, но все же деловые имели определенный вес в обществе, а в последнее время старались всеми способами легализоваться, не прекращая, впрочем, вести свои дела втихую — под покровом ночи, как писали в старых романах.

— Взять его, я сказал! Всех уволю! Без выходного пособия! — Риттер-баронет все не мог угомониться, и его люди решились.

Сразу трое прыгнули вперед, но одного крепким ударом сбил с ног подручный Степана, второго отшвырнул в сторону сам Симбирский, оказавшийся физически сильным человеком, несмотря на свои средние габариты, а третий замер сам, испуганно уставившись в дуло моего револьвера, маячившего у него прямо перед глазами.

Сначала негромко, словно разогреваясь, как пожарные сирены, а потом неожиданно звонко завизжали женщины. До стрельбы дело не дошло, поэтому мужчины в зале оставались относительно спокойными, выжидая, как будут развиваться события. Марлен упорхнула со сцены — прекрасное видение, — но никто этого даже не заметил. Оркестр заиграл бодрую мелодию, будто аккомпанируя нам.

Револьвер я все же убрал и ударом кулака свалил своего оппонента — незачем убивать людей из-за прихоти мелкого аристократа. Его ресторацию и так ожидали не лучшие времена — вряд ли сегодняшний скандал будет способствовать популярности кабаре. С другой стороны, неприятности случаются всегда и везде — не убережешься.

Симбирский и его парни лихо прокладывали себе путь к выходу, но местных охранников было больше, и я видел, что сражение мы проигрываем.

У одного из наших парней плетью повисла рука после удара кастетом, у другого уже капала кровь с рассеченного лба, но мы еще держались.

Нас оттеснили от прямого пути к выходу, даже спасительный коридорчик, ведущий к кухне, оказался слишком далеко — не добраться.

— За мной! — Степан пинком распахнул подвернувшуюся по пути дверь, и не успели мы ввалиться внутрь, как он тут же захлопнул ее, на время отсекая преследователей.

Помещение, в котором мы оказались, использовалось для краткосрочного отдыха работников заведения. Обстановка здесь была подобающая: шкаф, стол, несколько стульев, самовар в углу, чашки, блюдца.

Люди Симбирского тут же подтащили огромный стол к двери, удачно забаррикадировав выход.

К сожалению, из этой комнаты иного хода не имелось — только пара крохотных окошек под самым потолком, в которые не пролез бы и ребенок. К тому же окна были зарешечены. Мы оказались в ловушке.

— Стоила наша беседа всей этой суматохи? — спросил меня Степан, нетерпеливым взглядом обегая комнатушку.

— Этого я еще не знаю, — пожал я плечами, — вот выберемся и выясним.

— Если выберемся, — скептически заключил деловой. — Кажется, мы в западне. Через пару минут они там снаружи найдут, чем выбить дверь. А заодно отыщут оружие помощнее, чем собственные кулаки и дубинки. И тогда нам конец.

— Мне конец, — поправил я. — Вас отпустят на все четыре стороны, к вам претензий нет.

— Салданов зарвался, он может пойти на риск и прикончить нас всех разом. Все равно он понимает, что отвечать за сегодняшнее ему придется. И уж лучше прихлопнуть одним махом всех противников, чем оставлять врагов за спиной.

В дверь глухо ударили чем-то тяжелым, но она устояла. Кажется, охранники все-таки нашли таран. Вот бы нам сейчас одного «страуса», да с полным боекомплектом — мы разогнали бы этот сброд одной очередью в воздух!

Внезапно я хлопнул себя по лбу. Ну конечно же! Как я мог забыть?

Пусть у нас не было «страуса», зато было кое-что иное, не менее мощное оружие, многократно мной опробованное.

«Дырокол», который я так вовремя забрал из тайника в доме. Я совсем отвык от него, а он весь вечер прождал своего часа в моем кармане.

— Вы что-то придумали, Бреннер? — поинтересовался Симбирский, внимательно за мной наблюдавший.

— Посмотрим…

Я не хотел его обнадеживать. «Дырокол» долго лежал в тайнике и мог по какой-то причине перестать нормально функционировать, а проверить оружие загодя я не счел нужным. Теперь оставалось надеяться лишь на извечное авось.

Вытащив оружие из кармана, я навел его на внешнюю стену, примерив нужную область прямо под оконцами.

— Что это у вас? — удивился Степан. — Пистолет? Весьма странный на вид. Хотите прострелить стену?

Я не отвечал, привычно сжимая в руках литую массивную рукоять. Быстро выставив рычажок мощности на максимум, я нажал на спусковой выступ.

Раздался гулкий взрыв, пол ощутимо заплясал под ногами, а в стене появилась пробоина величиной с кулак.

Симбирский уважительно присвистнул. Его громилы, не обращая внимания на происходящее, уже двигали шкаф, уронив его поверх стола.

Следующие несколько выстрелов оказались ничуть не слабее первого. Я стрелял по намеченному взором контуру, постепенно завершая рисунок. «Дырокол» не подвел, каждый выстрел пробивал стену насквозь. Не прошло и минуты, как проход был практически готов.

— Удивительно! Вы просто кладезь сюрпризов, Бреннер… Постойте-ка, не стреляйте. Дайте и я помогу…

Степан перевернул один из стульев, отломал от него ножку, подошел к стене и несколькими точными ударами вышиб наружу несколько кирпичей.

— Эй, кенты, сюда!

Громилы оставили баррикаду и подошли к фартовому. В объяснениях они не нуждались и за несколько минут расширили проход в достаточной степени, чтобы в него мог пролезть взрослый человек.

— Милости просим, барин! — широко улыбаясь, пригласил меня лезть первым Степан. — Осторожно, голову не пораньте…

Я не заставил себя просить дважды и выбрался на улицу. Мороз ударил мне в лицо, от чего на мгновение перехватило дыхание. К счастью, это была единственная подстерегающая меня неприятность.

Враждебных лиц поблизости не наблюдалось.

Дыру мы пробили в пятнадцати шагах от главного входа, но охранников на улице уже не было — все заскочили в ресторан и теперь ломали дверь в нашу комнатушку.

Конфискованный «Эгоист» оказался буквально в двух шагах от нас. Степан и его товарищи уже протиснулись следом за мной через дыру и теперь ежились на ветру, ожидая наших дальнейших действий.

— Прокатимся? — предложил я. — Вот только число мест ограниченно.

— Ничего, — пожал плечами Симбирский, — мои кенты прогуляются пешком. Волка ноги кормят.

Громилам ничего не оставалось, как последовать этому совету. Они тут же скрылись в подворотнях, мгновенно растворившись в ночи.

Мы залезли в мехваген, мотор взревел, и мы помчались прочь от ресторана Салданова, оставив господина риттер-баронета в самых расстроенных чувствах грустить в одиночестве о несбывшейся мести.

Вот только далеко мы не уехали. Едва свернув на соседнюю улицу, я тут же выжал педаль тормоза до упора. Мехваген остановился не сразу, проехав юзом по снежной колее метров десять.

— Что случилось? — Симбирский, едва успевший выставить руки вперед и только поэтому не ударившийся головой от резкого торможения, недовольно посмотрел на меня.

— Снова он…

Чуть впереди, метрах в ста, прямо на нашем пути стоял человек, одетый во все черное. Газовые фонари освещали его фигуру, отбрасывая в стороны замысловатые тени.

Я узнал бы его из тысячи. Мой личный убийца!

Но каким же образом он успел выбраться из леса, попасть в город и, главное, вновь отыскать меня? Никто не знал о моих планах посетить ресторацию Салданова. Но факт есть факт. Убийца стоял на дороге и ждал.

— Он опасен? — Степан явно недооценивал противника, но тот и правда выглядел неказисто. Если бы я не видел его в действии, тоже мог бы впасть в заблуждение.

— Чертовски!

— Можем сдать назад?

— Там слишком много снега намело, увязнем. Он этого и ждет. В ближнем бою нам с ним не справиться.

— Тогда вперед!

— В каком смысле? — не понял я.

— Гони, Бреннер! Дави его! — Глаза фартового азартно заблестели. Вся эта история доставляла ему сущее удовольствие.

А что, почему бы и не воспользоваться советом?..

Я резко рванул с места, стремительно набирая скорость. Мне показалось или черный убийца неуверенно дернулся в сторону? Ну-ка, прибавим газ!

Мехваген набирал скорость почти мгновенно, все-таки «Эгоист» — очень мощный аппарат, несмотря на свой компактный вид.

Мелькнула было мысль использовать пушку, но я тут же отринул эту идею как слишком навязчивую. Мне просто очень хотелось пострелять. Но стрелять из пушки по верткой тени ночью в буран — занятие для исключительных извращенцев.

— Дави его! Дави!

Но у меня не получилось. В последний момент, когда, казалось бы, черному человеку было уже не выбраться из-под колес, он сделал невероятный прыжок в сторону, а мы пронеслись по тому месту, где он только что находился.

Более того, убийца успел выстрелить из своей трубки — уже третьей на моей памяти, но то ли сумрак помешал ему прицелиться лучше, то ли мехваген слишком сильно трясло на ухабах, но ядовитый шип, пробив боковое стекло, воткнулся в деревянную панель прямо между нашими головами.

— Осторожно! — предостерег я Степана, который уже приноровился было вытащить шип наружу. — Это яд.

— Шикарно! — восхитился деловой. — Мастер! Из такого неудобного положения почти попал! Вот бы мне пару таких ребят в дело…

— Не думаю, что он человек.

— Даже так? — призадумался Симбирский, простецки почесывая затылок. — То-то мне показалось, что у него локти в обратную сторону сгибаются…

— На нем какая-то маска… костюм… сложно сказать. Но я уверен, это чужак. Уже третий раз за два дня мы встречаемся, и третий раз мне везет.

— В четвертый раз может и не подфартить, — разумно заметил Степан.

— Надеюсь, четвертого раза не будет…

Но я вовсе не был уверен в собственных словах. Слишком уж часто мы с черным убийцей пересекались.

Петляя по кварталам, я отъехал на достаточное расстояние, чтобы почувствовать себя в относительной безопасности. Я свернул в более-менее очищенную от снега подворотню, выключил внешние огни и повернулся к Симбирскому.

Его глаза, казалось, чуть светились в темноте. Я чувствовал, что он опасен, даже, может быть, более опасен, чем черный убийца, но свой вопрос я обязан был задать.

— Зачем тебе понадобилось присылать приглашение репортеру Грэгу Рату на прием в посольстве фогелей? — Я резко перешел на неформальный стиль общения. — И каким образом ты достал это приглашение?

— Меня об этом попросили, — ничуть не удивился вопросу Степан, — в качестве одолжения. А достать приглашение было несложно, нужно лишь иметь правильные знакомства…

— Кто попросил?

— Есть один человек… у нас с ним общие делишки… А зачем? Понятия не имею!

Я начинал закипать, как давешний самовар.

— Как его зовут?

— Я знаю его под именем Перевозчик.

— И каким образом я могу с ним встретиться?

— Не все так просто, Бреннер. Ты хочешь, чтобы я вот так запросто взял и сдал тебе столь важный контакт? А что взамен?

— Что ты хочешь? Денег? Могу выписать чек. Но не забывай, это дело касается Беллы…

— Оставим императрицу в покое, — предложил Степан. — Наши дела — это наши дела. Денег мне от тебя не надо, а вот об одном одолжении попрошу…

— Что еще за одолжение? — насторожился я, как же, знаю, увяз коготок — пропала птичка. — Мы так не договаривались!

— Решай сам, Бреннер, дело твое. Но для начала хотя бы выслушай, о чем речь.

— Говори!

— Что ты знаешь о городской подземной сети туннелей, Бреннер?

Я знал об этом, наверное, даже больше других и мог многое рассказать Степану о подземной жизни, о складах со «страусами» и оружием, о былых планах «Механикс» и о хранилище Зоммера. Однако я лишь неопределенно пожал плечами в ответ.

— Так вот, там под землей существует целая система туннелей. И тот отрезок, предназначенный под строительство унтербана, лишь малая их часть. Но некоторое время назад на одном участке начались проблемы…

XV

Новый контракт

— В эту тему я вписался примерно год назад, через некоторое время после покушения на императора и великого князя, в котором ты, Бреннер, по слухам, принимал самое непосредственное участие. Меня в то время поставили старшим на новое место — доставка товара прямо в город, минуя таможню, под землей. Уже много лет назад мы отыскали старые туннели, о которых все давным-давно позабыли… и очень удачно приспособили их под себя. Товар шел в город непрекращающимся потоком, и все было хорошо… до поры до времени. Это было очень важное поручение, означающее высшую степень доверия, и я надеялся не подвести уважаемых людей.

Симбирский чуть откинулся на сиденье и закурил папиросу. Он не боялся мне все это рассказывать, понимая, что в полицию я все равно не побегу.

— А сейчас начались проблемы. Причем первыми пострадали интересы его императорского величества, — Степан произнес титул нарочито уважительно, что, скорее, означало противоположное отношение делового к правящему дому, — а мы уж так, сбоку припека… Как думаешь, Бреннер, почему приостановили все работы по строительству унтербана?

Если честно, подобным вопросом я не задавался. С компанией «Механикс», выигравшей в свое время подряд на строительство, у меня были особые счеты, но «Механикс» давно отстранили от работ, и кто теперь занимался завершением проекта, я не знал.

— Строительство разве прикрыли?

— Да, более того, центральную станцию П.-Д. запечатали и выставили наружные посты охраны, дабы никто не мог проникнуть туда сверху. Конечно, все выходы не перекроешь, и мне известны как минимум десять открытых ходов, ведущих вниз. Да и посты — скорее одно название, пока ни армии, ни полиции, так, внутренняя охрана, но слух по городу пошел… А для рабочих путь под землю заблокирован.

Я пожал плечами. Причин, по которым остановили работы, могло быть много. Основная, первой приходящая на ум, — отсутствие финансирования. Несостоявшаяся революция, попытка вторжения чужаков, смена власти, перенос столицы в Фридрихсград — все это потребовало громадных бюджетных затрат. Разумеется, незапланированных. Итог: финансовая корзина показала дно. Да и других причин хватало. Если для великого князя проект стоял на первом месте — это был его давний идефикс, в который он вкладывал все возможные средства, включая личные капиталы, то для Константина проект подземного городского сообщения не играл ключевой роли. Он считал, что разгрузка транспортных артерий вполне может немного подождать. По крайней мере, именно эти причины приходили мне на ум первым делом.

— Об этом мало кто знает, — понизил голос Симбирский, — а легаши сделают все, чтобы сведения не пошли по городу и не подняли панику, но в туннелях что-то происходит, там стали пропадать люди.

— Я ничего не слышал, — не покривил я душой.

— Сведения засекречены. Все началось на станции П.-Д. Дальние проходы к ней попросту завалили от греха — представь, как долго потом это придется восстанавливать и каких денег будет стоить, — а ближние охраняются постами. Теперь обычным людям вниз хода нет.

— И ты говоришь, это случилось из-за пары случаев исчезновений? Я уверен, если пропажи и были, то они не связаны с туннелями. Мало ли куда могла деться пара человек?

— А кто говорил о паре? — удивленно посмотрел на меня Симбирский. — Мне точно известно: пропали три строительные бригады по двадцать человек в каждой. Помимо этого без следа исчезли полицейские и розыскные команды, посланные на их поиски. Тогда-то вход на станцию и перекрыли. Видно, розыск все же принес некие результаты, мне пока неизвестные… Примерно в то же время без следа пропала группа моих людей, переносивших в том же районе под землей некий груз… не важно, какой именно. И мы их тоже искали, поверь, еще как искали.

— Нашли? — Мне стало любопытно.

— Только одного. Но он, как бы это точнее сказать, потерял рассудок. Окончательно и полностью. Свихнулся, бросался на людей. Но на моих ребят история подействовала. Люди отказываются идти подземным путем. А мои работодатели не терпят подобных просрочек. Я теряю деньги, Бреннер, и это главное.

— Что ты хочешь от меня?

— Тебе нужен мой контакт, а мне нужно вновь наладить снабжение по тропе. Будем же взаимовыгодны друг другу. Помоги мне, а я помогу тебе!

— Что я могу сделать?

— Ты же сыщик, Бреннер, вот и отыщи моих людей… живыми или мертвыми… Найди мой товар и узнай, что там внизу стряслось. Тогда и я сведу тебя с нужным человеком. Мое слово!

— Предлагаешь мне лезть в туннели одному? — обескураженно уставился я на Степана. Моих впечатлений от прошлого визита под землю хватило, чтобы стараться держаться от земных недр как можно дальше. Были люди, которые всю свою жизнь положили на изучение подземной сети, но я к их числу не относился. Более того, я дал себе зарок по возможности избегать замкнутых пространств, уж слишком гнетуще они на меня действовали.

— Почему же одному? — не совсем правильно понял мои колебания Симбирский. — Я дам тебе пару парней в помощь. Они не подведут.

— А сам идти боишься?

— Опасаюсь, — ничуть не обиделся Степан. — На мне сейчас слишком много всего замкнуто, чтобы рисковать. Кому будет легче, если мы сгинем с тобой оба?

— Но если ты не пойдешь, велика вероятность, что ты ничего никогда не узнаешь.

— Значит, так тому и быть. У нас сейчас наметился еще один потенциально выгодный маршрут… кстати, это как раз по твоей будущей теме… так что не пропадем. Но если ты справишься и восстановишь старый путь, то все мы будем только в плюсе.

Докатился я до крайности — помогаю контрабандистам доставлять товар в город. Однако это все же лучше, чем убивать. Хотя в таких вопросах — вопросах чести — полумер не бывает. Если начал сотрудничать с криминальным элементом, готовься к худшему. Впрочем, на собственную репутацию мне давно уже было плевать. Пару секунд я раздумывал над тем, не прижать ли Степана прямо сейчас, приставив нож к его горлу, да не спросить ли контрабандиста обо всем еще раз, но используя иные аргументы. Тем более и момент подходящий, мы лишь вдвоем, вокруг никого, громилы Степана давно отстали, затерявшись в подворотнях.

Он почувствовал мое настроение, напрягся, скосил глаза на мои руки.

— Бреннер, не дури!

— О чем ты? — прикинулся я, заметив в зеркале заднего вида движение.

Громилы Симбирского отыскали нас в переплетении кварталов и теперь, тяжело дыша, приближались к мехвагену. Надо признать, его люди — профи. Отыскать нас за столь короткий срок в городе в такую погоду сродни подвигу.

Момент был упущен. Но я не особо расстроился. Не мои это были методы. Я привык работать честно даже с теми, кто этого не заслужил.

И если есть договор, то я свою часть обязательств выполню. Но пусть только Степа попробует не выполнить свою часть…

— Я согласен. Но мое дело — только разведка. Я раздобуду тебе информацию, а воевать, если будет необходимо, придется тебе самому. В конце концов, ты прав, я — сыщик, а не группа войсковой поддержки.

— Договорились. — Симбирский выдохнул. Он еще не видел своих людей, спешащих к мехвагену, поэтому принял победу на свой счет.

Тут наконец громилы добрались до дверей машины. Один из них осторожно постучал в окно. Степан поднял на меня веселый взгляд. Он все понял, но это не испортило его настроения. Ведь договор мы заключили, а этого он и хотел.

— Когда я могу приступать?

— Да хоть сейчас, — пожал плечами деловой. — Раньше сядешь — раньше выйдешь… Парни останутся с тобой, они знают дорогу вниз.

— Сейчас и начну, у меня как раз выдался свободный вечер, — слукавил я. Но уж больно нужен был мне контакт Симбирского, ради него я готов был сунуться даже под землю.

— По рукам!

Не затягивая разговор, Степан вылез из мехвагена и, отозвав своих людей на несколько шагов в сторону, коротко с ними переговорил. Судя по тому, что громилы лишь кивали, не задавая вопросов, в суть дела они уже были посвящены… либо же кивают они всегда, что бы ни говорил хозяин.

Когда я посмотрел в окно в следующий раз, Симбирского рядом с мехвагеном уже не было. Он растворился в сумерках. Зато его подручные как раз открывали пассажирскую дверь, намереваясь устроиться на сиденьях.

— Ребятишки, не слишком ли вы крупные? — поинтересовался я. — Тут место рассчитано лишь на двоих, и один уже здесь есть — это я.

— Влезем, — убедительно произнес первый, с усами щеточкой и неприятным взглядом.

Они и правда влезли, нарушая все законы физики. Ведь это как — тело, помещенное в жидкость, вытесняет столько жидкости, сколько весит само тело? Так вот, жидкость они все же вытеснили — то есть внутренний объем заняли, да так, что я теперь с трудом шевелился.

— Далеко мы так не уедем, — предупредил я.

— Далеко нам и не надо, спуск в паре кварталов. Только мехваген твой спрячем в надежном месте, слишком уж агрегат приметный, сопрут!

Я не спорил. Понятно было, что я нужен Симбирскому только для того, чтобы не рисковать собственными людьми. Я — лишь кусок бесплатного мяса. Сумею справиться — хорошо, нет — он пошлет вниз кого-то еще, очередного должника или просителя. А парни его приставлены, чтобы присмотреть за мной, дабы не сбежал раньше времени и сделал все, о чем договорились. Или же Степан был наслышан о моем умении выкручиваться в самых сложных ситуациях, верил он в это или нет, но решил воспользоваться случаем и проверить на деле, забывая, что все, даже поражение, когда-то случается впервые.

— Здесь налево, и во двор загоняй, под навес, — скомандовал второй бандит. От собрата его отличала золотая фикса на правом клыке.

Через несколько минут мехваген был надежно укрыт от посторонних взоров. Я старательно запомнил место, понимая, что без помощи громил отыскать этот дворик будет сложно — все здешние строения походили друг на друга: обшарпанные, давно не штукатуренные фасады с блеклыми потеками, грязно-серые сугробы вокруг, довершали мрачную картинку угрюмые лица редких прохожих.

— Адрес скажи, вдруг самому забирать придется.

— Блюменштрассе[22], двадцать бис, — отозвался усатый.

Название подходило этой улице, как собаке крылья. Может, летом здесь все цвело и пахло, но сейчас тоскливее местечка еще стоило поискать. Хотя и на летающую собаку я бы взглянул…

Мы двинулись дворами и проулками, я нацелился было, что сейчас меня будут кружить по городу, плутая, но уже через пару минут мои сопровождающие остановились перед небольшим домиком. Фиксатый негромко постучал в запертую дверь, которую незамедлительно отворили.

Хозяин — круглый невысокий толстяк — почтительно отступил, давая возможность пройти.

Он ничего не спрашивал. Мои провожатые тоже не вступали с ним в разговор. И я молчал, просто за компанию.

Мы спустились в подвал, заставленный крупными бочками. Хозяин дома и мои громилы споро откатили одну из бочек в сторону, открыв моему взору круглый ход — здесь начинались туннели. Места было достаточно, чтобы пролез человек средней комплекции.

Толстяк тут же притащил несколько фонарей и грубые балахоны, один из которых я накинул на себя. Фонарь я тоже взял, проверил, достаточно ли масла — неизвестно, сколько предстояло бродить под землей, и перспектива остаться без источника света меня не прельщала.

— Так, парни, для начала давайте знакомиться, — предложил я. — Нас ждет совместное дело, и я хочу знать, кто прикроет мою спину.

— Джо, — представился усатый.

— Кокер, — кивнул фиксатый.

— Бреннер, — подытожил я. — Вот и познакомились. Кто из вас знает дорогу?

— Мы оба ходили этим маршрутом, — ответил Джо, — пока не началось…

— И Мику мы вытащили, — добавил Кокер. — Но он был очень странный, он изменился… он разучился говорить, только клыки скалил…

— А проверить дорожку сами не пытались?

Громилы переглянулись, как-то внезапно уменьшившись в размерах. Весь их боевой запал пропал, они выглядели обычной перепуганной шпаной.

— Пытались. — Джо взглядом отогнал толстяка-хозяина на несколько шагов в сторону — информация была не для его ушей. — Мы пошли по туннелю. Степан бы не простил, если бы мы явились вот так, с одним лишь помешанным Микой на руках. Но чем дальше отходишь от поверхности, тем труднее… там накатывает нечто…

— Что именно? — не понял я.

— Я с таким прежде не сталкивался, — замялся усатый. — Оно давит на тебя. Не силой, а давит извне. И очень страшно.

Видно было, что последние слова дались ему с особым трудом. Признаваться в собственных слабостях ему было непривычно, но Кокер лишь кивнул, подтверждая все сказанное напарником. Он тоже попал под неизвестное воздействие. Точнее, их обоих лишь зацепило краем брызг, если можно так выразиться. А вот бедняга Мика угодил в самый эпицентр волны. Что случилось с остальными членами каравана контрабандистов, выяснить так и не удалось. Груз также пропал. И я прекрасно понимал, что Симбирский при всем желании не может оставить это дело. Над ним тоже стояли серьезные люди, и они попросту не приняли бы подобное поведение делового. Деньги превыше всего! Воровской закон превыше страха!.. Но это все на словах, на деле же знаменитые воры далеко не всегда блюли собственные принципы…

— Понятно, — резюмировал я. — Двигаемся друг за другом. Первым идет Джо, за ним ты, Кокер. Я замыкающий. При малейшем признаке чего-то необычного мгновенная остановка. Постарайтесь обойтись без разговоров. Сжатый кулак, поднятый вверх, — знак остановки. Оружие не применять без особой необходимости. Наша задача выяснить судьбу груза и ваших товарищей. Мы просто разведчики, а не группа захвата и ликвидации. Вопросы? Выдвигаемся!

— С богом, — перекрестился Джо.

Кокер закатил глаза, молясь своим богам.

— Сами справимся, — сказал я и шагнул в проем прохода.

XVI

Контрабандистскими тропами

Первые полчаса мы шли бодро, уверенно двигаясь вперед по туннелю. Маршрут контрабандистов был старый — туннель узкий, с гладкими камнями пола, стертыми тысячами ног, прошедшими здесь за минувшие столетия. Я засомневался, протиснутся ли мои плечистые компаньоны в некоторых местах… прошли, кряхтя продираясь сквозь сужения хода.

Тропа была жутко неудобная. И это именно здесь годами и десятилетиями провозили значимую часть городской контрабанды? Работа у парней была незавидная. Но каждому свое.

Я пару раз пытался было вывести их на разговор, позабыв собственный приказ, но и Джо, и Кокер отмалчивались, предпочитая не тратить силы на слова. Настоящие дети улиц — немногословные, опасные, для таких преданность группировке стоит гораздо выше даже собственной семьи. Насколько я знал, их так и проверяли иногда, заставляя жертвовать близкими ради новой семьи, новых товарищей, а тех, кто не проходил процедуру, безжалостно убивали.

Впрочем, этим грешили старые уголовники — своего рода рабы условностей. Воровской кодекс блюли свято. Любые нарушения карались безжалостно.

Новые же деловые, к коим причислял себя и Симбирский, действовали мягче, оставляя человеку человеческое. Но при этом добирая свое в других темах.

Парни преданы Степану, как пить дать, я был в этом уверен и перекупать или перевербовывать ребят не собирался, хотя идея заполучить пару агентов в рядах Симбирского была хороша. Но не сейчас, так с ходу я этот вопрос не решу. Не до того…

Миссия наша проста — сходить и посмотреть. Тут можно обойтись и своими силами, но если уж дали в помощь пару крепких парней — что ж, спасибо, постараемся использовать все их плюсы.

«Пахать на таких надо!» — сказала бы моя жена Лиза и была бы права. Один такой плечистый раздолбай стоил пары ломовых лошадей. Направить бы его энергию в правильное русло. Но учить кого-то жизни я не собирался. Да и учитель из меня так себе.

Пару раз мы ненадолго останавливались, парни Симбирского доставали папиросы и тяжело курили, сплевывая тягучую желтую слюну на камни. Я курить не хотел, я хотел выпить, но с собой не было. Да и не взяло бы меня.

Мы зашли уже далеко, но все вокруг было спокойно. Никаких психоволн я не ощущал, никакого давления со стороны. А ведь я стал весьма чувствителен к подобным явлениям. Может быть, мы тут зря? Может быть, все опасное уже убралось обратно, откуда явилось?..

Симбирский был бы рад подобным новостям.

Я уже было хотел скомандовать возвращение, но решил дать нам еще немного времени, дабы проверить все до конца, и, как оказалось, правильно сделал.

Минут через двадцать мне внезапно стало тревожно — этакий легкий укол в сердце, где-то на грани сознания, мимолетный, едва ощутимый. Но я ждал, что произойдет нечто подобное, поэтому мгновенно замер на месте, стараясь проанализировать свои ощущения.

Тяжелое дыхание — но это могло быть и от трудностей дороги. Глаза чуть прикрыты от усталости, ладони сжаты в кулаки, челюсти сводит так, что скрипят зубы. Нет, ребята, все это ненормально! Это нельзя объяснить простым внутренним волнением, значит, налицо внешнее воздействие.

Газ? Чужая атака!

Война приучила меня бояться. Я помнил моменты, когда сиреневый туман заполнял блиндажи, убивая каждого, кто не успел надеть противогаз, и не было от него спасения…

Но у меня нет противогаза, и я был еще жив. Более того, я мог контролировать воздействие. Чуть расслабить тело, дышать реже, прикрыть глаза.

В сознании были и мои спутники. Кокер привалился к стене и развязал галстук, а Джо в нетерпении сновал взад-вперед по коридору, готовый следовать дальше. Ему газ — или что это было за явление — повредил меньше остальных.

— Бреннер, дальше будет хуже. — Кокер сунул галстук в карман и достал револьвер. — Зуб даю. Мы уже там были. Каждый шаг там с трудом. Мы не пройдем. Ты не пройдешь. Надо возвращаться.

— И что ты скажешь гроссшефу? — поинтересовался я. — Проход закрыт, сворачивайте ваши махинации, господин хороший. Так, что ли? Боюсь, Степа не поймет…

Кокер закашлялся в смущении, но ему на помощь пришел Джо:

— А что, скажем правду, по чесноку, как есть. Он разберется!

— Второй раз не проканает, — покачал головой Кокер. — Тут на фуфеле не выплывешь, нужны трофеи.

— Если я правильно вас понял, господа, — уточнил я, — идем дальше?

Джо мрачно кивнул, Кокер пожал плечами.

— Да пока терпимо. Оно на меня давит, но переношу… может, обойдется?..

Я ничего не мог на это ответить, кроме как продолжить путь. Воздействие извне приходилось терпеть постоянно. Каждые сто метров прибавляли нагрузки, и толщи неведомой силы давили сверху, не жалея моего слабеющего организма.

Джо, который теперь шел первым, внезапно остановился и поднял руку с сжатым кулаком вверх. Мы послушно замерли. Джо прислушивался к чему-то пару минут, потом махнул, мол, проход открыт.

И мы попали в сказку.

Темный сырой провал в стене вывел нас прямиком в бальный зал императорского дворца. Так на первый взгляд мне показалось.

Мраморный пол, белоснежные колонны с шикарной лепниной, изящная роспись на стенах — строители постарались на славу, на расходы тут не скупились. Это место — словно храм, сюда будут приходить тысячи людей и уходить восторженными и полными впечатлений.

Это была первая цель нашего пути — станция унтербана П.-Д., место, где начали пропадать люди.

Электрическое освещение работало, хотя часть ламп мерцали из-за недостаточного напряжения, но и сама станция и туннели за ним были достаточно освещены, чтобы не спотыкаться.

«Станция имени Александра Пушкина-Дюма», — прочитал я золотую надпись на одной из плит, украшавших стену. И тут же во всю стену красовался двойной профиль поэта и писателя. Две головы, повернутые друг к другу, символизировали две стадии жизни творца. Молодость и зрелые годы. Руссо-Пруссия и Франкия. И все же в первую очередь П.-Д. — великий русский поэт, а позже, после своей сфальсифицированной гибели и вынужденной эмиграции — беллетрист с мировым именем, человек, по сути создавший и современный русский (дойчевскую составляющую языковая реформа не затронула), и франкский языки — гений словесности, мастер пера. Великий человек!

Значит, здесь все и случилось — на одной из пяти недостроенных станций унтербана. Станция была почти закончена, незавершенными оставались лишь отделочные работы. Форс-мажорные обстоятельства вынудили уцелевших рабочих побросать все инструменты и материалы и уносить отсюда ноги.

У перрона стоял поезд, отличавшийся от обычных поездов, как Джо и Кокер отличались от балерины императорского театра Аглаи Дмитриевны Казаковой, то есть весьма кардинально.

Богато украшенный как снаружи — позолотой и императорскими вензелями, — так и изнутри (это я успел заметить, мельком заглянув в одно из окон — просторный салон, отделанный деревом, удобные кожаные сиденья, широкие проходы), поезд олицетворял то новое светлое будущее, которое предлагал император Константин. Мощные энерготанки давали возможность разогнать состав и вагоны до неслыханных сорока километров в час. И это под землей!

Конечно, завистников хватало. Руссо-Пруссия — мировой технологический лидер, и многие страны этому сильно завидуют. К счастью, все вражеские диверсии по сей день удавалось предотвращать. Иногда не без моей, скажем честно, помощи. Одна только история с компанией «Механикс» чего стоила…

— Тут служебный ход, — пояснил Джо. — Он идет параллельно туннелю до следующей станции, а глубже, если будет нужно, тоже можно спуститься, мы попадем на технические нижние ярусы. Попробуем пройти самой простой дорогой, зачем усложнять?

Я был с ним полностью согласен, более того, я верил ему, хотя уже пару минут как вновь ощущал нарастающее внутреннее давление. И легкий звон, словно комариный писк…

Опять воздействие? Новый всплеск… по ощущениям, сильного давления пока не было, лишь легкая нервозность.

Однако звук не прекращался. Я инстинктивно отмахнулся от воображаемого комара и увидел, что Кокер наклонил голову и ринулся вперед.

А вот Джо остался на месте. Он, как и я, отмахивался от невидимых насекомых.

— Стой! Там может быть опасно! — предостерег я, но Кокер, не останавливаясь, плечом распахнул неприметную служебную дверцу и скрылся за ней.

Жужжание вокруг внезапно пропало, но, кажется, только для меня. Джо все так же отчаянно махал руками вокруг себя, отгоняя нечто видимое только ему одному.

— Иди назад, там легче! — крикнул я ему, но не понял, дошли ли до сознания бедолаги мои слова. — Я за Кокером!

Оставив Джо одного на перроне, я подбежал к двери и шагнул в едва освещенный коридор. Контрабандиста видно не было. Но так как коридор вел только в одну сторону, потерять Кокера я не боялся.

Я упорно шел за ним следом, хотя время от времени меня потряхивало внутри, сводило челюсти, но я держался, а комариный звон больше не приходил. Еще метров двести я пробежал относительно легко, а потом коридор повернул и окончился, а я увидел Кокера.

Он стоял в небольшом полупустом овальном зале, большая часть которого была завалена грудами коробок, строительного дерева и прочих рабочих материалов. Подсобное помещение, посторонним вход воспрещен!

Контрабандист молчал, прислонившись к стене и слегка покачиваясь из стороны в сторону. Лицо его посерело, глаза были прикрыты, а с уголка рта свешивалась слюна, казалось, он не дышал.

Я осторожно подошел и тронул его за плечо.

— Эй, приятель, ты как?

Кокер повернулся ко мне и открыл глаза. Я невольно отступил на шаг назад. Глаза у него были белесые и пустые, как у мертвеца.

Что за яд действует столь быстро, чтобы так сильно изменить человека за считаные минуты? При этом Кокер явно был жив, хотя и выглядел мертвее мертвого. Но вот осознавал ли он происходящее?

— Это я, Бреннер. Ты меня помнишь? Мы вместе сюда пришли! Как ты себя чувствуешь? Голова не кружится? Присядь, отдохни…

Если бы я не наблюдал за ним крайне внимательно, я бы не заметил, как внезапно белесость ушла из его глаз и стали они серо-стальные, жесткие, а взгляд обрел внезапную твердость. При том что у Кокера глаза прежде были карие.

Не дослушав мои увещевания, Кокер прыгнул с места, в мгновение ока оказавшись в шаге от меня. Я резко отпрянул назад, едва увернувшись от сошедшего с ума контрабандиста.

Кокер прыгнул второй раз, растопырив руки в стороны и едва не зацепив меня. Он буквально не давал мне возможности провести разумные ответные действия, даже достать револьвер, все пытаясь и пытаясь заграбастать меня в свои медвежьи объятия.

Мы играли в кошки-мышки уже пару минут, и я понял, что начал уставать. Давненько я не наведывался в боксерский клуб, а без постоянных тренировок тело быстро теряет наработанные навыки. И никакие подарки чужих миров не помогут.

Я попробовал было провести серию ударов, но даже мой коронный хук справа заставил Кокера замереть только на короткое мгновение. Я же едва увернулся от размашистого взмаха его руки. Он бил, как веслом, широко и неразборчиво. Я же вынужден был танцевать, стараясь бить точечно, метко, прямо в цель.

Кокер оскалился и зарычал. Еще час назад, общаясь с ним, я не заметил каких-то особенностей в его внешности, сейчас же я отчетливо видел гипертрофированные мышцы рук, толстые вены на голове и этот потусторонний взгляд — он пугал меня до чертиков.

Убежав от меня в туннель, Кокер изменился, стал другим. Что-то воздействовало на него, изменив и внутренне, и внешне. Обретя невиданные физические данные — он и в росте, кажется, прибавил, и в обхвате плеч, — контрабандист лишился человеческого мышления и свободы воли. Настоящий владелец серо-стальных глаз был не Кокер — нечто или некто управляли сейчас его бренным телом, заставляя раз за разом атаковать. А может, это были лишь новые инстинкты, так он боролся за свое выживание…

Кокер чуть замедлился, цвет его глаз вновь стал мертвецки-белесым, но больше в спячку он не впадал, задавшись целью достать меня.

Однажды я уже видел нечто подобное, когда чужак-подселенец занял тело фотографа Жоржа. Тогда я сумел убить его, но для этого мне пришлось выпотрошить самого Жоржа, как дохлую свиную тушу. Убивать же Кокера я не собирался, но он делал все, чтобы не оставить мне выбора.

Были и отличия. Если Жорик действовал вполне осмысленно, то Кокер сейчас производил впечатление человека, принявшего опиум. Если бы только не его реакция и физические способности, я бы посчитал, что он под воздействием препарата. Но что за препарат оказывает подобное моментальное и при этом фатальное воздействие? Уверен, что даже Доктор Кокаино не сумел бы с ходу назвать мне его состав.

— Друг, успокойся! Очнись! Я не желаю тебе зла…

Говорить и уклоняться при этом от крепких объятий Кокера было все сложнее. Размеры зала почти не оставляли места для маневра, но контрабандист внезапно сменил тактику. Он перестал тупо тараном кидаться вперед, он начал загонять меня в угол, словно зверя.

Я уже совсем было решил ретироваться обратно в проход и бежать назад за подкреплением. Мне оставалось лишь правильно рассчитать траекторию движения, дабы не попасть в лапы Кокера.

И, конечно, мне не повезло. В самый неподходящий момент я банально споткнулся, запнувшись за одну из строительных досок, валявшихся под ногами, и кубарем полетел на пол.

Кокер оказался тут как тут. Навалившись на меня сверху, он начал бить меня наотмашь своими страшными ручищами по голове, по телу, куда доставал. Каждый удар оглушал меня, дезориентировал, он бил, как кувалдой по наковальне, со всей дури, а сама сила этих ударов была такова, что я едва держался на грани сознания.

Наконец я дотянулся до револьвера в кармане, но Кокер, как почувствовав опасность, схватил меня за запястье, и револьвер отлетел в сторону. О «дыроколе» в другом кармане нечего было и думать, не достать. Кокер сжал руки на моем горле, пытаясь задушить, но это же помешало ему вцепиться в горло зубами.

Мне казалось, что шейные позвонки уже захрустели под его пальцами, воздуха в легких не осталось совсем, я уже даже не хрипел, кровавая пелена стояла перед моими глазами, капилляры полопались.

Два выстрела слились для меня в один. Пальцы контрабандиста перестали сдавливать мою шею. Стало легче дышать, но туша Кокера все еще давила своей массой на меня, прижимая к полу. Я высвободил одну руку и попытался столкнуть мертвое тело. Бесполезно. Моих сил не хватало. Меня придавило намертво.

Внезапно тело Кокера шевельнулось, я держался из последних сил, помогая чем мог, и вот оно перевернулось набок, освободив меня. Мне помогли подняться. Рядом стоял Джо в респираторной маске и смотрел на труп Кокера.

— Спасибо… — Я не говорил, скорее едва слышно хрипел.

Джо невнятно махнул рукой в ответ. Он не выглядел изменившимся, как его напарник, видно, маска помогла не подхватить то, что в итоге убило Кокера. Значит, с этим можно бороться подручными средствами. Сам же я списал свой иммунитет на все ту же причину — путешествие в чужой мир не прошло даром. Не берет меня зараза!

— Мы с ним с детства вместе. — Голос Джо был едва слышен из-под маски. — Мой лучший кореш… а теперь я его своей рукой… как подзаборного пса…

— Соболезную. Вернемся обратно?

— Нет! Ни за что! Мы пойдем вперед, Бреннер. Я узнаю, что сделало его таким. И я отомщу!

Я слышал в его голосе свои интонации и понимал, что он теперь ни за что не отступит, пока не добьется своего или не погибнет.

— Твоя маска может не выдержать, и тогда ты станешь таким же, — предупредил я. — Ты это понимаешь?

— Я нашел кое-что получше. — Джо кивнул на холщовый мешок, валявшийся чуть в стороне. — В будке охраны на перроне висел на гвоздике. По штатному распорядку местным полицейским положено на случай газовой атаки. Тебе принес. Сам обошелся простой маской. Но если на тебя зараза не действует, я возьму это себе.

Судя по маркировке, в мешке был пожарный противогаз. Что ж, это может сработать. Противогаз на Джо плюс мой иммунитет. Но одного иммунитета, пожалуй, будет мало. На всякий случай я решил надеть респиратор Джо.

Мы вполне можем достичь нижних уровней и отыскать источник бед.

И в этот раз я буду держать «дырокол» наготове.

XVII

Подземное зло

Долго идти нам не пришлось. От того места, где нашел свою кончину Кокер, мы прошли еще с полкилометра, пока вновь не вернулись к основному туннелю.

Там нас уже ждали.

Я поначалу их даже и не приметил, Джо дернул меня за рукав, как только увидел опасность, и я вовремя среагировал, пригнулся и, шагнув к стене, попытался с ней слиться.

Шагах в пятнадцати впереди стояли рабочие, среди которых затесалась и парочка солдат. Они переминались с ноги на ногу, иногда переходя на несколько шагов в сторону. Друг с другом они не соприкасались. Одни замирали на месте, хотя кулаки их постоянно сжимались и разжимались, а челюсти сводило от напряжения. У других изо рта текла кровь — видно, прокусили себе языки… но бывшие рабочие и солдаты — ныне же монстры унтербана никак не реагировали на столь мелкие неприятности.

Нечто изменило их столь же кардинально, как и Кокера. Нечто, пришедшее с нижних уровней туннеля, — теперь это было совершенно ясно. Я назвал это явление «дыханием преисподней» — немного вычурно, зато верно отражало суть.

«Дыхание» распространялось по воздуху, и то, что Джо, надев противогаз, не подвергся его влиянию, говорило, что бороться с этим явлением (или чьим-то оружием, я пока не разобрался в его происхождении) можно. Нужно было лишь хорошенько подготовиться. Вывод простой: необходимо вернуться наверх, доложить обо всем властям и попросить прислать отряд зачистки. Людей же, подвергшихся воздействию «дыхания», нужно по возможности изолировать и попытаться излечить. Я был уверен, что средство рано или поздно отыщется, было бы желание. Сейчас же они перестали быть людьми, ничего человеческого в них не осталось. И белесыми глазами, и бездумным равнодушием, и звериной силой и быстротой они больше походили на хищников, вырвавшихся на свободу, чем на представителей рода гомо сапиенс.

Сколько времени они уже провели в измененном состоянии? Сутки? Несколько дней? И до сих пор живы — без еды, без воды. Хорошо же «дыхание» постаралось над ними, сделав из обычных работяг сверхлюдей, не требовавших ни пищи, ни отдыха.

Нет, все же прошло чуть меньше недели: пары дней слишком мало, но и недели многовато, иначе Симбирский уже успел бы организовать вторую экспедицию — он не любил терять времени попусту.

Нас пока не заметили. Мы спрятались за выступом, по очереди выглядывая оттуда, чтобы оценить ситуацию.

Все вокруг было залито кровью. Осмотрев участок, я увидел, что далеко не все работяги превратились в «измененных», как я стал их называть, были и те, кто оказался жертвой этого превращения. Оторванные конечности, полувыпотрошенные тела, головы с выкатившимися глазами — все это валялось тут же вдоль рельс, и меня чуть не стошнило от омерзительного зрелища. Здесь недавно убивали, и смерть бедняг была тяжелой.

Я жестами показал Джо, что нужно возвращаться за подмогой, но он покачал головой. Из-за противогаза я плохо разбирал слова, но все же догадался: отступать Джо не собирается и намерен отыскать источник «дыхания». И только тогда, имея на руках полный расклад ситуации, он планировал вернуться в чистую от заразы зону.

Подумав, я согласился. Пока мы владеем лишь частью информации. Да, мы обнаружили измененных — получается, нашли пропавших, но не определили, что именно поменяло их сущности. Выполнили ровно половину работы, но источник заразы — это очень важно! Сумеем мы его отыскать, а еще лучше ликвидировать — и мы сумеем остановить его распространение.

Вернись мы сейчас, Симбирский не принял бы этого, хотя я и предупреждал его, что, мол, воевать — это дело других, но ситуации бывают разными, и я уверен, он настойчиво предложил бы прогуляться под землю еще раз.

Чертовы бандиты, свяжешься с ними раз, и все, увяз по уши!

Придется себя утешить мыслью, что, явись я сюда по своей воле, назад бы не пошел, не выяснив все до конца. И Джо в любом случае не собирается возвращаться, а вдвоем все же веселее…

Осталось только без боя миновать изменившихся. Но как? Следовать параллельными туннелями, нижними тропами, а потом вернуться на нужный уровень или спуститься еще ниже, в самые глухие туннели, и зайти с обратной стороны опасной зоны? Но как далеко она простирается, мы с Джо не знали, может быть, за следующим изгибом туннеля нас ожидает разгадка.

Джо хорошо здесь ориентировался, но и он застыл в сомнении, обдумывая ситуацию.

Пол под ногами внезапно покачнулся, со стен посыпались мелкие камни, поднялся столб пыли — землетрясение? В Фридрихсграде? Сроду у нас ничего подобного не наблюдалось.

Джо сильно дернул меня за рукав, призывая следовать за ним, и мы, пользуясь поднявшейся пылью как прикрытием от случайных взоров, перебежали вперед метров на десять — пятнадцать. Едва успели спрятаться в очередном боковом закутке, как пыль улеглась.

Изменившиеся были совсем рядом, я мог разглядеть все детали их облика, каждую морщинку, каждый волосок, и пустые белесые глаза мертвецов.

Я наблюдал за ними не слишком долго, но кое-какие выводы сделать уже смог.

Сероглазых здесь не было, а белоглазые, как я понял, сами по себе достаточно инертны и, если их не провоцировать, способны часами топтаться на месте.

Я вдруг понял, что не видел их глаз, освещение не позволяло, но чувствовал изменившихся и легко отделил бы белоглазых от сероглазых.

Но и белоглазые представляли собой большую опасность — я прочувствовал это в полной мере, борясь с Кокером, а целая группа таких людей способна обратить в панику целый квартал, да что там — весь город. Неизвестно, сколько всего изменившихся бродит сейчас по туннелям. Сотня? А если больше? И что, если зараза передается не только по воздуху? Или же это не зараза, а всего лишь действие газа — пройдет время и люди вновь вернутся к прежнему состоянию?

Кажется, мы столкнулись с невероятно опасной для столицы ситуацией — кризисом высочайшего уровня. И никто, кроме нас с Джо, об этом пока не знает — иначе войска и полицейские подразделения уже давно перекрыли бы все подходы к платформе, перегородили бы туннель и выставили пулеметы, безжалостно уничтожая любого пришедшего из глубин, дабы не дать возможности заразе распространиться дальше.

А это как раз не сделано, либо наверх доложить не успели, либо некому было докладывать. Вон один из изменившихся слоняется в форме инженера, и неподалеку еще один — явно начальство. Пришли с проверкой и сами попали под удар «дыхания».

Но посты сверху все же выставили и кое-какие дальние подходы завалили, получается, кто-то заволновался и отдал нужный приказ, но его власти хватило лишь на то, чтобы сделать этот минимум и отослать прочь оставшихся рабочих, а к вышестоящему руководству этот человек, очевидно, доступа не имел. Какой-нибудь помощник инженера или стажер, сумевший понять, что под землей стало опасно. Теперь же бедолага ищет пути достучаться до городского начальства, поднимает все знакомства — я бы так и делал на его месте, — и рано или поздно дело дойдет до императорской канцелярии, и тогда сюда направят проверку, а потом войска для оцепления.

Хотелось бы убраться восвояси до того момента, как это случится. Стрелять будут всех без разбору. У паники глаза велики.

Пока же полиция доберется до места и начнет действовать по инструкции, времени пройдет достаточно.

И все же столько дней и никакой реакции — похоже на диверсию.

А может, о происходящем под землей императору известно лучше меня, и все это — секретный план одного из императорских тайных делопроизводств, и мы попросту лезем не в свое дело.

Тут не угадаешь, приходится положиться на случайность. Но случайность, помноженная на вероятность, — это уже закономерность.

Моя жизнь претерпела резкие изменения. Давненько я не испытывал подобного чувства, этой сильнейшей эмоции, когда ты находишься в центре событий, способных изменить мир вокруг, и принимаешь в них непосредственное участие. Когда ты решаешь судьбы мира. Ты сам, исходя из своего жизненного опыта, своих правил жизни, своей личной смелости. Ты принимаешь ответственность на себя. И каков бы ни был исход — виноват в нем только ты. Это невероятное состояние — знать, что от тебя зависят миллионы людей. Недаром из большой политики никто не уходит по собственному желанию. Суррогата абсолютной власти не существует.

Хотя я человек маленький. Мое дело повиноваться и стрелять. А не думу думать.

Остужая себе подобным образом, я все же готовился к действию. Джо явно замышлял прорыв. Я же не верил, что грубая атака удастся.

Но Джо оказался умнее. Он дождался, пока пол вновь заходил ходуном, как и в первый раз, и пыль опять закрыла нас от взоров измененных. И только тогда контрабандист схватил меня за руку и потащил вперед. Главное, не споткнуться. Пылевая завеса продержится две-три минуты, мы должны успеть миновать группу.

Мы прошли совсем рядом с одним из измененных. Казалось, еще пара сантиметров, и я коснусь его одежды. Я даже слышал тяжелое, прерывистое дыхание существа, еще недавно бывшего человеком.

Он не почуял нас. Не знаю, заметил ли он вообще движение рядом с собой или просто принял нас за других измененных. Но мы прошли опасный участок до того момента, как пыль улеглась.

Джо махнул рукой, приглашая следовать за ним и дальше. Я не имел возражений.

Дышать через респиратор было сложно, и я поднял маску на лоб, надеясь на свой иммунитет. Джо не рисковал, упорно шествуя в противогазе.

Через некоторое время третье землетрясение, на этот раз чуть более сильное, едва не сбило меня с ног, а один из камней, упавших сверху, разбил мне голову. Кровь закапала на рельсы, и остановить ее я не мог.

— Оно где-то рядом, — едва услышал я голос Джо, приглушенный противогазом. — Держись, Бреннер!

Что подразумевал контрабандист под понятием «оно», я так и не понял. Наверное, он и сам не смог бы сформулировать свои предположения. А реальность, как обычно, оказалась куда проще и банальнее любых фантазий.

Еще полкилометра пути, и мы достигли цели.

Впереди зиял провал. Не просто яма, вырытая рабочими, нет — именно провал, огромная, почти идеально круглая дыра прямо посреди рельс, чьи оплавленные края перемешались с землей, деревом и щебнем. Диаметр провала составлял шагов пять — слишком много для одиночного случайного взрыва. Да и не похожа была эта дыра на последствия взрыва. Ударной волной разметало бы и все вокруг, но чуть справа на смежных рельсах стояла вагонетка, совершенно новая, еще сверкающая и ничуть не поврежденная. Значит, взрыва не было.

Что же было?

Очевидно, это самое первое мое предположение — произошел некий выброс из самых недр земли. Как если бы дремавший вулкан начал просыпаться и лава искала бы пути наружу, и один из путей прорыва оказался именно здесь, в этой точке. Но никто никогда не слышал, чтобы на месте Фридрихсграда существовал вулкан. Да и следов лавы вокруг не было.

Итак, мы имеем выброс, оплавивший края рельс. Сама же дыра-провал изнутри была также оплавлена до твердой корки. Она поднималась под углом к поверхности, так что даже с нашей позиции можно было заглянуть внутрь и посмотреть, куда она вела. Вот только видно было всего на несколько шагов, а дальше сплошная тьма.

Вокруг провала бродили остальные пропавшие рабочие — еще с полсотни, да несколько людей, одетых в обычные костюмы. Наверняка среди них имелись и люди Симбирского. Но и трупов вокруг хватало. Все те же чудовищные, просто животные повреждения — оторванные руки, ноги, головы, тянущиеся по полу кишки…

Некоторые изменившиеся забрели в провал — поверхность боковых стен оказалась шероховатой, а угол наклона — достаточно большим, чтобы не скользить и твердо стоять на ногах.

— Вот она, дьявольская дыра! — еле слышно донеслись до меня слова Джо. Сквозь слегка запотевшие круглые стекла противогаза я увидел широко распахнутые глаза контрабандиста. Теперь я слышал его вполне отчетливо, хотя еще совсем недавно не мог разобрать ни слова. — Зло пришло отсюда! Мы должны закупорить этот ход. Иначе зло придет в город, и тогда всем конец!

Я был с ним принципиально согласен, вот только пути решения вопроса пока не находил. И еще мне стало казаться, что Джо постепенно сходит с ума. Может, «дыхание» микроскопическими дозами все же проникало сквозь фильтр противогаза? Я был уверен, что здесь концентрация заразы наивысшая, хотя сам чувствовал себя превосходно. Или Джо попросту чуть приподнял противогаз, поэтому его и слышно стало лучше…

Получается, я был прав, предположив, что все дело во вредных испарениях, проникших в туннель из недр земных, заразивших первых уцелевших и превративших их в диких зверей.

Но достаточно ли будет закупорить проход, как хотел того Джо? Во-первых, дальше по туннелю вполне мог существовать и второй проход, ведь мы не дошли до конца и не проверили. Но даже если предположить, что дыра единственная, то, во-вторых, кто-то же ее проделал? Или прожег, или проплавил! И, значит, нет гарантии, что ее не пробьют снова и снова. А главное, где сейчас тот, кто все это устроил?

Чтобы узнать все наверняка, надо было лезть в дыру. Но я морально не был готов к подобному повороту событий. Нет, места там было вполне достаточно, я видел из своего укрытия, что тесно не будет. Но переться вниз на десятки или даже сотни метров? Увольте!

— Я возвращаюсь, — твердо сказал я шепотом, приблизив лицо к противогазу Джо. — Слышишь? Тут не справиться вдвоем!

— Пока там наверху раскачаются, зараза выползет наружу, — вполне логично ответил контрабандист. — И когда полгорода превратятся в таких вот монстров и начнут пожирать вторую половину города, тогда-то, Бреннер, ты и вспомнишь мои слова, да поздно будет!

В защиту изменившихся надо сказать, что убитых они все же не жрали. Они их попросту разрывали на части и раскидывали вокруг, но не жрали… или, лучше сказать, пока не жрали?..

— Предлагаешь спуститься в провал? Мы не пройдем мимо этих, даже не думай. Они заметят нас, нападут со всех сторон, оторвут тебе руки и ноги, а головой сыграют в футбол — слышал о такой игре с кожаным мячом, который пинают все кому не лень?

— Какой еще футбол, Бреннер? Или ты боишься?

Ну вот, дожил, контрабандист и барыга пытается взять меня на слабо. Меня, бывшего десант-риттера, прошедшего огонь и воду. А бывших десант-риттеров, как известно, не бывает.

— Боятся девочки одни по ночам в лес ходить, там злые мальчики с ножичками, а я просчитываю варианты и разумно опасаюсь. Мы пройдем вниз, только если перебьем всех здесь, у провала. Ты хочешь этого? Здесь есть и ваши, я вижу по одежде. Вон тот, например, в реглане — явно из блатных!

— Это Пахом, наш парень. Был наш. А теперь он тварь конченая, видно же по морде!

— Ну если видно по морде… и тебе своих не жалко… то на чужих точно наплевать!

Наш затянувшийся спор внезапно решился сам собой. Затрясло вновь сильнее прежнего. В этот раз я не выдержал и все же упал. Сначала на колени, но туннель трясло снова и снова. Попадали все, даже измененные.

Что-то происходило. Тряска все нарастала. Земля дрожала. Стены ходили ходуном.

Да нас сейчас тут попросту завалит, и дело с концом!

— Он ползет! — заорал Джо, пятясь на четвереньках. Всю его былую решимость как кошка хвостом смахнула. Сквозь стекла противогаза я видел в его глазах один лишь страх.

Те измененные, что прежде стояли в провале, укатились куда-то вниз. Их судьбу я мог только представить и посочувствовать.

А из провала, из тьмы, как точеная маска, сантиметр за сантиметром выступало нечто.

— Беги, Бреннер!

Джо сорвался с низкого старта, как олимпийский бегун, я же застыл недвижимо, не в силах оторвать взор от чудовищного порождения земных недр.

Больше всего оно напоминало гигантского червя. Его распахнутая пасть, испещренная сотнями камнедробилок естественного происхождения, попросту перемалывала все на своем пути, благодаря чему червь и перемещался под землей. И весь его чудовищный облик точно говорил — это существо неземного происхождения.

Никогда за всю историю науки наши ученые-биологи не сталкивались ни с чем подобным. Иногда мне в руки попадались толстые справочники, и я даже листал их скуки ради, но ни разу не видел ничего похожего. Да, наш мир хранит еще множество тайн, я точно это знаю, но эта тварь… она не наша, не местная. Я был в этом полностью уверен.

И еще в одном я убедился: все происходящее здесь — заговор международного, если не межмирового масштаба. И меня вновь угораздило влезть в историю по самые уши — не вытянешь.

Червь ускорил движение.

— Беги, Бреннер! — донесся до меня далекий голос Джо.

И я побежал.

XVIII

Бой за станцию П.-Д

Так быстро и нелепо я не бегал никогда прежде. Я даже и подумать не мог, что сумею развить подобную скорость в столь неудобном для бега пространстве, когда ноги постоянно цеплялись за рельсы, а пол не переставало трясти — червь выбирался в туннель.

Позади меня творился ад. Те из измененных, что уцелели при появлении червя, внезапно обрели волю и желание действовать. Они, как по команде, перестали тупо пялиться в стены, а вместо этого дружно рванули за мной вслед — я обернулся перед одним из изгибов туннеля, а увидев преследователей, припустил еще быстрее.

Где-то впереди маячила широкая спина Джо. Контрабандист несся как разъяренный носорог, не разбирая дороги, но дышать в противогазе было и так тяжело, а на бегу — тем более, и Джо постепенно начал сдавать позиции.

Я нагнал его, а потом и обогнал, но не решался бросить одного, поэтому побежал чуть медленнее. Это меня нервировало. Измененные настигали нас, приближаясь шаг за шагом.

— Бреннер, там в поезде динамит. Целый ящик! Остатки от подрывных работ. Разгони состав и взорви энерготанки перед червем. Это должно его остановить!..

Надо же, оказывается, у Джо был уже продуман план действий. Я нисколько бы не удивился, узнав, что план этот имелся с самого начала, да и динамит появился в кабине локомотива не когда-то давно, а именно в тот момент, когда Джо оставался на платформе один. Симбирский — ушлый тип, его секретные заначки могли находиться где угодно. Вот только зачем ему динамит на лучшей станции унтербана? На революционеров он и его братки никак не походили, да и вообще, контрабанда требует скрытности, любой шум привлекает внимание. А провалить хорошую тропу, сдав ее легавым, — за это свои же поставят на ножи. Ладно, повезет — разберемся, откуда что пришло. Главное, есть цель и средство для ее достижения. А в таких ситуациях я мастер!

Я прибавил ходу и быстро оторвался от Джо. Пусть судьба будет к нему благосклонна.

Меня заботил и другой вопрос — как пробиться сквозь первый отряд измененных. Прикинув разные варианты, я решил действовать самым простым и примитивным способом. Иногда именно подобная тактика приносит наилучшие плоды, и я очень надеялся, что сейчас как раз такой случай.

К памятному изгибу туннеля, где прежде толкались измененные, я подбежал во всеоружии. Револьвер в левой руке, «дырокол» — в правой. Что еще нужно старому солдату в критический момент, кроме надежного оружия и товарища, готового подставить плечо. Пусть со вторым пунктом не сложилось, я даже думать не хотел о судьбе Джо, но «дырокол» и револьвер меня прежде не подводили.

Я начал входить в раж и негромко забормотал себе под нос:

Десант идет первым.

Непобедимый десант

Всегда идет первым.

Неофициальный боевой гимн десант-риттеров, с которым я много раз шел в бой в прежние времена. Нескладный, неладный, но такой знакомый и родной. Давненько я не вспоминал эти слова:

Слышишь наш клич — беги!

Мы уже тут.

Не успел сбежать — умри!

В бою долго не живут.

Измененные. Двое. Они неспешно двигались в мою сторону и вдруг резко сорвались с места и побежали. Я выстрелил из револьвера в первого из измененных, попал точно в глаз. Пуля вышла из черепа, снеся половину затылка и разбрызгав мозги на ближайшую стену.

Жизнь конечна. Это я знал. Жизнь конечна внезапно. Это я тоже видел много раз. Тело живет после смерти мозга. Вот с таким явлением я, пожалуй, встречался всего во второй раз. Первый был с достославным Жориком, но там все понятно — подселенец внедрился в его организм и полностью подчинил себе. Здесь же — и мы с Джо уже проверяли этот факт — люди были просто изменены, но умирали без проволочек, стоило выстрелить им в грудь или в голову. Бедняга Кокер… Этот же конкретный чудак умирать ну никак не хотел. Он так и пер на меня, как взбунтовавшийся бык на скотобойне, и, признаться, я на мгновение струхнул, пока не вспомнил, что против «дырокола» нет приема.

Дыра в груди размером с кулак заставила измененного упасть на колени. Глаза его широко распахнулись, глаза серого цвета со стальным отливом. Одежда на теле тихонько тлела. Зрачки побелели, и глаза закрылись. Тело упало.

Десант идет первым.

Непобедимый десант

Всегда идет первым.

Во второго измененного я сразу выстрелил из «дырокола». Ему оторвало ногу, бедняга упал и покатился по полу, громко воя. Хоть что-то человеческое в нем осталось. Может, выживет? Без ноги — это не без головы.

Я не стал его добивать, напротив, перебежал через рельсы на другую сторону, надеясь, что непрекращающиеся крики привлекут внимание других измененных и от меня на время отстанут.

Брат-десантник, держись,

Даже если ранен.

Своих не бросим, крепись,

Пусть погибнем сами.

Моя затея сработала. На крики одноногого потянулись из туннеля и прочие измененные. Я же, пока все выходило по-моему, тихо прокрался вдоль стены и вышел прямиком на перроне.

«Станция имени Александра Пушкина-Дюма» — гласила уже знакомая табличка. Шикарный поезд был на месте, с виду целый и невредимый. И я на месте.

Между прочим, я очень любил творчество Александра Сергеевича в обеих его ипостасях. Это сейчас его называют «русским солнцем», а при жизни… Решение отказаться от родины и, главное, от русского языка стало для великого поэта крайне болезненным, но выбора у него на самом деле не было — иначе смерть. Там и несостоявшаяся пророческая заказная дуэль, и личная вражда с тогдашним императором, и много всего было перемешано в истории жизни этого великого человека. А то, что он нашел выход, став светочем франкской беллетристики, говорило лишь о том, что истинный гений — всегда космополит. Его искусство понятно и близко всему миру, на каком бы языке или в какой бы форме оно ни было изначально представлено. И как я зачитывался русской поэзией Пушкина, так не пропускал у букинистов ни одного тома творений Дюма.

Вот только любовь к автору мало чем могла мне помочь в нынешней ситуации, пусть даже станция и была названа его именем.

Десант идет первым.

Непобедимый десант

Всегда идет первым.

Текст гимна сочинил, конечно, не Александр Сергеевич, а некий безымянный автор. Был он прост и даже примитивен, но бодрил меня, заставлял мысли собраться вместе.

Первым делом отцепить остальной состав, иначе локомотив не успеет набрать нужную скорость.

С этой задачей я справился без труда. Поезд был новехонький, только с завода. Все детали блестели, пахло маслом, и зажимы открылись легко, а штыри-фиксаторы я вытащил одним движением.

На перроне было пустынно, пол слегка дрожал, а с потолка сыпалась штукатурка. По идеально ровной мраморной поверхности пола пробежала первая легкая трещина. Красный мрамор — дорогая вещь, заказчики будут недовольны.

Второй пункт программы — завести локомотив. Я слышал, что самые современные поезда, в том числе для унтербана, были построены по особым проектам — благодаря энерготанкам постоянная подача топлива не требовалась, кабина машиниста стала просторной, как бальный зал императорского дворца, а все управление сводилось к нажатию на нужные тумблеры и кнопки. Оставалось проверить на деле, так ли это.

Опыт вождения обычных поездов у меня тоже имелся, тут все оказалось существенно проще.

Три железные ступени привели меня к полуоткрытой двери кабины. Все как рассказывали — просторная кабина, широкое обзорное стекло, два удобных кресла для машиниста и его помощника и панель управления с многочисленными датчиками и рубильниками.

Прогресс не стоит на месте, мы семимильными шагами движемся в будущее! Вот только к чему это приведет, я не знал. Будет ли будущее добрым, или же, учитывая особенности характера человека обычного, любое изобретение будет в первую очередь использовано для умерщвления окружающих: врагов — на войне, оппозиции — в политике, воров — в городах, но начнется все, как обычно, с еврейских погромов.

Человек обычный, обретая оружие, становится человеком жестким, даже жестоким, готовым ради великой цели жертвовать людьми… разумеется, не своими близкими и не собственной персоной, а людьми абстрактными, которых как бы нет…

Человек с оружием массового поражения может стать дьяволом.

Как я и думал, Джо здесь уже побывал. И динамит был на месте — деревянный ящик стоял в центре кабины машиниста. Джо знал про ящик, он специально отстал, чтобы вытащить его из тайника и поставить в кабину. План был прост: подорвать станцию в случае непредвиденных проблем, которые не решить. Вот только я остался последним, кто сможет привести его в исполнение. Симбирский не прогадал, поручив мне эту работу.

Я снял крышку с ящика. Динамит в брикетах, сверху в плотной бумаге завернут моток шнура. Отношения с динамитом тут предполагались самые простые. Берешь шашку, вставляешь кусок бикфордова шнура нужной длины, поджигаешь и бросаешь в цель. Но для того, чтобы подорвать ящик целиком — а именно это я и задумал, требовалось проделать все с первого раза — второй попытки не будет.

В идеале я должен был остаться и лично проконтролировать горение шнура. Но кончать жизнь самоубийством в темном туннеле не входило в мои планы на день.

Нет, ребята, мы поступим иначе. Я вставил один конец шнура в первый попавшийся брикет и размотал шнур на несколько метров до двери — достаточно, чтобы проследить начало горения и успеть спрыгнуть с поезда.

Благо спички в кармане имелись.

Десант идет первым.

Непобедимый десант

Всегда идет первым.

Что же, приступим к осмотру панели управления. Я сел в кресло машиниста и поцокал языком от удовольствия — все здесь было устроено по самому современному слову. Ходили слухи, что жалованье машиниста назначили равным жалованью полицейского низшего чина, а претендовать на место мог только специалист, окончивший особый обучающий курс. Это шокировало многих так же, как если бы в извозчики теперь брали только после университета.

Я же курсов не кончал, но в технике разбирался.

Так, поглядим, как тут все устроено. Красная кнопка — включение систем, черная — отключение. Высокая тумба с рукояткой наверху — это, полагаю, высокоточный контроллер. Именно с его помощью происходит набор или снижение скорости в зависимости от мощностей, подаваемых с энерготанков. Шкалы наверху показывали текущую скорость и еще какие-то данные, мне совершенно неинтересные.

Вроде все понятно. Я собрался с мыслями и нажал красную кнопку. Зажглась лампа, локомотив слегка завибрировал. Кажется, я все делал правильно.

За кайзера, за веру, за батюшку-царя

Мы жизни сложим.

И это все не зря, о-о-ох не зря,

Своим поможем!

В ноты я попадал не очень точно, зато пел громко и с чувством. Орал, можно сказать, но от души, что аж слезы наворачивались. Хороший гимн у десанта, с таким можно и на тот свет, а там свои встретят — придут на звук, точнее, на рев погибающего, но не сдающегося десант-риттера.

Окно кабины давало шикарный обзор на туннель впереди. В полутьме туннеля мне почудилось движение. Следовало поторапливаться.

Я медленно потянул рукоять от себя. Поезд тронулся. В добрый путь!

Следующие метры мы скорее ползли, почти разгоняясь. Я специально не передвигал рукоять дальше, хотел проехать первый изгиб туннеля и оценить обстановку.

Но то самое движение, померещившееся мне минуту назад, внезапно обрело конкретные черты. Из темноты навстречу поезду шли измененные.

Существа (называть их по-прежнему людьми я никак не мог) двигались уверенно, чуть пригнувшись к земле, как гориллы ходят по вольеру в зоопарке. Разве что передние конечности горилл гораздо длиннее и массивнее, измененным этого не хватало, и пертурбации, произошедшие с ними, превратили бывших рабочих в опасных бойцов: сильных, злых и безжалостных.

К счастью, воевать я с ними не собирался.

Мой поезд стремительно разгонялся — я дал волю энерготанкам. Существа при виде поезда заволновались и бросились вперед, как мне показалось, прямо под колеса.

Я высунулся из бокового окна и несколько раз предупреждающе выстрелил из «дырокола» по ходу движения, никого, впрочем, не поранив. Но измененные вняли и отскочили по обе стороны рельс, давая локомотиву проехать.

Парочка существ все же предприняла попытку добраться до меня — измененные умудрились запрыгнуть на подножку лестницы, ведущей в кабину машиниста, но я вовремя заметил беспорядок на корабле и снес обоих шустрил одним точным выстрелом.

Было ли мне их жалко, бывших рабочих и служащих… ну пусть даже контрабандистов и бандитов — тоже ведь люди, человеки… Нет, не было. Я мог бы соврать, изобразить несуществующие эмоции, но на самом деле мне было на них наплевать. Я их как людей не воспринимал, а если бы и воспринимал, относился бы как к врагу на войне — не повезло оказаться в ненужном месте в ненужное время. И не с той стороны. Судьба.

Фитиль зашелся с первой спички.

«Йо-хо-хо, ублюдок! С Рождеством тебя, червяк!»

Я распахнул дверь и встал на верхнюю ступень. Локомотив мчался в темном мрачном туннеле, яркой звездой освещая свой ход.

Пора прыгать. Сколько осталось? Поворот или два?

И тут я вылетел на относительно ровный и длинный участок рельс. Теперь я вспомнил точно, сразу за ним был очередной изгиб и там провал с червем.

Теперь же ситуация изменилась. Червь уже миновал изгиб туннеля, я видел его морду с тысячами жвал-дробилок. Он прокладывал себе путь к станции, а там и выход наверх, в город. А за одном червем не придут ли другие?

Ох, не завидовал я в этот момент ни Фридрихсграду, ни кайзер-императору царю-батюшке, ни полиции, ни червю, ни себе. Всем нам скоро так или иначе будет хреново. Уж поверьте мне, я большой специалист в подобных вопросах.

— И за батюшку-царя родила богатыря… — не совсем точно процитировал я Александра Сергеевича.

Я почти решился прыгнуть со ступени, как внезапно почувствовал, что локомотив сдает ход. Чертовы демоны ада! Рукоять тумблера самостоятельно сдвинулась на пару делений назад — аварийная защита. Машинист должен лично держать рукоять при столь стремительном разгоне, иначе механизм начинает торможение.

Я рванулся обратно к тумблеру и перевел рукоять в нужное положение. Локомотив встряхнулся, как собака после купания, и пулей полетел вперед.

Кажется, убраться отсюда я уже не успею.

Вот такой конец истории. Сожран гигантским червем! Нет, я все понимаю, так обычно и бывает, законы природы, круговорот и все такое прочее, мы жрем, нас жрут, но чтобы вот так разом, одним махом — это постараться надо…

Я печально смотрел, как догорал бикфордов шнур. Времени до взрыва оставалось всего ничего. Секунд десять.

Я еще прибавил скорость. Максимум. Имперские инженеры изрядно постарались, создавая это чудо техники.

Императорский локомотив совершал свой первый и последний выезд.

Девять, восемь, семь, шесть, пять…

Я спрыгнул, не стал ждать до самого конца, это уже не замедлило бы скорость движения.

Полет мой был случаен, меня перевернуло в воздухе, но я успел заметить, как локомотив на всей скорости влетел в распахнутую пасть червя и помчался по его бесконечному черно-бурому телу дальше, вглубь.

А потом случилось сразу две вещи: раздался чудовищной силы взрыв — это наконец догорел бикфордов шнур и динамит рванул, и меня ударило о стену туннеля — точнее, впечатало в нее спиной. И больше о тех событиях я ничего не помню.

XIX

Эмансипе

— Бреннер, очнись, слышишь меня?!

Голос доносился до сознания как из бочки. Но пара хлестких ударов по щекам привела меня в чувство, и я возмутился:

— Какого дьявола?!

— Да очнись ты, сейчас легаши нагрянут, надо сваливать!

Я наконец открыл глаза. Надо мной склонился Джо, живой, но изрядно потрепанный. Догадываюсь, что и мой нынешний вид мог вызвать множество вопросов у стороннего наблюдателя.

Выла метель, бросая в лицо злой снег.

— Где мы?

— На улице, недалеко от входа в унтербан. Я нашел тебя там, под землей. Хотел было бросить, ты был похож на мертвеца, но еще дышал. И я тебя вытащил.

— Ты вытащил меня? Оттуда? — Я недоверчиво вспомнил пройденный нами путь вниз. — Я твой должник, Джо.

— Никто никому не должен. Ты помог мне поквитаться с червем, я вытащил тебя. В расчете.

— Так тварь сдохла?

— Его разнесло на куски, Бреннер, обратно не склеить. Я лично видел. А проход намертво завалило. Ты молодец!

Я протянул ему руку. Джо пожал ее.

— Что дальше?

— Разбег. Я прямиком к Степану, доложу обо всем. Твою роль обрисую четко. Так что подваливай завтра, как договаривался с шефом. Он будет ждать.

— Спасибо тебе, Джо.

Здоровяк лишь пожал плечами и скрылся в метели.

Полицейские свистки все громче раздавались справа, поэтому я пошел налево. Через сотню шагов мне повезло поймать извозчика, который за скромную плату доставил меня на Блюменштрассе. Адрес, где мы спрятали мехваген, я помнил. К счастью, «Эгоист» был на месте. Я любовно погладил его по хромированному боку.

Нужно ли мне доложить властям о происшествии на станции и в туннеле? И с кем я должен связаться по этому вопросу? С императором? Так он вряд ли захочет меня выслушать. Или же с Беллой — но это дело не в ее компетенции. Поэтому оставим кесарю кесарево, пусть полиция сама разбирается во всем. А мне требовался отдых.

Поразмыслив, я решил вернуться в отель. Мне требовалось немногое: горячая ванна, крепкий сон и отсутствие визитеров.

Консьерж — тот же самый молодой человек с идеальной прической — кинулся мне наперехват через весь холл, чуть не поскользнувшись на мраморном полу.

— Господин Бреннер, подождите!..

Я сделал вид, что не слышу, и ускорил шаг, направляясь к ауфцугу. Объясняться по поводу своего внешнего вида и испорченной обстановки номера мне сейчас не хотелось.

— Позже, все позже!

— Господин Бреннер! — В голосе консьержа послышались такие истерические нотки, что я все же остановился.

Консьерж подлетел ко мне, раскрасневшийся от короткого забега, как девица на морозе.

— Если вы по поводу того небольшого беспорядка… — начал было я, но консьерж отрицательно замотал головой. Его прическа при этом не пострадала.

— Что вы, господин Бреннер, личная жизнь гостя нашего отеля — совершенно приватная сфера. В ваших апартаментах вы вольны делать что душе угодно.

— Так зачем же вы меня остановили? — удивился я.

— Я обязан вас предупредить: у вас в номере Гостья! — Он прямо так и произнес это слово, с большой буквы.

Вот так, только подумаешь о нежеланных визитерах, как они тут как тут…

— А что она там делает? — нахмурился я. — Кто пустил?

— Она сказала, что вы ее ожидаете и приказали проводить прямо в комнаты.

— И вы вот так на слово верите первому встречному?

— Господин Бреннер, — консьерж изрядно волновался, но старался выглядеть солидно и говорить уверенно, — наш отель очень ответственно относится к запросам клиентов, и, если вы считаете, что мы в чем-то виноваты, мы непременно компенсируем… но эта женщина… — Его голос чуть дрогнул. — Она способна убедить кого угодно в чем угодно. Она весьма… хм… необычная особа. Я, собственно, и хотел вас предупредить. Если вдруг произошло недоразумение и вы не желаете общаться с вашей гостьей, то мы постараемся уладить этот вопрос, но вам придется немного обождать в ресторации…

Я наконец вспомнил. Белла обещала прислать ко мне свою фрейлину для особых поручений. Как ее там… Грета Липпе, если не ошибаюсь. Видимо, фрейлина-эмансипе настолько впечатлила беднягу-консьержа, что он растерял все свое природное спокойствие.

— Все в порядке, эта дама явилась по моему приглашению. Возможно, она даже поживет у меня некоторое время. В любом случае выполнять все ее указания, как мои собственные. Это понятно?

— Разумеется. — Консьерж остался недоволен моими словами, но лишь склонил голову в знак согласия, хотя его прощальные слова прозвучали весьма ехидно… или мне это только показалось?.. — Приятного вечера!

Дверь в мой номер была приоткрыта, еще в коридоре до меня донеслись звуки танго и запах крепкого табака.

Граммофон на столе крутил пластинку, мелодия будоражила кровь.

У приоткрытого окна стояла женщина и курила папиросу, выпуская дым в морозную ночь.

Одета она была весьма необычно, но нечто подобное я и ожидал увидеть, поэтому нисколько не удивился.

Вместо юбки Липпе носила галифе армейского фасона, сверху — кожаная куртка, а под ней рубашка, на ногах же — обычные валенки и резиновые калоши. Грета была женщиной крупного, я бы даже сказал, мощного телосложения, но в то же время не лишена природной грации и некоего изящества, поэтому ее гардероб смотрелся весьма колоритно, но не шутовски, а короткая мужская прическа довершала образ.

Грета резко повернулась на шум, щелчком выкинула окурок за окно и шагнула мне навстречу, подавая руку для приветствия. Рукопожатие вышло крепким.

— Господин Бреннер? — Она чуть басила.

— Фрау Липпе?

— Фройляйн, и можно просто Грета, я — человек простых жизненных принципов. В том числе в общении. Не люблю излишеств.

— Что ж, тогда и вы называйте меня просто Кирилл. Для друзей — Кира.

— Договорились. Императрица говорила, что вам требуется помощь. — То, как она произнесла титул, с легким придыханием, чуть понизив голос, показало мне, что некоторых условностей она все же не чужда.

— Для начала у меня имеется к вам пара вопросов… Присядем? Что-нибудь выпьете?

— Коньяк я уже нашла и выпила, но заказала еще, сейчас принесут.

В дверь негромко постучали, и коридорный вкатил столик с бутылками и легкой закуской.

Я вручил ему банкноту, выключил граммофон, разлил коньяк по бокалам и опустился на стул напротив Греты.

Фрейлина по особым поручениям залпом выпила напиток даже не поморщившись и уставилась на меня. Взгляд у нее был тяжелый, испытующий. Но я не спешил с расспросами, пытаясь понять, какой линии поведения стоит придерживаться. Запугивать Липпе было бы неправильным, поэтому я начал мягко, как только мог:

— Послушайте, Грета, меня интересует, каким образом вы отыскали Степана Симбирского, чтобы передать ему поручение императрицы?

— А что там искать-то? — чуть презрительно скривилась фрейлина. — Он, чай, не скрывался. Поспрашивала тут и там да отыскала. Делов-то! К тому же у меня была для него записка от Арабеллы, так что разговор наш много времени не занял. Он сразу согласился помочь.

— Может быть, вы заметили в его поведении нечто подозрительное?

Липпе задумалась.

— Скажу честно, мне все подозрительно. И встреча в театре, якобы случайная. Не тот человек Симбирский, чтобы по театрам расхаживать. Он там явно был по делу. И в ложу к императрице его провели, несмотря на охрану… Я потом лично выгнала всех, кто это допустил…

Я окончательно уверился, что Симбирский вел свою игру. Вот только на чьей стороне? Вроде бы нам он не мешал, даже помогал, но о его целях я ничего не знал. И помогал он ровно до того момента, пока это было ему выгодно.

Нужно быть настороже. Никому не верить. Даже Грета, что ею двигает? Она явно боготворит Беллу, но от любви до ненависти иногда и шага делать не надо. Чем бы ее занять, чтобы с пользой для дела?..

— Послушайте, Грета. У меня сейчас идет реставрация дома, но времени заниматься всем совершенно не хватает. Не могли бы вы помочь мне в этом деле, проследить за всеми работами? Нужно, чтобы все закончили в срок и качественно.

— Да, императрица меня предупредила, я в курсе дела. Конечно, я за всем прослежу.

— Можете занять гостевую комнату, вроде бы она пострадала меньше других. Да, и вот, держите… — Я достал чековую книжку и выписал чек на крупную сумму. — Думаю, этого хватит на все расходы. Что же касается вашего вознаграждения, то…

— Об этом не беспокойтесь! — резко прервала меня Грета. — Мои услуги полностью оплачены.

— Мой номер для экстренной связи… — Я написал на листке бумаги комбинацию. — Кстати, установите в доме стационарный переговорник. Я давно собирался, но руки не доходили. Номер мне потом сообщите. Да, еще возьмите ключ от входной двери…

— Все сделаю, — кивнула Липпе и приняла ключ. — Не беспокойтесь, мы приведем ваш дом в порядок.

Распрощались мы с фрейлиной вполне дружелюбно. Не знаю, понравился ли я ей, Грета была дамой весьма специфических вкусов, но мне она показалась толковой особой, способной выполнить поручение. Тем более что ничего особо сложного от нее и не требовалось…

Я принял ванну и заказал поздний ужин в номер. Тушеная форель с томатами и луком, обильно приправленная южными специями, просто таяла во рту, а бокал-другой вина помог немного расслабиться.

Итак, что мы имеем.

В своей первоначальной цели — поиске реликвии фогелей я пока не слишком преуспел. Нужно было понять, каким образом пересекалась с моим делом вся эта история с червем или же я просто провел отдельное расследование, никак не связанное с пернатыми.

Зато моя помощь Симбирскому сделала его моим должником — это очень хорошо!

И главный плюс: я все же вышел на ключевую фигуру. Загадочный Перевозчик — вот с кем я очень желал побеседовать. Если Симбирский не обманет и сведет меня с ним, то завтрашний день мог дать ответы на некоторые вопросы.

Например, где же, черти ее дери, потерянная реликвия?

Мне даже не слишком было интересно, что именно она собой представляет. Будь то драгоценность или трухлявый пень, прозванный по недоразумению историческим артефактом, — не важно. Главное, вернуть предмет Валеру в срок, предотвратив этим возможный конфликт цивилизаций.

В самом деле, остальные посольства до сих пор не удосужились открыть свои двери для представителей империи, хотя вольготно расположились на нашей территории. Они выжидают, занимая позицию наблюдателей. И исход дела фогелей, если его обнародовать, покажет остальным, стоит ли с нами иметь дело или лучше навсегда закрыть проходы.

Так что вопрос реликвии весьма важен. И я не собирался бросать это дело на произвол судьбы.

Но в то же время меня весьма интересовала клиника «Зонненшайн» и опыты, проводимые там. Грэг не успел мне ничего толком рассказать, но что-то подсказывало мне, что пренебрегать профессором доктором-доктором Морганом не стоит.

Нет, я просто обязан нанести еще один визит в кранкенхаус, вот только нужно подготовиться чуть лучше, дабы застать всех заинтересованных лиц врасплох. Но провернуть это требуется тихо, без шума. Только тогда есть шанс узнать правду о творящихся там преступлениях.

Впрочем, об этом я подумаю завтра, не буду думать об этом сегодня, как говорила одна моя старая огненная подруга, а теперь же необходимо выспаться, если только черный убийца не придет по мою душу вновь.

Но на этот раз у меня под подушкой лежит «дырокол». И кем бы ни был настырный убийца, но выстрел из чудо-оружия он не переживет. Милости прошу в гости, загадочный «друг»! Встречу тебя хлебом-солью и парой энергозарядов, как полагается в порядочном и гостеприимном доме…

XX

Перевозчик

Остаток ночи прошел спокойно: никто не ломился в мой номер, никто не пытался меня убить. Я прекрасно выспался, с утра привел себя в порядок, умылся, чисто побрился, сменил костюм и наконец почувствовал себя человеком.

Встреча со Степаном была назначена на полдень, поэтому времени у меня было предостаточно.

Я плотно позавтракал, потом попросил свежие газеты и кофе и углубился в чтение.

В империи жизнь шла своим чередом. Про скандал с похищением реликвии фогелей не было сказано ни слова, но это и неудивительно — государственная тайна. О деле Грэга я информации тоже не нашел, даже в «Городских новостях», где он работал, об этом не было упомянуто. Весьма странно. Обычно журналисты хотя бы изображали профессиональную солидарность.

Главной сенсацией дня был побег горного человека Джабарды из клетки зоопарка, где он содержался с целью дальнейшего изучения. Газетчики сообщали, что ночью Джабарда сумел раздвинуть прутья решетки, потом до беспамятства напугал своим непотребным видом и грозным рычанием ночного сторожа и бежал в неизвестном направлении.

Что любопытно, кроме сторожа, других свидетелей побега не оказалось, никто Джабарду не видел, хотя не узнать его было бы непросто — редко встретишь голого горного человека в центре столицы великой империи. Факт есть факт! Джабарда пропал.

Сенсацией номер два послужил арест губернского предводителя дворянства Ланге и управляющего акцизным департаментом Нечипорука. Поводом для ареста послужила провокация двух вышеупомянутых господ, заключавшаяся в дерзкой авантюре, можно сказать, диверсии.

Ланге и Нечипорук, находясь под следствием за злоупотребления служебным положением, распорядились вылить по водосточной трубе сорок пять тысяч ведер спирта из винного склада прямиком в реку. Но из-за сильных морозов спирт в реку попасть не успел — река попросту замерзла, и в результате поверх обычного льда образовался толстый верхний слой — целое озеро спирта.

Разумеется, все работы в округе моментально остановились. Бабы носили спирт ведрами, рабочие кайзеровского завода «Имперский стандарт» и промышленника Федотова бросили рабочие места. Всюду и везде валялись пьяные. Перепились все, включая прибывшую для наведения порядка полицию.

Пожарные, приехавшие на подмогу полиции, начерпали спирт в свои бочки и убыли в неизвестном направлении. Следом за ним явились ассенизаторы и, не погнушавшись, заполнили и свои емкости животворящим льдом.

Всеобщее пьянство продолжалось уже третий день и грозило затянуться еще на неделю. Запасы спирта это позволяли. Арест Ланге и Нечипорука уже не смог ничему помешать. Заводы встали. Управляющие «Имперским стандартом» и промышленник Федотов били тревогу, заявляя о баснословных убытках. Но поделать никто ничего не мог. Приходилось терпеть, пока спиртовой лед подойдет к концу.

На фоне этого происшествия даже побег Джабарды выглядел невинной шалостью.

Кстати, о моих ночных приключениях на станции и о взрыве, который нельзя было не отметить, в газете не было сказано ни слова. Не успели дать в утренний номер или попросту засекретили происшествие на высшем уровне?

Очень любопытно…

«Какiе пожары не следует тушить.

— Когда девица горитъ отъ стыда.

— Когда пламень любви охватываетъ сердце.

— Когда вспыхнетъ ревность.

— Когда влюбленные бросают другъ другу огненные взгляды.

— Когда в душе горитъ огонь желания выпить рюмку коньяку Бурносова».

Реклама — двигатель торговли. Некоторое время я раздумывал, не приказать ли подать рюмку коньяка, но сдержал порыв.

Просмотрев газету до конца и подивившись причудливости жизни, я отложил листы в сторону.

К месту встречи я решил добраться средствами городского транспорта, дабы не лишиться своего мехвагена. Симбирский назначил встречу в доках, а там обитали опасные люди. Да и куда приведет меня эта встреча, заранее я сказать не мог.

По той же причине я решил не нанимать таксомотор, а ограничиться обычным извозчиком, благо даже массовое появление мехвагенов не успело еще вытеснить наемные экипажи с улиц города.

На место я прибыл заранее, но еще с полчаса искал нужный склад — один из многих десятков, похожих друг на друга, как сестры-близняшки.

К счастью, я опознал одного из подручных Симбирского, дымящего папироской на улице, рядом с одним из грязных строений. Он тоже меня признал и махнул рукой, приглашая внутрь.

На меня никто не обращал внимания. Рабочие грузили ящики на грузовики, вереницей выстроившиеся в ангаре, бригадиры командовали, подгоняя самых неторопливых. Один из ящиков неосторожно уронили на бок, раздался звук бьющегося стекла и тут же — мат бригадира.

Понятно, что они перевозят. Контрабандный виски. Но как товар попал в город?

— Нам наверх.

Я пошел первым, стараясь не споткнуться на витой железной лестнице, выведшей нас на верхний уровень, где находилась комната управляющего. Из-за дверей раздавался мерный гул голосов.

— Степан просил передать, — сказал мне в спину здоровяк, — что о наших делах болтать не стоит. Эта встреча — личное одолжение Степана. Про ящики и грузовики забудь.

Я только кивнул. Он прав, это не мое дело. Контрабанда — дело прибыльное, деньги здесь крутятся огромные, а в порту убивают просто за случайный взгляд. Но пусть этим занимается полиция, как только протрезвеет после озера спирта…

— Заходи. — Меня слегка подтолкнули в спину. Если в комнате засада, то деваться некуда, даже револьвер выхватить не дадут.

В комнате было трое: Симбирский, еще один человек, по виду управляющий складом, и третий, изысканно одетый господин, стоявший у окна спиной ко мне.

— Бреннер! — обрадовался Степан. — Наконец-то! Мы вас заждались! Позвольте познакомить. Это тот самый человек, о котором я вам говорил. Перевозчик. Он согласился побеседовать с вами.

Человек, стоявший у окна, обернулся. Я оторопел от неожиданности.

Я узнал его сразу, да и как не узнать — передо мной стоял мой родной дядя Отто и широко мне улыбался.

Дядя Отто, как же долго я тебя не видел?

Перед моим внутренним взором промелькнули годы, моя прошлая жизнь со всеми ее радостями и горестями, словно это было вчера. А ведь прошло уже без малого двадцать лет…

Сразу после демобилизации из армии я испытывал двойственное ощущение. С одной стороны, можно было в полной мере наслаждаться мирной жизнью: беззаботно гулять по улицам, разглядывать симпатичных барышень, попивая пиво в уличном кафе. А главное — не думать больше о смерти, не ждать очередного десанта, не холодеть при мысли о предстоящей атаке. Не терять ежедневно товарищей…

С другой стороны, меня постоянно преследовало ощущение чужеродности. На войне все было просто и четко: есть твои товарищи, а есть враг. Врага надо уничтожить, товарищам помогать. Аксиома, не требующая доказательств. В гражданской жизни все было непонятно, неестественно, фальшиво. Глупая суета в погоне за материальными благами. Постоянные попытки пустить «пыль в глаза», придавая своей персоне излишнюю значимость. Героями считались не те, кто готов был отдать жизнь за Родину и товарищей, а ушлые, умеющие удачно пристроиться личности.

На меня иногда смотрели сочувственно, но все чаще — с высокомерной насмешкой. Пока я воевал на фронте, защищая империю, мои сверстники прожигали жизнь, гуляя на деньги, заработанные их отцами и дедами. Постоянное чувство глубокой тоски и мерзости от всего вокруг происходящего я пытался заглушить банальным способом — выпивкой. Нередко такие вечера заканчивались потасовками и ночевками в каталажке. Даже понимая всю неправильность своих поступков, я никак не мог остановиться, погружаясь в саморазрушение все глубже и глубже. Неизвестно, чем бы все это могло закончиться, если бы не случай.

В один из вечеров я, изрядно набравшись, расквасил физиономию надутому франту, посмевшему неудачно пошутить по поводу «деревянных героев войны». У мальчишки оказался влиятельный папаша, который дернул за нужные ниточки, и я вновь оказался в камере.

К счастью, мой фронтовой товарищ Феликс Мстиславович фон Шиллер в очередной раз пришел мне на помощь. Однако на этот раз он, обычно невозмутимый, был взбешен и прямо заявил мне: «Хватит! Это последний раз, когда я тебе помогаю. Выбор у тебя такой: или ты идешь работать к нам в полицию и становишься человеком, или в дальнейшем выпутывайся из неприятностей сам!»

Размышлял я, помнится, недолго. Среди военных служба в полицейском департаменте никогда особым уважением не пользовалась. Но в то же время я отчетливо понимал, что мне просто жизненно необходимо занять себя чем-то, во что можно уйти с головой, найти точку приложения своим силам. К тому же остатки армейских денег и скудное родительское наследство стремительно подходили к концу, и мне банально были необходимы средства к существованию.

Вскоре я надел полицейский мундир. Работа захватила. Я как будто снова оказался на фронте, рисковал жизнью, делая нужное империи дело. Мое рвение не осталось незамеченным: довольно быстро на меня обратил внимание барон-капитан Мартынов и даже предложил мне вступить в группу начальника криминального сыска Семенова, что сулило нешуточные перспективы карьерного роста. Я уже мысленно представлял себе блестящее продвижение по службе, но… произошла катастрофа. Мой «горячо любимый» дядя Отто Бреннер, занимавший немалый пост в Главном инженерном управлении, оказался, доннерветтер, агентом бриттов и сбежал к своим хозяевам, прихватив секретные чертежи некой новой военной разработки.

Мои отношения с дядей всегда были сложными. Я прекрасно помнил, как пренебрежительно, с насмешкой он относился к моему отцу, своему брату, считая его чистоплюем и неудачником. Именно поэтому я с дядей практически не общался и знать не знал о его делах, но это мне не помогло.

Меня арестовали сразу же, открыто называя сообщником дяди, подозревали в государственной измене и держали в подвалах Девятого делопроизводства, изматывая допросами. Мне повезло, связь с дядей им доказать не удалось, и уже через неделю меня выпустили на свободу. Тем не менее на следующий же после освобождения день меня вызвал к себе барон-капитан и подчеркнуто вежливо предложил подать в отставку. Я сделал это сразу и без всякого сожаления.

О дяде Отто с тех пор и до сего дня никаких вестей я не имел и старался не вспоминать о его существовании.

Но в тот момент неожиданный поворот в судьбе изрядно подкосил мое душевное состояние. Я собирался вновь прибегнуть к проверенному способу рефлексии, утопив проблемы в бутылке. Наделать глупостей я не успел, ко мне домой заявился фон Шиллер. Скептически оценив мой весьма помятый вид, Феликс Мстиславович потребовал немедленно вспомнить о достоинстве риттера и привести себя в порядок, сообщив только, что сегодня нас ждет некая встреча. На мои вопросы друг отвечать не пожелал и всю дорогу предпочел хранить молчание.

Путешествие оказалось не столь долгим, и вскоре извозчик высадил нас на тихой улочке недалеко от центра. Я знал, что место это хоть и не относится к самым престижным районам города, но весьма популярно у особ и контор, избегающих излишнего к себе внимания.

Мой спутник направился к неприметному на первый взгляд особняку и негромко постучал в дверь. Вначале нас внимательно рассмотрели через небольшое окошко, и только затем дверь открылась, и нас впустили внутрь. Привратник — крепкий молодой человек с настороженным взглядом тут же почтительно посторонился, сообщив, что нас ожидают. Мы прошли в просторный, хорошо освещенный кабинет. Нам навстречу поднялся высокий, худощавый, с прямой спиной и явно офицерской выправкой мужчина лет тридцати пяти.

— Знакомьтесь: Кирилл Бенедиктович Бреннер. А это мой давний товарищ — Анатолий Геннадьевич Бредински, — представил нас Феликс.

По уже въевшейся полицейской привычке я внимательно присмотрелся к своему новому знакомому. Короткая, с заметной проседью стрижка ежиком, аккуратные усы. Тонкие, даже чуть заостренные черты лица создавали ощущение, что передо мной скорее потомок горских князей, чем обрусевший поляк. На носу Бредински носил пенсне.

Позже я узнал, что Анатолий Геннадьевич — потомок старопольских дворян, некогда вынужденных бежать в Руссо-Пруссию после очередного неудавшегося восстания, в прошлом тоже служил в сыскной полиции. Подавал большие надежды, но карьеры не сделал. Как он сам объяснял: «Я был вынужден покинуть службу из-за болезненно острых представлений о чести и абсолютного отсутствия таланта чинопочитания и лести». Впрочем, без дела Бредински не остался. Применение его специальным знаниям и навыкам нашлось очень быстро. Совместно с несколькими товарищами по прошлой службе он создал сыскное агентство, которое занималось весьма специфическими делами. Его клиентами были крупные промышленники и купцы, а также представители высшего света. Поговаривали также, что иногда агентство выполняло особые миссии для имперских служб и якобы решало деликатные вопросы княжеской семьи. Но сейчас волею судеб Бредински остался один и искал не столько компаньона, сколько быстрые ноги и крепкие кулаки — другими словами, надежного подручного.

В тот день мне предложили работу, и я не стал отказываться. Как вскоре выяснилось — работа оказалась интересной, но несколько непривычной.

Сначала я пытался действовать так, как привык в полиции, — быстро, настойчиво, иногда даже несколько грубовато. Однако мой наставник не раз останавливал меня, терпеливо втолковывая премудрости нового для меня занятия. Прекрасно понимая, что читать учебники по сыскному ремеслу я вряд ли буду и слушать занудные поучения также не стану, он обучал меня по своей методике:

— Запомните раз и навсегда, Кирилл Бенедиктович, почти каждый человек в чем-то виновен, так что полной откровенности вы не добьетесь никогда. Но все, что вам требуется, это научиться добывать ответы на конкретные вопросы. А сделать это можно, если сумеете понять человека, стоящего перед вами, раскрыть его душу. Существуют определенные психологические приемы, которые вам в этом помогут. Но и доказательной базой пренебрегать ни в коем случае нельзя…

Он многому научил меня, этот странный господин Бредински, и мы даже сдружились, хотя никогда наша дружба не выходила за некие обозначенные рамки рабочих отношений. И тем не менее именно благодаря Бредински я вошел в ремесло, ставшее в итоге делом всей моей жизни. Хотя зачастую действовать предпочитал все же по-своему — пусть грубо, но эффективно. А «разводить психологию» мне казалось непозволительной тратой времени. Грубая сила решала зачастую больше, чем все психологические этюды.

Помимо интересных знаний у новой службы было еще два важных преимущества. Во-первых, я приобрел широкие знакомства и связи в самых разных кругах. Во-вторых, Анатолий Геннадьевич платил весьма щедро, что позволило мне не только обеспечивать себя всем необходимым, но даже сделать некоторые сбережения.

Спустя три года Бредински неожиданно явился вечером ко мне домой и сообщил, что вынужден уехать по неким «семейным делам, не требующим отлагательства», как он изволил выразиться.

— Не могу сообщить вам, куда именно я отправляюсь, но мне предстоит весьма далекий путь, и, вероятно, это наша последняя встреча. Вы уже достаточно опытны, чтобы работать в одиночку. К тому же я дал вам самые лестные рекомендации, так что можете смело пользоваться моими связями. Не поминайте лихом.

С тех пор я о нем ничего не слышал.

А вот дядя Отто, ставший косвенной причиной всех перемен в моей жизни, стоял теперь, широко улыбаясь белозубой улыбкой, и бесцеремонно разглядывал меня с головы до ног.

— Кира, как же ты возмужал, мой мальчик! Дай-ка я тебя обниму!

XXI

Секрет дяди Отто

От объятий я воздержался, отодвинувшись чуть назад. Впрочем, дядя не обиделся, он все так же широко улыбался.

— Сколько лет, боже! Сколько прошло с нашей последней встречи? Кира, ты не помнишь?

— С того момента, как вы бежали из империи, похитив некие чертежи и разрушив мою судьбу? — холодно переспросил я. — Лет пятнадцать.

— Пятнадцать лет — целая вечность! — Дядя демонстративно закатил глаза и поцокал языком. — Как же я был тогда молод и безрассуден. Знал бы я, чем все кончится…

— Отказались бы от вашей затеи?

— Нет, — удивился Отто, — я позвал бы тебя с собой. Ведь ты бы не отказался? Ты был горяч сердцем в те годы и склонен к авантюрам. И вдвоем мы свернули бы горы… А в итоге я не слишком преуспел, скажем честно, да и ты, как я слышал, не в фаворе у судьбы?

— Еще бы, — внезапно разозлился я, — с вашей-то помощью! Вы знаете, что из-за вас меня выперли из полиции? Более того, я едва отделался от обвинений в государственной измене… а это каторга! И ответ на ваш вопрос — я бы отказался. И вы это прекрасно тогда понимали.

— Ну, — развел руками Отто, — с другой стороны, представь, что ты до сих пор работаешь в полиции. Что бы ты там делал? В лучшем случае перебирал бы бумаги в управлении. Незавидная доля. Так что давай не будем о прошлом. Мне, знаешь ли, тоже досталось. Проблем хватало! Главное, думать о светлом будущем… а оно обязано быть светлым!..

Симбирский и управляющий с интересом прислушивались к нашему разговору, но никак его не комментировали. Интересно, знал ли Степан, что мы с Отто связаны родственными узами, или для него личность Перевозчика являлась тайной… Я наконец опомнился и взял себя в руки. Выяснять частные обиды при посторонних было стыдно.

— Наш контракт в силе? — спросил Степан у моего дяди.

— Конечно, к вечеру все будет доставлено.

— Бреннер… кхм… Кирилл Бенедиктович, вы хорошо поработали вчера. Джо мне обо всем подробно доложил. Вы сделали даже больше необходимого. Но канал в итоге все равно оказался временно заблокирован, так что ваш… хм… дядя появился весьма вовремя.

— Так уж вышло, — покивал Отто, — я всегда прихожу в нужный момент.

— Что же, мне доложили, что погрузка уже завершена и вы увели транспорт. Мои люди тем временем подготовят следующую партию.

— Тогда мне лучше поторопиться. Кира, вижу, у тебя ко мне много вопросов. С удовольствием отвечу на них, но по дороге. Составишь мне компанию?

Я кивнул. Арестовать и допросить дядю я не мог при всем желании. Оставалось попробовать его разговорить. Конечно, я прекрасно понимал, что Симбирский заранее рассказал Отто о моем интересе, и тот, если бы не хотел меня видеть, просто не явился бы. Дядя Отто в этой жизни любил только две вещи: себя и деньги. Поэтому, чтобы вывести его на откровенность, требовалось сыграть одной из этих двух карт. Либо в самом деле сдать дядю в Девятое делопроизводство да снять этим с себя все давние обвинения. Вот только в таком случае ответы на мои вопросы услышат совсем другие люди…

Управляющий нажал секретную кнопку под столом, и часть стены раздвинулась, открыв нам проход достаточный, чтобы в него протиснулся человек. Мне это совершенно не понравилось. Если меня решили посвятить в контрабандистские тайны, то пути назад у меня нет. А я хотел вернуться домой.

Симбирский тоже прекрасно это понимал, но лишь подмигнул мне на прощанье, а дядя уже прошел в тайный ход, едва не испачкав белоснежный костюм, и настойчиво потянул меня за рукав, предлагая следовать за ним.

Я едва не застрял, но все же сумел протиснуться за дядей. К счастью, миновав узкий вход, мы оказались на небольшой площадке, и стало просторнее.

С площадки куда-то вниз вела узкая винтовая лестница. Отто уже спускался по ней, и мне не оставалось ничего иного, как последовать за ним. Мы миновали несколько пролетов, на этом лестница кончилась, и мы остановились перед темным ходом.

— Мы находимся в секретном туннеле, — охотно поделился информацией Отто. — В качестве запасного пути для отхода он подходит идеально.

Опять туннель, да сколько можно?!

— От кого мы бежим?

— Сейчас? Ни от кого. Нам просто требовалось уйти незаметно. Вокруг доков Симбирского снуют шпики всех мастей. А афишировать нашу с тобой встречу я не желаю.

Оставалось только понять, зачем вообще дядя Отто захотел со мной увидеться после стольких лет, которые он, как я уже догадался, провел не только в гостях у бриттов, но и посещая временами инкогнито былую родину.

Шли мы в этот раз, к счастью, недолго, уже через десять минут туннель вывел нас к небольшой закрытой бухте. Людей здесь не было. Сбоку у пирса были свалены в кучу гнилые пустые ящики, на воде покачивались несколько лодок.

Но не это привлекло мой взгляд.

Неподалеку от лодок на воде я заметил странный аппарат. Размерами с небольшую яхту, аппарат имел вытянутую сигарообразную форму и был оборудован в носовой и хвостовой части двумя винтами.

— Позволь показать тебе «Курьер» — корабль, способный плыть под водой! — Отто торжественно указал на судно.

Идея U-ботов, или подводных лодок, была не нова, отдельные энтузиасты даже представляли свои проекты, но отчего-то до сих пор ни одна страна мира не взяла подобный проект на вооружение. Прежде я полагал, что ни одно из изобретений не оправдало возлагавшиеся на него ожидания, но сейчас мне внезапно подумалось, что кое-кто услугами господ изобретателей все же воспользовался, да только все это оказалось настолько засекреченным, что обычные граждане, к коим относился и я, были не в курсе дела, и даже вездесущие журналисты ни о чем еще не пронюхали.

— Да-да, я знаю, о чем ты сейчас думаешь! — Дядя приблизился к лодке, произвел некоторые манипуляции у борта и выдвинул трап. — И ты прав. Именно эти чертежи я… хм… позаимствовал в свое время. Да, я планировал продать их бриттам и жить безбедно, но в итоге все получилось несколько иначе.

— Чертежи не купили? — В моем голосе против воли промелькнули нотки ехидства.

— В них не поверили, — развел руками дядя. — Посчитали меня агентом империи, я едва унес ноги. Дураки есть везде, даже в Секретной службе ее величества… Был там один тип, любитель смешивать, но не взбалтывать, он так на меня насел, что мне вновь пришлось бежать.

— И что было дальше?

— Дальше? Много всего. Но в итоге лодку я построил, даже несколько усовершенствовал проект, заменив дизельный двигатель на энерготанки. И теперь мой «Курьер» преодолевает расстояние до островной империи меньше чем за сутки. Представляешь, племянник, всего сутки! И никто, никакие пограничные службы не могут меня обнаружить.

Кажется, я начал догадываться, каким именно способом в Руссо-Пруссию поступал контрабандный товар. И, наверное, не только контрабанда. Подобный канал связи не могли не использовать для агентурной деятельности — идеальная тропа.

— Багажный отсек не слишком велик, — подтвердил мои размышления Отто, — но сотня ящиков в него влезает. А большего и не требуется.

— Позвольте уточнить, вы похитили секрет корабля, улучшили конструкцию — и все, чем вы занимаетесь, это банальная контрабанда виски?

— Да, мой мальчик, банальная контрабанда, — развел руками дядя. — Сейчас виски, до этого гашиш, не буду скрывать… Шелка возил самые лучшие. На что есть спрос, то дядя Отто и доставит. На жизнь, к счастью, хватает…

Нет, что-то тут не сходилось. Дядя Отто явно преуменьшает свои деяния. Не тот он человек, чтобы довольствоваться малым. Виски, гашиш, шелк. Да и сотрудничество с Симбирским выглядело в этом свете весьма подозрительно. Почему бы Степану попросту не убрать владельца лодки с дороги, захватив ценный приз в свое единоличное владение? Управление у подводного судна не может быть слишком сложным, а довольствоваться сотней ящиков контрабанды в неделю слишком мелко для Симбирского с его амбициями. На этом можно сделать неплохие деньги… но не стать номером один, к чему стремился Степан.

— Прошу на борт! — От пирса к лодке был перекинут короткий трап. Отто прошел по трапу, спрыгнул с него на U-бот, снял с шеи ключ, вставил его в неприметное отверстие и несколько раз провернул по часовой стрелке, после чего потянул на себя ручки, и люк медленно открылся.

— Вы хотите, чтобы я плыл с вами?

— Несомненно, Кира. Иначе из бухты не выбраться. Только по воде. Загрузка проводилась в ином месте, после чего я перегнал лодку сюда. Но ты же хотел со мной поговорить, так в чем проблема — вот он я!

— Я хотел поговорить с Перевозчиком. Я понятия не имел, что это вы…

— Поговорим по дороге, у меня мало времени.

Я пожал плечами и спрыгнул на лодку. Дядя уже скрылся внутри аппарата, и мне ничего не оставалось, как последовать за ним.

Внутри оказалось еще более тесно, чем я думал. Все пространство было заставлено деревянными ящиками — не повернуться, и только впереди, в отсеке управления оказалось чуть просторнее.

— Садись куда хочешь, — радушно предложил Отто. Он уже задраил изнутри люк и расположился в удобном кресле перед целым рядом приборов.

Я устроился на одном из ящиков. Все происходящее мне сильно не нравилось.

— Обзорное окно у нас есть, но пока открывать его рано, так что пойдем по приборам. К счастью, нам недалеко.

Дядя нажал на одну из кнопок, U-бот вздрогнул и начал движение.

— Главное — нормализовать внутреннее давление. Сейчас мы немножко приспустим… и потом подкачаем… начинаем погружение…

У меня слегка заложило уши, но скоро это прошло.

— Из бухты вышли, пройдем заливом чуть выше по течению, обогнем Фридрихсград с севера, а потом еще часок, и мы на месте. Нас будут ждать. Сдадим товар, и можно идти обратно. Да-да, эти самые ящики. Внутри виски, только более дешевый. Вся партия пойдет в окрестные города, Симбирский расширяет клиентуру. Подозреваю, что его люди гонят напиток сами, но в столице предпочитают торговать фирмой, а не подделкой. Для провинции же сойдет и такой товар. Я же просто помогаю миновать блокпосты. Видишь, у меня от тебя секретов нет.

Моральными дилеммами я не мучился. Контрабанда алкоголя — не мои проблемы, и сдавать участников нелегальных поставок в полицию я не собирался. Честно говоря, я даже не видел в этом ничего плохого. Это же не работорговля и не наемные убийства — торгуют люди запрещенным по чьей-то глупости товаром и пусть торгуют.

Но зачем мне, по сути, сдали всю цепочку, начиная от поставщика и кончая получателем, включая все нюансы маршрута? Возможно, кто-то уже списал меня со всех счетов. А перед мертвецом таиться бессмысленно. Ну да это мы еще посмотрим…

Отто крутил то один, то другой вентиль, сверяясь с показаниями приборов и время от времени громко ругался.

— Шайсе[23], эта зима слишком холодная. Река промерзла на метр вглубь, придется ползти по дну. Даже перископ не поднять, обзора совсем нет. Но ничего, на точке встречи поднимемся, там все подготовят.

Контрабандные дела меня интересовали не слишком сильно, куда больше меня занимал иной вопрос.

— Дядя, давайте начистоту? Зачем вам понадобилось присутствие моего товарища, репортера Рата, на приеме фогелей? Какое вообще отношение к этому вы имеете?

— А кто это, господин Рат? — искренне удивился Отто. — Я такого не знаю и никаких дел с ним не вел.

— Как же так? Мне сказали, что именно вы, господин Перевозчик, приказали достать пригласительный для репортера.

— Не припомню такого, извини, племянник.

Отто отвел глаза, правды от него ждать не стоило.

— А реликвия фогелей? — продолжал задавать вопросы я. — Зачем нужно было ее похищать?

— Реликвия фогелей? — переспросил Отто. — А что это? Первый раз слышу. Любопытно…

Я ошарашенно замолчал. Такого развития разговора я не предполагал. Мало того что сам ничего нового не узнал, так еще и выдал важную информацию врагу. А в том, что Отто враг, я не сомневался. И теперь он знает, что я ищу некую важную реликвию.

— Скажите, дядя, а ведь вы не только контрабандой на жизнь зарабатываете? Не так ли? Все же бритты купили вас тогда с потрохами. Купили вместе с чертежами или без них, но купили?! Или же запугали?

В глазах Отто мелькнуло нечто — отголосок старых страхов, и я понял, что попал в цель.

— Можешь называть это как угодно, я же предпочитаю говорить иначе: я сменил работодателя на более достойного, вот и все. У нас в стране слишком мало ценят конкретного человека. Все для империи, ничего для себя. А я с этим постулатом не согласен.

— То есть вы — агент бриттов?

— Да боже упаси. Это слишком мелко, Кира, а я человек, рожденный для великих дел! Шпионить — задача интересная и занимательная, но быстро наскучивает. Я живу ради идеи, ради нее и умру, если придется.

— Если не бритты, то кто? Организация? Компания «Механикс»? Это опять они?

— Эх, Кира, Кира. Вроде вымахал детина, этакий лоб стал, а что в лоб, что по лбу. Ничего-то ты не понял. Мои наниматели — представители совсем иных кругов. Очень жаль, что ты не уехал тогда со мной…

— Зачем вы все это мне говорите? Хотите переманить на свою сторону? — Я нашарил в кармане револьвер.

— Нет, Кира. — Дядя сожалеюще посмотрел на меня. — Я знаю, это бесполезно. Все гораздо проще — ты здесь, чтобы умереть.

Я все же успел выхватить оружие, но нажать на спусковой крючок уже не сумел.

Что-то пребольно укололо меня в шею, и пальцы мои разжались, револьвер упал на пол.

Я успел обернуться и увидел его — черного человека, моего убийцу. Он стоял в узком проходе между ящиками, держа в руках духовую трубку. В этот раз он не промахнулся.

— Ты слишком сильно мешаешься под ногами, Кира, — услышал я краем меркнущего сознания. — Я сразу понял, как только узнал, что ты в деле: только смерть может тебя остановить. Но я этого не хотел, поверь. Мне приказали. Тебя не любят, Кира. Возможно, боятся, хотя я в это не верю. Слишком несопоставимы сущности. Извини, племянник, у каждого своя судьба… Кстати, я вспомнил господина Рата. У него еще есть супруга — прекрасная Элен и, кажется, дочка? Все это было в досье. Придется мне навестить их, и, боюсь, этой семье придется умереть от руки убийцы, а все улики укажут на тебя, племянник. Поэтому никого не удивит твое исчезновение, и искать тебя будут еще долго, но не найдут никогда…

Он говорил что-то еще, но я уже не воспринимал слова. Сначала отказали руки и ноги — они перестали мне повиноваться, и я рухнул на пол, потом отключилось зрение и слух, но я еще мыслил, осознавая, что это конец, что в этот раз я проиграл, окончательно и бесповоротно.

Потом мне стало трудно дышать, воздуха не хватало.

Сердце остановилось.

Я умер.

XXII

Морской черт

Только я был во всем виноват. Самонадеянный болван! Решил, что справлюсь с опасностью, а сам ее даже не заметил. Убийца прятался на корабле, а я даже не удосужился осмотреть лодку, уверенный, что в таком тесном, забитом ящиками помещении спрятаться нельзя. Оказалось, можно, да еще как!

Убийца был настоящим хамелеоном, сливаясь с внешним фоном, когда это требовалось, он лишь в нужный момент обретал свой истинный вид. Наверное, так он прятался и в отеле, ожидая, пока я усну, и только счастливая случайность спасла меня в тот раз.

В этот же раз мне не повезло…

Я медленно обдумывал произошедшее, пока до меня не дошел очевидный факт: я мыслю, а следовательно?..

И в эту же секунду я почувствовал обжигающий холод, настолько сильный и резкий, что от неожиданности ошарашенно распахнул глаза.

Вокруг было темно, но не это главное — я находился под водой, медленно опускался на дно!

Неужели дядя Отто попросту выкинул мое бездыханное, как он думал, тело за борт? Присутствия U-бота поблизости я не обнаружил, сплошная темнота без единого просвета.

Каким-то образом я сумел сдержать судорожный вздох и не нахлебаться воды, но надолго меня явно не хватит. Удивительно, что я уже давно не захлебнулся, даже умудрившись каким-то образом выжить на лодке.

Руки и ноги двигались едва-едва, но все же мне удалось развести их в стороны крестом и перестать погружаться. Одежда сильно мешала, тянула вниз, но скидывать куртку было неудобно, я и так чувствовал, что времени у меня почти не осталось, в глазах зарябило — рано или поздно тело само сделает глубокий вдох.

Мелкая рыбешка проплыла прямо передо мной, едва не задев по лицу хвостом, за ней пронеслась целая стайка крупнее. Я не рыбак, но прежде мне казалось, что зимой рыба не носится подо льдом, а медитирует в ожидании весны.

С каждый секундой руки и ноги слушались меня все лучше и лучше, я уже не болтался кулем, а плыл вверх все быстрее, умудряясь сохранять чувство направления в темной глубине.

Стало чуть светлее или мне только показалось? Я удвоил усилия и через некоторое время едва не врезался в ледяной потолок, бесконечно расходящийся во все стороны.

Меня подхватило течение и понесло вперед, время от времени переворачивая, дезориентируя, но я все же умудрялся принять правильное положение, стараясь отыскать взглядом хотя бы малейший просвет в корке льда.

Бесполезно!

Целый метр льда, сказал Отто, река промерзла на рекордную глубину. Мне никогда не найти выход — его просто не существует.

Странно, что я еще не задохнулся. И, самое удивительное, я все еще мог сдерживать дыхание. Сколько времени прошло с момента, как я очнулся? Три минуты, четыре, пять? Не думал, что подобное возможно…

Что-то блеснуло справа от меня, и тут же одна из рыб внезапно стремительно понеслась вверх, а прочие испуганно порскнули в стороны.

Даже не успев осознать, что произошло, я уже плыл следом. Главное — не упустить рыбину из виду!

Чуть в стороне мелькнул лучик света, а рядом — еще несколько. Рыбацкие лунки! Рыба направилась прямо к свету, я — за ней. Корка льда тут была заметно тоньше, всего сантиметров двадцать — тридцать, видно, сильное течение не давало воде замерзнуть.

Рыбину наконец поддели сачком, и она исчезла из моего поля зрения.

Лунка была слишком узкой, чтобы я мог в нее пролезть. Все, что я сумел, это высунуть наружу руку, второй же рукой я принялся крушить лед снизу, стараясь расширить отверстие.

Бесполезно! Сил не хватало, лед не ломался. Мелькнули смутные тени. Пара кусков льда упала сверху и опустились на дно, чтобы тут же всплыть вновь, но уже чуть в стороне. Кто-то помогал мне, пытаясь расширить лунку сверху.

Слишком медленно. Не успеть. Левую ногу свело судорогой. Я едва держался за выступ, еще немного — и течение просто снесет меня с места.

Я согнулся в три погибели, пытаясь чуть размять ногу, и больно ударился локтем о что-то твердое в кармане куртки.

Неужели?

Я сунул руку в карман и чуть не захлебнулся от переизбытка чувств. Дядя Отто, спеша избавиться от моего мертвого, как он думал, тела, даже не удосужился меня обыскать. Револьвер и «дырокол» так и лежали в моем кармане. От первого толку под водой не было, а вот устройство чужаков могло сработать.

Скрюченными от холода пальцами я вытащил «дырокол», молясь всем тридцати трем богатырям и Черномору, чтобы он не выпал из рук.

Я направил оружие вверх и в сторону и нажал на выступ — спусковой крючок. Вода вокруг забурлила — энергоимпульс мгновенно вскипятил ее на своем пути. Я варился живьем, как ерш в ухе, но больно мне не было, я попросту не чувствовал собственное тело.

Выстрел легко пробил корку льда, но вот легче от этого не стало — просто появилась еще одна лунка, чуть шире остальных.

Тогда я изменил тактику, приложив «дырокол» прямо ко льду и выстрелив несколько раз подряд по периметру намеченного квадрата.

Надеюсь, там наверху никто не пострадал.

Некоторое время ничего не происходило, только вода вокруг все бурлила после серии выстрелов. Я стрелял снова и снова, разнося ледовую корку по кусочкам, как расстреливал стену в ресторации.

Едва увидев достаточный просвет, я из последних сил подался наверх, к свету.

Меня подхватили за руки и с силой выдернули из воды. Только тогда я вздохнул полной грудью, разрывая легкие от кашля. «Дырокол» выпал из моей руки.

Святые грешники, я никогда прежде не думал, что обычный глоток воздуха может быть таким вкусным, опьянять, но в то же время бодрить, кружить голову и давать жизнь.

— Он живой, смотри-ка!

— Правда живой. Дышит! Налей ему!

— Так не бывает, люди не живут под водой, это морской черт! И вода кипит! Не хотела бездна его отпускать. Дай-ка ледоруб, прибьем тварь!..

— Погоди ты за ледоруб хвататься, это человек. С людями нельзя ледорубом! Налей, говорю, пусть согреется.

— Человеки под водой не дышат, это морской черт, говорю тебе! Убьем его, пока он слаб!

Я слушал разговор, но никак не реагировал на происходящее вокруг, просто лежал и наслаждался жизнью, чистым морозным воздухом, легким ветерком.

Я жив! И это главное.

— Барин, выпей, полегчает. — В споре победил сторонник мирного решения вопроса, чему я был только рад.

Мне прямо к губам поднесли край посудины. Я отхлебнул и чуть не поперхнулся. Самогон, ядреный, пробирающий до костей!

Ногу вновь свело от боли, и я наконец открыл глаза. Солнце ярко светило с небес, было не позже двух часов пополудни, а рядом со мной топтались на снегу, чуть пошатываясь, два бородатых мужика-бауэра в тулупах и меховых шапках. Один из них держал в руках ледоруб, недобро поглядывая в мою сторону. Рядом на льду валялось несколько рыбин.

На берегу к березке была привязана лошадка, там же рядом я заметил и телегу, на которой, видно, и прибыли бауэры.

— Спасибо! — Самогон быстро помог мне согреться.

Я тяжело поднялся на одно колено, начав разминать ногу. Странно, но холода я почти не чувствовал.

— Да ты видишь, он синий весь, а лицо в ожогах. Подсобить надо человеку! — Мужик скинул тулуп и не раздумывая подошел ко мне и набросил его мне на плечи. От бауэра крепко пахло самогоном. — Держи, барин. Ты ведь не морской черт?

Говорить я не мог, но на всякий случай отрицательно покачал головой.

— А кто же ты?

Хотел бы я сам получить ответ на этот вопрос.

Я сумел не умереть в ледяной воде, пробыв там неизвестное количество времени — когда меня скинули с лодки, я не знал, — мог не дышать во много раз дольше, чем обычный человек, не погиб в кипятке, даже не почувствовал его, да и яд, которым отравил меня убийца-хамелеон, мой организм сумел побороть, а я не сомневался, что доза была смертельная.

Кто же я?

Прежде подобного за собой я не замечал. Болел, как и все дети, обжигался, падал, разбивая в кровь колени и локти, да и будучи взрослым, десятки раз получал различные ранения, но и лечился после них подолгу, как все.

Разве что можно вспомнить, что в последнее время и алкоголь перестал на меня действовать, но я не придавал этому особого значения, и сам я стал сильнее, выносливее, и сейчас, сопоставив все, я понял, что сильно изменился. И поменяло меня то самое путешествие в мир чужаков, которое я поневоле совершил.

Что-то я прихватил с собой оттуда, то что сделало меня иным.

Может, и правда уже не человек я, а черт морской?..

Краем глаза я увидел, что первый бауэр перехватил ледоруб поудобнее. Пора было объясниться с местными, пока меня не прибили, едва успев спасти.

— Провалился в полынью, течением унесло, еле выжил… хорошо оружие при себе, расстрелял лед снизу и сумел выплыть…

Говорить было трудно, голос хрипел и сипел. К тому же внезапно я почувствовал дикую боль на обожженном лице, и в то же время все тело ломило от холода.

Тот из бауэров, что одолжил мне тулуп, сделал вид, что поверил в мой рассказ. Второй же даже не пытался изображать дружелюбие.

— Благодарю за помощь. Я щедро заплачу.

— Не стоит, барин. Грех не помочь хорошему человеку.

Его приятель был с ним не согласен, но ледоруб все же опустил.

— Отвезите меня туда, где я могу согреться, прийти в себя и переодеться! — Меня всего колотило от внезапного приступа холода, но я пытался командовать уверенно.

«Дырокол», валявшийся в снегу, я подобрал и сунул в карман — это великолепное оружие уже в который раз выручало меня в трудную минуту. Так что в случае необходимости отбиться от бородача с ледорубом я сумею, вот только не хотелось причинять неприятности моим невольным спасителям, напротив, я намеревался щедро их отблагодарить. Благо портмоне также осталось при мне во внутреннем кармане куртки, вот только купюры размякли в воде и приобрели совершенно нетоварный вид. Ничего, обсушат.

— Отвезем, барин, все равно клев сегодня слабый, — миролюбиво согласился первый бауэр. — Да и рыбу вы всю распугали, зря только прикармливали.

Я поневоле улыбнулся, понимая, что не из-за рыбы они сюда приехали, хотя, сложись все чуточку иначе, я сам стал бы рыбьим кормом на долгое время.

Уже взгромоздясь на телегу, я внезапно вспомнил слова дяди Отто касательно реликвии фогелей. И, вспомнив, чуть было не хлопнул себя по лбу с досады.

Но и мой драгоценный дядя совершил ошибку. Решив, что перед ним находится живой труп, он сболтнул лишнее.

Ведь если он на самом деле не имеет понятия о том, кто такой Грэг, то никто не мешал репортеру вынести реликвию. А куда он отправился после? Правильно, прямиком домой.

Значит, искать реликвию нужно там, а также следовало позаботиться о безопасности Элен и ребят. Слишком крупную сеть набрасывают на город, лучше погостить некоторое время у родственников на природе.

Я обязан опередить всех и спрятать Элен и детей, вывезти их из квартиры и укрыть в безопасном месте. А заодно, если повезет, отыскать спрятанную реликвию фогелей, из-за которой и разгорелся весь сыр-бор.

У моих противников длинные руки, но и их не тысячи, все сделать одновременно они не успевают. Я был уверен, что до дома Грэга еще никто не добрался.

Поэтому следовало поспешить, а я даже не знал, как далеко от Фридрихсграда нахожусь, и шанс отыскать переговорник в этой глуши был ничтожно мал. Свой же переговорник я утопил.

Лошадка медленно бежала по снегу. Ускорить наше передвижение я не имел возможности. Все, что мне оставалось, это надеяться, что в этот раз удача будет на моей стороне.

Главное, спасти Элен и детей! И я готов был разорвать любого, кто встанет на моем пути.

XXIII

Элен

Мы неспешно продвигались вдоль реки. Лошадка не могла бежать шибче в силу возраста и снега. Мои спасители стремительно распили весьма значительного размера бутыль самогона, время от времени предлагая и мне глоток, но я каждый раз отказывался.

Будь у меня хотя бы какой-то альтернативный вариант маршрута, я бы выбрал его. Еще я тревожился, что дядя Отто меня опередит и вернется в столицу раньше. Но, во-первых, он думал, что я мертв. А во-вторых, Отто сначала должен был доставить груз до места назначения, а уж потом заниматься прочими делами.

Я не сомневался, что контрабанда для Отто лишь прикрытие его более серьезных дел. Зная дядю, я предпочел действовать наверняка. Нужно арестовать его превентивно, не дожидаясь, пока он сделает свой ход, а потом уж разбираться, кто прав, а кто виноват. Думаю, Белла сумеет выхлопотать для меня ордер на арест — оснований более чем достаточно.

И все же лучше поторопиться. Но баэуры за последний час слишком набрались, чтобы внимать доводам разума.

Вокруг было на что посмотреть. Река, покрытая коркой льда, еще недавно смертельного, казалась мне, пережившему ее объятия, прекрасной.

Белый пушистый снег, круживший в воздухе, опадал на реку, укрывая ее поверху, словно одеялом. Деревья стояли слегка прогнувшись под весом снега, готовые, как и обычно, переждать зиму, чтобы весной вновь окраситься в яркие цвета.

Несмотря на опьянение, кобылой бауэр правил уверенно, пока мы неожиданно не уперлись в полицейский пост, перекрывающий дорогу. Но из свежепокрашенной будки никто не выходил.

— Сволочи! — проникновенно пояснил бауэр с ледорубом, который он держал под мышкой, — полиция аж из города явилась! Соседи наши учудили. Везет же людям!

Я вспомнил заметку в газете про спиртовую реку — результат дерзкой провокации предводителя дворянства Ланге. В статье, правда, говорилось, что полицейскими силами все подъезды к месту происшествия были заблокированы.

— Пьют, гады, бесплатно. Оттаивают лед и пьют! Почему не у нас такое?..

Я соскочил с повозки и обошел шлагбаум. Полицейских видно не было. Но кое-какие звуки до меня все же доносились.

Заглянув в будку, я убедился в правильности собственных предположений. Два представителя правопорядка беззаветно храпели, прислонившись спинами к тонкой стенке будки, а головы доверчиво склонив на плечи друг другу. На полу рядом с бравыми вояками стоял полупустой бидон, в котором еще плавали кусочки льда.

Идиллия!

Если бы покойный барон-капитан Мартынов мог лицезреть подобное нарушение, его бы инфаркт хватил. Нынешнее же полицейское начальство, как я видел, не особо следило за моральным обликом своих подчиненных.

Я отошел от будки, поднял шлагбаум, и телега медленно проехала вперед. В качестве назидания полицейским, а заодно поощрения моим спасителям бидон с остатками жидкости я конфисковал.

Бауэр, так до сих пор и не расстававшийся с ледорубом, только лишь понюхал чудный спиртовой аромат, шедший из недр бидона, как расплылся в широкой щербатой улыбке и безо всяких сомнений откинул ледоруб прочь, признав наконец меня за человека.

Через четверть часа пути мы встретили целую группу, человек пятьдесят, продвигавшуюся в направлении соседней деревни. Бабы несли коромысла с ведрами, мужики вели за узды лошадей, впряженных в телеги, на которых неровными глыбами громоздился лед. Бабы шли молча и сосредоточенно, мужики же распевали во все горло песню за песней. Мы невольно остановились, пропуская процессию.

Люди перевозили спиртовое излишество от реки к деревне. Предводитель дворянства Ланге был бы доволен результатом своей шутки.

— Наколдовали, твари! — проникновенно придвинулся ко мне бауэр. — Кому-то все, а кому-то ничего! Ну да ладно, выжрать все не выжрут, все равно растает и уйдет… — Он засмеялся мелким неприятным смехом.

К счастью, к месту разлива спиртового озера мы не отправились, мои спасители самостоятельно успели опьянеть настолько, что чувство ответственности за спасенного, то есть за меня, стало пропадать, поэтому я решил увеличить им гонорар в два раза. Мы свернули в лес, миновали место оцепления и еще через какие-то полчаса добрались до тракта, ведущего в Фридрихсград.

Отсюда до города было уже недалеко — час-полтора пешим ходом. Купюры в моем бумажнике слиплись и заледенели. Я вытащил все, что смог выковырять, и вручил бауэрам.

— Лед растает, деньги высушите. Тут достаточно!..

Уж не знаю, поверили ли они мне, хотя в портмоне было и правда более чем достаточно — марок двести-триста, столько крестьяне не зарабатывали в год. Но содержимое бидона еще не подошло к концу, и на излишние разговоры мои спасители время тратить не захотели.

Я вернул тулуп хозяину. Тот накинул его себе на плечи и равнодушно бросил ледяной комок денег на телегу, после чего со мной весело распрощались, с трудом развернули телегу в обратном направлении, а уже через четверть часа я остановил грузовой мехваген, следовавший в сторону столицы, и удобно устроился на пассажирском сиденье.

Водитель был весьма удивлен моим видом, но обещанная награда заставила его промолчать и не задавать вопросов. Холода я почти не чувствовал. Как и с выпивкой, мой организм словно бы включался на полную мощность в нужный момент, то выводя токсины, теперь же усиливая кровообращение. Одежда заледенела, но мне было все равно.

Как бы мне сейчас помог переговорник, который я утопил… Я сильно волновался за судьбу Элен и детей. Если мой дядя успеет первым, ей не жить.

Только теперь я начал понимать, насколько опасным человеком был Отто. Обозленный на имперские власти, дядя в качестве резидента долгие годы работал в пределах империи, будучи совершенно невидимым для Девятого делопроизводства.

Поставки нелегального алкоголя лишь прикрытие. Маска контрабандиста нужна была только для того, чтобы войти в доверие к «деловым людям» города. Симбирский, другие подобные ему — знали ли они, с кем на самом деле ведут гешефт?

Более всего меня занимал иной вопрос: как Отто связан с черным убийцей?

Кто на кого, собственно, работал? Черный человек на дядю или наоборот? Пока выходило, что убийца — лицо подчиненное. Но откуда у дяди подобные знакомства? Ведь что ни говори, но черный человек — не человек.

Из какого именно мира и каким образом он сюда явился, я не знал. Но бесспорным оставался сам факт его чуждой сущности. Я, наверное, был чемпионом Руссо-Пруссии по контактам с чужаками, но подобного представителя иномирян прежде не видел. Что, впрочем, не отменяло его происхождения.

Неужели заработало еще одно посольство? А может быть — и это важно, посольства умеют открываться в одностороннем порядке! Тогда логично будет предположить, что Фридрихсград, как и вся империя, уже нашпигованы агентами чужаков, как булка бывает утыкана изюмом снаружи и изнутри. Но знает ли император об этом? Почему бездействует Девятое делопроизводство и его агенты? И что, черт подери, мне делать с этой информацией?

Если бы получилось захватить дядю Отто в плен да хорошенько расспросить его обо всем… Возможно, он поведал бы массу интересных фактов.

Вот только для этого грузовик должен ехать быстрее, не буксовать в снежной колее каждые пять минут, тогда шанс, пусть и сомнительный, прибыть на место первым остается.

Все блокпосты мы миновали без остановок. В город въезжали с другой стороны, тут солдаты вели себя спокойно, на проезжающие мехвагены смотрели лениво, хотя не могли не получить приказ проявлять особую бдительность — ведь только вчера произошла бойня за городом, а преступник пока не был пойман.

Уж не знаю, был ли отдан приказ, но никакого усиления контроля и в помине не было. Тишина и спокойствие. Странно все это. Я думал, город на ушах стоит. Или происшествие скрыли от общественности? Но почему?..

Я попросил высадить меня у гостиницы. Все деньги из портмоне я отдал бауэрам, но водитель поверил мне на слово, пообещав обождать десять минут.

Почти бегом, под удивленными взглядами консьержа и коридорных я поднялся на свой этаж.

Скинув с себя всю одежду, я вытерся полотенцем и быстро переоделся. Благо чистых вещей теперь у меня хватало. Хотя если я такими темпами продолжу их портить, то придется вновь вызывать портного. Оружие я, разумеется, взял с собой, а вот запасного переговорника у меня не было, так что я остался без связи, но внизу на стойке портье должен стоять стационарный аппарат.

Спустившись в холл, я вновь привлек к себе внимание персонала. Видно, меня только что обсуждали, потому что лица работников выглядели весьма заинтересованными.

— Принесите портфель из сейфа! — приказал я, игнорируя прочие взгляды.

Пока консьерж отправился исполнять желание странного постояльца, я придвинул к себе стационарный переговорник и набрал номер Грэга, но, кроме хрипов и потрескивания, ничего не услышал. На том конце никто не отвечал.

Неужели опоздал?..

— Слушаю, кто там? — Голос, раздавшийся в трубке, явно был детским, но из-за плохого качества связи я не разобрал, кто это, Адди или Дара.

— Это дядя Кирилл. Мне срочно нужна твоя мама! Позови ее, пожалуйста!

— Мамы нет дома, она будет позже. Что ей передать?

Эх, не везет, как не вовремя Элен решила прогуляться.

— Никому не открывайте дверь, кроме мамы! Это очень опасно! Я скоро буду. Ждите!

Я положил трубку на место. Консьерж как раз принес саквояж, я быстро проверил целостность замков, после чего вытащил пару пачек банкнот, выложил одну потоньше на стойку и приказал вернуть саквояж на место.

Консьерж только кивнул, уже ничему не удивляясь. Я направился к выходу, но тут консьерж опомнился:

— Господин Бреннер, вам тут оставили письмо!

Он извлек откуда-то небольшой конверт, запечатанный сургучной печатью. На конверте ровным почерком была выведена моя фамилия и название гостиницы. Имя отправителя указано не было.

— Кто принес?

— Мальчик-посыльный.

Я сунул конверт в карман — сейчас не до этого, позже прочту. Вряд ли там что-то срочное.

Водитель покуривал у мехвагена, время от времени поглядывая на двери отеля. Увидев меня, он щелчком выкинул окурок и полез в кабину.

Я щедро заплатил за оказанную помощь и попросил довезти меня до дома Грэга, и уже через полчаса мы были на месте.

Я вылез из кабины и побежал к дому по узкой кромке бордюра, очищенной от снега, обогнал шедшую впереди женщину, чуть не сбив ее с ног, но в последний момент успел подхватить, не дав ей упасть.

— Аккуратнее, господин хороший!

— Прошу меня извинить!.. Элен, слава всем богам, это ты!

— Кира? — Элен испуганно посмотрела на меня своими прекрасными глазами. — Что случилось? Почему ты здесь? Что-то с Грэгом?

— Он в порядке, надеюсь… Но сейчас речь не о нем. Срочно собирай детей, мы уезжаем!

Что мне всегда нравилось в Элен — в нужные моменты она умела собраться и действовать стремительно, не задавая лишних вопросов.

Уже через несколько минут она одевала детей, а я тем временем прошел в кабинет Грэга. «Где же то, что он спрятал?»

Сейф был приоткрыт, я заглянул туда для проформы, но внутри оказалось пусто. Ящики стола тоже открылись без ключей, но, кроме груды исписанных листов, я ничего в них не нашел.

Как же ты выглядишь, реликвия фогелей? Вряд ли это что-то большое, иначе Грэгу не удалось бы незаметно вынести ее с приема. Я спешно обшаривал кабинет, понимая, что вот так, на скорую руку, я не отыщу искомое.

— Кира, мы готовы!

Элен стояла в дверях, а за ее спиной переминались тепло одетые дети. Адди сильно вытянулся с тех пор, как я видел его в последний раз, Дара тоже выросла, но не так заметно.

— Сейчас, еще минуту. Это должно быть спрятано где-то здесь!

— А что ты ищешь? Деньги у меня, паспорта и драгоценности тоже.

— Мне нужна одна штука… странная такая вещица. Грэг, скорее всего, принес ее в дом тогда… в тот вечер…

Я замолчал, не зная, уместно ли при Адди вспоминать тот день.

Элен быстро обернулась на мальчика, но он был совершенно спокоен. Я подозревал, что после всего перенесенного им в жизни его вообще сложно чем-либо удивить или напугать.

— Нет, Кира, я ничего такого не видела… никаких посторонних предметов. Это очень важно?

— Чрезвычайно! Возможно, в этом предмете кроется первопричина всех нынешних проблем.

— Давай искать вместе. — Элен шагнула в комнату. — Я проверю полки, а ты посмотри в секретере слева.

— Мама, а дядя Кира не это ищет?

Дара нерешительно переминалась с ноги на ногу и скромно протягивала на ладони небольшой предмет.

Я быстро подошел к девочке. Предмет, который она держала, больше всего напоминал яйцо размером чуть крупнее куриного и черного цвета.

— Что это? — Я взял яйцо в руки, оно оказалось неожиданно тяжелым и теплым. Совершенно непонятно было, из какого материала оно сделано. Не металл, не дерево, не камень. Что-то иное… — Где ты это взяла?

— Это я нашел, — ответил вместо девочки Адди. — Оно выпало из кармана у папы, когда он меня душил. Я хотел позже ему вернуть, а его уже увезли. Оно такое красивое, я и отдал его Дарочке, пусть играет…

Все это он произнес совершенно спокойным тоном. Не мальчик — кремень!

Если это не потерянная реликвия фогелей, то я не знаю, что еще искать.

— Ты молодец, умница! Скажи мне одну очень важную вещь, малыш: ты все еще светишь?

Он прекрасно меня понял.

— Мой свет нужен, без него они не найдут дорогу к нам и не придут на помощь.

— О чем вы говорите, Кира? — удивилась Элен.

— Малыш, боюсь, ты должен перестать делать это, — продолжал говорить я, обращаясь к Адди. — Плохие существа летят к нам на твой свет. Они не несут помощь, они хотят причинить нам зло. На какое-то время маяк должен быть погашен. Ты меня понял? Ты можешь это сделать?

— Я понял вас, дядя Кира. Я и сам подозревал. Что-то было не так. Я все сделаю сегодня же. Маяк закрывается, дядя Кира.

Я ему поверил, этот мальчик знает, о чем говорит, и слов на ветер не бросает. Вот только не поздновато ли он спохватился?..

— Договорились. А теперь уходим!

Оглядываясь по сторонам, мы вышли из дома. Я остановил крытый экипаж, и уже через несколько минут мы стремительно неслись по улицам, удаляясь от дома Грэга. Я опередил дядю Отто в этот раз, но только по той причине, что он считал меня покойником. Пусть думает так и дальше. Мне это лишь на руку.

Первым делом я планировал спрятать Элен и детей, затем разобраться с реликвией, а там посмотрим, так ли уж хорош мой дядя и кто из нас первым отправится на тот свет. Он силен, хитер и коварен. Но у меня есть одно преимущество.

Я — верующий человек. Я верю в себя.

XXIV

Реликвия

Я был признателен Элен, она не пыталась расспрашивать меня ни про Грэга, ни про поспешное бегство из дома, ни даже про найденную реликвию, хотя я видел, что у нее имелись сотни вопросов.

Все, что я мог ей сейчас сообщить, — Грэг не сошел с ума и не собирался убивать ребенка (тут я не был до конца уверен, но не сообщать же Элен о моих сомнениях). Остальные объяснения после.

Первоочередную проблему решила именно Элен. Она спросила меня, куда именно мы направляемся, а я лишь неопределенно пожал плечами, описав вкратце суть дела — укрыться на время в надежном месте. Элен вспомнила о своей тетке, которая давно уже приглашала погостить в имение под Волькштадтом. Добираться до места было не слишком далеко и сложно — к утру должны доехать поездом, если задержек не случится.

Когда мы прибыли на вокзал, до отправления оставался лишь час — очень удачно. Я купил билеты, сняв четырехместное купе.

Элен думала о чем-то своем. Детишки играли в снежки на перроне.

— Скажи, Кира, мы еще можем быть счастливы? Мы все? — Взгляд Элен был серьезен, профиль — прекрасен. — Или наше поколение отравлено ядом войны, и нам до конца дней суждено вспоминать былое, друзей, которых давно нет, страну, которая ушла в прошлое…

— Какие глобальные темы у тебя сегодня, — рассмеялся я.

— Столь поспешное бегство подразумевает перемены в жизни.

— Перемены всегда к лучшему.

— Всегда ли? — усомнилась Элен.

— Допустим, не всегда, ты права. Но только когда у нас что-то меняется в жизни, мы движемся вперед. Нельзя провести все отпущенные нам годы в застое, даже если этот застой — идиллия.

— Знаешь, я бы предпочла ту самую пресловутую идиллию, да только ее как не было, так и нет…

Я дождался отправления поезда — хотел быть уверенным, что Элен и дети в безопасности. Переговорники пока не могли связываться между городами, да и свой я утопил в реке, поэтому я пообещал Элен прислать ей письмо или телеграмму, как только все более-менее утрясется, и клятвенно заверил, что присмотрю за Грэгом.

То, что Адди покидал Фридрихсград, было очень хорошо. Я не до конца понимал отведенную ему роль жертвы, но надеялся, что, если он исчезнет на время из поля зрения всех заинтересованных сторон, о нем вскоре позабудут. Конечно, я помнил слова Грэга о маяке, но списал их на горячечный бред больного. Снаряд не попадает дважды в одну воронку, а Адди свою роль уже выполнил однажды, показав дорогу в наш мир чужакам.

Никто до сих пор не объяснил, каким образом появились посольства иномирян, иначе мальчика давно бы уже изъяли из семьи репортера в целях государственной необходимости… но о его роли в произошедшем знали немногие и решили оставить ребенка в покое. Если же функция маяка вновь восстановилась, это означало, что спокойная жизнь Адди вскоре закончится.

Раздался протяжный гудок, предупреждая об отправлении, и через несколько секунд поезд тронулся с места. Элен и ребята махали мне из окна до тех пор, пока могли меня видеть. Я понимал, что Элен пугало происходящее с ее семьей и уезжала она с тяжелым сердцем, но держалась при этом бодро, показывая пример детям.

Оставшись в одиночестве, я достал из коробки, купленной тут же, на вокзале, папиросу и задумчиво смотрел вслед удаляющемуся поезду. Провожающие уже покинули перрон, и только служащий в казенном тулупе лопатой раскидывал снег, расчищая дорожки и смурно поглядывая в мою сторону время от времени.

— Господин хороший, табачком не угостите? — решился он наконец задать гнетущий его душу вопрос.

Не жадничая, я вытряхнул из коробки несколько папирос, протянул ему и зажег спичку, позволяя прикурить.

— Холодно нынче. — Служащий глубоко затянулся и выпустил дым в сторону. — Знатный табачок, благодарствую!

— На здоровье!

Я поднял воротник пальто. Вновь начиналась метель. Я видел, что пройдет полчаса, и перрон опять засыплет снегом. И не только перрон, но и дороги, а значит, следовало поторопиться с возвращением.

Теперь, когда реликвия была в моих руках, я мог завершить дело, для которого меня наняли, но ехать в посольство фогелей я пока не собирался. Следовало разобраться, что именно попало мне в руки и чем так ценна эта вещь. То, что за ней гонялось столько народу, только подогревало мой интерес.

Поэтому я назвал извозчику адрес моего дома — место, где меня вряд ли сейчас будут искать.

Все, что я хотел, — изучить реликвию, и если это обычная драгоценность — то вернуть ее фогелям, но вдруг яйцо — это нечто большее? Зачем было похищать предмет, да еще с такими сложностями. Что, если реликвия — это оружие? Тогда становилась понятной вся суматоха. Но если я прав, то кому я должен отдать предмет?

Фогелям? Но не направят ли они его против нас самих? Впрочем, если бы они хотели это сделать, то уже давно сделали бы. Или просто не успели?

Или я должен вручить реликвию Арабелле, которая, впрочем, сотрудничала с представителем посольства Валером?

Или же мне требуется напрямую связаться с императором, службой контрразведки, а может, даже с его высокопреосвященством кардиналом?

Так что же мне делать? Опять одни вопросы, ни одного ответа.

Наемный экипаж доставил меня прямиком к моему старому дому. Смеркалось, все работы по реставрации здания на сегодня закончились, но в одном из окон первого этажа еще горел свет. Шайсе! Кого там черти принесли в такое время? Сквозь плотные портьеры, закрывающие окна, невозможно было что-либо рассмотреть. Или неугомонная эмансипе Грета Липпе настолько ответственно подошла к своему заданию, что дни и ночи коротает в моем доме?

Я подошел к двери и толкнул ее. Заперто. Стучать я не хотел — вдруг я ошибаюсь и в доме орудует кто-то чужой? Единственный ключ я отдал фройляйн Липпе, но запасной был обычно спрятан справа от косяка, в узкой щели между двумя кирпичами. К счастью, он и сейчас был там.

Дверь даже не скрипнула, когда я отпер замок и повторно толкнул ее. Створка приоткрылась ровно настолько, чтобы пропустить меня внутрь. На этот раз я отдал предпочтение револьверу, оставив «дырокол» в кармане.

Свет, как я увидел с улицы, горел лишь в моем кабинете, туда я и направился, стараясь вспомнить, какие из половиц особенно скрипели в прежние времена.

Несколько шагов по коридору привели меня к еще одной двери, на этот раз полуоткрытой. В комнате горела керосиновая лампа и пара свечей, отбрасывая на все предметы вокруг причудливые тени.

Я сделал шаг вперед, и тут же сверху на меня обрушилось нечто. Револьвер отлетел в сторону, меня практически сбили с ног, я едва сумел удержать равновесие, но схватил нападавшего обеими руками, стараясь оторвать его от себя.

В каких-то сантиметрах от моего лица промелькнула звериная лапа с выпущенными когтями такой длины, что, пройдись она ими по моей физиономии, и можно было попрощаться с глазами.

Зверь рвался из моих рук с невероятной силой, я чувствовал, что еще пара секунд, и я выпущу его на свободу, а тогда он непременно нападет вновь, в этом я был уверен.

Весил зверина изрядно, не меньше полутора пудов, а то и все два, ярость, с которой он пытался добраться до меня, поистине не давала мне шансов на положительный исход борьбы. Если бы я только не выронил револьвер…

Нож! У меня в кармане есть нож!..

— Фу! Кому сказала! Брысь! Это хозяин! — Грета — а это была она, только одетая по-простому, в домашнее платье, замахнулась на зверя тряпкой, которой до этого орудовала, вытирая годичную пыль со стола.

Зверь внезапно обмяк в моих руках, и я, повинуясь инстинкту, отшвырнул его в сторону. Чудище, еще мгновение назад пытавшееся лишить меня жизни, обиженно мяукнуло, и только тогда я понял, что на меня напал кот, но кот поистине гигантских размеров.

Я узнал его. Неужели…

— Вилли?!

Зверюга одним плавным движением оказалась рядом со мной, достигая в холке моего колена, но, вместо того чтобы вновь напасть, потерлась о мои ноги, ластясь и словно извиняясь за нападение, но я едва удержался на ногах — кот был тяжеленный.

Я глубоко вздохнул, наклонился и почесал его за ухом.

Огромный, страшный, с множеством шрамов на морде и теле, он ласково заурчал, как маленький котенок, которого однажды принесли в дом мои жены, и перевернулся на спину, подставляя пузо.

— Ваш котик? — понимающе улыбнулась фройляйн Липпе. — Я так и подумала. Чужое животное никогда так нагло бы себя не вело. Он тут весь район будоражил, мохнатая скотина. Полагаю, охранял дом от воров. Говорят, парочку грабителей и бродяг изрядно порвал. Когти-то у нас о-го-го какие!

Я вспомнил рассказ бригадира. Он тоже говорил про огромного кота с желтыми глазами, бродящего вокруг дома и пугавшего рабочих. Теперь-то, воочию наблюдая за вымахавшим до невероятных размеров Вилли, я охотно верил в искренность рассказа, к которому прежде, признаться честно, отнесся недоверчиво.

Грета же совершенно не боялась кота-переростка, да и меня не стеснялась, словно мы были знакомы сотню лет и все эти годы были неразлейвода.

Я заметил миску с молоком на полу у стола и плед, брошенный на кресло, — там Вилли спал.

— Устроила ему гнездышко, — чуть смущенно, как мне показалось, сказала Грета. — Ему тут нравится…

— Как вы с ним справились?

— А что такого? — удивилась фройляйн Липпе. — Это ведь просто кот. Я тут по хозяйству помогаю, как вы просили. Сегодня окна на первом этаже вставили, мусор вынесли, внутри прибрали, вот я и решила чистоту навести.

Кабинет выглядел почти как прежде. Вот только стены до сих пор были в дырках от пуль да половину книг с полок можно было смело выбрасывать.

— Остальные комнаты еще не готовы, хотя место, чтобы переночевать, найдется, я постелила свежее белье в спальне… да и здесь много чего доделать надо, но вы не волнуйтесь, в несколько дней управимся!

— Я не волнуюсь, Грета. Вы невероятно мне помогли! Спасибо!

— Да что вы, не стоит благодарности. Это ведь просьба самой императрицы!

Но я видел, что мои слова приятны фройляйн. Эмансипе не эмансипе, а склонность к порядку заложена в каждом приличном человеке. И Грета не находила зазорным помочь в грязной уборке, по сути, совершенно чужому человеку. Пусть ее об этом и попросила сама Арабелла…

— Кто-нибудь меня искал сегодня?

— Нет, — покачала головой эмансипе, — день прошел спокойно.

— Хорошо. Думаю, на сегодня достаточно. Вы прекрасно поработали! Можете занять спальню наверху — уже слишком темно, чтобы вы возвращались к себе, а я переночую здесь, в кабинете.

Грета кивнула, прихватила ведро и тряпку и вышла из комнаты. Я сбросил верхнюю одежду на стул. Вилли одним прыжком занял место в кресле, зарывшись в плед, но я и не подумал его прогонять. Он единственное, что осталось у меня от прежней жизни. Честно сказать, я и мысли не допускал, что кот все это время живет в доме. После всех событий я отдал его на попечение одной приятельнице, но, как видно, Вилли не ужился на новом месте и каким-то образом отыскал дорогу домой.

Дом, старый дом. Как же давно я здесь не был. Визит за «дыроколом» не в счет. Тогда я лишь заглянул сюда на минуту, не успев ощутить непередаваемое чувство, исходящее от родных стен.

Как многое здесь пережито. Зря я оставил свой дом. Это было неправильно.

Грета негромко постучала в дверь, занесла в кабинет небольшой поднос и ловко расставила на столе тарелочки, графинчик и столовые приборы.

— Вот, шеф, перекусите. Скромно, но голод утолите. А я и правда пойду отдыхать. Спасибо, что уступили мне вашу спальню. Мне, право, неудобно…

— Я все равно вряд ли засну этой ночью, — честно признался я. — Мне нужно поработать. Так что не волнуйтесь, спите спокойно. Я уйду рано, вас будить не стану. И еще раз благодарю за помощь…

Фройляйн Липпе коротко кивнула и покинула кабинет, теперь уже окончательно.

Я сел за стол и задумчиво положил перед собой реликвию фогелей — иссиня-черное яйцо, чуть теплое, как мне казалось.

Плеснув из графина коньяк в бокал, я неторопливо сделал глоток. Алкоголь прочистил мозг, мгновенно сняв усталость. Есть не хотелось, вместо этого я закурил папиросу, через некоторое время — вторую, затем — третью, но так ничего и не придумал.

Что делать с этой странной штуковиной, я не понимал.

Я поднес яйцо к уху, но ничего не услышал. Оно стало холодным. Наверное, мне просто показалось.

Нет, так я ничего не добьюсь. Если я хочу узнать о предназначении этого предмета, то нужно отдать его на изучение тем, кто понимает в подобных вещах. Неплохо было бы навестить профессора Зоммера — вот настоящий специалист в вопросах чужих артефактов.

Еще оставался нерешенным вопрос с дядей Отто. Месть — это дело чести. Но один я могу не справиться с его подручным-убийцей. Счет пока что не в мою пользу. Ничего, в следующий раз я буду настороже.

С первыми лучами солнца, заглянувшими в окно, я проснулся, быстро собрался и вышел из дома, прихватив яйцо с собой. Что с ним делать, я так и не решил.

Будить Грету в столь ранний час я не стал. Уже через час Элен с детьми должны прибыть на конечную станцию своего пути, а я обещал сообщить ей о состоянии Грэга. Значит, нужно успеть отправить корреспонденцию с утренней почтой, а для этого мне необходимо сначала узнать о самочувствии репортера. К счастью, я вовремя вспомнил, что в последнее время почтовые отделения предлагали нововведение — стационарные переговорники, прекрасно проявившие себя в пределах города.

Мне повезло, несмотря на ранний час, двери ближайшего отделения почты были гостеприимно открыты.

«Имперская почта Руссо-Пруссии» — гласила вывеска на доме, а ниже следовала рекламная приписка: «Мы доставим ваши письма по назначению в самые кратчайшие сроки. Качество гарантировано!»

Я недолго думая вошел в помещение.

В углу кипел самовар, две симпатичные девицы неспешно потягивали чай из фарфоровых блюдец, закусывая его свежими бубликами, да такими румяными и ароматными, что у меня разыгрался аппетит.

— Господин желает отправить письмо? — улыбнулась одна из них, с забавными косичками. Видно было, что работа доставляет им удовольствие, что служат они на совесть, а не за жалованье. Да и какое там жалованье? Вряд ли достаточное для молодой, самостоятельной девицы…

— Нет, мне нужен ваш переговорник.

— Прибор здесь, в кабинке. Вам помочь связаться с нужным абонентом?

— Справлюсь, — улыбнулся я в ответ и прошел в указанную кабинку, отделенную от прочего зала занавеской.

Стационарный аппарат выглядел громоздким. Насколько я слышал, инженеры перестали слепо копировать чужие приборы, предложив свой, пусть не столь изящный и надежный, но вполне работоспособный вариант переговорника, работающий, кстати, без энерготанков, исключительно на силе электрического тока. Я мог только приветствовать подобные решения, памятуя о проблемах с поставками новых элементов питания. В случае же если энерготанки более не понадобятся, хотя бы в одной сфере проблема будет решена капитальным образом.

Ответа на свой вызов я ждал долго. В трубке вновь захрипело и засвистело, когда наконец мне ответили.

— Слушаю, — раздался неприветливый женский голос, который сложно было не узнать.

— Цецилия, доброе утро! Бреннер на связи. Я хотел осведомиться о состоянии моего товарища…

— Ждите!

Прошло, наверное, не менее пяти минут, прежде чем в переговорнике вновь раздался человеческий голос. На этот раз мужской.

— Это доктор Блюмберг. Ваш друг полчаса назад очнулся. Требует вас! Срочно приезжайте!

XXV

Решение

Я отправил Элен телеграмму с коротким сообщением, где написал, что все в порядке, скоро дела наладятся и можно будет вернуться домой, но пока лучше погостить у тетки, после чего направился к гостинице и забрал свой мехваген из гаража. Передвигаться по городу на съемных экипажах и таксомоторах удобно, но на собственном — даже конфискованном у черного убийцы — транспортном средстве еще быстрее и приятнее. Хотя гололед был такой, что особо разогнать «Эгоист» все равно не получалось, а цепей у меня не было, да и времени ставить их на колеса тоже. Тут бы удержаться на дороге, да не вылететь на обочину, и, не приведи демоны, не сбить случайного прохожего.

Интересно, что, когда я сам выступал в роли пешехода, пролетавшие мимо механизированные коляски казались мне невероятно шумными и опасными, но стоило лишь опуститься на кожаное сиденье мехвагена, как ситуация менялась в корне. Пешеходы теперь выглядели ужасно неторопливыми, неуклюжими и, что самое плохое, невнимательными. Как, например, можно не услышать звук мотора приближающегося на скорости мехвагена и хотя бы не обернуться, дабы проверить, нет ли непосредственной опасности? Так нет же, бесстрашные и, как видно, считающие себя бессмертными граждане столицы гордо шествовали по своим делам, с легкостью пересекая широкую мостовую, не глядя по сторонам. Лучше бы они шли по деревянным тротуарам, ведь максимум, что с ними могло случиться там, — это опасность провалиться в дыру, а не быть сбитым. В результате я пару раз чуть было не отправил на тот свет самоуверенных путников, но обошлось, и я остановился у дома Блюмберга, вытирая пот со лба, несмотря на мороз.

Цецилия отперла дверь практически мгновенно. Меня ждали. Выглядела Циля весьма растрепанной и как-то непривычно неуверенной в себе.

— Игнат сказал, что Грэг очнулся? С ним все в порядке?

— Очнуться-то очнулся… — Циля задумчиво кивнула. — А вот в порядке ли, не уверена. Странный он стал…

— В каком смысле? — нахмурился я. Если лечение не помогло и Грэг все еще одержим своими идеями, то придется и дальше держать его здесь или же сдать на время в лечебницу. Только, разумеется, не в «Зонненшайн», а в более лояльную к пациентам и посетителям.

— Ступайте, Бреннер, сами все увидите…

Я прошел в кабинет доктора и застал там идиллическую картину. Огромный лысый Блюмберг пил кофе из крохотной чашки — аромат разносился по всему кабинету, — а мой товарищ, репортер «Городских новостей» Грэг Рат, еще недавно чуть было не распрощавшийся с жизнью, сидел в кресле, закинув ногу на ногу, и задумчиво курил тонкую сигару. Был он свеж, бодр, тщательно выбрит и совершенно не похож на человека, готового распрощаться с жизнью.

— Кирилл Бенедиктович, наконец-то! — Блюмберг поставил чашку на стол. — Вас-то мы и ждали!

— Игнат Михаэлевич! Грэг, друг мой, ты снова в строю?

— Более чем! Не знаю, что за чудодейственное средство применил господин доктор, но оно подействовало. Вот только воспоминания… я совершенно не помню некоторые события. Мысли улетучиваются, как только я пытаюсь сконцентрироваться на произошедшем. Все плывет перед глазами… но если об этом не думать, то головокружение мгновенно проходит.

— Так и должно быть, господин Рат, это нормально, — утешил его Блюмберг. — Средство мое может быть весьма опасным, если им злоупотреблять. Но в отдельных исключительных случаях, таких как наш с вами, оно приносит пользу. Впрочем, повторные процедуры уже нежелательны. Так что постарайтесь больше не болеть, господин репортер, это в ваших же интересах. А память… память вернется. Хотя некоторые эпизоды могут так и остаться в забвении, к этому тоже нужно быть готовым.

— Я отправил Элен и детей из города, — сказал я, чтобы отвлечь репортера от тяжелых мыслей. — Они гостят у тетки, с ними все в порядке.

— Спасибо. — Грэг, казалось, только сейчас вспомнил о супруге. — Сейчас это лучший выход. Мне необходимо время, чтобы немного восстановиться… им лучше пожить отдельно…

Он ведь ничего не помнил о реликвии, понял я, как не помнил о том, где ее спрятал. Само собой, не знал он и об Отто, который планировал уничтожить его семью, подставив меня. Иначе Грэг вел бы себя иначе. Я решил до поры до времени не перегружать его излишней информацией.

— Многого я не помню, доктор, вы правы… зато я прекрасно помню другое, — звенящим от напряжения голосом сказал Грэг, словно прочтя мои мысли, а в его взгляде на мгновение проступило прежнее безумие. — Кира, мы должны… нет, мы обязаны их остановить!

— О чем ты? — не понял я, с тревогой наблюдая за другом. Если приступ повторится, то Блюмберг уже не поможет. Чем же таким отравили Грэга на приеме у фогелей, что остаточные эффекты до сих пор не сошли на нет?.. И, главное, кто мог это сделать? — Кого мы должны остановить?

— Клинику! Персонал! Они… эти подлецы… они творят там страшные вещи!..

— Профессор доктор-доктор? Я с ним познакомился, как и с его помощником.

— Это нелюди, Кира, просто нелюди. Есть иномиряне — те чужие, непонятные нам, но даже они больше люди, чем Морган и его шайка. Послушай, мне сложно объяснить, и боюсь, что ты не поверишь, я и сам не верю до конца…

Он замолчал на некоторое время, подбирая слова, а я понял, почему Циля назвала его поведение странным. У него появился фанатичный блеск в глазах, движения его стали резкими, и, самое главное, он словно помолодел, скинул одним махом лет десять.

— Так вот, начнем сначала. Я проводил рабочее расследование. Родственники заключенных стали обращаться с жалобами, что с некоторых пор многим из них отказывают в свиданиях, с сидельцами невозможно связаться. Тюремные власти ничего не объясняли, однако число медицинских отписок по несчастным случаям в тюрьмах возросло за последние месяцы во много раз. Более того, с улиц стали пропадать преступники всех мастей и рангов. Воры, убийцы, насильники — те, кто по недогляду властей или в отсутствие доказательств гуляют на свободе, вдруг массово исчезают. Что это? Тайная акция по зачистке столицы? Мое расследование привело меня в «Зонненшайн», но в клинику было не попасть иначе, как притворившись больным психом-убийцей.

— Подожди, — прервал его я, — то есть ты хочешь сказать, что попал в «Зонненшайн» намеренно?

— Ну разумеется. — Грэг посмотрел на меня как на идиота. — Это было частью плана расследования. Я должен был прикинуться их клиентом. Хотя, признаюсь, с Адди получился перебор. Не знаю, что на меня нашло в тот момент, я изначально задумывал все иначе… Но ведь получилось! Мое дело не затягивали, на первом же слушании без суда и следствия меня направили в «Зонненшайн». Что и требовалось доказать. Все ниточки ведут в клинику… На территории есть четвертый корпус. Он закрыт для посетителей. Официальная версия — реконструкция. На самом же деле в этом корпусе проводится важный эксперимент. Чудовищный, нечеловеческий! Их жестокость не знает границ. Я подслушал разговор между профессором и тем вторым. Они думали, что я в беспамятстве, но я слышал и кое-что запомнил…

— Да что там происходит в этом четвертом корпусе? — не выдержал я.

— Всех пациентов корпуса хотят убить, жестоко и бесчеловечно. Массовое убийство! Цель эксперимента мне неизвестна, да и не все ли равно?.. Такое не проходит бесследно… Кира, это страшно! Предлагаю наведаться в клинику этой ночью и увидеть все своими глазами. Иначе ты мне просто не поверишь. А потом мы должны поднять общественность! Мы должны пойти в полицию! Или напрямую к императору! Кира! Мы должны, если хотим и сами считать себя людьми.

Я не слишком ему верил, считая, что репортеру просто что-то привиделось в бреду, но сказать об этом вслух своему товарищу я не решился. Но и лезть в клинику под покровом ночи — не лучшая идея. Я вспомнил охрану «Зонненшайна» и покачал головой.

— Во-первых, ты еще слишком слаб. Не думаю, что доктор рекомендует тебе столь активное времяпрепровождение. А во-вторых, не прорвемся мы туда. У них на вышках пулеметы, местность отлично просматривается и целиком простреливается. Положат нас! Тем более что попасть туда нужно незаметно, чтобы не спугнуть профессора и его, как ты говоришь, шайку. Иначе они уничтожат все доказательства!

— Кира, в том-то и дело, что сегодня или завтра они завершат эксперимент. Наступает решающая фаза. И тогда… я не знаю, что будет тогда.

— Это точно?

Вдруг он прав? Сомнения терзали мою душу. Я и верил репортеру, и не верил ему одновременно. Если бы не его помешательство, если бы не попытка убийства Адди, о которой он весьма смутно помнил… Даже если он прав, то это не мое дело. Может, правда лучше сообщить в полицию, пусть они разбираются? Но если даже я не слишком верил рассказам Грэга, то полиция вовсе не поверит ему. А вдруг Грэг прав? Что, в конце концов, я теряю? Ну проникну в клинику, осмотрюсь там, погляжу на четвертый корпус. Нашего визита и не заметят… вот только все эти меры предосторожности: пулеметы, собаки, охрана — как быть с ними?

— Может, тебе все это показалось, приснилось, почудилось? Доктор, что скажете, насколько можно доверять Грэгу в этой ситуации?

Блюмберг задумчиво осмотрел репортера, будто видел впервые, с ног до головы. Грэг, хоть и привел себя в порядок и внешне помолодел, все же выглядел бледным и утомленным. Еще бы, после всех испытаний, что он пережил, после клинической смерти и удивительного воскрешения, после терапии чудо-препаратом…

— Он уверен в своих словах и не сможет отличить вымысел от реальности. Считаю, что нужно все проверить лично. Проберитесь в клинику, посмотрите на все своими глазами. Я же скорее доверяю господину Рату. В подобных ситуациях потеря памяти — это нормально и естественно, но ложные воспоминания мне не встречались. Обычно — просто провалы, черные дыры памяти. Так что история походит на правду…

— Хорошо, — решил я. — Тогда не будем спорить. Считайте, что вы меня уговорили. Только в клинику мы с нахрапом не попрем — опасное это дело. Но у меня есть идея… Игнат Михаэлевич, могу я воспользоваться вашим стационарным переговорником?..

Я совершенно точно знал, кто может мне помочь в этой ситуации. Я не видел этого человека около года, и вполне вероятно, что за это время он в конспиративных целях сменил номер, как сменил место жительства. Но я надеялся на лучшее. И мне повезло.

— Слушаю! — раздался сквозь привычные хрипы знакомый голос. Каспар Христофорович Зоммер, профессор истории и археологии, открывший в свое время тайну фридрихсградского подземелья, бывший владелец межмирового куба и просто хороший человек, был именно тем единственным, кто мог посодействовать в нашей ситуации.

— Это Бреннер, мне нужна ваша помощь.

— Кирилл Бенедиктович, рад вас слышать. Помощь какого рода? Консультация?

— Нет, скорее техническое оснащение. Дело в том, что нам предстоит весьма опасная операция и…

— Ни слова больше. Поговорим при личной встрече. Вы один?

— Нет, со мной товарищ, репортер «Городских новостей».

— Хорошо, жду вас через три четверти часа на площади Люттен Кляйн.

Связь оборвалась.

— Собираемся, у нас важная встреча.

Грэг вышел в прихожую за пальто. Блюмберг протянул мне пузырек с таблетками.

— Если у него случится приступ, дайте ему одну, максимум две, но не больше. Это поможет. Да и сами можете принять в крайнем случае. Таблетка активизирует все ресурсы вашего организма, даст возможность сконцентрировать все силы. Но действие ее весьма краткосрочно. После принятия у вас есть полчаса, может, чуть больше. После необходим отдых — минимум десять часов. Имейте это в виду…

— Спасибо, доктор. Скажите, вы посылали Цилю за одеждой к Грэгу домой?

— Да, он попросил об этом с утра. Сказал, где обычно лежат ключи, если вдруг жены не будет дома.

— Все ли там было спокойно?

— Циля ничего подозрительного не заметила. Не волнуйтесь, Кирилл, она женщина опытная. Если бы почуяла хоть малейшую опасность, ни за что внутрь не пошла бы. Но все было тихо, она быстро собрала вещи и ушла.

— За домом никто не наблюдал?

— Не похоже. Однако дверь, по ее словам, была не заперта, лишь прикрыта.

Я точно помнил, что дверь мы за собой закрыли на ключ. Значит, незваные гости все же нанесли визит в дом репортера в наше отсутствие, никого там не обнаружили и удалились восвояси, даже не потрудившись выставить за домом наблюдение.

Как бы поступил на его месте я сам? Выставил бы наблюдение на подступах к дому, ведь оставался шанс, что Элен с детьми вернется. Но Отто мог и передумать убивать семью журналиста. Зачем ему это? От меня он избавился, а навесить на меня разных хвостов можно и позже. А скорее всего, у Отто банально не хватало людей. Контрабандистов он использовать не мог, потому что им не доверял, а черный убийца один в своем роде.

Так что Циле крупно повезло. Никакой слежки за домом не было, иначе Отто уже был бы здесь, у доктора. И чем бы кончилась эта встреча, никому не известно.

Но я решил оставить Отто на потом, у них к нему будет много вопросов. Меня же сейчас интересовал Зоммер, а главное — его коллекция артефактов.

Большую часть подземной коллекции «Бюро артефактов» давно уже передали в императорское хранилище, в этом я был совершенно уверен. Не тот человек Костас, чтобы позволить столь ценным предметам находиться в чужих руках.

Однако и Зоммер должен был сохранить кое-что в своих руках, ведь это дело всей его жизни.

И императрица вполне могла повлиять на мужа в решении этого вопроса. Ведь она, как бывшая ученица Зоммера, была ему многим обязана.

Профессор много лет занимался тем, что проникал в иные миры сквозь специальный куб и таскал оттуда иномирские предметы, с назначением которых он потом и разбирался.

Но стоило ли спрашивать профессора о реликвии фогелей, я пока не решил. Он мгновенно раскусит меня, поймет, с какой целью я задаю подобные вопросы, и если потом сообщит обо всем Белле, то мне придется распрощаться с реликвией. А я еще не готов был это сделать.

Среди прочего в коллекции артефактов были и особо интересные предметы. Например, однажды профессор презентовал мне специальный доспех, успешно защищавший от выстрелов, а также химмельшток — «ведьмину метлу», как ее называла Белла, устройство, способное поднять в воздух двух человек одновременно.

На нечто подобное я рассчитывал и сейчас. Иначе соваться в клинику бессмысленно — нас уничтожат при попытке проникновения.

Если профессор поможет, то мы сумеем попасть в святая святых клиники — четвертый корпус, которого Грэг боялся до дрожи в коленях, хоть и скрывал это изо всех сил, и узнаем, в чем именно заключается его мрачная тайна.

XXVI

По магазинам

Площадь Люттен Кляйн находилась на восточной окраине Фридрихсграда. Самой главной ее достопримечательностью считалась башня с астрономическими часами, построенная примерно четыреста лет назад, задолго до образования империи. Часы обладали невероятной точностью и за все время лишь дважды нуждались в небольшом ремонте.

На площади, как и обычно, с самого раннего утра торговали и окрестные крестьяне, и торговцы снедью, и городские мастеровые, и все прочие, кто имел что предложить покупателям.

— Бублики, бублики! Свежие, только из печи!..

— Ножи, точу ножи!..

— Вурсты, вкусные вурсты! С квашеной капустой и горчицей, да под квасок! Налетай!..

Да, перекусить я бы не отказался, жаль, время не позволяло. Разве что на обратном пути…

— Шкуры! Овечьи, телячьи. Шьем тулупы!..

— Пиво! Выпил кружку, выпил две, немного хмеля в голове, а не выпил — пожалел!..

Дело у продавца пива шло весьма уныло. Пить пиво на морозе — то еще удовольствие. Но тут же рядом приплясывал от холода сосед-торговец и радостно предлагал всем мимо проходящим гражданам:

— Глювайн! Горячий, бодрящий! С утра выпил, день задался! Согреет лучше жены! Для тех, кто хочет большего, — глювайн с шуссом![24] Налетай!..

Конкуренцию ему мог составить только торговец сладостями, к которому выстроилась изрядная очередь из детишек всех возрастов.

— Сладость — деткам в радость! С лакрицей, с клубникой, с малиной! Выбирай!..

Меня от последнего продавца аж передернуло — терпеть не могу лакрицу, а вот от горячего бублика я бы не отказался, да времени не было.

Еще издали я заметил высокую фигуру профессора. За то время, что мы не виделись, Зоммер заметно постарел. Он сильно сутулился, хотя прежде его осанке мог позавидовать любой выпускник офицерского училища, да и морщин у профессора прибавилось. Но движения его все так же были быстры и порывисты.

— Кирилл Бенедиктович! — Он стремительно приблизился к нам и поздоровался. — А вы, очевидно, тот самый репортер?

— Грэгуар Владимирович Рат. Рад знакомству!

— Формальности потом, молодые люди. Нам нужно поспешить!

И профессор увлек нас с площади, поведя чередой узких, сменяющих друг друга улочек. Каспар Христофорович время от времени оборачивался, проверяя, нет ли за нами слежки. Мне передалось его волнение, но ничего подозрительного я вокруг не замечал. Если за нами и следили, то делали это профессионально, не попадая в зону нашего внимания. Или же у профессора на старости лет развилась паранойя, что весьма возможно, учитывая род его занятий.

— А мне говорили, вы уехали из Фридрихсграда, профессор.

— Кто говорил? — Зоммер резко повернул голову и внимательно посмотрел на меня.

— Наша общая знакомая, ваша бывшая ученица…

— Белочка? Она просто не в курсе дела. Я решил, что с нее хватит тех забот, которые она на себя возложила. Поэтому я прекратил с ней сотрудничество к ее же благу. Да, она думает, что я покинул город. На самом же деле я просто сменил место жительства. Мне захотелось чуть больше света, знаете ли…

Учитывая, что прежде профессор большую часть времени жил в фридрихсградских подземельях, его желание нетрудно было понять. Грэг в диалог не вмешивался, но слушал нас весьма заинтересованно.

— Но ведь я смог с вами связаться по старому номеру?

— Ах, это всего лишь техническое устройство, юноша. Перепаять пару контактов — и можно подключиться к кому угодно где угодно. Я оставил резервный канал связи как раз на подобный случай.

— А как же ваша коллекция? Ее не изъяли?

— Кое-что я передал этим неприятным людям из Девятого делопроизводства, которые явились по приказу Константина, но кое-что сумел оставить. — Каспар Христофорович не смог сдержать довольной улыбки. — У нас с императором сложилась некая договоренность. Я продолжаю исследования, но если нахожу нечто представляющее ценность для империи, то немедленно сообщаю об этом. В остальном же я волен поступать, как считаю нужным. Конечно, мой дом охраняют, но делают это весьма деликатным образом, стараясь не попадаться мне на глаза. Но любые гости могут быть арестованы, поэтому ваш визит я постараюсь скрыть от наблюдателей. Надеюсь, мне удалось выбраться из дома незамеченным, и таким же образом мы проникнем обратно. Вас никто не должен видеть, господа. Иначе нам не избежать неприятностей.

Он был прав, с агентами императора видеться нам было ни к чему. Поэтому мы беспрекословно следовали за Зоммером и в конце концов, когда профессор остановился у какого-то забора и ловко сдвинул пару досок в сторону, ничуть этому не удивились и пролезли в тайный ход, оказавшись на заднем дворе рядом с небольшим особняком.

— Прошу! — Каспар Христофорович отпер дверь черного хода и гостеприимно взмахнул рукой.

Внутри особняка не было ничего особенного. На стенах не висели головы иномирянских животных, в стеклянных шкафах не были выставлены особо интересные экспонаты, да и шкафов не было, только многочисленные книжные полки, сплошь заставленные толстыми томами, на которые и смотреть-то было страшно.

— Вот тут я и обитаю, — пояснил Зоммер, с некой тоской оглядывая убранство дома, будто видел его впервые. — Поменял, называется, шило на мыло. На улицу я редко выхожу, работаю много. Еду мне приносят. Что еще надо старику? Только дело, которым можно заниматься, дабы не впасть в маразм…

— Ну, Каспар Христофорович, не наговаривайте на себя лишнего. Главное в человеке — разум, а его у вас на троих хватит.

— А когда-то хватало на пятерых, — грустно улыбнулся профессор. — Ну да не будем обо мне. Пройдемте в подвал, там у меня все самое интересное.

Мы спустились по лестнице, Зоммер нажал на кнопку, и над нашими головами загорелось с десяток ярких лампочек, осветив каждый уголок помещения.

— Электрификация, — пояснил профессор, — полезная штука. У меня от генератора все запитано, никакие энерготанки не нужны. Так что от прихотей иномирян я не завишу. Думаю, будущее за электричеством. Даже если Константин найдет способ массового производства энерготанков, на всех их не хватит. А вот электричество — это сила…

Я промолчал, потому что не имел по этому поводу собственного мнения. Но вполне верил, что Зоммер компетентен в вопросе как никто другой. И если он говорит, что электричество — выход из сложившейся ситуации, то, значит, вскоре стоит ожидать массовой кампании по всей стране.

При свете ламп подвал предстал перед нами во всей красе. Я имел честь некогда наблюдать старое хранилище профессора. Новое, конечно, не могло сравниться с ним по масштабам, но и тут было на что посмотреть.

Грэг, впервые видевший остатки коллекции «Бюро артефактов», непроизвольно присвистнул.

Десятки деревянных ящиков были составлены один на другой, некоторые открыты, внутри их виднелись удивительные предметы, о назначении которых можно было только догадываться. В дальней части подвала на полках и рабочих поверхностях лежали десятки артефактов, над которыми профессор, очевидно, работал в настоящее время.

Огромный стол, заваленный грудой бумаг, стоял по центру помещения, прямо под самыми яркими лампами. Тут же с краю я приметил складную походную кровать и небольшой журнальный столик с парой тарелок и кружек. Скорее всего, в верхние комнаты Каспар Христофорович выходил редко, ночуя прямо на рабочем месте. Профессор не менял привычек, отдавая работе все свое время.

Грэг все ходил от ящика к ящику, завороженный и покоренный, но ни один из артефактов взять в руки не решался, разглядывая их на расстоянии. Перед знакомым мне чучелом двухголового попугая он надолго замер.

— Так, господа, начнем? Вот первая оружейная полка…

Наверное, только дамы и дети смогут нас понять. Мы словно попали в самый лучший магазин мира с неограниченным кредитом, в конфетную лавку, хозяин которой разрешил пробовать все, что приглянется.

Глаза разбегались от обилия вариантов. Некоторые предметы я уже видел прежде и очень ценил. Например, «дырокол» или его более крупного брата — пулемет. Другие же экспонаты я видел впервые, но даже одного взгляда хватало, чтобы почувствовать всю чудовищную смертоносную мощь, исходящую от них. Сила и власть — вот что приходило на ум в первую очередь.

— Откуда это все? — даже не прошептал — прохрипел пересохшим ртом Грэг. Его, человека, ныне весьма далекого от насилия, проняло, как новобранца, впервые попавшего в оружейную комнату.

— Эхо чужих войн, — туманно ответствовал профессор, не вдаваясь в подробности.

Сложно сказать, сколько времени мы провели в «конфетной» лавке профессора Зоммера. Грэг утомился первым, но я все не успокаивался, тщательно осматривая каждый предмет с оружейных полок и расспрашивая Каспара Христофоровича о его назначении.

Жаль, ничего похожего на полюбившийся мне доспех в этот раз в закромах профессора не нашлось, как не нашлось и аналогов химмельштоку, а подобное транспортное средство нам бы сейчас весьма пригодилось.

Зато я обнаружил еще один стандартный «дырокол» для скрытого ношения, который вручил Грэгу, объяснив, как работать с этим бесценным оружием. Жаль, что куб, благодаря которому профессор имел возможность таскать из иных миров артефакты, был уничтожен. Да, я сам приложил к этому руку, закрыв проход между мирами перед армией чужаков, но все же сколько нового и полезного мог бы еще добыть Зоммер, копаясь во вражеских закромах. Впрочем, что теперь говорить, все уже случилось, и изменить ничего нельзя…

Себе же я подобрал штурмовой «дырокол» с повышенной мощностью зарядов и нож с невероятной балансировкой — у профессора целая полка была отведена под холодное оружие. Видно, иномиряне не брезговали убивать друг друга и традиционными методами. Нож отлично лежал в руке и был настолько острым, что легко резал металл. Подумав пару минут, я с сожалением отложил штурмовой «дырокол» в сторону — слишком неудобен для скрытого ношения. Приходилось полагаться на проверенный временем мой личный «дырокол».

Еще Зоммер презентовал нам две пары очков, внешне сродни шоферским.

— Мое изобретение, — скромно склонил лысую голову профессор. — Обратите внимание на стекла — они особые. Как-то по случаю мне в поисках попался большой кусок этого стекла, и в один прекрасный момент я обнаружил, что сквозь него ночью видно все так же хорошо, как и днем. К сожалению, того осколка хватило лишь на несколько пар очков, так что берегите их — таких в нашем мире больше нет!..

Очки профессора — невероятная, ценнейшая вещь. Зоммер даже не понимал, какую помощь он нам оказал, какое преимущество перед другими вручил. Если тьма отныне не помеха, то действовать, конечно, мы будем ночью, и, думаю, с охраной проблем не возникнет — ведь для нас они будут как на ладони, в то же время мы для них окажемся скрытыми в ночи. Оставалось лишь обойти прожекторы стороной, и проблема решена.

К сожалению, большую часть предметов приходилось откладывать в сторону. Они просто не были приспособлены для человека, и об их назначении оставалось только гадать, но вот один из артефактов меня вновь порадовал.

— Обратите внимание на эту вещь. Я называю его полотно-невидимка, — гордо сообщил Каспар Христофорович, демонстрируя нам самый обычный на вид металлический браслет с незамысловатым узором. — Смотрите, как удобно устроено, на любой размер!

Он надел браслет на руку и другой рукой чуть сместил узор, браслет щелкнул и слегка приоткрылся с одной стороны, обнажив небольшой кусок тончайшей материи. Потом Зоммер свободной рукой потянул за края и в какие-то мгновения вытащил из браслета целую простыню. Каким образом она уместилась в столь малом объеме, я даже представить не мог. Прямо оренбургский пуховый платок, в самом деле.

Но профессор на этом фокусе не остановился, он быстрым движением накинул на себя появившуюся материю и неожиданно пропал из виду. Только пару секунд в воздухе плавала кисть его руки — та свободная часть, которую не прикрывала материя. Потом рука дружелюбно помахала нам и тоже исчезла.

— Главное — не торопиться, тогда свет преломляется особым образом и ткань полностью скрывает то, что находится под ней. А еще полотно — идеальный диэлектрик, совершенно не пропускает ток. Гениальное изобретение! — Голос Каспара Христофоровича раздавался то слева, то справа. Он явно ходил по комнате, но я, как ни пытался, не мог засечь его текущее местонахождение. — К сожалению, браслет у меня в единственном экземпляре.

Браслет перещеголял даже ночные очки. В таком одеянии любой обычный человек мог стать шпионом-диверсантом высшего класса, а уж я, обученный и подготовленный боец, мог бы теперь пробраться в любое охраняемое помещение без всяких сложностей. И ничего, что браслет был только один, этого вполне хватало для нашего будущего визита в клинику.

— Профессор, спасибо! Думаю, на этом мы закончим…

Каспар Христофорович появился, как привидение, в воздухе, снял с руки браслет, полотно моментально втянулось внутрь, браслет легко защелкнулся, приняв первоначальный вид.

— Смотрите, Кирилл, вот так вы его вновь активируете, а вот так деактивируете. Все очень просто.

— Спасибо вам еще раз! Вы оказали неоценимую помощь!

— Бросьте, друг мой. Я просто делаю свою работу. Это вы рискуете жизнями ради благородных, уверен в этом, целей. Я же простой ученый червь, копаюсь тут целыми днями, пытаясь найти бриллианты в куче навоза… Знали бы вы, сколько барахла я отсортировываю и выкидываю, прежде чем удается обнаружить нечто ценное. Но я ни в коей мере не жалуюсь. Эти ящики, — он обвел широким жестом подвал, — хранят в себе еще море загадок, и, если мне посчастливится раскрыть хотя бы некоторые из них, я буду считать себя счастливейшим человеком, не зря прожившим жизнь.

— Профессор, если бы не вы…

— Полноте, молодой человек, мы все выполняем свой долг. Кто как может и как умеет.

— Нам пора.

— Удачи вам, друзья! Да, вот еще что, Кирилл, не могли бы вы после еще раз заглянуть ко мне? Есть одно дело, которое я хотел бы с вами обсудить. Меня кое-что беспокоит в последнее время. Часы на площади ведут себя неправильно…

— Часы? — удивился я, вспоминая массивные часы на башне люттенкляйнской площади.

— Что-то происходит, но я никак не могу сообразить, в чем причина… но об этом в другой раз. Не смею задерживать!..

Мы покинули дом Каспара Христофоровича тем же путем, каким в него попали, не повстречав по дороге соглядатаев. Я еще несколько минут обдумывал его последние слова, но так как сам я в мерной работе часов не заметил ничего необычного, то быстро выкинул эти мысли из головы, решив позже навестить профессора и выяснить все подробности, его тревожащие.

Сейчас же пора было сконцентрироваться на задании. Нам предстоял второй визит в клинику «Зонненшайн». И это приключение обещало быть весьма опасным, даже несмотря на наше техническое преимущество.

Ждите, господа, кавалерия уже на подходе!

XXVII

Подготовка к штурму

За второй частью снаряжения мы отправились сразу после визита к Зоммеру. На этот раз меня интересовали вещи не столь экстравагантные, как артефакты профессора, но тоже не продающиеся на каждом углу. Впрочем, я знал нужное место.

«Верхолаз-любитель» — небольшая лавка со скромной вывеской, расположившаяся в самом конце Еловой улицы, к счастью, была открыта.

Настоящий десант-риттер обязан быть хорошим альпинистом, поэтому у меня не было выбора, в армии пришлось постичь эту науку, но и после службы я совершал время от времени простые восхождения, дабы не терять форму. Поэтому в «Верхолазе» меня знали.

Савва Красавин — смельчак и герой, совершивший более пятисот десантов и в одиночку покоривший все самые значимые мировые вершины, скучал, покуривая папиросу.

— Кира, ты ли это? Какими ветрами занесло тебя в это забытое людьми место?

— Савва, рад тебя видеть. Познакомься, это мой товарищ Грэг. А почему забытое людьми? Клиентов мало?

— В наше время никто не хочет играть с собственной жизнью, — печально покачал головой Красавин. — Почти не осталось храбрых сердец, готовых рискнуть всем. Грусть-тоска… уже подумываю закрыть дело и отправиться в долгое путешествие. Что скажешь? Махнем в Индию?

— Не сейчас, Савва, к сожалению, у меня еще здесь дела. Собственно, в связи с ними мы к тебе и пришли…

— Дай угадаю, — перебил меня Красавин. — Ты собрался тряхнуть стариной?

— Можно сказать и так. Нам нужно совершить небольшой подъем, но, боюсь, без подручных средств не обойтись.

— Насколько небольшой?

— Четверочка.

— Хм, крутизна более сорока пяти процентов, ледово-снежные склоны, карнизы, потребуются искусственные точки опоры. В принципе, ничего сверхъестественного. Главный вопрос: справится ли твой товарищ?

— Справлюсь. — Вид у Грэга был решительный, сосредоточенный.

— Тогда нужна обувь, кошки, ледорубы, веревки. Все есть на складе, сейчас принесу…

Пока Савва отсутствовал, я повернулся к Грэгу и посмотрел на него долгим взглядом, оценивая.

— Тоже сомневаешься? — правильно понял он меня.

— Это горы. Там нужно быть уверенным на все сто. Иначе смерть.

— Я уже в порядке. Кира, я должен туда попасть, обязан! А другого способа нет. Я дойду. Клянусь!

— Я обещал Элен присмотреть за тобой, — покачал я головой, — а сам тащу к черту на кулички, тебе бы отлежаться неделю-другую, набраться сил. Давай я попробую пробраться на территорию в одиночку. У меня есть чудесное полотно от Зоммера, под которым один человек легко спрячется, вдвоем же мы под полотном через ворота не пройдем, собаки там — твари злобные, обязательно учуют. Я все выясню и вернусь за тобой, обещаю!

— Я тоже должен пойти туда. Нет, только вместе. Это вообще моя идея, я тебя позвал с собой. Если ты мне друг, ты меня тут не бросишь.

— Будь ты не так слаб после болезни, я бы согласился, но сейчас…

— Короче, если не возьмешь меня, пойду один, — нахмурился репортер.

— Надеюсь, это не просто охота за сенсацией?

Грэг тяжело задышал. Кажется, я задел его за живое. Его гневно раздувающиеся ноздри на орлином профиле, плотно сжатые губы, прищуренные глаза — все говорило о том, что он в ярости. Он ведь полезет туда один, а это еще хуже. Он прошел три кампании военным репортером и привык рисковать собой, вот только Грэг постоянно забывал, что уже давно не один на свете, у него есть семья, есть обязательства. Нет, раз уж я пообещал Элен присмотреть за ее неугомонным мужем, то сдержу слово.

— Кира, это не погоня за свежими новостями. Там люди, Кира, обычные люди, с которыми делают плохие вещи. Я сейчас не репортер, я такой же обычный человек, которому не все равно. Я могу им помочь, значит, я должен им помочь.

— Все, беру свои слова обратно.

Савва вернулся в зал, неся охапку вещей.

— Ну что, господа, прошу примерить!..

Лавку Красавина мы покинули полностью укомплектованные. Теперь проникновение в клинику уже не казалось мне слишком безумной идеей. Охрана больницы сосредоточит внимание на дороге и воротах. Прав был Грэг, охрана настолько полагается на своих собачек, что наверняка ослабляет общее внимание. Вряд ли кто-то будет следить за отвесной скалой, а даже если и будет — темнота надежно скроет нас от чужих взоров. А дальше нам помогут ночные гоглы Зоммера и полотно, делающее невидимым. По идее, все относительно просто для подготовленного человека. Вот только не оказалось бы в конце пути, что Грэгу все померещилось и никаких экспериментов в четвертом корпусе, да и во всей клинике не проводится. Это будет фиаско.

До вечера оставалось еще изрядно времени, и мы заехали пообедать в одну из окрестных рестораций, оставив ранцы со снаряжением и оружием в мехвагене.

Я плотно перекусил, Грэг же вознамерился ограничиться чашкой кофе и сигаретой, и только мои настоятельные убеждения заставили его взять тарелку томатного супа и порцию огненных шпикачек.

Я все думал, стоит ли говорить с репортером о похищенной реликвии фогелей. Видно было, что Грэг почти ничего не помнит о событиях того вечера, так что вновь поднимать эту тему — только вредить. И все же… я не оставлял надежды выяснить новые подробности. Очень уж тревожно было у меня на душе. Поэтому я до сих пор тянул и не возвращал находку в посольство. Мне подсознательно казалось, что я не до конца понимаю смысл происходящего, а значит, торопиться не следовало.

Реликвия все так же была при мне, лежала в кармане. Я проверил еще раз, не потерялась ли она, и внезапно нащупал там же рядом конверт. Совершенно выскочило из головы, это ведь то самое странное письмо, которое мне вручили в гостинице, письмо без обратного адреса и имени отправителя. Я позабыл о нем в суматохе.

Вынув конверт из кармана, я внимательно осмотрел его. Ничего необычного. Плотная дорогая бумага, из которой сделан конверт, продавалась во многих местах. Почерк у отправителя был каллиграфический, но тоже без специфических особенностей. Простая сургучная печать оказалась мне неизвестной.

Я сорвал печать и вытащил письмо. Записка была короткой и лаконичной:

«Уважаемый Кирилл Бенедиктович! Прошу Вас при первой возможности нанести визит по известному Вам адресу. С уважением, Ваш друг, отец К.»

Вот так дела! Подпись расшифровывалась просто, мне даже не пришлось ломать голову, отец К. — это, несомненно, отец Климент — личный порученец его высокопреосвященства Дунстана, кардинала Фридрихсградского. Адрес, по которому мне предлагали явиться, также не составлял тайны — собор возвышался над городом и даже над посольствами, являя собой грозную силу. И уж кому, как не мне, знать, что кардинал Дунстан всегда был и остается одним из тех немногочисленных людей в империи, кто берет на себя смелость принимать решения. И также я не подвергал сомнению факт, что отец Климент вряд ли позвал бы меня по собственной инициативе. Значит, кардинал хочет меня видеть. Не могу сказать, что это радовало. Я давно уже усвоил простую истину — держись подальше от властей предержащих и будешь жить спокойно. К сожалению, на практике выходило иначе.

Когда кардинал звал, пусть даже подобным неофициальным образом, было не принято тянуть с визитом, но бросать все и мчаться в собор я не собирался. В конце концов, приглашение пришло давно, но вскрыл я его только сейчас. Вполне могло случиться так, что я вспомнил бы о письме еще позже… завтра или, скажем, послезавтра… или вообще не вспомнил…

Так что кардинал подождет, а у нас с Грэгом по расписанию приятная прогулка. Свежий воздух, мороз, и солнце, и лес, и горы! Чудесно!

— Нам пора.

В этот раз я выехал через другие городские ворота, решив добираться до клиники иной дорогой, чуть более длинной, зато меньше пользующейся спросом, особенно зимой. Тем более что пробираться к «Зонненшайну» я собирался с его неприступной стороны, а значит, мехваген придется оставить в одной из окрестных деревень.

Грэг всю дорогу молчал, так и не расспросив у меня об Элен и детях. Казалось, у него в голове осталось место только для одной всепоглощающей мысли. Права была Циля: репортер был несколько не в себе. Такой напарник — не лучший вариант, особенно в горах, где каждая ошибка может стать критичной, но другого напарника у меня не было.

Карту местности я хорошо себе мысленно представлял. Конечно, все десятки, а то и сотни крохотных деревушек, раскинувшихся по округе, я упомнить не мог, но этого и не требовалось. Достаточно было примерно ориентироваться на местности, держа в голове конечную цель пути.

За следующие несколько часов мы сделали широкий полукруг, словно хищники, кружившие над будущей добычей, мы подбирались к клинике со стороны реки.

Наконец, когда показалась очередная деревня, я решил, что это подходящий вариант, и свернул с наезженной колеи на плотный слой снега. Мехваген повело в сторону, его чуть было не закрутило, и я едва удержал машину в равновесии. Но слегка освоившись на снегу, я обнаружил, что «Эгоист», изъятый мной у наемника, оказался с секретом. Модель была явно усовершенствованной, ничего подобного я прежде не встречал и не уставал поражаться скрытым свойствам аппарата. Помимо выдвигающихся орудий мехваген обладал особой устойчивостью, весьма ценной в это время года. Даже без цепей на колесах он легко преодолевал сомнительные участки дороги и теперь, когда дорога исчезла в принципе, уверенно ехал вперед, разве что для торможения стало требоваться чуть больше времени. Надо будет при встрече сказать черному убийце большое спасибо за столь чудесный механизм.

Деревенские собаки встретили нас первыми, выскочив на дорогу и громким лаем предупреждая хозяев о прибытии чужаков. Я снизил скорость. Еще не хватало раздавить одну из псин. Бауэрам это вряд ли понравится, и дружелюбия в них резко убавится, а нам требовалась помощь, и искать другую деревеньку я не хотел.

Следом за собаками из дворов потянулись и местные обитатели. Зимой в деревне развлечений мало, так что наш визит заинтересовал всех свободных от дел жителей.

Детишки окружили машину, заставив меня остановиться, и восхищенно ее разглядывали. Взрослые же больше интересовались пассажирами и целью их визита. Бабы собрались в сторонке и перешептывались, мужики стояли по одному, ожидая, пока мы сами расскажем, какого лешего сюда притащились в такое время.

Я не стал тянуть, вылез из мехвагена и громко произнес, обращаясь сразу ко всем собравшимся:

— Уважаемые, мы путешественники, изучаем эту местность с исследовательской целью. Собираем сказки, тосты, предания. Нам нужен дом, где мы могли бы остановиться с ночевкой, сарай для мехвагена, а также проводник, хорошо знающий окрестности. Заплатим щедро, не обидим. Есть желающие?

Бабы зашептались громче, мужики переглянулись между собой, каким-то образом беззвучно обсудив ситуацию и придя к единому решению. Вперед шагнул крепкий, седовласый бауэр с окладистой бородой.

— Барины, можете переночевать у меня, вашу телегу найдем где пристроить, и округу я знаю, покажу, что да где…

Дети и собаки, словно услышав команду, разбежались в разные стороны, бабы тоже разошлись по домам, а я вернулся в салон и тронул механизм с места, следуя за неспешно идущим бауэром. Жил он, как оказалось, в самом крайнем доме. Дальше только поле, а за ним — лес.

— Загоняйте телегу в сарайку, там навес крепкий, снегом не завалит.

Через четверть часа мы были готовы. Мехваген надежно укрыли под навесом, оставив лишние вещи в нем. С собой взяли только оружие и снаряжение, удобно упаковав все в заплечные ранцы.

Седовласый бауэр уже ждал нас, поглядывая хитрым глазом и неспешно покуривая самокрутку.

— Готовы, барины? Куда идти желаете? Тосты и сказы искать? В лесу жуть как холодно…

— Скажи-ка, братец, как тебя зовут?

— Ганс я.

— Знаешь ли ты, Ганс, замок на скале?

Бауэр недовольно нахмурился:

— Гиблое то место, и люди там гнилые, никому не помогают, хотя дохторами называются. У соседа дочка заболела, совсем плохая девка была, кончалась, мы к ним за помощью, а нам от ворот поворот…

— Нам бы подобраться к той скале с обратной стороны, где дороги нет.

— От речки, что ли? — удивился старик. — Там не залезть, круто слишком. Я в детстве пытался, чуть не упал.

— Да, от речки. Ты нас, главное, доведи до места, а дальше — наша проблема. Заплатим хорошо!

— Сейчас, на ночь глядя?.. Заплутаем!

— Но ты же сказал, что все ходы-выходы в округе знаешь. Доведи нас до места и возвращайся домой. Дальше уж мы сами.

Дед оценивающе прищурился:

— Как я кумекаю, вам, барины, не сказы вовсе треба и тем дохторам вы не друзья? Что же, помогу я вам. Уж больно злые они, недобрые. А значится, каждый, кто супротив них, тот хороший человек. Верно я рассуждаю?

Я улыбнулся:

— Совершенно правильно. Ганс, ты настоящий философ!

Бауэр сплюнул коричневой после табака слюной в белый снег и решительно заявил:

— Идемте, барины. Скоро темнеть станет, надо бы успеть…

XXVIII

Штурм

Зимний лес — удовольствие не для каждого.

Нет, конечно, если ты прогуливаешься с юной барышней по протоптанным сотнями ног дорожкам ясным солнечным утром, а с собой у тебя корзинка с горячим чаем и легкой закуской — это одно дело, но когда ты бредешь по колено в снегу, а за спиной тяжелый ранец, и постепенно смеркается, а где-то неподалеку протяжно завыл волк, и вой этот подхватили еще несколько его соплеменников, то поневоле задумаешься, а какого дьявола ты, собственно, влез в это дело, так ли это было необходимо тебе лично.

Ответ прост — необходимо. Порядочность — такая штука, которую крайне легко потерять. Один раз не помог, когда тебя просили, не выручил друга, не спас девушку от бандитов, отвернулся, сделал вид, что тебя это не касается, всего один раз — и ты обесчещен. Ты стал трусом. А потеря чести — это потеря самоуважения. И потом, позже, ты сотни раз будешь вспоминать тот случай, когда испугался, и в тысячный раз думать, что лучше бы ты тогда умер, погиб героем, чем жить жизнью, в которой отсутствует уважение к себе самому. Мертвый лев, живые шакалы…

Все, что есть у благородного человека, — это его честь.

Этому нас учили с детства родители, книги, друзья, но современные тенденции в обществе с некоторых пор сменились. Все началось с обычной заокеанской моды, пришедшей к нам еще несколько лет назад, когда внезапно провозгласили весьма странный, на мой взгляд, лозунг: человек превыше всего!

Жизнь отдельного человека оценили столь щедро, что ниже оказалось все прочее: интересы страны, государства, честь и совесть, самопожертвование. Служение отечеству, прежде почитаемое за высшую цель жизни, за сам ее смысл, внезапно стало смешным, наивным. И, как следствие, когда одни идеалы уходят, на смену им тут же приходят другие. Деньги и собственное благополучие — вот что получили граждане империи как основу идеологии. Прошлый кайзер-император слишком увлекся заокеанской модой, это его и сгубило. Я очень надеялся, что Константин не повторит его ошибок. У империи должно быть иное будущее, у людей должны найтись иные цели. Иначе грош цена такой империи и таким людям.

К тому моменту, как мы вышли из леса, почти стемнело. Слева светлой коркой льда поблескивала замерзшая река, справа над ней высилась скала, на самой вершине которой в крепостных башнях поблескивали огоньки. Дозорные не спали.

— Пришли, значится, барины. Расплатиться бы не помешало, — тонко намекнул старик, и я вытащил из бумажника несколько купюр.

— Ты пригляди за нашими вещами. Чтобы все было в целости и сохранности. Особенно мехваген. Вернемся — с тебя спросим! — пригрозил я на всякий случай.

Бауэр часто закивал, показывая, что все сделаю, не волнуйтесь, но отчего-то мне казалось, что в голове у него превалирует иная мысль. Вы сначала, мол, вернитесь!..

И, не оглядываясь, он ушел в лес, быстро потерявшись между вековых стволов деревьев. Я был уверен, что хитрый старик спрячется где-то неподалеку и будет наблюдать за нами сколько сможет, но в том, что он сдаст нас с потрохами охране клиники, я сомневался.

Мы экипировались нужным образом. Грэг решительно шагнул первым к скале, но я придержал его за рукав.

— Давай сразу договоримся, никакого геройства сейчас не требуется! Только осторожность и еще раз осторожность. Заранее просчитывай каждый свой шаг, каждое движение. Иначе придется мне соскребать с камней то, что от тебя останется. Как я потом Элен в глаза посмотрю?

Я пытался шутить, но в то же время говорил крайне серьезные вещи. Горы не любят торопыг, не прощают невнимательности и расхлябанности. Эта скала, взобраться на которую нам предстояло, далеко не самая опасная или сложная, но и тут цена ошибки — мгновенная гибель.

— В общем, делай, как я. Не забывай про страховку. И, главное, не спеши и не шуми…

Первые метры дались нам легко, Грэг не отставал, мы постепенно продвигались все выше и выше, страхуя друг друга. Я давно не совершал восхождения и немного подзабыл, какое это непередаваемое ощущение. Ты остаешься наедине с природой, со скалой — ее порождением, и только от крепости твоих мышц, от твоего умения и спокойствия зависит, останешься ли ты жив или горы заберут тебя навсегда, как многих других.

Чем выше мы поднимались, тем круче становился уклон. Приходилось действовать крайне осмотрительно, часто отдыхать, но все же за полтора-два часа мы преодолели половину пути.

Между тем мороз крепчал, и я молился всем богам, чтобы опять не разыгралась метель. Ветер просто сдул бы нас со склона, и никакая страховка не помогла бы. Я видел, как Грэгу тяжело, но он не жаловался, лишь упорно карабкался все выше и выше.

Вторая половина подъема вымотала меня полностью. К счастью, обошлось без происшествий. Никто не играл в героев. Может, поэтому мы все же добрались до цели.

Помогая друг другу, мы поднялись на самую вершину, оказавшись прямиком у задней части крепостной стены, окружавшей больничный комплекс. Строители, к счастью для нас, оставили небольшой карниз у подножия, достаточно широкий, чтобы на нем можно было прилечь и немного отдохнуть. Как видно, на такой способ проникновения никто из строителей замка всерьез не рассчитывал, поэтому и стена здесь была не столь высока, как у главных ворот. Да и патруль по этой части территории ходил гораздо реже, чем в других местах. Право слово, мало кто в здравом рассудке полезет вверх или вниз, рискуя разбиться. Только нас, растерявших остатки разума на полях давних сражений, угораздило ввязаться в эту авантюру. Полагаю, что охранники ограничивались общим обзором из башен, ближайшая из которых находилась в тридцати метрах от нас.

— Ну что, ты доволен? — прошептал я, стараясь привести дыхание в порядок.

— Мы еще не на месте, — разумно возразил репортер. Он был весь мокрый от пота, лицо сильно обветрилось, волосы застыли ледяными сосульками, но решительности Грэг не потерял. Лишь бы не заболел, бедолага, организм у него ослаблен, а ситуация, в которую мы влипли, требует крайнего напряжения. — Надо подняться на стену и осмотреться!..

— Надо не подняться на стену, а перебраться через нее, — сварливо дополнил я. — Но прежде чем мы это сделаем, нужно достать оружие и гоглы.

Идея репортеру понравилась. Уже окончательно стемнело, и если бы не снег, то мы не увидели бы ничего за пару шагов от себя. К счастью, очки профессора Зоммера переплюнули всяческие ожидания. Едва я их надел и закрепил за ушами, как темнота обратилась в зеленоватый свет, все предметы вновь обрели четкие очертания, и я стал видеть пусть не как днем, но вполне отчетливо. Преобладали зелено-серые тона, снег окрасился в изумрудный оттенок, а дозорные башни заиграли яркими огнями в верхних окнах, от которых слепило глаза.

— Грэг, поосторожнее с гоглами. И на яркий свет в них лучше не смотреть…

Поверх стены вилась проволока под напряжением, перерезать которую я не мог — это заставило бы сигнализацию сработать, но резать ее нам и не требовалось, достаточно было лишь перебраться на ту сторону. К счастью, у нас с собой был браслет Зоммера, а в нем — полотно, обладавшее помимо прочего еще и диэлектрическими свойствами — я хорошо помнил объяснения профессора. Все, что нам оставалось, — это накинуть полотно поверх забора, после чего осторожно перебраться на другую сторону.

Через стену мы перелезли в самой отдаленной от дозорной башни точке, надеясь остаться незамеченными.

Тьфу-тьфу-тьфу через левое плечо, чтобы не сглазить, но пока все шло по плану. Тревогу никто не поднимал, мы успешно укрылись за одним из подсобных строений, пытаясь сориентироваться и понять, в какой части комплекса мы в данный момент оказались и далеко ли до пресловутого четвертого корпуса.

Грэг расположения корпусов не знал, да и в самом четвертом, о котором столь много говорил, не бывал. Я тоже. Поэтому нам не оставалось ничего иного, как расспросить кого-то из местных. Попросту нам нужен был язык! Но охранники для этой цели не подходили, они всегда передвигались группами и отсутствие одного из них моментально обнаружилось бы. Персонал же клиники к этому часу уже отправился по домам. Разве что ночная смена дежурила в главном корпусе да ночные санитары время от времени проверяли палаты.

— Придется наведаться в главный корпус, — решил я. — Нам нужен план территории.

— Тут по ночам собак спускают, — осмотрелся по сторонам Грэг, — как бы не учуяли, разорвут!

— Знаю, там такие зверюги, что не отобьемся. Они крайне опасны, держи «дырокол» наготове. Если пес бросится — стреляй сразу, не думая.

Короткими перебежками от пристройки к пристройке мы постепенно продвигались к цели. Пару раз нам навстречу попался патруль, но гоглы ночного зрения заблаговременно предупреждали об опасности, и мы надежно укрывались, пропуская охранников. Те, впрочем, не особо-то оглядывались по сторонам, стремясь поскорее вернуться в теплое помещение.

Собак, к счастью, с ними не было. Видно, местных волкодавов еще не выпустили, либо же те тоже где-то грелись, предпочитая переждать холодные ночи в тепле.

Не так уж и идеально поставил дело начальник охраны Благостаев. Интересно, сам он время от времени проверял охрану или же был уверен в том, что подчиненные несут службу как полагается? Я бы на его месте устраивал частые внезапные проверки, уж больно тут все распустились. Видно, никто из посторонних клинику не тревожит и ночные дежурства — лишь опостылевшая обязанность, к которой все давно относились спустя рукава.

Перед главным корпусом было слишком много свободного пространства, и наверняка за входом тоже кто-то наблюдал.

— Пора опробовать главный артефакт профессора! — предложил я. — Спрячемся под полотном, его длины должно хватить на нас обоих, и медленно перемещаемся к корпусу. Идти только по тропинке, следов не оставлять. Если попадется патруль, сходим чуть в сторону и пропускаем. И, Грэг, никто не должен пострадать! Ты слышишь? Охранники могут быть вообще ни при чем… да и для начала нужно убедиться, что тут совершаются преступления. Мы не полиция, и мы не будем устраивать самосуд…

Браслет не подвел. Полотно развернулось, укрыв нас обоих невидимым, как я надеялся, покрывалом. К слову сказать, оно оказалось односторонней прозрачности. Находясь внутри, мы прекрасно видели все, что происходит снаружи. В то же время нас никто видеть не мог.

Шикарная штуковина! Полагаю, любая разведка отдала бы годичный бюджет, предложи я браслет на продажу. В коконе невидимости можно проникнуть куда угодно, в самые охраняемые хранилища. И не только в хранилища, можно убить кого-то, хоть самого кайзер-императора, и легко скрыться с места преступления. Это ли не мечта любого криминального гения — идеальное устройство для идеального убийства!..

Лучи прожекторов на башнях время от времени перечеркивали территорию, и один раз даже прошлись прямиком по нам, но полотно не подвело, нас не обнаружили и тревогу не подняли.

Так, короткими перебежками, заранее высматривая место для следующего рывка, мы добрались до главного корпуса, в котором я уже имел удовольствие побывать. Мне казалось, что именно там, в нижнем холле, я видел на стене общий план клиники.

Большинство окон главного корпуса, как и всех прочих корпусов вокруг, были темны и казались совершенно безжизненными, хотя я знал, что во многих палатах спят пациенты кранкенхауса и где-то там бодрствует дежурный персонал и охрана. Даже с полотном нужно было быть осторожным, дабы не поднять шум, при котором скрытое посещение нужного нам корпуса окажется попросту невозможным.

Наверное, в корпусе были и другие входы, но я предпочел пройти через главные двери.

Мы пропустили патруль из трех человек, вооруженных винтовками и револьверами, и я еще раз подумал, как же нам повезло, что с ними нет собак. Вряд ли полотно Зоммера могло глушить и запахи. Скорее всего, я предположил верно, и псы содержались вблизи от ворот — там, где проникновение противника на территорию было наиболее вероятным. Сквозь ворота я бы не прошел даже под полотном, а значит, восхождение было проделано не зря — это был единственный ход внутрь.

Дверь в главную резиденцию была лишь прикрыта, но не заперта и даже не скрипнула, когда я толкнул створки. На посту за столом дремал дежурный санитар. Если бы он не спал, то явно заметил бы, как двери открылись и вновь закрылись, а так мне даже не пришлось бить его — пусть себе спит спокойно.

Я не ошибся. С левой стороны от входа изрядную часть стены занимала схема больничного комплекса с пояснительными пометками ниже. Главный корпус, он же бывшая резиденция Леопольда, находился прямо по центру плана, от него широким полукругом расходились пристройки-корпуса, каждый помеченный своим номером или же буквой, как, например, конюшни и гаражи. Дозорные башни также были пронумерованы, но латинскими цифрами.

И все бы хорошо, только корпуса номер четыре я на плане не нашел.

Первый, второй, третий — те были, пятый присутствовал, и так вплоть до последнего восьмого, а расположение четвертого корпуса создатель схемы указывать не стал, попросту проигнорировав оный.

— Интересный у них счет, — шепотом прокомментировал я, — местные исключили цифру «четыре». Все же придется разбудить спящего царевича на входе да расспросить его о пропавшем корпусе…

— Не нужно, — сказал Грэг, внимательно разглядывавший план на стене, — кажется, я знаю, где искать! — Репортер ткнул пальцем в точку в самом углу, находящуюся сразу за парком. — Смотри, Кира, место отмечено как «старые хозяйственные постройки», но вот тут ниже есть другие постройки, обозначены как «новые», гораздо более удобные — они ближе к основным корпусам. Я не думаю, что в дальнюю часть удобно бегать за углем или инвентарем.

— И ты считаешь, что пропавший корпус именно там?

— Ему больше негде быть, или там, или его не существует вовсе. И тогда я — сумасшедший, и меня нужно сдать обратно на лечение.

— Ну это мы всегда успеем, не торопи события, — усмехнулся я, попытавшись немного разрядить напряжение. — А версия отличная, у меня это место на схеме тоже вызывает определенные сомнения… Пойдем поглядим?

Мне очень хотелось для начала заглянуть в кабинет профессора доктора-доктора Моргана и покопаться в документах. Я был уверен, там нашлось бы множество ответов. Счета, выписки, платежные поручения — вот это покажет, на что реально расходуются средства клиники, и секретный четвертый корпус легче найти именно там, ведь какие бы эксперименты в нем ни ставились, они должны оплачиваться из кармана либо самого кранкенхауса, либо из карманов меценатов — заказчиков опытов. В любом случае финансовый след должен присутствовать, без него никуда, это аксиома расследования почти любого преступления.

Но Грэга было не остановить. Он встал на след и рвался к цели, весь подрагивая от волнения, напоминая охотничью собаку, унюхавшую добычу. Если бы я предложил ему прогуляться на архивный этаж да покопаться часок-другой в документах, он бы меня попросту не понял.

Поэтому мы выбрались из главного корпуса и направились к парковой зоне, за которой находились те самые «старые хозяйственные постройки», вызвавшие у нас интерес.

Нам встретились по пути две патрульные группы, пунктуально делавшие обход, но мы сумели остаться незамеченными. Полотно профессора в очередной раз сослужило отличную службу, укрыв нас от чужих взоров.

Парковые дорожки за день отлично вычистили от снега и льда. Нам повезло, что этим вечером не было метели, новый слой снега не появился, и наши следы не были столь отчетливо видны.

Идти по парку под полотном было жутко неудобно, поэтому я свернул его, спрятав обратно в браслет, — все равно прожектора сюда не доставали, и мы, чуть пригнувшись, побежали вперед.

Удовольствие, скажу я, ниже среднего — бежать по ночному парку, надеясь, что очередной патруль тебя не заметит, в поисках законспирированного здания, в котором, по словам человека, признанного врачебной комиссией сумасшедшим, проводится некий сверхважный эксперимент. Если бы только это был не Грэг, а кто угодно другой, я бы, несомненно, послал его в дальнее северное поселение, на кудыкину гору, пешим ходом, проверить, до сих пор ли Макар гоняет там телят и прочую фауну. Как раз к лету обернулся бы. Но Грэгу я отказать не мог, слишком давняя дружба нас связывала.

Репортер бежал первым, чуть вырвавшись вперед, может, поэтому я успел среагировать, когда стремительная тень метнулась откуда-то из кустов наперерез нам и прыгнула прямо на Грэга. Он даже не заметил опасность и поэтому должен был умереть в следующее мгновение.

XXIX

Тайна четвертого корпуса

Это была собака — овчарка, огромная и страшная, черного окраса — если бы не гоглы, я бы никогда не разглядел ее в темноте.

Моя реакция, к счастью, не подвела. Выстрел из «дырокола» отбросил пса на несколько шагов назад. Он жалобно заскулил, и я выстрелил второй раз, надеясь добить животное, пока громкие звуки не привлекли постороннего внимания.

Вроде бы я попал, пес затих, но проверить это лично времени не осталось. Вслед за первым псом, появился второй, третий. Так вот где скрывалась стая — собаки сторожили парк.

Они выходили из-за деревьев, но нападать не спешили. Я насчитал девять псов. Умные, смертельно опасные, натасканные на человека. Если хоть на мгновение отвлечешься и пропустишь рывок — разорвут в клочья. Тут главное — стрелять первым, но ни в коем случае нельзя торопиться. Собаки привыкли работать в стае.

Грэг слегка растерянно смотрел на псов, даже не удосужившись достать оружие. Страха в нем я не чувствовал, только досаду на очередную задержку. Опасность, грозящую нам, он, кажется, осознавал не до конца.

— Достань «дырокол», — негромко приказал я, — только очень медленно и плавно. Не делай резких движений. Так, отлично! Теперь выстави на среднюю мощность. Молодец! Внимательно следи за всем вокруг и, если они нападут, стреляй.

Мы стояли спина к спине, а вокруг нас стая водила хоровод. Псы перемещались по кругу, выжидая удобный момент. Я понимал, что в покое нас уже не оставят. Собаки нападут в любом случае, их так учили, они не умеют отступать.

Скорость хоровода все усиливалась, я понял, что сейчас они атакуют, и чуть толкнул Грэга плечом, предупреждая.

В ту же секунду псы напали. Одного я сбил прямо в прыжке точным выстрелом, он кубарем покатился по снегу, мешая, к счастью для нас, другим собакам. Еще одного подстрелил Грэг, я услышал громкий скулеж за спиной.

Третья овчарка едва до меня не добралась, я ударил ее кулаком в голову, но добить времени не хватило, пришлось отбиваться от остальных псов.

Слишком их было много, и слишком они были хорошо натасканы. Грэга сбили с ног, но крепкая ткань пальто пока спасала репортера. Он отстреливался лежа и ранил уже трех псов, но, даже раненные, они не сдавались, ползли вперед, целясь вцепиться в горло.

Одна из овчарок ухватила меня за руку зубами, прокусив предплечье и заставив разжать пальцы — «дырокол» отлетел в сторону. Ее челюсти сжимались с такой мощью, что чуть не сломала мне руку.

Нож сам собой скользнул мне в левую ладонь, и я не задумываясь ударил псину в бок, и еще раз, и еще, и тут же повернулся, ловя на клинок нового соперника.

Я люблю животных, бог свидетель, особенно собак, но сейчас бил безо всякого сожаления и жалости, бил, чтобы выжить.

Мне сильно повезло, несколько мгновений на меня никто не нападал, и я, сумев сориентироваться в обстановке, подхватил свой «дырокол». Собак оставалось всего три, остальные были мертвы или ранены, но они не отступали. Две плотно насели на Грэга, не давая ему подняться, но и репортер каким-то чудом еще умудрялся держать их на расстоянии от своего горла.

Я пристрелил еще одну псину, после чего смог помочь товарищу. Выстрел, еще один, а потом контрольные, добить всех, не пропустить ни одной.

Пусть я любил собак, но этих ночных убийц не пощадил. Неизвестно, сколько жизней на их счету, но то, что они уже знали вкус человеческой крови, несомненно.

Наконец настала минута, когда вокруг не осталось ни одной живой собаки, и только мы с Грэгом, уставшие, залитые с ног до головы кровью, и своей и чужой, оглядывали поле боя. Вокруг валялись трупы овчарок с вывороченными наружу кишками, тут же рядом оторванные конечности и даже головы — «дыроколы» поработали на славу. В обычное время меня стошнило бы от омерзения, но я настолько устал, что даже не поморщился.

— А я еще хотел детям собачку купить, — Грэг задумчиво осматривал поле боя, — теперь, пожалуй, повременю…

Внезапно он пошатнулся, и я едва успел подхватить его под руки, иначе он упал бы рядом с трупами псов.

— Что-то голова закружилась, сейчас пройдет…

— Да ты ранен, приятель. Они все же достали тебя.

Я только сейчас заметил, что пальто оказалось прокушено сразу в нескольких местах, и, что самое плохое, одна из овчарок сумела вцепиться в лодыжку Грэгу, вырвав из его ноги изрядный кусок мяса. Как он еще стоял на ногах с такой кровопотерей, я не понимал.

Мы, что называется, влипли. С подобными ранами репортеру необходима была экстренная врачебная помощь. Во-первых, он потерял много крови и продолжал ее терять, а во-вторых, собаки могли занести в раны инфекцию. Требовались обеззараживающие средства, бинты, срочная операция, а все, что мог сделать я, — перетянуть ногу ремнем, пытаясь остановить кровь.

— Отвоевался. — Грэг с моей помощью сел на снег и вытянул ногу. — Но если бы не ты, друг, они бы порвали меня всего, а так ограничились парой кусочков — не жалко, в самом деле.

Он еще пытался шутить, но с каждой минутой бледнел все сильнее, хотя кровь я все же сумел остановить. Но кровоточили еще и раны на спине, пусть не так сильно, однако ослабленному репортеру и этого хватило с лихвой.

Грэг закрыл глаза и потерял сознание. Хорошо, что он и так сидел в сугробе, хоть не ударился при падении, только голова откинулась назад.

Я лихорадочно размышлял, что делать дальше. Понятно было, что в таком виде мы своей цели не достигнем, но и выбраться с территории сейчас не сможем. Оставалось одно — добраться до этого проклятого четвертого корпуса и попробовать поискать там лекарства для Грэга. А уж дотащить его до места я как-нибудь сумею…

Приняв решение, я начал действовать. Репортер до сих пор пребывал в стране грез, и приводить его в чувство я не стал, с трудом поднял тело из снега и закинул себе на плечо.

Ничего, и не с такими задачами справлялся. Да и меня, бывало, вытаскивали боевые товарищи с поля боя на своих руках. Настало время платить долги.

Я накинул на нас сверху полотно невидимости. Впрочем, пусть оно и скрывало наши фигуры, но кровавый след, тянущийся за нами, скрыть не могло. К счастью, в парке патрулей не было. Очевидно, охранники полагалась на стаю, а может, и сами побаивались грозных псов, стараясь держаться от них подальше.

Грэг не ошибся. Мы вышли прямо к обозначенным «старым постройкам», оказавшимися в реальности несколькими смежными кирпичными зданиями, одноэтажными, без окон и с одной лишь дверью в торце ближайшего к нам строения.

— Вот он, твой четвертый корпус.

Я ссадил Грэга на землю прямо у двери, он все так же оставался без сознания. Пара крепких пощечин делу не помогла, голова репортера только безвольно болталась из стороны в сторону. Позже он, наверное, очень удивится, обнаружив на своем лице пару свежих синяков, хотя они затеряются на общем фоне. Собаки поработали над Грэгом на славу…

К корпусу вело несколько хорошо расчищенных дорожек. Та, которой пришли мы, была самая запущенная, видимо, ею пользовались реже всего. Чуть сбоку от корпуса стояли смешные мехвагены — таких я прежде не встречал: маленькие, маломощные, с поднимающимся верхом, рассчитанные на двух человек. В таких удобно ездить на короткие расстояния. Видимо, для этой цели они здесь и использовались. Следы на снегу были свежие, кто-то не так давно прибыл в корпус, но сейчас никого из пассажиров на улице не было.

Что ж, посмотрим, кто есть внутри.

Я дернул за ручку двери. Заперто, как и следовало ожидать. Но для подобных преград у меня имелась универсальная отмычка — «дырокол». Я выставил деление на максимум. Как и в ресторане-кабаре «Чужак», оружие сработало надежно, в очередной раз выручая меня в сложной ситуации. Познакомиться бы с создателем этого устройства, я бы с удовольствием пожал ему руку… ну или лапу, или даже клешню, кто там этих иномирян разберет, что у них за конечности…

Вместо замка образовалась дыра, и двери открылись без дальнейших усилий. Затаскивая внутрь тело Грэга, я удивился, насколько толстой оказалась дверь — не меньше тридцати сантиметров металла, такая выдержала бы выстрел из пушки. Но вот с «дыроколом» не совладала.

Да, такую дверь просто так не ставят. За ней наверняка прячется что-то интересное!

Мы оказались в начале длинного коридора без дверей. Над головой горели редкие лампочки — местные хозяева тоже были поклонниками электрификации и запитали освещение от динамо-машины, хотя мне и было удивительно, что ее мощности хватило на весь корпус. Нас окружали лишь голые, выкрашенные простой белой краской стены.

Света в коридоре было достаточно, я снял гоглы и убрал их в карман. Очки Грэга я сунул туда еще раньше, перед тем как взвалить его на плечи в парке, — потерять столь ценный прибор было бы непростительной ошибкой.

— Ну что, Грэгуар, посмотрим, что они тут прячут?..

Нести репортера на плечах я в коридоре не мог — потолки были слишком низкие, поэтому я подхватил его под мышки и потащил вперед, туда, где коридор резко менял направление. Я надеялся, что никто не выйдет навстречу раньше времени и не обнаружит нашу израненную диверсионную группу.

Обошлось. Метров через тридцать коридор поворачивал, я дотащил Грэга, прислонил к стене, а сам осторожно выглянул из-за угла, готовый к любым неожиданностям.

Но там был лишь новый коридор, копия предыдущего, разве что длиннее раза в два. Он уходил вниз под небольшим уклоном.

— Нет уж, господин Рат, дальше я вас не потяну. Придется немного потерпеть. Посидите-ка здесь у стеночки, а я прогуляюсь да осмотрюсь…

Грэг мне, конечно, не ответил. Но он был еще жив. Я слышал его дыхание, тяжелое и прерывистое, видел, как подрагивают глаза под закрытыми веками, словно он видит сон, в котором принимает активное участие, только проснуться никак не может.

Элен мне голову оторвет за то, что не отговорил его от этой опасной авантюры. А теперь второй раз за последние дни он при смерти, и я не был уверен, что в этот раз все обойдется.

Хотя на крайний случай у меня были при себе таблетки доктора Блюмберга. Но я боялся, что таблетки могут попросту убить Грэга — слишком уж мощные и нетрадиционные препараты использовал доктор.

Второй коридор кончился дверью — копией входной, такой же толстой и внушительной, но «дырокол» справился и с ней за минуту. Ничего, мы тут наведем порядок. Много дверей — много секретов, а я секреты не любил. Я их терпеть не мог.

За дверью оказалась широкая каменная лестница, ведущая вниз. А куда вниз-то? Под нами скала. Но лестница никуда не делась, несмотря на мои вопросы. И я никуда не делся — пошел по ней, ступень за ступенью, считая их про себя.

На тридцатой ступени я сбился со счета. Примерно на пятидесятой поразился масштабу подземного сооружения, устроенного неизвестными строителями. Продолбить такой ход в скале далеко не просто. В Руссо-Пруссии никогда не жили легендарные гномы — хозяева подземных царств, разве что в детских сказках, а при Леопольде искусством использования пороха для создания проходов в скалах никто не обладал. Каким образом строители умудрились продолбить скалу изнутри, знали только они сами.

Ступени кончились прямо перед третьей, последней, как я надеялся, дверью. Вот она, к счастью, была не заперта, только лишь прикрыта.

Я толкнул ее, дверь с трудом поддалась, позволяя мне выйти на небольшой помост, с которого вели вниз две короткие боковые лесенки, а передо мной как на ладони предстала пещера, а по совместительству главный зал секретного корпуса клиники «Зонненшайн».

Меня не было видно за каменной балюстрадой, я же мог беспрепятственно разглядывать всю пещеру. А посмотреть здесь было на что.

Пещера поначалу показалась мне бесконечной. Огромное помещение, разделенное на секции перегородками, простиралось во все стороны, как цветочное поле. Своды пещеры сходились где-то высоко над головой, образуя своего рода каменную полусферу, но с притоком свежего воздуха здесь был полный порядок — значит, имелись и вентиляционные отверстия.

Некоторые секции казались пустыми, другие были заставлены медицинским оборудованием или какими-то ящиками и мешками, но были и те, что сразу привлекли мой взгляд.

Пещера была отлично освещена десятками всевозможных ламп и лампочек, я заметил на стенах даже несколько прожекторов, нацеленных на определенные сектора зала.

Примерно треть всех секций занимали просторные клетки. Самые настоящие крепкие металлические клетки, в таких держат опасных зверей в цирке. Вот только в этих клетках были не звери.

В клетках находились люди. Сотни людей.

В некоторых клетках — по одному человеку, в других — по двое-трое. Мужчины, женщины. Старые, молодые. Но малых детей не было. Самым младшим на вид лет шестнадцать — восемнадцать. Кто-то был одет, кто-то обнажен. Одни лежали недвижимо, опутанные проводами со всех сторон, другие казались совершенно свободными и ходили по клеткам туда-сюда, как звери. Кто-то негромко выл, кто-то плакал, кто-то кричал, другие лежали молча. В некоторых секциях в клетках стояли кровати, в других обитатели довольствовались голым каменным полом, в третьих — клочком сена или тонким матрасом.

Да что здесь происходит, доннерветтер?!

Помимо пленников были здесь и люди, свободно перемещавшиеся между клетками. Часть наверняка охрана, остальные — обслуживающий персонал, медицинские работники, начальство…

Кстати о начальстве. Я так увлекся осмотром пещеры, что едва не пропустил небольшую группу в белых халатах, совершавшую, по-видимому, общий обход. Двоих из них я узнал сразу: профессор доктор-доктор Морган, будь он неладен, и Благостаев, начальник охраны. Остальные были мне незнакомы, хотя одна дама прикрывала лицо маской, так что опознать ее я не смог бы при всем желании. Группу сопровождали несколько охранников.

Что я мог сделать здесь один? Ничего. Только сам окажусь пленником клиники. Надо бежать, выбираться в Фридрихсград, а там, что называется, бить во все колокола. Сообщить в Девятое делопроизводство, кардиналу Дунстану, благо приглашение к нему на аудиенцию лежало в моем кармане, рассказать все кайзер-императору, может, через Беллу или даже напрямую, дабы он проникся серьезностью происходящего, дать информацию в полицию, поднять шумиху в прессе через Грэга.

Я должен бежать, я обязан! Немедленно!

Но чертово упрямство не позволяло мне уйти отсюда так просто, даже не попытавшись понять, что конкретно здесь происходит. Да и Грэг ждет срочной помощи. Мне как минимум нужны бинты и обеззараживающие средства.

Полотно невидимости послушно потянулось из браслета, как только я сдвинул узор нужным образом, и вскоре я облачился в него, как в тогу, или, скорее, как в длинный плащ, укрывшись с головой.

Меня никто не мог видеть, я же спокойно, без суматохи, спустился вниз и пошел в направлении группы, возглавляемой профессором доктором-доктором.

Я шел мимо клеток, но старался не смотреть на людей, содержащихся там. Сейчас, в данную минуту, я ничем не мог им помочь. А наблюдать за чужими страданиями было не в моей натуре. Но я разберусь, обязательно разберусь во всем, и тогда держитесь все, кто устроил из пещеры человеческий загон.

К группе профессора я вышел минут через десять — немного заплутал внизу между клетками. Все остановились у одной из клеток и разглядывали человека, находящегося там. Человек был одет в костюм и лежал на кровати, спиной к гостям. Казалось, он дремал.

— Считаю, что мы готовы начать эксперимент, — сказал один из белохалатных — высокий худой мужчина с неприятным брезгливым лицом. — Я проверил все расчеты еще раз, сегодня самый подходящий момент. Завтра будет поздно. Вы должны решиться, профессор!

— Хорошо, доктор Вольке, я вас услышал. — Голос Моргана звучал глухо. — Мы попробуем. Что говорят показатели? Мы поймали их волну?

— Держим, но с трудом. Сигнал плавает, в любой момент можем упустить, и тогда удар придется в пустоту. Это будет крах всему…

— Ну-ну, полноте, доктор Вольке, не каркайте, еще ничего не потеряно. И лично я весьма надеюсь на наш успех.

— Я тоже верю в вас, господа. Вы справитесь! — негромко заговорила дама под маской.

Голос был низким, чарующим и показался мне знакомым, но я никак не мог понять, где я его слышал. Все эта маска, она закрывала лицо полностью, скрадывая звук, чуть меняя тембр и окрас голоса. Белла? Нет, не она. Кто же под маской?

— Если мы не справимся, то Фридрихсград перестанет существовать…

— Он это понимает. И готов пожертвовать собой, если придется.

— Слишком большая ответственность. — Профессор Морган неуверенно покачал головой. — Клинических опытов было сделано недостаточно. Мы выявили только тенденцию, но никак не все нюансы процесса. Мы не задействуем все мощности напрямую, только часть их, и этим убьем пациентов. Слишком многое может пойти не так, и я не ручаюсь…

— Времени нет, — оборвала его дама под маской. — Придется рискнуть. Он все понимает и снимает с вас ответственность.

— Подтверждаю. — Человек в клетке внезапно поднялся с кровати и подошел к самой решетке. — Я готов принять все риски. Выбора у нас нет. Действуйте, профессор!

Как только он заговорил, я узнал этого человека. А узнав, совершенно опешил, замер на месте, чуть покачиваясь вперед-назад, словно игрушка-болванчик.

В клетке стоял, скрестив руки на груди и оглядывая группу белохалатных надменным взором, мой давний знакомый, человек, коего однажды мне приказали убить, человек, в чьей голове сосуществовали сразу два разума, один из которых не являлся человеческим, человек, который выжил вопреки всему, — великокняжеский сын, а ныне кайзер-император Руссо-Пруссии Константин собственной персоной.

XXX

Угроза

В это же мгновение сильнейший удар сбил меня с ног и бросил вперед, прямо на клетку с императором. Один из охранников, зашедший с тыла, разглядел меня под чуть-чуть сползшим покровом и ударил прикладом в спину. Полотно втянулось в браслет, лишая меня остатков невидимости.

Тут же остальные охранники навели на меня оружие, готовые стрелять, а белохалатные укрылись за их спинами.

— Не стрелять! Опустить ружья!

Когда император говорил таким тоном, сложно было не повиноваться ему. Охранники тут же выполнили приказ, но глаз с меня не спускали. Я чувствовал, что при малейшем признаке опасности с моей стороны их ружья выстрелят одновременно.

Демонстративно держа руки на виду, я тяжело поднялся на ноги, оказавшись прямо напротив клетки.

— Ваше императорское величество!..

— Кирилл Бенедиктович, рад видеть! Жаль, обстановка здесь не самая удачная.

— Да уж, — согласно кивнул я, — не зал приемов.

Костас через силу усмехнулся. Бывший столичный императорский зал для торжественных приемов долгие годы служил притчей во языцех. Невероятно шикарный, он поражал воображение масштабами и роскошью и в то же время служил вечной темой для спора — стоит ли вкладывать столь непомерные средства лишь для того, чтобы пускать пыль в глаза послам и прочим приглашенным аристократам.

Впрочем, когда столицу перенесли в Фридрихсград, то Константин Платонович не поспешил воссоздать былую роскошь на новом месте. Напротив, вел он себя сдержанно и финансы на ветер не пускал, предпочитая инвестировать в разного рода прожекты, полезные стране. Сам по себе перенос столицы — весьма дорогостоящая процедура, новый зал для приемов — сущая безделица по сравнению с переносом всех министерств, казначейств, судов и прочего. А еще человеческий фактор — перевозить руководителей, управленческий аппарат, для всех нужно жилье, новые здания, снабженческие службы и тому подобное. И надо понимать, что сто процентов действующих сотрудников будут против и постараются всячески сопротивляться переезду с обжитых мест, а значит, начнут искусственно тянуть время и всячески саботировать программу. Но Константин каким-то образом решил все эти вопросы в кратчайшие сроки. Я, честно сказать, был удивлен.

— Не ждал сегодня нашей встречи, иначе приказал бы проводить вас прямиком ко мне. И вам не пришлось бы пробираться сюда… кстати, как вы сюда пробрались?

— Сложным способом, — признался я и тут же вспомнил о Грэге. — Там в коридоре лежит мой товарищ… он ранен… псы в парке покусали.

— А что с псами?

— Мертвы. Не мог бы кто-то позаботиться о моем друге?

Император чуть присвистнул.

— Видел я тех псов — волкодавы, втроем медведя валят… Конечно, профессор, распорядитесь! И чтобы завтра он был на ногах!

Морган тут же начал отдавать многочисленные распоряжения. Два охранника, доктор Вольке и Благостаев побежали вверх по ступеням. Надеюсь, они позаботятся о Грэге. Злая ирония: бежать из клиники Моргана, чтобы сюда же вернуться на лечение.

— Не волнуйтесь, Кирилл Бенедиктович, с вашим товарищем все будет в порядке, если это возможно в принципе. А у вас, я вижу, есть множество вопросов ко мне о ситуации в целом?

Император, хоть и находился в клетке, одет был с иголочки — костюм, накрахмаленная свежая сорочка и лакированные туфли. Выглядело это слегка претенциозно, но вся обстановка вокруг была столь же дика и неуместна, вызывая у меня стойкое чувство дисгармонии.

— Вы весьма проницательны, ваше величество. — Надеюсь, сарказм не слишком отчетливо звучал в моем голосе, но Костас слишком хорошо знал меня, чтобы его не подметить.

— Ну будет вам. Ведь не полагаете же вы, Кирилл Бенедиктович, что если с вами не посоветовались по какому-то вопросу, составляющему, к слову сказать, государственную тайну, то сразу нужно врываться с оружием, похищать пациентов и угрожать персоналу? Поймите, есть много вещей, выходящих за рамки вашей компетенции. И эта лаборатория как раз из их числа.

— Да, я вижу, — согласился я, обведя жестом зал с клетками, — все это не в моей компетенции, как и не в компетенции имперских газет? «Массовые эксперименты над людьми» — громкий вышел бы заголовок, не так ли?.. Вы не боитесь новой революции? Ведь стоит людям только узнать…

— И что случится? — заинтересовался Костас.

— Народные волнения — как минимум.

— Вы так в этом уверены? А я полагаю иначе. Все кончится, как обычно, еврейскими погромами. А им, знаете ли, не привыкать. Всякое в истории бывало. Не поймите превратно, для меня все граждане империи представляют одинаковую ценность, но… есть ситуации, когда кем-то приходится жертвовать. А лаборатория… ведь стоит только объяснить, для чего все это необходимо, чтобы снять любые дальнейшие претензии. Впрочем, об этом месте никто и никогда не узнает. А даже, если узнают, ни одна газета не посмеет дать материал, порочащий меня или мою семью. Да и место это… оно, как бы вам сказать, несет несколько иные функции, чем вы себе представляете.

Он сильно изменился за прошедшее с нашей последней встречи время. Из нагловатого юнца превратился в мужчину, а тонкие усики сменил на аккуратную бороду. Власть меняет людей, некоторых превращая в зажравшихся скотов, других же делает истинными правителями, ответственными за судьбу страны и людей, ее населяющих.

— Мы целый год собирали пациентов для этого блока. Кого здесь только нет: убийцы, насильники, отравители, педофилы… Есть и рангом ниже: грабители, казнокрады, мошенники. Но все они преступники. Их можно было бы годами держать в тюрьмах, но я решил, пусть они послужат своей стране. Если кто-то из них переживет сегодняшний день, то обретет свободу вне зависимости от прошлых прегрешений. Индульгенция своего рода. Но только так у нас есть шанс справиться с ситуацией. Бреннер, вы многого не понимаете, но вы еще поймете…

— Ваше величество, — сказал профессор Морган, до этого нетерпеливо наблюдавший за нашим диалогом, — пора начинать!..

Костас тяжело вздохнул и сделал несколько гимнастических упражнений, разминая мышцы. Видно было, что предстоящее действие ему заранее не нравится, но и отменить его он не может.

— Раз уж вы попали сюда, Кирилл Бенедиктович, прошу вас стать независимым наблюдателем. Представителем общественного мнения, так сказать, раз уж вы о нем печетесь. Смотрите и делайте выводы. Профессор объяснит вам вкратце суть здесь происходящего. А сейчас извините, нам пора приступать к процедуре.

Я молча кивнул и подошел к остальной группе. На меня старательно не обращали внимания, разве что охранники подозрительно поглядывали в мою сторону, логично опасаясь подвоха.

Объяснений мне никто давать не спешил. Моргану было не до случайного гостя, он был занят вещами куда более важными.

Один из докторов, имени которого я не знал, зашел в клетку к императору, помог ему улечься на кровать и ловко стянул широкими ремнями руки и ноги Константина Платоновича так, что тот не мог и шевельнуться. После чего приладил на голову Костаса необычную металлическую конструкцию, от которой тянулся пучок проводов. От конструкции ко лбу и вискам присосками прикрепили еще несколько проводов. Потом доктор сунул в рот императору небольшую палочку, которую тот крепко сжал зубами.

— Мы готовы начать, — негромко сообщил доктор.

Только сейчас я обратил внимание на то, что сбоку от императорской клетки находится некое подобие рубки управления, к которому вели пучки проводов. Причем провода шли не только от клетки с Костасом, но и от всех прочих клеток тоже. Получалось, что к пульту были подключены абсолютно все клетки зала, со всеми их обитателями.

— Еда для него, для того, кто внутри, — промурлыкал нежный женский голосок мне прямо в ухо, а изящная, но сильная рука подхватила меня под локоть. — Сил ему потребуется много. Это гораздо выше человеческих возможностей…

Женщина под маской говорила тихо, исключительно для меня, никто вокруг на нас внимания не обращал. А я все не мог узнать ее, хотя чувствовал, что мы уже встречались прежде.

Между тем незнакомка продолжала:

— Весь четвертый корпус, вся лаборатория устроены с одной-единственной целью — обеспечить его питанием. Тогда и только тогда он, может быть, сумеет вырваться за границы нашего мира.

— Питанием? — переспросил я. — Он их что, есть будет?

— Не в прямом смысле этого слова, — негромко рассмеялась дама. — Каждый человек, мал он или велик, вырабатывает особый вид энергии — ментальную энергию, другими словами, энергию мысли, или же энергию души — пси-энергию, как ее некоторые называют. Цель эксперимента в том, чтобы объединить частные матрицы-носители в единую волну и передать управление этой волной императору. Каждая клетка — это ячейка. Все вместе они подключены в систему, в центре которой находится Константин Платонович. Обладая некими особыми свойствами мозга, он сможет концентрировать суммарную пси-энергию и управлять ею. Его задача — остановить чужаков, направив на них волну.

Откуда она знает про особые свойства разума императора? Это тайна за семью печатями, которой владели всего несколько человек. К несчастью, я был в их числе.

— Остановить чужаков? — переспросил я. — Вы хотите закрыть посольства?

— Нет, речь не о посольствах. Все гораздо серьезнее… и страшнее.

— Если вы соблаговолите посвятить меня в подробности, буду весьма признателен. Ведь все равно я уже здесь. Обратной дороги для меня нет.

— Разумеется, — подтвердила незнакомка, — теперь вы, хотите вы того или нет, один из посвященных. И имеете право на правду. Только бы после вы не посчитали, что без этой самой правды было гораздо проще и спокойнее…

Тойфель! Почему всегда именно я влезал в истории, из которых живым было не уйти. Да, сам-то я еще жив и даже относительно здравствую, но это скорее случайность, чем закономерность. И рано или поздно везение кончится.

— Говорите! — потребовал я. Пути назад не существовало. Я ни о чем не жалел.

— Примерно год назад случился первый прорыв, но его сумели закрыть… — начала незнакомка.

Я прекрасно помнил день, о котором она говорила, ведь именно я был тем человеком, который уничтожил проход между мирами, остановив, таким образом, армию агрессоров. Правда, сам я был выброшен в чужой мир и только волею судеб и все того же пресловутого везения сумел попасть обратно. Костас, он же император Константин Платонович, также был непосредственным участником всех событий, и во многом благодаря его помощи мы сумели справиться с ситуацией. Вот только оказалось, что в теле Костаса обитают сразу два разумных существа: сам Константин Платонович и чужак-подселенец — злобная тварь с абсолютно нечеловеческой логикой поведения. Однако Костас сумел усмирить чужака, подчинить его своей воле, более того, заставить интеллект подселенца работать на людей, вытаскивая из его памяти секреты и тайны чужаков. И все равно тогда я не считал уместным оставлять Костаса в живых. И я бы убил его без всякой жалости, но… мне не дали этого сделать. Некие высшие силы (я подозревал в первую очередь его высокопреосвященство Дунстана, кардинала Фридрихсградского) сумели устроить коронацию Костаса, превратив его в императора Руссо-Пруссии. При этом, как ни странно, они не пытались управлять им со стороны, а дали новому императору полную свободу воли, хотя, несомненно, люди кардинала тщательно следили за каждым шагом молодого императора, не оставляя без внимания ни одну мелочь, и уж о тайной лаборатории они обязаны были знать, как и о прочих секретах империи.

— Однако, — продолжила прекрасная незнакомка (я хоть и не видел ее лица, но был уверен, что она — красавица, интуиция, если хотите), — несмотря на то что прорыв удалось закрыть, чужаки получили пространственные координаты нашей планеты. Вы ведь знаете современное учение? Наш мир — лишь песчинка в безбрежном океане вселенной, настолько незначительная, что отыскать ее не проще, чем найти конкретную песчинку на пляже Варнемюнде. Но, попав к нам, они сумели определить наше фактическое местоположение, зацепившись за некий якорь… а дальше настало дело технического прогресса. Через черные глубины эфира к нашей планете был отправлен корабль доминаторов. И некоторое время назад он достиг орбиты Луны, где и остановился для временного базирования и рекогносцировки. Но в любую секунду корабль может атаковать Фридрихсград, у него для этого достаточно мощностей. Город будет попросту стерт с лица планеты. Для того чтобы этого не допустить и попробовать первыми уничтожить корабль, собственно, и понадобилась лаборатория. Единственная надежда человечества — это император. Только он может попытаться остановить врага…

— Каким образом? — чуть охрипшим от волнения голосом уточнил я.

В эту историю я поверил сразу и в то, что весь наш мир находится под прицелом враждебного корабля иномирян, — тоже. Так вот почему остальные посольства не спешили открываться! Они выжидали, сидя в своих защищенных убежищах, ставя на победителя. И, уверен, они готовы были мгновенно оборвать связь с нашим миром в случае поражения людей. Я даже знал, кто именно является координатным якорем для корабля подселенцев. Я даже знал, кто является пресловутым якорем, за который зацепились доминаторы. Все сходилось к тому, что якорь — это Адди, странный мальчик с тяжелой судьбой, столь многое переживший и перетерпевший, приемный сын Грэга. Несомненно, Грэгу тоже открылось некое пророческое видение в тот момент, когда он находился под действием препаратов, иначе он не пытался бы его задушить.

— Константин Платонович попытается пропустить через себя суммарные пси-волны черной энергии преступников, преобразовав их в оружие, способное уничтожить корабль чужаков. Это наш единственный шанс. Иначе смерть. И разделаются с нами, даже не высаживая десант, удаленно.

— Это как?

— Бомбардировка. Нас уничтожат, даже не замарав рук, прямо из космического эфира.

XXXI

Эксперимент

Доктор Вольке и Благостаев вернулись. Первый даже не посмотрел в мою сторону, а вот начальник службы безопасности подошел и, укоризненно глядя мне в глаза, сообщил:

— Господин репортер жить будет. Помощь подоспела вовремя, еще бы немного и…

Он многозначительно умолк, дабы я самолично оценил всю своевременность его вмешательства. Грэг знал, на что идет. Более того, это он уговорил меня пуститься в авантюру и пробраться в четвертый корпус. Разумеется, я волновался за его судьбу и был рад услышать приятные вести, но мы — мужчины, привыкшие рисковать собой. В той или иной степени каждый из нас уже мертв. Пусть это случится не сегодня, а завтра. Никто не будет жить вечно, тем более при нашем образе жизни.

— Я вам весьма благодарен, — тем не менее кивнул я, внезапно сообразив, что не знаю имени-отчества Благостаева. Только фамилию. Но уточнять я не стал.

— Не понимаю, зачем было похищать господина Рата из клиники. Его сюда никто не упекал, как вы, видно, подумали. Он был направлен по предписанию для лечения и реабилитации. Совершенно случайным образом! Да-да, и не улыбайтесь столь скептически, это правда. Господин Рат оказался у нас случайно.

Лгал ли Благостаев? Вполне вероятно, что нет. Грэг и сам говорил, что узнал о четвертом корпусе случайно, его привело в клинику расследование, а Грэга лечили обычным, традиционным методом, как всех прочих больных, не задействованных в императорском эксперименте.

— И совершенно случайно попал бы сегодня в одну из клеток? — иронично приподнял я правую бровь.

— Тут собраны одни преступники, а ваш друг репортер никакого преступления не совершил, только лишь пытался. Поэтому в клетку его никто не поместил бы. Мы ведь не злодеи, мы ученые, которые пытаются спасти мир.

— Если наш мир кто и погубит, — предположил я, — то именно ученые с благими намерениями.

— Полноте, не стоит препятствовать прогрессу, его все равно не остановить. Новые технологии, за которыми будущее, в том числе и медицинские технологии и техники все равно пробьют себе дорогу, вот только ценой задержки будут человеческие жизни.

— Не буду спорить. Спасибо вам, что позаботились о Грэге. Думаю, его императорское величество подпишет официальную бумагу, дабы мой товарищ мог покинуть эти стены в любой момент добровольно?

— Я об этом уже позаботился, — удивил меня Благостаев. — Мы вынуждены были доложить о вашем неожиданном визите. Император только посмеялся, пусть и без особого веселья, и заметил, что это в вашем стиле, столь нежданные визиты, и что если вы ручаетесь за своего репортера, то ему нечего здесь делать. Освобождение можете забрать с утра, если хотите, но я бы порекомендовал вашему другу минимум неделю постельного режима под наблюдением… Кстати, со своей стороны, я также весьма признателен вам обоим за то, что продемонстрировали слабые места охраны периметра, — продолжил начальник охраны. — Мои люди уже пытаются воссоздать маршрут, по которому вы проникли в комплекс.

— Нужно ли это? — чуть рассеянно поинтересовался я, наблюдая за приготовлениями к эксперименту. — Если что-то сегодня пойдет не так, то завтра вся наша жизнь изменится.

— Ну, это еще бабка надвое сказала. Я вообще не верю в чужаков. Они — миф!

— А в город выходить не пробовали? Купола посольств не видели? — Я удивился его словам. Вот что значит воздействие рабочей среды на сознание. С кем поведешься, как говорится…

— Нет хуже гадов, чем чертовы бритты. — Взгляд Благостаева внезапно разгорелся нешуточной ненавистью. — Я не удивлюсь, если окажется, что чужаки — это переодетые бритты. Они хитрые крысы!

Я вспомнил дядю Отто, покушавшегося на мою жизнь, и не мог с ним не согласиться. Люди причиняли друг другу гораздо больше вреда, чем иномиряне.

— Готов вас уверить, что чужаки существуют, — пожал я плечами. — Я лично убивал некоторых из них.

— Это все происки бриттов, — стоял на своем Благостаев. Кажется, он был помешан на этом пунктике. — Вот увидите, окажется, что это их внешняя разведка все подстроила. Так уже бывало…

— Корабль с доминаторами тоже бритты устроили?

— А тут вообще история мутная, — понизил голос начальник службы безопасности. — Кто этот корабль видел? Его даже в телескоп не разглядеть, потому как он болтается где-то с другой стороны Луны.

— Вы не верите императору? — удивился я такой откровенности, граничащей с предательством.

— Константину Платоновичу верю, а в чужаков не очень… Это все бритты!..

— А не слишком ли вы разболтались, господин Благостаев? — внезапно резко прервала его моя незнакомка под маской. — Ваше дело в чем заключается? Следить за безопасностью комплекса. Но вы и с этим справиться не можете, а беретесь рассуждать о вещах, в коих ничего не смыслите. Займитесь-ка лучше делом!

Как ни странно, Благостаев и не подумал огрызаться в ответ. Напротив, он опустил глаза и отошел в сторону. Видно, дама пользовалась здесь определенным влиянием.

Кто же она? Графиня С.? Нет, та старше. Баронесса Д.? Пышнее телом. А тут явно молодая, стройная женщина, весьма умная и жесткая. Только голос чуть изменен — не узнать…

— Через десять минут начинаем!

Группа разделилась на две части. Некоторые, как мы с дамой под маской, были здесь просто зрителями. Другие же являлись непосредственными участниками эксперимента. К слову сказать, охраны в лаборатории прибавилось. Все вновь прибывшие были вооружены и оружие держали наготове.

Я толком не представлял, что ждет всех этих несчастных, заточенных в клетки, но надеялся, что император все же позаботится о своих подданных. В конце концов, здесь были и женщины — и есть границы, которые человек не может перейти, чтобы продолжать считать себя человеком.

От каких-либо скоропалительных действий и решений меня удерживал еще и тот факт, что главную роль и главный удар Константин Платонович принял лично на себя. А что годится для первого лица империи, годится и для обычных граждан, не так ли?..

— Здесь собраны все отбросы империи. — Незнакомка под маской продолжала посвящать меня в суть происходящего. — Мы прошерстили все тюрьмы империи, отбирая подонков. При определенных условиях ментальная энергия людских разумов может быть высвобождена и применена координатором. Для нашей цели нам потребуется темная составляющая душ — этим обусловлен выбор подопытных.

— А так бы хватали людей прямо на улицах?

— Если было бы надо, хватали бы…

Детей среди обитателей клеток не было. Странно. Когда подселенцы занимались поисками маяка, они искали только среди детей. В итоге добрались до Адди… Сколько мертвых мальчиков и девочек мы нашли тогда. И ведь прежний император был посвящен в ту историю, более того, он принимал в ней непосредственное участие. И не в результате ли того старого поиска находятся здесь эти люди?

Профессор Морган подошел к пульту и переключил несколько тумблеров, потом потянул за рычаг. Электрические лампы под потолком усиленно замигали, одна не выдержала и взорвалась, обдав стоящих внизу осколками. Заплакала женщина.

— Я готов, — сказал Морган. — Отсчет пошел. Десять, девять, восемь…

С каждой произнесенной вслух цифрой он дергал один из рычагов. Гудение в зале многократно усилилось, лампы от перепадов напряжения мигали не прекращая. Казалось, все замерли на своих местах, даже перестав на время дышать. И люди в клетках, и мы, стоящие чуть в стороне, и охранники, и император. Все слушали, как профессор отсчитывал мгновения до старта эксперимента.

— Семь, шесть, пять, четыре…

Волосы у меня на руках и на груди встали дыбом. Электричество словно обтекало нас со всех сторон, витало вокруг нас в воздухе, над одной из клеток возникла электрическая дуга, через мгновение — и над второй, над третьей. Все клетки соединялись в единую систему, которую контролировал профессор со своего пульта.

— Три, два, один, ноль, старт!

В тот же миг дуга возникла и над клеткой императора. Самая крупная, сине-белая, она искривлялась в воздухе, словно лента в руках у маленькой девочки.

Запахло горелым мясом. Кто-то закричал от боли. Женщины даже не зарыдали — завыли в голос на запредельно высокой ноте, сливаясь в унисон.

Я не собирался становиться соучастником столь чудовищного преступления. Существует ли угроза империи, нет ли — все равно. Эти люди — они живые, они здесь, передо мной. Они — реальны!

«Дырокол» тут же оказался в моей руке. Я навел его на пульт. Уничтожу пульт — все кончится. По крайней мере сейчас.

Но выстрелить я не успел.

Незнакомка под маской ловким и сильным ударом выбила «дырокол» из моей руки. Он отлетел далеко в сторону. С ее стороны нападения я не ожидал, поэтому пропустил вдобавок и четко поставленный удар в челюсть. На несколько мгновений я впал в известное боксерам состояние грогги, когда едва стоишь на ногах, все вокруг плывет, в глазах пляшут черти, а ты собираешь свою волю в кулак, лишь бы не упасть, лишь бы удержаться, и дышать, дышать, дышать…

— Так надо, Кира, так надо… — Ее голос был полон искреннего сочувствия.

Охранники схватили меня сзади за локти. В обычном состоянии я бы легко вырвался, но сейчас всех моих сил хватало только на то, чтобы оставаться в сознании.

Горелым мясом запахло с такой силой, что один из охранников закашлялся, а второй согнулся в приступе рвоты. Тут бы мне и обрести свободу, но и меня накрыло волной удушья.

Я упал на колени и оставил на полу лаборатории поглощенную за день еду. Неожиданно дурнота отступила. Стало легче дышать, мысли перестали расплываться, а голова — кружиться.

Лаборатория была нашпигована электричеством. Я боялся сделать лишнее движение, чтобы не схлопотать разряд промеж лопаток.

Люди сгорали заживо, и никто не спешил им на помощь. От криков несчастных я чуть не оглох. Они не сумели справиться с болью и страхом. Я даже представить боялся, как они сейчас выглядят.

И в этот момент случилось то, ради чего все и затевалось. Над головами подопытных появилось слабое сияние — этакие ореолы радужного перелива цветов, искрящиеся мини-радуги. Все ореолы соединялись тонкими лучами в один пучок, а тот, в свою очередь, стремительно сливался напрямую с ореолом императора, который единственный был матово-черного цвета.

Некоторые люди не выдерживали, и их головы взрывались, как упавшие на каменную мостовую арбузы. Другие терпели, скрипя зубами, раздирая ногтями собственные ладони до мяса.

Что-то вновь мигнуло, и на несколько мгновений отключилось электричество. Но я не отрывал взгляд от императора и не пропустил момент, когда явилась она — мировая тьма, начало начал.

Казалось, над головой Костаса разверзлась бездонная пропасть. Бесконечная, всепоглощающая. Не имевшая ни начала, ни конца. Безвременная. Живая и неживая одновременно. С мириадами миров, крутящихся в вечном вихре, освещавших все вокруг светом дальних звезд. В этой бездне находилось все и вся. Потому что все существующее и несуществующее — бездна. Если и был бог — он был бездной.

Это видел я, но видели ли то же самое другие люди вокруг? В их взорах я не замечал удивления. Или это дар чужого мира, в котором я побывал, позволил мне на секунду увидеть запретное?

Ремни, стягивающие тело Костаса, лопнули. Одним легким движением он смахнул с тела и головы все тянущиеся провода и встал с кровати на ноги.

Император открыл глаза — они поменяли цвет на серо-стальной и засияли, как звезды в ночи. Бездна царила в них, была полноправной хозяйкой и госпожой, она могла повелевать и не терпела возражений. Впервые за долгие годы я испугался по-настоящему, заглянув в эти стального цвета глаза — в разверстую бездну.

Император поднял взгляд наверх, туда, где в космическом эфире где-то с обратной стороны Луны чужаки готовились к бомбардировке.

Император закричал.

Из его сущности родился луч, пронзивший свод пещеры и ушедший в невидимые облака.

Если бы я в этот момент взялся считать вслух, то не сумел бы этого сделать. Время перестало существовать. Не было ни часов, ни минут, ни секунд, ни мгновений. Не было ничего, кроме императора и черного луча.

А потом луч исчез, и Костас плашмя рухнул на пол, лишь по счастливой случайности не разбив себе голову.

Все кончилось. Лампы вновь загорелись над потолком. Вот только люди в клетках больше не шевелились.

Они были мертвы, все до единого. Мужчины, женщины. Старые и молодые. Красивые и не очень.

Все были мертвы. Каждый отдал свою жизнь, свою душу, вложив ее в черный луч. Повинуясь чужой воле, они, сами того не желая, защищали собственное отечество.

Каждый из них был преступником, а стал героем поневоле.

Император открыл глаза. Они вновь стали привычного оттенка, сияние ушло.

Профессор Морган поспешил открыть клетку единственного оставшегося в живых человека. Хотя человека ли?.. В глазах Костаса я не увидел радости от вновь обретенной жизни. Он обвел тяжелым взглядом лабораторию, постарев за эти мгновения лет на десять кряду.

Бремя власти, бремя ответственности.

Слова, произнесенные Костасом, уничтожили надежду и смысл жертвы сотен погибших здесь человек, а многим сотням тысяч приказали готовиться к еще более худшей доле.

— Ничего не получилось. Мне не хватило сил. Получи я чуть больше пси-энергии под свой контроль, и, может быть… — Он прерывисто вздохнул и завершил рассказ: — Корабль чужаков уцелел. Завтра в полдень начнется бомбардировка. Завтра Фридрихсграда не станет.

XXXII

Бомбардировка

Эту ночь я провел в клинике в главном корпусе. Санитары и охранники много часов кряду собирали тела умерших и выкладывали их длинными рядами в одном из помещений. Точнее, то, что от них осталось. Черный луч высосал из подопытных всю энергию, а потом иссушил их тела, оставив скелеты, обтянутые кусками горелого мяса и клочкам кожи.

Я физически не мог на это смотреть. Происходящее оказалось выше моего психологического уровня устойчивости и полностью выбило меня из колеи.

И запах горелого мяса преследовал меня повсюду.

Константина Платоновича, единственного уцелевшего в эксперименте, увели в одну из палат. Он едва переставлял ноги от усталости, отдав все свои силы неудавшейся попытке. В мою сторону он не смотрел, старательно отводя взгляд, хотя я, пожалуй, смог бы его упрекнуть только в одном: он остался жив, а остальные нет. Но он не прятался за спины своих вассалов, а, как настоящий боевой генерал, повел их в бой, пусть на верную смерть. И то, что он сам остался в живых, говорило только о его удаче и силе духа. Так что не мне судить императора.

Я вообще не думал, что Костас, в недавнем прошлом молодой повеса, скандалист, постоянный персонаж светских хроник, обретя власть, изменится столь кардинальным образом. Все пустое ушло из его головы, и Руссо-Пруссия обрела настоящего умного правителя, радеющего о стране, не жалеющего ни себя, ни других ради общего дела.

Будучи по убеждению монархистом, я знал, что сам не раздумывая отдал бы жизнь в подобном эксперименте, причем по собственной воле. Но меня об этом не просили. Моих умений и способностей оказалось недостаточно, здесь требовался иной талант.

Мог ли я осуждать человека, принимавшего на свою совесть жизни и смерти других, бравшего на себя полную ответственность. Нет и еще раз нет.

Я разместился в палате Грэга, на стуле рядом с его кроватью. Грэгу ввели сильнодействующее средство, и теперь он спал. Мне же просто некуда было идти.

Репортерское расследование можно было считать закрытым. Я узнал все факты, все первопричины, нашел всех задействованных лиц. Преступление было раскрыто. Вот только легче от этого не стало.

Конечно, можно попытаться обнародовать произошедшее. Возможно, Костас даже не стал бы этому мешать и сегодняшние газеты вышли бы с заголовком «Император лично казнил триста преступников во имя благой цели». Общество, как обычно, разделилось бы на две части: кто-то гневно протестовал бы против подобного произвола над личностями, другие уверяли бы, что глава государства вправе казнить или миловать и если в этот раз он казнил, то ради высшей цели… Разгорелись бы дебаты. Возможно, протест вновь выплеснулся бы на улицы городов…

Вот только не вышло сегодня газет с подобными заголовками, а завтра, боюсь, газеты не выйдут вовсе. Время шло к полудню.

В Фридрихсграде у меня не осталось ни одного родного человека, которого стоило бы предупредить о грядущем, разве что несколько приятелей. Семья же Грэга, к счастью, уже была вывезена за пределы столицы.

Все же я воспользовался местным стационарным переговорником и набрал по очереди несколько номеров. Начал я с доктора Блюмберга, но тот лишь отмахнулся от моих путаных объяснений о предстоящей бомбардировке, заявив, что никуда бежать не собирается. Профессор Зоммер также ответил весьма невнятно, вновь упомянув часы на площади, которые странно себя ведут. Я не совсем уловил его мысль, но попрощался с четким ощущением того, что и Зоммер никуда бежать не собирается, а останется в доме и будет работать до последнего.

Не знаю, поверили ли мне остальные знакомые или приняли меня за нового пациента клиники «Зонненшайн», но вскоре я ощутил полную свою бесполезность и прекратил докучать обреченным. Да, они все были обречены, а я не мог спасти даже нескольких из них.

Даму под маской я больше не увидел. Она исчезла сразу после эксперимента, а специально искать ее, расспрашивая окружающих, я не посчитал нужным.

Я попросил Благостаева подогнать мой мехваген к клинике. Возвращаться в деревню я не собирался.

Никто не пытался удерживать меня в клинике или арестовывать. Очевидно, император отдал четкий приказ не трогать меня, позволить действовать, как я посчитаю нужным. У меня даже императорский перстень не отобрали, видно позабыв в круговороте важных событий о подобной мелочи.

Поэтому все, что мне оставалось, это коротать ночь до утра в раздумьях и самобичевании.

А с первыми лучами солнца я принял решение.

Пусть я не оказался героем, сумевшим спасти свой дом, но я могу хотя бы умереть достойно, разделив общую судьбу.

Грэг еще не пришел в себя. Слишком многое на него свалилось за эти дни, и организм балансировал на грани между жизнью и смертью.

В палату забежала молоденькая медсестра, свежая и доброжелательная. Она явно не знала о событиях минувшей ночи. Только избранные были задействованы в неудавшемся эксперименте, остальная же часть персонала просто работала, для них сегодняшний день был обычным, ничем не примечательным.

Я все не мог перестать думать о запахе горелого мяса. Он преследовал меня, обволакивал, и я вновь и вновь вспоминал ряды обгоревших трупов.

Медсестра осмотрела Грэга, сделала два укола и попросила меня выйти из палаты.

— Ему нужен покой, пусть ваш товарищ спит. Приходите вечером. Ему станет лучше. Или завтра…

Это меня полностью устраивало. Только объясняться сейчас с репортером мне и не хватало. Правда, я боялся, что до вечера не доживу.

Галантно поцеловав руку зардевшейся от смущения девушке, я вышел на улицу. Свежий морозный воздух охладил мое лицо, вытеснив из моей души запах горелых мертвецов.

Я возвращался в Фридрихсград.

Не был я отчаянным храбрецом, не был и сумасшедшим. И умирать я тоже не хотел. Просто решил, что так будет правильно.

К тому же в глубине души у меня теплилась надежда, что Костас ошибся, что никакой угрозы городу нет, как нет и корабля в космическом эфире с той стороны Луны.

Мало ли что ему там привиделось, человек он сложный, с раздвоенным сознанием. Кажется, недавно ученые ввели в обращение термин «шизофрения». Это понятие прекрасным образом описывало императора. Две личности, живущие в нем, желали разного. Поэтому и почти все его поступки носили двойственный характер.

«Эгоист» поблескивал хромированными боками на солнце. Мехваген подогнали прямо к ступеням, как я и просил. Мотор завелся с полоборота, я медленно поехал к воротам.

Погода стояла ясная, обещая чудесный солнечный день, вот только не уточняя, что далеко не каждый его переживет.

Ворота клиники открыли без малейших вопросов.

Я не встретил по дороге никого из местных высоких чинов. Даже Благостаев не соизволил проводить меня.

Дорога была свободна, никто не перегораживал колею повозками, я ехал в полном одиночестве. Но уже на подъезде к Фридрихсграду ситуация изменилась. Сначала мне навстречу попалась одна повозка, забитая перепуганными людьми. Старой кобылой правил столь же древний дед, ежесекундно понукая замученное животное. В повозке разместилось его семейство от мала до велика. Взгляд у деда отдавал безумием.

Я предусмотрительно пропустил телегу. Еще столкновения мне не хватало. Не расстреливать же бауэров из встроенной в «Эгоист» пушки. Но за первой телегой последовали и другие.

Бауэры, живущие в деревнях вокруг столицы, бежали прочь от города, побросав все свое имущество и прихватив с собой в дорогу самое ценное — самих себя и близких. И не только бауэры, горожане покидали Фридрихсград непрекращающимся потоком. Кто-то ехал на телегах или повозках, редкие богачи — на собственных мехвагенах, большинство же шли пешком.

А потом я услышал колокольный звон. Сначала — достаточно тихий, но по мере того, как я продвигался к городу, звон становился все громче. Звонили во все колокола одновременно. Такого не было еще никогда. Даже год назад, когда армия чужаков вторглась в Фридрихсград, колокола не звонили. Сейчас же тревожные переливы призывали всех и каждого бросать свои дела и спасаться бегством.

Поток беженцев только усиливался по мере моего приближения к столице. Я давно уже ехал по обочине, радуясь, что для особых колес «Эгоиста» снег не помеха. Поездка до города заняла на пару часов больше, чем в первый раз. На окраине стало совсем тяжело двигаться, хоть бросай мехваген, но я все же решил оставить при себе столь надежное средство передвижения. К центру города я добрался лишь незадолго до полудня.

Все же зря я думал об императоре Константине плохо. Он не бросил свой город, не предал людей, сразу после провалившегося эксперимента он выехал из клиники и прибыл в столицу. Эвакуация императорского хранилища и архивов началась еще ночью, а с первыми лучами солнца зазвонили в колокола.

Но времени было в обрез, все жители Фридрихсграда просто физически не успеют покинуть город, а назначенный час стремительно приближался.

Полдень — почему все плохое в моей жизни начинается именно в этот час? Середина дня — удобная точка отсчета, но я уже ненавидел эти сдвоенные стрелки на башне, словно руки, слившиеся в одну, поднятые для капитуляции вверх.

Дорогу мне преградил «страус». Железная махина стояла прямо посредине узкого проезда и вяло водила пулеметами влево-вправо. Дежурный офицер замахал на меня руками и побежал навстречу. Я вылез из салона и с удовольствием размял затекшие конечности.

— Назад поворачивай! Тут нет проезда! Не видишь, что ли? Запретная зона!

— Риттер, представьтесь! — Я махнул перед его очами императорским перстнем.

Фамильную печать знал каждый благородный человек империи. Офицер вытянулся во фрунт.

— Риттер второй категории виконт Гросс, дворцовая стража. Нас срочно бросили в город, мне лично приказано держать этот переулок под наблюдением. В центр не пускать никого. В городе введено особое положение. Вы же слышите колокола?

— Порученец по особым делам Бреннер. Колокола я слышу. Но мне нужно проехать. А вам я бы посоветовал покинуть Фридрихсград. Поверьте мне, виконт, скоро тут станет жарко…

Гросс зарделся, как девица, которой отвесили пошлый комплимент.

— Вы предлагаете мне оставить мой пост? Господин Бреннер, в другой момент я вызвал бы вас на дуэль. К сожалению, сейчас не могу себе этого позволить, но завтра ждите секундантов!

— Если оно будет, это ваше завтра, — мрачно проговорил я и вернулся в мехваген. — Убрать «страуса»!

Виконт махнул рукой водителю, следящему сквозь узкую щель бойницы за происходящим снаружи, и тот загромыхал рычагами, двигая чудовищного «страуса» в сторону.

Я не особо любил эти механические воплощения инженерного гения заокеанской корпорации «Механикс», которые Костас велел переоборудовать для собственного применения, да и сам пару раз чуть было не пострадал от них, но огневую мощь двух пулеметных стволов не мог не уважать.

Собственно, зачем я рвался в центр города? Грядущую бомбардировку можно будет наблюдать из любой точки, в этом я был уверен. И все же мне хотелось быть в центре событий и в этот раз. В последний раз.

Соборная площадь была почти пуста. Жители окрестных домов покидали город в спешке, в панике даже не заперев двери собственных жилищ, чем не преминули воспользоваться мародеры, для которых наступило настоящее раздолье.

Я видел, как весьма подозрительные личности покидают дорогие дома с котомками за спинами, но ни полицейские силы, ни особые армейские подразделения, экстренно вызванные в город, воров не останавливали — видно, не имели такого приказа. Да и сейчас, ближе к полудню, я видел все меньше и меньше представителей власти на улицах — думаю, Костас отдал всем четкий приказ к назначенному часу отступить к окраинам, а то и совсем покинуть столицу.

На месте воров я бы задумался. Если уж полиция бежит прочь сломя голову, то нет ли подвоха в гостеприимно распахнутых дверях состоятельных горожан.

Впрочем, не все благонадежные жители Фридрихсграда бежали. Некоторые рестораны и маленькие кафе были все еще открыты, и люди неспешно пили кофе, глядя на вакханалию, творящуюся вокруг. В основном то были старики, которым просто некуда было бежать, да и незачем, но встречались и люди помоложе, женщины в том числе.

Значительная часть населения проигнорировала тревожные колокола и призывы представителей власти. Некоторые по извечной привычке не доверять ни в чем властям предержащим, и если те кричат «беги», то, наоборот, сидеть на месте и не двигаться, другие — в силу иных личных обстоятельств, а кто-то и попросту решил: авось обойдется.

Четверть населения Фридрихсграда — это больше миллиона человек. И они все были обречены на гибель, если верить императорскому прозрению (или, другими словами, разведданным, полученным весьма сомнительным путем).

Некоторые горожане сбивались в группы и пытались противостоять ворам и мародерам. В таких случаях преступники предпочитали отступить без боя — в городе сегодня полно было мест, где можно поживиться, не подвергая себя риску, если наплевать на все предупреждения святой церкви и светских властей.

Кстати, интересно знать, покинул ли Фридрихсград его духовный глава — кардинал. Наведаться, что ли, в собор? С самой верхней его точки открывается чудный вид на город. Где, как не там, встречать конец света!..

Идея была не лучше и не хуже других вариантов, приходящих мне на ум. Еще можно было напиться в одиночку, но, поразмыслив, я все же решил попробовать попасть в собор. Если кардинал Дунстан не полный изверг (а в этом я его никогда бы не обвинил, несмотря на сложный характер главы церкви), то он позаботился и о своих людях, приказав им покинуть территорию. А значит, круглосуточно охраняемый, практически неприступный собор сейчас столь же открыт для нежданного посетителя, как и жилище обычного горожанина.

В любом случае у меня имелось письмо отца Климента с просьбой о визите. Я совсем в суматохе забыл об этом послании, но ведь нельзя оставлять незавершенными собственные дела, не так ли?

Порывшись в карманах, я нашел изрядно потрепанное, но еще вполне читаемое письмо. Что же, сейчас самое время для последнего светского визита.

«Эгоист» я оставил в темном переулке, кончающемся тупиком. Сюда вряд ли кто-то полезет по собственной воле, так что я надеялся найти мехваген на этом же самом месте… если вдруг до этого дойдет. Хороший механизм, я весьма привык к нему за эти дни.

К моему большому удивлению, церковная братия не разбежалась, но ворота были широко распахнуты, собор принимал всех желающих очистить душу перед смертью.

Я схватил за рукав пробегавшего мимо с деловым видом монаха.

— Послушай, хм, любезный, как бы мне увидеть отца Климента?

— По какому вопросу? — привычно полюбопытствовал монах.

— Думаю, по неотложному. — Я бросил короткий взгляд вверх, в небеса, но монах намек понял. Не знаю, как их сегодня инструктировали и чего они ожидали, но паники в его глазах я не заметил.

— Следуйте за мной.

Климента мы застали за работой. Он сидел в полном одиночестве в библиотечном зале и писал письмо. Увидев меня, он отложил перьевую ручку в сторону, махнул рукой монаху, отпуская его, и поднялся мне навстречу.

— Кирилл Бенедиктович, очень рад вас видеть! Вы откликнулись наконец на мое приглашение! Давайте-ка по-светски…

Рукопожатие вышло крепким.

— Да я бы и раньше заскочил, но все, знаете ли, дела…

— Понимаю. А сегодня, значит, дел у вас нет?

Я пожал плечами:

— До обеда я совершенно свободен.

— Вы в курсе происходящего?

— Относительно, — не стал лукавить я. — По данным императора, сегодня Фридрихсград сотрут с лица земли. И случится это с минуты на минуту.

— Об этом я и хотел с вами поговорить, посоветовать по старой дружбе покинуть столицу вместе с близкими… Все случится в полдень, если быть точным.

Я лишь кивнул, ничего нового он мне не сообщил.

— Вы все знали и все же вы здесь?

— И вы тоже.

— Тут мой дом. Я тут родился, тут и умру, — просто ответил Климент. — Между прочим, кардинал тоже в своих покоях. Молится за всех нас!

— Не очень-то это помогает, — съязвил я. Климент нахмурился, и я поспешил сменить тему: — Ему давно сообщили?

— Девять месяцев назад. Тогда Константин Платонович поделился информацией в первый раз. Мы помогали, чем могли. Искали и свои пути решения проблемы. К сожалению, не нашли.

— Значит, город обречен?

— Боюсь, что так.

— Если у вас было столько времени, почему же никто не удосужился подготовить нормальную эвакуацию? Почему ни кардинал, ни император и пальцем о палец не ударили заранее? Почему колокола забили только сегодня?

— Император своим словом гарантировал, что все будет хорошо, что он знает метод. А сегодня император прислал с фельдъегерем записку: «Эксперимент провалился. Город не спасти».

Очередная самонадеянность Костаса вылилась в новые человеческие жертвы. Не таким уж и мудрым правителем он пока стал.

— Вижу, вы заняты, отец Климент. Не буду задерживать. Рад был повидаться напоследок. У меня одна просьба — могу я пройти на крышу? Там открывается прекрасный вид на город. Понаблюдаю за зрелищем оттуда.

Как ни странно, Климент нашел мое странное пожелание вполне естественным и не счел его бредом сумасшедшего. Он прошел к одному из дальних стеллажей, ловко отодвинул его в сторону, открыв проем тайного хода.

— Удачи вам, Кирилл Бенедиктович! Рад был нашему знакомству!

Мы обнялись, расставаясь, вероятно, навсегда.

Зачем же он звал меня, только лишь чтобы предупредить?

Витая лестница вела наверх, время от времени делая остановки на площадках перед закрытыми дверьми. Но секреты собора меня не интересовали, я стремился на крышу. Я уже один раз был на самом верху, в тот день, когда убил подселенца, но этот ход вывел меня на другую сторону крыши.

В любом случае отсюда вид был не хуже.

Я выбрался на открытую площадку как раз вовремя.

Зимнее солнце висело прямо над головой, крыши домов внизу блестели на свету и переливались, играя бликами. Над домами почти нигде не клубился дым. Сегодня почти не топили, сегодня люди бежали прочь в панике, стараясь спасти свои жизни.

Неподалеку городские часы пробили полдень.

И ровно с двенадцатым ударом высоко в небе появились кометы. Их было много — несколько десятков, может, сотня. Казалось, все они несутся прямо на меня, оставляя за собой в небе светящиеся шлейфы.

Поднимался гул, нарастающий с каждой секундой. Воздух завибрировал от напряжения, кометы слепили глаза. Я прикрыл лицо рукой, но все же продолжал смотреть сквозь пальцы на приближающуюся смерть.

Это было страшно. Безысходность и безнадежность. Полное понимание собственной ограниченности, никчемности и бесполезности. Я ничем не мог помочь ни себе, ни окружающим. Я никого не мог спасти. Я и сам не мог спастись.

Человек вовсе не царь природы. Человек не царь даже себе самому. Мы всего лишь частицы мироздания, и что мы есть, что нас нет — само мироздание от этого никак не страдает.

Мне кажется, большинство из тех, кто успел покинуть город, но не выбрался достаточно далеко за его пределы, погибнут тоже. Слишком много комет, слишком они крупные. Радиус поражения будет выше предполагаемого.

Чуждый разум направил их сюда. Направил, чтобы отомстить за прошлое поражение, чтобы стереть непокорных с лица земли, уничтожить, вырезав под корень.

Стоила ли жизнь Адди гибели города? Сейчас, в последние минуты своей жизни, стоя на крыше собора, я размышлял, правильно ли сделал, когда оставил мальчику жизнь. Поступил бы я так же, зная, чем все закончится? Я не был уверен в ответе.

Грэг чувствовал нечто схожее, и под действием укола его разум принял решение убить ребенка. Он и сам этого еще не осознал, но Грэг реально пытался задушить Адди. Теперь я был в этом полностью уверен.

На войне я несколько раз попадал под бомбардировки. Зажигательные снаряды сбрасывали на позиции с дирижаблей, нанося этим огромный ущерб. Я помнил, как это — лежать в окопах и ждать, упадет ли снаряд на твою голову или на голову твоего товарища, ловить свистящие звуки падающих бомб, стараясь определить, по твою ли душу она летит…

Поэтому я мог представить, какой урон нанесут метеориты чужаков. Запущенные из глубин эфира, разогнавшиеся до неимоверной скорости, каждый их удар о землю будет сопровождаться мощнейшим взрывом.

Никогда прежде не было в нашем мире такой силы. История пишется сегодня. Десяток метеоритов сотрут город с лица земли, сотня — уничтожит все вокруг на десяток километров, оставив после себя лишь выжженные земли, пустоши, в которых никто и никогда более не поселится.

Через четверть часа, когда первый управляемый снаряд-метеорит достигнет цели, начнется ад на земле. Дома будут складываться как картонные коробки, после чего их снесет ударной волной, они посыплются, как костяшки домино, выстроенные одна за другой.

И жар чистой, высвобожденной от удара и взрыва энергии уничтожит все живое вокруг.

От города останутся только кратеры в несколько километров диаметром и руины.

Я присутствовал при начинающемся конце света. Жаль, что я никогда не верил в сверхъестественные силы. Сейчас помощь всевышнего не помешала бы нам всем…

С моей площадки я прекрасно видел посольство фогелей. Лишь только кометы появились в небе, как над посольством закрылся энергокупол. Валер заперся дома.

Эти-то наверняка спасутся, как и другие, укроются под куполом, выживут. Вот куда надо было направлять беженцев, но вряд ли фогели приняли бы их. Каждый сам за себя!..

Внезапно из-под купола посольства в небо вылетело нечто, будто огромный камень, выпущенный из катапульты. Я бы принял это существо за гигантскую птицу, но это был фогель — летающий фогель! Но ведь они не могут летать, у них нет крыльев, они атрофировались в процессе эволюции.

Но у этого фогеля крылья были, причем какие — широченные, мощные, он расправил их, ловко выравнивая полет, и через мгновение стремительно спланировал к моей площадке.

Я даже не успел ничего сделать, как фогель подхватил меня своими тоненькими, но неожиданно сильными руками-ветками и поднял в воздух.

Я затрепыхался в его хватке, как невинная девушка, попавшая в объятия опытного обольстителя.

— Бреннер, не дергайтесь, могу уронить!

Это был Валер, мой наниматель, об интересах которого я должен был печься, но который в итоге сам спасал меня. Если, конечно, он не хотел поднять меня повыше в небо и бросить оземь…

Дергаться я перестал. Валер вздохнул с явным облегчением и спикировал к посольству. Непреодолимый энергобарьер на мгновение пропал, пропуская нас под свой покров.

Мы приземлились на крыше. Валер выпустил меня из рук, и я, едва удержав равновесие, по инерции пробежал еще несколько шагов вперед.

Валер быстрым движением скинул крылья — они оказались искусственными, механическими, и шагнул ко мне, нависнув надо мной всем своим длинным, нескладным телом.

Респиратор закрывал его лицо, затрудняя речь, но я все же разобрал его слова:

— Бреннер! Еще есть шанс! Ты можешь все остановить. Я знаю способ!

XXXIII

В капсуле на Луну

Нельзя сказать, что я ему вот так вдруг поверил, но и отринуть слова фогеля не мог. Метеориты мчались к городу, отсчет шел на минуты. И если есть шанс, то…

— Способ? Какой способ?

— Все снаряды-метеориты управляются дистанционно лучом с корабля. Для этой цели доминаторам пришлось вывести корабль из закрытой зоны, теперь мы можем наблюдать за ними отсюда, с Земли. Если взорвать корабль, то метеориты станут неуправляемы, сработают автоматические настройки, и снаряды самоуничтожатся прямо в воздухе, не причинив вреда городу.

— И как мы его уничтожим?

— Не мы, а ты, — поправил меня Валер. — Я не отправлюсь с тобой. Это самоубийство. Я уже собрался закрыть посольство навсегда и вернуться в свой мир, но случайно увидел тебя и решил рискнуть.

В случайности я не верил. А иномирян ненавидел.

— То есть обратный билет мне не выпишут? — усмехнулся я. Все логично, зачем фогелю рисковать собой ради людей. Он-то ничего не теряет, сидя в своем защищенном со всех сторон посольстве.

— Только в один конец, — кивнул Валер. — Когда-то давно мы оказались в такой же ситуации, и лучшие из нас отдали жизни, чтобы остальные уцелели. С тех пор этими устройствами никто не пользовался. Надеюсь, они еще работают…

Продолжая говорить, он подошел к широкому тенту, закрывающему какие-то предметы, и рывком сдернул покрывало. Под тентом оказались металлические яйца размером с мехваген. Три яйца, совершенно одинаковые на вид. Все же птичье прошлое сказывалось в фогелях, проявляясь в традиционных для них формах.

— Это прыжковые корабли! — торжественно заявил фогель, и в голосе его чувствовалась гордость. — В одном из них ты отправишься на Луну!

Я непроизвольно поежился и передернул плечами, отгоняя воспоминания. Мне уже приходилось участвовать в десантах, когда нас, молодых риттеров, сбрасывали с дирижаблей в запаянных капсулах на территорию противника. Треть погибали сразу при десантировании — парашюты не всегда раскрывались вовремя, еще треть — в следующий час, выполняя боевую задачу. Кто-то выживал, но хуже всех было тем, кто не сумел выбраться из капсул и оставался навсегда внутри, задыхаясь и умирая в страшных муках. Заниматься поисками этих бедолаг у других риттеров не было ни времени, ни возможности. И самый страшный мой кошмар тех лет — это запаянная капсула, из которой нет выхода. Вот кошмар и сбывается таким странным образом спустя долгие годы. Кому суждено быть повешенным…

— А не поздновато спохватились? — Я поднял взгляд вверх, на десятки полос, перечеркнувших небо. Метеориты приближались, но не так быстро, как мне показалось вначале. Их движение словно тормозило нечто невидимое.

— Небольшой запас времени есть, я запустил блокировочную энергосеть, она задержит полет снарядов. Прыжок произойдет мгновенно. На все про все у тебя не больше часа. Сеть долго не выдержит. Хотя кто-то извне помогает нам, вливая в сеть дополнительные мощности.

— Час? — прикинул я. — Ну, это нормально.

— Слушай внимательно, управление у корабля очень простое, почти как в мехвагене. — Валер нажал на выступ на блестящем боку ближайшей капсулы, и верхняя ее часть слегка отъехала в сторону, позволяя залезть внутрь. Там было тесно и из предметов имелось лишь горизонтально расположенное кресло-лежанка с привязными ремнями и несколько рычагов вокруг. — В ближний радиус орбиты корабля ты попадешь легко. Я сам настрою механизм, корабль совершит мгновенный прыжок и окажется в нужном месте. Но дальше действовать придется уже тебе самому. Тут откроешь обзорные окна. Эти рычаги отвечают за горизонтальный полет, эти — за вертикальное смещение вокруг оси, эти — за ускорение-торможение. И главное — вот эта кнопка. Ее необходимо нажать в последнюю секунду, в момент тарана. Тогда сила удара совместится с силой взрыва, и корабль доминаторов будет уничтожен. Только так ты сможешь остановить бомбардировку, иных вариантов не существует.

— Тогда и говорить не о чем. Поехали!

Я полез в капсулу, которая оказалась еще более тесной, чем виделась снаружи, но я все же сумел втиснуться в кресло, явно рассчитанное на габариты фогеля. А фогели хоть и выше, но тоньше в кости, легче среднего человека. Было жутко неудобно, но терпимо.

— Корабль доминаторов напрямую связан с метеоритами. Уничтожишь корабль, и все кончится. Самое важное — это корабль! Вся наша надежда на внезапность атаки. Сейчас доминаторы заняты управлением снарядами, им не до обзора ближнего пространства, да и не ждут они нападения. Этим ты и воспользуешься. Постарайся действовать быстро и четко. Для старта нажми вот сюда, я все настроил, ты попадешь в нужное место. Жаль все же, что ты не выполнил мое поручение. Прощай!

Тут я запоздало вспомнил о реликвии фогелей. Яйцо так и валялось у меня в кармане. Но Валер уже задвинул крышку люка, а стучаться изнутри я не стал. Да и вряд ли меня услышали бы снаружи.

Я неудобно изогнулся в кресле и все же вытащил яйцо из кармана. Матово-черное, оно было лишь красивым камнем, не больше. Яйцо совершенно не походило на ценный предмет.

Пристроив яйцо на панели управления кораблем, я на пару секунд закрыл глаза, а потом резко нажал на стартовую кнопку. Корабль содрогнулся на мгновение, но больше ничего интересного не произошло. Прыжковый механизм не сработал? Старый драндулет подвел?

Меня внезапно замутило и чуть не стошнило, я едва сдержался.

В воздухе рядом с моей головой висело черное яйцо — реликвия фогелей. Я протянул руку и поймал его. Яйцо оказалось невесомым, да и я тоже.

Ремни надежно удерживали мое тело в кресле, иначе я и сам бы воспарил в пространстве, лишившись собственного веса.

Может, снаряды уже достигли цели, я погиб и теперь обретаюсь в виде бесплотного духа, застряв в корабле фогелей на веки вечные. Нет, я жив! И доказательство этому — кончающийся воздух. Дышать становилось все труднее. Запасов кислорода капсула не имела. Да и зачем? Смысл существования этого устройства в быстрой смерти, приносящей максимальный урон врагу. А пилоту подобного механизма излишний комфорт не требуется. Каждый знает, на что идет.

Во время войны у ниппонцев существовали целые подразделения токкотай — так назывались ударные отряды для специальных атак, или, другими словами, воины-смертники. Они совершали самоубийственные атаки на превосходящие силы врага, жертвуя собственными жизнями, но стараясь нанести как можно больший урон сопернику. Особенно много вреда токкотай причиняли нашему флоту. Люди-торпеды, как их называли, разгоняли мощные мины под покровом ночи, управляя ими вручную, и врезались в наши крейсеры и мониторы[25]. Особо страдали военные пароходы, у которых имелись существенные конструкционные недоработки. Они тонули почти мгновенно, забирая с собой жизни сотен моряков.

Сила человеческого духа против машин.

Это были смелые люди — ниппонские диверсанты, и мы хотя и ненавидели их всей душой, при этом уважали.

Наши офицеры позже переняли ниппонский опыт, и, в свою очередь, уже ниппонские суда начали подвергаться смертоносным одиночным атакам, но все же руссо-прусские риттеры старались обойтись иными средствами, используя тараны только в крайних случаях, когда другого выбора не существовало.

Получается, ничто не ново под луной и иномиряне применяли те же самые приемы в своих войнах, какие мы применяли в своих.

Сегодня я оказался тем самым токкотай-камикадзе, готовым пойти в последнюю атаку на врага.

Но для этого я должен хотя бы видеть цель! Валер что-то говорил об обзорных окнах.

Я нашел нужную кнопку, и прямо передо мной на уровне глаз появились звезды, а чуть левее нависало массивное и бесконечное нечто — Луна. А повернув голову вправо, я увидел Землю.

Это было красиво. Нет, не просто красиво — невероятно прекрасно. Словами подобное не описать, а значит, и пытаться не стоит. Лучшее зрелище в моей жизни — изумительное и в то же время ужасающее, подавляющее масштабами. Наверное, я все же заслужил своим существованием столь редкое видение перед смертью.

Где-то внизу мелькнула черная тень. Корабль подселенцев. Ничем иным эта странная чужеродная конструкция быть не могла. В ней не было ни капли природной красоты, не было и изящества линий, присутствующего в том, что сотворено волей разумного существа, лишь грубые, изломанные изгибы, неестественные и несуразные для моего разумения, но вполне приемлемые и понятные чужакам.

Однажды я уже побывал в их мире и посмотрел на гигантские, до неба, муравейники-небоскребы. Там была схожая архитектура — совершенно нечеловеческая, иная, неправильная и ненормальная, но в то же время конструкционно целесообразная.

От корабля к планете вели десятки тонких светлых лучей, видимых невооруженным глазом. Они-то и связывали корабль с метеоритами. Не будет корабля, связь исчезнет и управление снарядами прекратится. В теории все просто. Поглядим, как будет на практике.

С управляющими рычагами я разобрался в два счета. Как говорил наш старик-инструктор: «Все, что нужно знать для управления любой летательной дурой, это где находятся палки для тяги, крена, тангажа и рысканья. А остальное не знает и сам Господь Бог, куда уж вам, остолопам».

Помогла моя подготовка десант-риттера, я совершенно не терялся, переворачиваясь с ног на голову и тут же обратно — с координацией движений у меня все было в порядке.

Судя по всему, меня еще не обнаружили. Надо было воспользоваться этим преимуществом и совершить свою последнюю в жизни атаку. Время пришло.

Боялся ли я? Да, несомненно. Хотел ли таранить корабль чужаков? Нет. Я хотел в теплый уютный кабак, да чтобы на столе дымилась тарелка с горячим мясом и только что отваренной картошкой, а рядом стояла кружка с холодным пивом. И чтобы напротив сидел Грэг, целый и невредимый, и, покуривая сигару, размышлял о сущности бытия.

Вместо этого я нацеливал свою абордажную шлюпку (все же по зрелом размышлении звания корабля это устройство не заслуживало, а вот шлюпка — в самый раз) на подселенцев. Здесь, в космическом эфире, каждое движение давало немедленный результат, крутить рычаги надо было очень осторожно, но я справился достаточно быстро.

Когда корабль подселенцев оказался прямо по курсу, я надавил на рычаг тяги. Шлюпка чуть завибрировала, включились двигатели, начался разгон.

Мне оставалось лишь корректировать время от времени траекторию полета, дабы не сбиться с курса. Корабль все увеличивался в размерах по мере моего приближения. Он оказался необозримо громадным, словно целый городок уместили в одном доме и подняли в воздух. Сколько же там подселенцев внутри? Армия? Ерунда, в таком корабле могли уместиться миллионы тварей. Это не простая атака, не захватнический рейд, это самая настоящая экспансия.

Я засомневался, сможет ли взрыв, который устроит моя шлюпка, произвести достаточные разрушения для гибели корабля. Слишком разные масштабы. Несопоставимые. Шлюпка — словно мелкий листок рядом с раскидистым столетним дубом корабля подселенцев. И все же я верил фогелю.

Я в последний раз взглянул на Землю. Прощай, мой дом. Надеюсь, моя жертва не напрасна и ты уцелеешь.

Скорость шлюпки все нарастала, я максимально отжал рычаг, стараясь покончить с этим делом поскорее. На корабле подселенцев заметили меня, в мою сторону начали поворачиваться разные механизмы-надстройки, но было уже поздно.

Я увидел, как махина корабля дрогнула и постаралась отодвинуться, уйти с линии поражения, уплыть в сторону от моей бойкой шлюпки, но я был слишком близко и промахнуться уже не мог.

Для удара я выбрал одну из кормовых надстроек. Не знаю, важна ли она была или не несла совершенно никаких особых функций, но Валер не дал мне инструкций по этому поводу. Просто сказал: тарань, мол, и дело с концом.

Я шел на таран.

Кирилл Бенедиктович Бреннер, бывший десант-риттер, бывший полицейский, бывший частный сыщик, бывший муж, бывший человек прощается с вами.

Счастливо оставаться!

В тот момент, когда нос шлюпки врезался в корабль, я нажал нужную кнопку.

XXXIV

Птенец

Опять я не умер. Не везло мне со смертью. Ну или ей со мной.

Взрыв был, и корабль доминаторов, окутавшийся сверкающей пеленой, рванул так, что разлетелся во все стороны, не оставив после себя осколка крупнее кулака. Чем же таким начинена была шлюпка фогелей? Думаю, рецепт подобной взрывчатки купили бы за любые деньги в любой стране мира… да что там говорить, в любом из миров! Но рецептом я не обладал, впрочем, как и шлюпкой, которой больше не существовало.

Я все это видел — и таран, и взрыв, и исчезновение связующих лучей. Но видел как бы со стороны.

В последнее перед взрывом мгновение произошло нечто странное. Яйцо, до этого спокойно лежавшее на приборной панели, куда я его пристроил, внезапно взлетело в воздух и лопнуло, а из него в фиолетовом облаке родился малютка-фогель.

Облако обволакивало его со всех сторон, фогель был миниатюрный, голый и мокрый, с нелепо торчащими во все стороны перьями.

Я впервые видел новорожденного иномирянина и едва успел удивиться, насколько он беззащитный и слабый, как в тот же миг фогель схватился лапками за мою руку, зубами вцепился в палец, а взрывчатка детонировала.

Но мы с малюткой-фогелем уже были не в шлюпке, мы висели в открытом космическом эфире чуть в стороне от происходящего, хотя я по-прежнему сидел в кресле пилота, столь неудобном для человеческого тела, а фиолетовое облако все так же окружало теперь уже нас обоих, защищая.

Чудодейственное облако спасло нас от гибели. Точнее, малютка-фогель успел родиться вовремя и каким-то образом вырвал нас из шлюпки вместе с креслом. Вот что значит родиться в рубашке!

— Ня! — возопил фогель и с новой силой вцепился мне в запястье острыми зубами, выдирая из моей руки приличный кусок мяса.

Его мордочка была покрыта кровью, маленькие глаза поблескивали, он был любопытен, но больше голоден. Я невольно вскрикнул от боли, но поделать ничего не мог. Если по-быстрому придушить крошку-фогеля, то неизвестно, останется ли при мне фиолетовое облако. Без него, факт, я не выживу. Если же пустить все на самотек, то фогель непременно сожрет меня или хотя бы часть меня — аппетит у новорожденных фогелей чудовищный, — а я очень дорожил каждым своим кусочком и не хотел ничем больше жертвовать.

К тому же кровь текла обильно, и больно было безумно, пусть фогель и не зацепил артерию — еще не зацепил, — но я не собирался продолжать обед в качестве корма и дальше.

— Ня! — Крошка-фогель дожевал первую порцию и явственно требовал добавки.

— Фу, нет, надо ждать, еда будет позже. Меня есть нельзя! Я несъедобный!

— Ня?! — удивился новорожденный. Ему я очень даже пришелся по вкусу.

— Нельзя, нельзя, — подтвердил я. — Вот вернемся на Землю, я тебя покормлю, обещаю! Много мяса! Хоть лопни! Сырое, с кровью! Няма-няма!

Я совершенно не умел общаться с детьми, тем более с младенцами. Но крошка-фогель меня прекрасно понял. Он больше не пытался атаковать мою руку, лишь сновал по облаку туда-сюда, с интересом оглядывая все вокруг. Я же, как последний болван, восседал в кресле пилота, не способный что-либо изменить.

— Кстати, мы спасли мир, — сообщил я фогелю. — Мы — молодцы!

«Молодцы! — эхом отразился у меня в голове писклявый голосок. — Цы-цы-цы!»

У меня уже слуховые галлюцинации?

— Цы-цы-цы! Ня!

— Ты умеешь говорить? Ты меня понимаешь?

«Понимаешь! — И опять голос в голове. — Я понимаешь! Как моя зовут?»

Откуда же я знаю, как тебя зовут. Но крошка-фогель не сомневался в моем всезнании, не хотелось его разочаровывать. Ага, я его сейчас назову, а потом Валер мне голову оторвет. Знать бы еще, какие у фогелей настоящие имена и как они звучат.

— Люк, — решился я. — Тебя зовут Люк… Люк Птицын.

— Птицын-Бреннер, — уточнил птенец, кажется, беззастенчиво порывшись в моей голове, иначе откуда он узнал мою фамилию. — Папа!

— Люк, я твой отец? — растерянно переспросил я.

— Бреннер-папа, — подтвердил крошка-фогель. — Я — Бреннер-сын!

Только новорожденного фогеля в сыновья мне и не хватало для полного счастья, к тому же родившегося в космическом эфире из раритетного яйца, которое я обязался отыскать и вернуть.

— Ты не бойся, Бреннер-папа, все будет тип-топ, оки-доки, шуры-муры. Нам пора отсюда. Цып-цып, делать цоки! Куда ты хочешь?

С каждой минутой птенец говорил все лучше, правильнее строя предложения и используя нужные слова, словно прошел курс молодого талантливого автора, а на самом деле, как я подозревал, он опять заглянул в мою голову, как в свою записную книжку, обогащая собственный словарный запас, а недостающие слова заменяя выдуманными. Ну да ладно, это ненадолго, можно и перетерпеть, ведь я никогда не отличался особой начитанностью, и вскоре мой запас иссякнет.

— Папа-Бреннер, цоки-цоки! — поторопил меня Люк. — Силы мои на исходе!

Куда я хочу попасть? Да все равно. Вниз, в Фридрихсград. Поглядеть, все ли там в порядке? Пропали ли из голубого неба метеоры?..

Все это пустое. Метеоры пропали, корабля ведь больше нет, доминаторы погибли, только зря летели сквозь космический эфир, зря проделали этот путь, а Костас зря провел свой эксперимент. И всего-то надо было устроить самоубийственный налет в старой шлюпке… кто бы мог предположить.

Не хотел я никуда. Не хотел, и все. Устал. Перегорел.

Хотел лишь обратно в тот день, когда все началось. Тогда я просто взял бы Лизу и Петру в охапку и увез из Фридрихсграда далеко-далеко, за тридевять земель. И все были бы счастливы. И все были бы живы…

Не знаю, что именно уловил в моей голове Люк, но бесконечная пустота космического эфира внезапно сменилась совершенной иной картинкой.

Я вместе со своим чертовым креслом падал на землю сквозь облака. Скорость была такая, что в ушах свистело, а лицо мое мгновенно покрылось тонкой корочкой льда, пальцы же я и больше не чувствовал, изо всех сил вцепившись в подлокотники.

Однажды я уже испытал прелесть свободного полета, но тут был совершенно иной случай. У меня не было управляемого костюма, я просто падал вниз, принизывая облака, как мешок с картошкой, который сбросили с дирижабля. И парашюта за спиной у меня не было.

Я даже кричать не мог. Стоило лишь открыть рот, как ледяной воздух проникал внутрь, рвал губы, и все, что мне оставалось, — таращить глаза на стремительно приближающуюся землю.

— Уау! Мя! Ня-ня!

Смутные звуки доносились, кажется, справа. Я повернул голову. Крошка-фогель, сложив крылышки, летел параллельным курсом, а сказать точнее, падал камнем вниз рядом со мной, только в отличие от меня он не испытывал негативных эмоций, напротив, все его существо было переполнено восторгом и радостью жизни, маленькие глазенки еще более сузились от ветра, хищный ротик был чуть приоткрыт, показывая кончик ярко-алого языка. Люк наслаждался существованием. Он был совершенно счастлив.

«А можно чуть помедленней?» — отчетливо подумал я, адресуя мысль Люку.

Я почувствовал его внутреннее удивление. Мол, как это медленней, когда все счастье жизни заключено в скорости? Но он послушался, одним движением переместился мне за спину, вцепился когтями в куртку, и тут же неуправляемое падение превратилось в контролируемое планирование.

Маленький, размером с мой кулак, фогель держал меня вместе с креслом, совершенно не напрягаясь. Мы снижались, и я уже различал шпили собора вдалеке. Под нами был Фридрихсград, целый и невредимый, а в небе — ни следа от метеоритов.

Что-то беспокоило меня, какая-то мелочь, недоразумение.

Крошка-фогель наслаждался жизнью, разевая рот во всю ширь, словно хотел вобрать в себя все ветра мира. Я не знал более жизнерадостного и жизнелюбивого существа, чем новорожденный фогель.

Когда мы еще снизились и до крыш домов оставалось всего ничего, я наконец сообразил, в чем именно заключалась та самая странность, не дававшая мне покоя.

На самом деле странностей было сразу две. Во-первых, на дворе стояла поздняя осень, а от утренних сугробов и мороза не осталось и следа. А во-вторых, посольства исчезли.

За прошедший год я настолько привык к очертаниям энергокуполов, возвышавшихся над городом — разве что собор был выше, массивнее и внушительнее, — что не сразу и сообразил, когда они пропали.

Неужели иномиряне все же решили эвакуироваться и вернулись в свои миры, свернув посольства так же легко и быстро, как в свое время их поставили. И Валер с ними заодно?

Но ведь угрозы больше нет! Я уничтожил корабль доминаторов, прервал связь-управление снарядами и отвернул их от города. Почему же иномиряне решили бежать именно сейчас, когда все вроде бы наладилось…

И эта осень… разноцветные листья, покрывавшие мостовые, и нахмурившееся дождем небо…

В городе шли бои. Воздух разрывали выстрелы, где-то кричали люди. Все это очень сильно напоминало мне кое-что…

Мы уже неслись над одной из улочек, когда Люк разжал коготки. Я едва успел поджать ноги, рухнув на землю вместе с креслом, вылетел из него — ремни безопасности лопнули, и удачно приземлился в кучу листвы на тротуаре, ничего себе не повредив.

Пробегавший мимо мужик с винтовкой лишь восхищенно цокнул языком.

— С дирижабля упал, — пояснил я, поднимаясь на ноги. — А что случилось в городе?

— Революция! — туманно ответил мужик и скрылся в ближайшей подворотне.

На крошку-фогеля никто не обращал внимания, принимая его за обычную ворону, коих множество кружило вокруг. Сами же вороны фогеля сторонились и даже, как мне показалось, побаивались.

Люк приземлился мне на плечо, вцепившись когтями в куртку и мгновенно продрав ее до тела.

— Куда ты меня принес, птица ты инородная? — У меня возникли определенные подозрения, и я не решался их озвучить.

— Я не знаю, папа Бреннер, ты сам решил, куда тебе необходимо. Цапа-цок!

Фогель, как попугай на жердочке, переместился по моему плечу и ловким движением нырнул под куртку, быстро пригревшись у меня на груди.

Он сказал, это я все решил. Что ж! Пришло время взглянуть правде в глаза.

Я побежал вдоль улицы, затем переулками, выйдя на площадь Люттен Кляйн. Дальние подходы оказались защищены баррикадами. Кто-то во весь голос распевал революционный гимн, запрещенный в империи. Людей вокруг было много, и они никуда не спешили.

Еще недавно я встречался здесь с профессором Зоммером, а теперь все настолько изменилось вокруг, что я не узнавал тихую торговую площадь.

Я только сейчас обратил внимание, что стрелки часов на башне не бежали вперед, привычно отмеряя время, а замерли. Старинные астрономические часы перестали работать. Зоммер говорил что-то про часы, но что именно?..

— Уважаемый, что здесь происходит? — Я легонько придержал за рукав молодца, на голове которого красовался залихватский берет во франкском стиле.

— Революция у нас, господин хороший. Вы не местный, что ли?

— Только прибыл в город.

— Вовремя поспели! Сейчас самая потеха начнется! Народ устал ждать. Фронда вышла на улицы! Даешь власть человека! Ура!

— Ура!.. Ура!.. Ура!.. — откликнулись голоса вокруг. Впрочем, хор оказался не слишком слаженным.

Но меня волновал несколько иной вопрос:

— Кто сейчас император?

Фрондер осмотрел меня с ног до головы и весело присвистнул.

— Да вы и правда давненько на родине отсутствовали. Карл Александрович правит. Пока еще правит! Как оно сегодня пойдет — непонятно!..

Я отпустил его рукав. Карл Александрович, надо же, убитый год назад во время смуты, тут он был еще жив и здоров.

Теперь я точно мог сказать, куда попал с помощью фогеля. А точнее, в какое время. Осень прошлого года, день, когда история империи круто изменилась. В этот день многое произошло: покушение на императора, попытка революционного переворота, вторжение доминаторов… но главное, в этот день погибли Петра и Лиза. Самый черный день моей жизни.

И ведь я даже не смог их похоронить по-человечески. Вот что мучило меня, не давая покоя. Когда позже я пришел в тот злосчастный дом, там уже было пусто. Кто-то унес тела, и я, как ни старался, не смог отыскать концов.

Так вот для чего я здесь. Крошка-фогель уловил мое самое потаенное желание и каким-то чудом вернул меня в этот день. Вернул, чтобы я смог забрать тела своих жен — это все, чего я просил у судьбы.

Мне стоило огромного труда найти коляску. Извозчики не рисковали, предпочитая потерять заработок, нежели лишиться жизни. Но один смельчак все же отыскался и за тройную цену согласился отвезти меня по адресу.

О цели поездки я, разумеется, его не оповестил — иначе мне пришлось бы отвоевывать коляску силой, а я хотел немного собраться с мыслями, пока мы двигались к нужному кварталу.

Я был в этом доме всего три раза, но запомнил здесь каждый камень, каждую ступень. В моих кошмарах этот дом возникал постоянно, и я изучил его лучше, чем свой собственный дом.

Люк Птицын — крошка-фогель доверчиво дремал у меня на груди, притомившись.

Коляска с возницей остались внизу во дворе, я поднялся по лестнице и вошел в дом. На первом этаже никого. Лестница, ведущая наверх, все так же поскрипывала. Я поднялся по ступеням и остановился перед дверью. За ней располагался просторный холл и несколько комнат. Я прекрасно помнил расположение внутренних помещений, словно был здесь вчера.

Дверь легко открылась, она не была заперта. В холле горела тусклая газовая лампа, дальняя дверь была чуть приоткрыта.

Я собрался с духом. Если все это правда, если я на самом деле очутился в прошлом, то там, в одной из комнат лежат они, Лиза и Петра. Наконец я заберу их… и обрету покой.

В коридоре, раскинув руки, валялись трупы охранников. Я помню, что, кажется, перерезал им глотки, оставив умирать. Сейчас, как и тогда, мне не было до них дела.

У входа в комнату лежала Марта. Это она привела в действие механизм, впрыснувший яд в сестренок. Это она их убила. Я плюнул на ее труп, потом на секунду прикрыл глаза и вошел в комнату.

Все тут было как тогда. Никто ничего не трогал.

Лиза и Петра, мертвые и прекрасные, аккуратно лежали на кровати, как я их оставил. Глаза у них были прикрыты — я прикрыл их тогда.

И ошейники, которые я так и не сумел снять, все так же охватывали их тонкие шеи смертельными кольцами.

Я пошатнулся. Возвращаться в прошлое тяжело. Возвращаться в мое прошлое — невозможно.

Крошка-фогель высунул любопытную мордочку у меня из-за пазухи.

— Это они? — спросил Люк. — Мои мамы?

— Ты бы им понравился.

— Коробок, возьми его!

Я недоуменно повел плечами. Какой еще коробок? Но тут мой взгляд зацепился за тот самый миниатюрный механизм с переключателем, убивший сестер. Коробочка валялась чуть в стороне, у стены, где Марта выронила его из рук.

Я поднял коробку и осмотрел. Ничего особого, лишь один переключатель внутри, активирующий ядовитые шипы. Марта уже использовала секретный механизм, так что коробка отныне была бесполезна.

Нужно сообразить, во что лучше завернуть тела и куда их вывезти. Где похоронить сестер, я знал точно. Семейный склеп навеки приютит безвременно ушедших…

— Подожди, не торопись! Бреннер-папа, ты такой невнимательный!

Что еще? Извини, крошка-фогель, спасибо тебе за это невероятное путешествие, но сейчас, ей-богу, не до тебя…

— Палочку дерни еще раз! Давай не ленись!

Какую палочку? А, понял, Люк имел в виду переключатель в коробочке. Что ж, если он так хочет… Я щелкнул рычажком, вернув его в исходное положение.

— Всегда смотри в суть вещей, — поучительным тоном произнес Люк. — Иногда то, что убивает, то и помогает…

— Говори конкретнее, — недовольно ответил я. — Чего ты хочешь?

— Я хочу? — удивился фогель. — Нет, это ты хочешь. Нажми палочку еще раз!

Еще раз нажать на переключатель? Еще раз впрыснуть яд в тела моих девочек? Ну уж нет!

«НАЖМИ!» — Голос Люка загремел в моей голове, как раскаты грома. Он не подавлял мою волю, я свободно мог отказаться, он лишь подчеркивал значимость своих слов.

И я нажал на переключатель.

Из ошейников выстрелили, вонзившись в шеи девушек, два белых шипа. Странно. Кажется, в прошлый раз они были черными.

Люк вылез из-под куртки, удобно устроился у меня на плече и с любопытством смотрел на девушек. Мне его столь пристальное внимание было неприятно. Я уж было собрался согнать надоедливого фогеля с плеча и заняться телами, как вдруг…

Нет, мне показалось!

Левая рука Лизы чуть дрогнула.

Я стоял столбом, не в силах сдвинуться с места. Это случайность. Я много раз видел, как уже мертвые люди еще двигались, ходили, даже стреляли. Но живее они от этого не становились.

Пальцы Лизы вновь едва пошевелились и внезапно сжались в кулачок.

Тут уж я не выдержал. Одним движением я оказался у кровати, упал на колени и схватил ее руку в свои ладони. Рука была теплая… но это еще ни о чем не говорило. Времени после смерти прошло слишком мало, тело еще не успело окоченеть…

Петра, лежавшая рядом с сестрой, глубоко вздохнула и открыла глаза.

«Антидот, папа Бреннер, — пояснил Люк у меня в голове. — Один раз нажал — смерть. Два раза — жизнь! Всегда читайте инструкцию перед применением! Цоки-цоки!»

Я не слушал его, поняв главное. Каким-то чудом мы с фогелем вернули девушек к жизни.

— Кира, — прошептала Петра, — ты здесь…

— Конечно, я здесь, милая. Я здесь, я с вами!

— Мне тут страшный сон приснился. — Лиза тоже открыла глаза, но говорила еще медленно, вяло.

— Ничего, все уже позади, закрой глазки, поспи еще…

Петра уже села в кровати и с ужасом осматривалась. Да, это был не сон, но я прижал палец к губам, призывая к молчанию. Петра всегда была крепче и решительнее сестры. Она все поняла.

Я подхватил Лизу на руки, Петра же поднялась сама, лишь только вцепилась в меня, стараясь не потерять равновесие.

Мы медленно вышли из комнаты. Я баюкал Лизу, она уютно устроилась в моих объятиях, еще не полностью пришедшая в себя от действия яда и противоядия.

Петра разглядывала детали бойни широко раскрытыми глазами, не упуская ни единой мелочи.

Извозчик, к счастью, дождался моего возвращения.

Только куда ехать? Мой дом разрушен, на улице гражданская война.

«Решай, папа Бреннер, решай скорее, времени у нас мало, цоки-цоки».

Хорошо, что голос Люка слышал только я, иначе мне пришлось бы объясняться, а это было сейчас некстати.

— Ты о чем? — прошептал я.

«Нам с тобой пора обратно, время выходит, меня вытягивает назад!»

Нам придется вернуться обратно в свое время? А с кем же я оставлю сестер?

Тем временем мы выехали на широкий проспект. Извозчик остановился у края обочины, ожидая моих указаний.

— Час у нас есть?

«Да, цваки-цоки, но не больше».

— Нам хватит!..

Мне пришла в голову сумасшедшая идея.

XXXV

Дела давно минувших дней

Если со стороны кажется, что я так легко воспринял произошедшее, то это неправда. Я пребывал в некоем странном измененном состоянии, когда радость или, наоборот, отчаяние настолько перевешивают все остальные эмоции, что человек впадает в прострацию и внешне выглядит слегка заторможенным. Так часто бывало на войне, правда, не со мной, но мне неоднократно доводилось наблюдать подобное. Счастье, полное и всеобъемлющее, оказалось для меня более сильным средством, чем горе и беда.

Я так часто представлял себе Лизу и Петру, что реальные их черты немного изменились в моем воображении, стали более совершенными, идеальными. Сейчас же, глядя на сестер, я видел их настоящими. И такими они мне нравились гораздо больше, чем идеалы, помноженные на бездну отчаяния.

Любил ли я их, как прежде? Я любил их даже больше, я их обожествил.

Но я видел их гибель, видел их мертвые лица, безжизненные тела. И это не могло не повлиять на мое восприятие. Теперь я смотрел на них иначе. Чудесным образом воскресшие, я все равно оплакивал их.

Мои прекрасные мертвые жены…

К счастью, сестры еще не полностью пришли в себя, чтобы обращать внимание на мое состояние. Вопросов мне на задавали, чему я был в данный момент только рад.

Для них будущее еще не наступило. Они не знали, что погибли в тот день и что я целый год жил один. Для них существовало только сегодня.

И в этом сегодня другой я мстил за гибель сестер. Возможно, я мог что-то изменить в этом дне, я верил крошке-фогелю. Времени оставалось только на то, чтобы устроить судьбу девушек.

— К резиденции великого князя! — приказал я.

Был только один человек, которому я мог бы доверить жизни сестер. Этот человек, мой враг Костас, в недалеком будущем император Руссо-Пруссии, показал, что он изменился. Я сам помог ему в этом, и теперь настал его черед.

Вот только в этом времени я был объявлен вне закона, и любой патруль мог остановить меня. Оставалось надеяться, что революционная суматоха сделала свое дело и полиции сейчас не до меня.

Охрану княжеской резиденции усилили, стянув все возможные резервы. Я знал, что все бесполезно, император уже мертв, а великий князь при смерти. И в эти мгновения Костас берет в свои руки бразды правления.

Мешать ему я не собирался. К счастью, дежурный офицер, остановивший нашу коляску, не знал меня в лицо.

— Нам нужно видеть Константина Платоновича. Дело государственной важности!

Риттер бросил короткий взгляд на едва живых девушек.

— Мы не враги, поверьте! Наше дело не терпит отлагательства!

Офицер еще сомневался, но все же решился:

— Представьтесь.

— Бреннер моя фамилия.

Риттер отправил одного из солдат с донесением. Вскоре тот вернулся в сопровождении самого Костаса.

Вид будущий император имел весьма усталый. Путешествие в чужие миры даром не проходит.

— Бреннер? Мы же только расстались…

— Послушайте, Константин Платонович… — Я взял его за руку и отвел на пару шагов в сторону. Дежурный риттер подозрительно следил за моими действиями, но не вмешивался. — Сейчас выслушайте меня, не задавая вопросов. Буду говорить кратко. Я сумел совершить перемещение во времени. Краткосрочное, всего на один год в прошлое. И я обязан вернуться обратно, но не могу оставить сестер Ольшанских без присмотра. Поэтому я здесь. Хочу доверить их вам… с просьбой держать подальше от Фридрихсграда.

— А вы сами? Точнее, второй вы, с которым я недавно расстался? — Костас сумел ухватить самую суть моего рассказа, ничуть не удивившись. — Почему вы не хотите довериться самому себе?

— Потому что этого не произошло, я этого не помню, значит, этого не было.

— Логично, Бреннер, вы не перестаете удивлять меня. Хорошо, я присмотрю за девушками, можете не волноваться. Год вперед, говорите? Значит, вы живы, я жив. Это уже достаточная информация. Умный человек сделает выводы.

Крошка-фогель зашевелился у меня на груди, поторапливая.

— Лиза, Петра, вам придется остаться здесь. О вас позаботятся.

— Кто позаботится? Он? — Петра, чуть прищурясь, смотрела на Костаса. — Но он же враг! Из-за него погибли Шиллеры!

— Да. Он. Я все понимаю… но сейчас это лучший выход. Доверься мне. В ближайшее время мы не увидимся… так надо… но я буду помнить о вас!..

Я поцеловал ее в бледную щеку, Лизу — в лоб и резко отвернулся. Большего сделать я не мог.

Люк под курткой вцепился мне когтями в грудь, времени оставалось совсем мало.

— Следи за космическим эфиром, — сказал я напоследок Костасу. — Беда придет оттуда! Корабль с доминаторами движется к нам. Это попытка экспансии!..

Не знаю, понял ли он меня, услышал ли. Меня никто не остановил, никто не бросился за мной вслед. Сестры стояли, чуть дрожа от холодного ветра, вцепившись друг в друга, маленькие, испуганные, одинокие. Но живые.

Я знал, что поступил правильно, доверившись Костасу. Он выполнит мою просьбу. Он уже ее выполнил, хотя я сам того не знал. Недаром же за прошедший год никто ни разу меня не побеспокоил. Незачем. Тот я ничего не знал о будущем, а нынешний я пробыл в прошлом слишком мало.

Длинный забор кончился, я свернул в кривые проулки и побрел куда глаза глядят, подальше от резиденции.

Совсем забыл сказать, чтобы Костас отменил эксперимент. Все равно ничего не вышло, а людей погубит. Эх, успею вернуться?

— Приготовься! — Голос Люка заставил меня вздрогнуть. — Беги!

И я побежал. Сам не знаю от кого или от чего. Я просто бежал, а крошка-фогель все подгонял меня.

Обратное перемещение произошло иначе. Свернув в очередной проулок, я просто поскользнулся и упал в сугроб.

Осень кончилась, вокруг вновь царила зима.

— Успели. — Люк вновь заговорил в спокойном тоне. — Уф, и повезло же нам, папа Бреннер!

— Почему повезло?

— Ты так медленно бежал, я начал волноваться. Скорости могло не хватить.

— И что тогда?

— Знаешь, что бывает, когда проворачивают в мясорубке фарш? — Люк явственно порылся у меня в мозгах, подыскивая подходящий образ. — Так вот, с нами было бы так же, только в обратную сторону. Когда из фарша пытаются собрать первооснову, а получается мясное чудище.

Меня слегка передернуло.

— Нам пора прощаться, папа Бреннер. Ты дома, и мне пора домой.

— Ты отправляешься в свой мир? — Признаться, я привык за эти часы к крошке-фогелю. Он был сумасшедший, абсолютно под стать всему происходящему, но при этом Люк оказался надежным товарищем. — Отнести тебя в посольство?

— Я отправляюсь туда, где все только начинается. Я ведь отец своего мира, да, папа Бреннер. Моя сущность переместит меня туда, где зародилась наша раса. Где я зародил ее.

— Но ты же появился из яйца? Получается, кто-то родил тебя раньше?

— Ты хитрец, папа Бреннер, цоки-цоки, ты надеешься, что я отвечу на этот вопрос. Но я не знаю ответа. Было яйцо, родился я. Я выношу другие яйца, родятся фогели. Но, возможно, это первое яйцо тоже выносил я. Миллионы лет назад. И то, что я появился в твоих руках, также важно. Ты помог появиться первому представителю рода. Ты, папа Бреннер, прародитель нашей расы. Цвик-цок! Ты получишь особый знак. Это мой подарок тебе. Прощай! Цоки!

Я не успел ничего ответить, как Люк клюнул меня в самое сердце, вырвав из груди кусок мяса. А в следующий миг он взлетел высоко в воздух и исчез, словно его и не было.

Я же стоял, схватившись за грудь правой рукой, и удивлялся, почему не идет кровь и почему, собственно, я еще жив. Ведь часть моего сердца навсегда осталась с Люком!

Но дыры в груди больше не было. Только толстый шрам-рубец на месте укуса. Крошка-фогель убил меня и сам же вылечил. Шрам имел весьма своеобразную форму — ромб, вписанный в овал, словно кто-то заклеймил меня, как племенного быка. Это и был тот самый подарок, о котором он говорил.

Крики и выстрелы вернули меня в реальность. Я находился на площади Люттен Кляйн в Фридрихсграде. Метеоритный дождь так и не начался, бомбардировка города не состоялась, но полицейские и военные силы еще только пытались вернуть себе контроль над ситуацией, а вот мародеры, казалось, ничего в этом мире не боялись — они вовсю пользовались дарованным шансом и грабили на три жизни вперед.

Часы на башне вновь стали отбивать ход времени. Стрелки словно нехотя сдвинулись с позиций, на которых замерли, и начали свое бесконечное вращение по кругу.

«Коньякъ Бурносова. Колонiально-бакалейный магазинъ» — вывеска на ближайшем бревенчатом доме привлекла мое внимание. На удивление, ставни были распахнуты, на двери висела табличка «Добро пожаловать», а за стеклом виднелся силуэт хозяина магазина.

Кажется, господин Бурносов ничего не боялся в этом мире. Причины его поведения стали понятны, едва я вошел внутрь. Звякнул колокольчик, хозяин повернулся ко мне, отойдя от окна. Был он высок, лыс, но при этом носил широкую, лопатой, крестьянскую бороду. В руках хозяин магазина держал бокал с янтарного цвета напитком.

— Из личных запасов, — доверительно, как старому знакомому, сообщил он. — Пятидесятилетняя выдержка, лучший урожай. Таких бутылок осталось меньше десятка на всю империю. Не составите компанию?

— С удовольствием! — Не было причины в мире, по которой я мог бы отказаться от столь щедрого предложения.

Нас окружали полки и прилавки, на которых с любовью, аккуратно, я бы даже сказал, торжественно были выставлены бутылки. Но хозяин магазина выудил откуда-то уже открытую пузатую бутылку темно-зеленого стекла, слегка покрытую паутиной, и щедро плеснул в чистый стакан.

— За жизнь! — предложил он тост, и я поддержал.

Посуда звякнула, жидкость отправилась в путешествие по организму. Напиток был невероятный. Лучшее, что я пил когда-либо.

— Ведь мы живы? — уточнил все же господин Бурносов. — Все кончилось?

— Да, нам повезло, город уцелел. Вот только мародеры шалят… я слышал выстрелы.

— От этих шакалов у меня средства имеются, — скривился хозяин магазина и вытащил из кармана шестизарядный револьвер. — Но вот кометы в небе… как только их увидел, понял, вот он, конец всему… Продавцы, черти, разбежались, а мне бежать некуда…

Он налил еще по порции. Коньяк, несмотря на мой иммунитет к алкоголю, слегка пьянил меня. Я знал, что это временный эффект и через несколько минут все пройдет, поэтому наслаждался, сколько мог.

— Контрабандисты не беспокоят? — спросил я.

— Нет, что вы, наши интересы не пересекаются. У меня все официально — старинное производство, по классическим секретным рецептам. Мои коньяки брали первые места на конкурсах по всему миру. А контрабанда — что там? Виски? Терпеть его не могу! Напиток на любителя. Да, модно, но эта мода пройдет, а вот настоящий коньяк будет всегда в цене.

Я обвел взглядом прилавки, прикидывая, что бы прихватить с собой, но после чудесного коньяка пить что-то иное казалось кощунством.

— Берите всю бутылку, — щедро предложил Бурносов, и я не стал отказываться.

Платы за напиток хозяин магазина с меня не взял. Я вышел на улицу, и день внезапно представился мне совсем в ином свете.

Яркое зимнее солнце пробилось из-за туч, белизна крыш и деревьев напоминала, что мир умеет обновляться, что все плохое имеет обыкновение заканчиваться и череду черных дней сменяют яркие краски, что зима тоже когда-то кончится, наступит весна, ручьи побегут вдоль дорог, вновь запоют птицы, а звонкая капель будет звучать в самом сердце.

Я прислонился к стене дома и отхлебнул глоток прямо из бутылки.

Вскоре Фридрихсград вновь станет приятным местом, закон и порядок вернутся на улицы города, а я найду сестренок. Ведь сейчас-то я точно знаю, кого спросить об их местонахождении. Надеюсь, они все поймут и простят годичную разлуку.

К слову сказать, задание фогелей я тоже выполнил. Пропажу отыскал и пусть не вернул владельцам (хотя понятие «владелец» в данном случае оказалось весьма спорным), но сумел все сделать правильно. Я верил в это. Я поступил как надо.

Найду близняшек, отстрою заново дом, возможно, отойду от дел. Наступят новые времена.

Все мое зарождающееся хорошее настроение исчезло в один момент. Мимо меня промчался мехваген, обдав меня грязью вперемешку со льдом.

Я бросил лишь один взгляд на машину, но этого хватило, чтобы узнать человека, сидящего рядом с водителем.

Человек, чья родственная кровь не помешала ему однажды обесчестить всю нашу семью и даже лично попытаться убить меня. Дядя Отто, это был именно он.

Дядя нетерпеливо взмахивал руками, очевидно торопя водителя.

А водителем у него оказался еще один весьма примечательный и хорошо известный мне человек — мой учитель, наставник, помогший мне в трудный час найти свой путь, чье дело я, по сути, унаследовал. Анатолий Геннадьевич Бредински, столь внезапно покинувший пределы империи много лет назад.

Он-то здесь какими судьбами? Да еще в такой день!

Нет, мои дела на сегодня еще не окончены. Сначала нужно предупредить Бредински о дяде и поквитаться с Отто.

Не в принципах моей семьи спускать с рук попытку убийства. А я очень консервативен в вопросах мести.

Я бросился было следом, даже успел заметить, куда свернул мехваген, но тут мне навстречу из переулка вышли двое. Причем, судя по их целенаправленности, ждали именно меня, а не первого встречного бедолагу, готового расстаться с портмоне и часами.

Устраивать войну посреди улицы я не хотел, поэтому развернулся, ища пути к отступлению, но лишь столкнулся лицом к лицу еще с двумя громилами, зашедшими ко мне со спины.

Короткая полицейская дубинка, зажатая в руке одного из них, взлетела вверх и резво начала опускаться прямо мне на голову.

Бум! Дальше — темнота, свет погас, пишите письма, шлите телеграммы, только не пытайтесь пользоваться переговорником, чтобы достучаться до меня, абонент временно недоступен.

XXXVI

В плену

Пробуждение было отвратительным. Меня окатили ледяной водой из ведра, не щадя, зато сознание включилось мгновенно.

— Эй там, поосторожней! Что тут, собственно, происходит?..

— Пасть заткни! — послышалось в ответ. Голос был грубым, хриплым, а его обладатель — толстый лысый бородач под два метра ростом стоял у решетки и потирал руки. — Вот миска, жри, сегодня добавки не будет, а завтра может не быть тебя. Скоро твой первый выход в свет, готовься.

Вокруг сплошная решетка и стены. Я заперт в клетке, как дикое животное. И обращение со мной предусмотрено соответствующее — мерзкое на вид содержимое миски подтверждало эту догадку.

— Кто вы? Что вам надо?

— Я сказал, пасть заткни!

Бородач, не дождавшись ответа, сплюнул на пол и ушел обратно по коридору. Где-то скрипнула дверь. И только после этого все вокруг зашевелились.

Оказалось, что камер рядом с моей полным полно — не меньше десятка, и почти в каждой имелся свой обитатель. Мужчины: грязные, ободранные, но все крепкие на вид. Не было тут ни женщин, ни детей, ни стариков.

— Мужик, ты как? — Мой сосед из ближайшей камеры — лет сорока, одетый в немыслимые обноски, требовательно смотрел на меня.

— Вроде живой, приложили крепко по голове… — Я ощупал огромную шишку и непроизвольно ойкнул.

— В коробочку зажали? Обычный способ охотников. Им главное твою шкуру не попортить, иначе заказчик не заплатит. Шкура еще для дела нужна, а башка — она и есть башка, дубовая…

— Заказчик? А кто он и что ему нужно?

— Что нужно — понятно, драться будешь на арене. На тебя деньги большие поставят. Кто-то выиграет, кто-то проиграет. Кто-то может умереть…

— Драться? На арене? — Я до сих пор не совсем улавливал, что именно он имел в виду.

— Он тупой, совсем тупой! — бешено заорал кто-то истерично-визгливым голосом через камеру от меня. — С дебилом жизнь свела! Слышишь, дебил, убивать тебя тут будут, понял теперь? Выпнут на арену, ножик в зубы дадут, и выгребай, как умеешь.

— Ножик-то ладно, — подхватил другой голос, — а вот ежели с пустыми, это самое, руками, то совсем, значится, худо…

— Да я бы их и голыми руками рвал, — продолжал неистовствовать невидимый визгун, — но у них же броня, мечи, пики, да и выпускают их по трое против одного из наших.

— Уж ты бы порвал, — ухмыльнулся мой сосед, прислонившись к решетке, — в прошлый раз ты вон как всем показал свою удаль, что портки потом полночи отстирывал.

Визгун умолк, только что-то забурчал себе под нос.

— Но если вкратце, он прав. — Мой сосед пожал плечами. — Выставят тебя на арену и скажут: убивай или умри. Третьего там не дано… разве что публика пожалеет, но я бы на это не рассчитывал. Кстати, меня Крафт зовут. Крафт Силлас. Этого истеричку называй Мэлвином. Остальные сами представятся, если захотят…

— Кирилл Бреннер. Послушай, но ведь все это незаконно! Какие бои? Какая арена посреди столицы?

— Подпольные бои, Бреннер. Странно, что ты, опытный на вид человек, ничего об этом не слышал. Арена существует не первый год, и никакой катаклизм не может помешать.

— Снаружи больше чем катаклизм. — Я не находил слов. — Сегодня город чуть было не стерли с лица земли, ты это понимаешь? А у вас тут бои, арена? Это что за бред? Да все заказчики давно разбежались и наблюдают сейчас с безопасного расстояния за столицей, выживет кто или нет…

— Раз ты тут, то все же выжил, — спокойно констатировал Крафт. — А про устроителей ты зря так, они люди совершенно помешанные на боях. Внешний мир их не интересует. Так что… что бы там ни происходило с городом, если это его не уничтожит, то боям не помешает. Я бы на твоем месте отдохнул немного, вечер будет тяжелым.

Я послушался и присел прямо на грязный пол, прислонившись спиной к решетке. Было зябко. Куртки я лишился, включая содержимое карманов — нож, револьвер, «дырокол», браслет Зоммера и прочие мелкие предметы перешли к новому владельцу, мне же остались лишь пустые карманы штанов да грязная рваная сорочка. Даже обувь и ту с меня сняли, не побрезговали.

Внезапно из дальней клетки послышался оглушительный рев. Так могла бы реветь пожарная карета, требуя освободить проезд, такой гудок подавал поезд, приближаясь к станции.

— Ну-ка, цыц, зверюга! — прикрикнул Крафт. — Ишь, проголодался, горемыка. Жрет как конь, и все ему мало…

С моего места ничего нельзя было разглядеть, но Силлас сам пояснил происходящее:

— Это горный человек Джабарда. Охотники словили его давеча и прямо сюда притащили — знают, куда пристроить диковинку, чтобы сорвать куш. Думаю, за него тройной тариф отвалили…

Надо же, как изворотлива судьба, Джабарду ищут по всей империи, а он, оказывается, здесь, в подвале в клетке ожидает выхода на подпольную арену. Интересно, он вообще что-то понимает?

— Ты не думай, он хорошо держался, выстоял.

— В чем смысл боя? Убить врага?

— Это редко удается, обычно убивают нас — сброд, собранный охотниками. Но теоретически — да, если мы убьем всех, то победим. Обычно же нужно просто выстоять десять минут. Если ударят в гонг — считай, повезло, остался еще на день, до следующего раза.

— Ты сколько здесь уже?

— Двадцать семь арен, самый «старый» из всех. Мэлвин четвертый круг держится, но у него своя тактика — бежать и тянуть время, пока успешно. Джабарда — новичок, второй круг. Остальные кто как. Люди тут мрут как мухи, всех и не упомнишь.

Н-да, из огня да в полымя, но медведь остается медведем, даже если его за море отвезти! Я не собирался умирать на арене, не для того, кхе-кхе, цветочек цвел.

— Итак, к нашим баранам. Бои проходят по разным системам. Бывает один на один — это самое лучшее, хотя честным поединком там и не пахнет, или один против нескольких противников. Самое удобное — это все против всех. Точнее, все мы против всех них. Тут уж так, выживешь — молодец, нет — холодец, причем реальный. Слышал я еще в прежние времена про забаву одного из местных заправил — он уши побежденных на кухню отдавал, ему из них холодец варили, а он жрал, скотина.

Интересно, кто эти люди, заправляющие столь серьезным предприятием, как арена. Это не простые контрабандисты типа Симбирского — уровень выше. У них руки должны тянуться на самый верх, иначе столь одиозный вид развлечения для богатых ублюдков быстро бы приказал долго жить…

Я слышал, конечно, краем уха о некоем тайном заведении, где происходит нечто особое, но не слишком заинтересовался сплетнями, о чем теперь немного жалел.

И кто конкретно заказал меня? Вряд ли охотники схватили первого попавшегося человека. Нет, они шли ко мне целенаправленно, я был уверен, вот только события последних дней настолько выбили меня из колеи, что среагировать должным образом я не сумел, за что и поплатился.

И все же мне требовалось знать имя заказчика. Я найду способ отомстить. Но это в будущем, сейчас же главное выжить, а к этому мне не привыкать. Я давно стал специалистом по выживанию в любых нетипичных условиях.

В левой стороне груди слегка заныло — еще чувствовался укус Люка. Все-таки крошка-фогель отщипнул от меня изрядный кусок мяса, и пусть новый метаболизм позволил ране быстро затянуться, но кое-какие неприятные ощущения все еще оставались. Как бы эта рана не помешала мне драться — а в том, что драться придется, я уже не сомневался. Вечно я вляпываюсь в разное дерьмо…

Утро вечера мудренее. Я внял совету и постарался задремать. Есть я не стал, а в сон провалился, к своему удивлению, мгновенно, и крепко проспал до того самого момента, как бородатый охранник вернулся, тяжело ступая по шершавым камням.

С бородачом пришли еще двое — на поясах дубинки, в руках длинные палки с петлями на концах. Они начали с дальних клеток. Действие происходило следующим образом: тюремщики совали палки с петлями сквозь прутья клеток, пытаясь поймать в захват конечность или шею заключенного. Когда это удавалось, то дверь отпирали, бедолагу вытаскивали наружу и уводили прочь по коридору. Одного за другим. Не вернулся никто.

— Сейчас время одиночных поединков, — пояснил Крафт, зевая. Наши клетки были в самом конце закутка, так что мой сосед время понапрасну не тратил, а дремал до последнего. — Тех, кто хорошо проявлял себя прежде, держат для последнего массового боя. Кто сумеет выжить и сегодня, вернут обратно. Домой, так сказать.

Силлас недобро засмеялся. Он встал на ноги и начал делать упражнения, разминая мышцы.

— Надо быть в форме. Тело нужно разогреть, подготовить.

Я мысленно согласился с ним и последовал его примеру, тяжело поднялся — все тело ныло, но ни растяжений, ни сильных ушибов я не чувствовал. Несколько приседаний, скрутки корпуса, наклоны, размять шею, плечевую часть, руки… обычная разминка боксера перед началом тренировки — когда-то я неплохо боксировал, хотя чемпионом так и не стал.

Крафт довольно кивал, наблюдая за мной.

— Я сразу понял, что ты мужик опытный. Если что, будем держаться вместе. Согласен?

— Да. — Отказывать я смысла не видел. Впрочем, до группового боя еще дожить надо. Крафт вроде бы в себе уверен, а вот я сомневался в собственной бесконечной удаче. Рано или поздно судьба повернется ко мне тыльной стороной.

Тюремщики тем временем вытащили из клетки истеричку Мэлвина. Тот практически повис в петлях, он больше не вопил и не грозился, скорее впал в транс, а может, просто трусил.

Его утащили и вскоре вернулись за Джабардой. Вот этот индивидуум сдаваться не собирался даже на предварительной стадии. Горный человек умудрился сломать одну из палок, но вторую все же накинули ему на шею, изрядно придушив.

Когда его уволокли по коридору, Крафт сказал:

— Ты новенький, значит, пойдешь последним — так тут заведено. Увидимся, коли повезет. Удачи, друг!

— И тебе удачи, друг! — искренне пожелал я. Мы в одной лодке, на одинаковых условиях. И победы я желал всем гладиаторам поневоле, включая Мэлвина и Джабарду.

Ничего, если мне суждено будет выбраться из этой передряги, император лично услышит мой доклад, и у кого-то из начальства полетят головы, уж я это устрою. Ведь подобное предприятие невозможно держать в полном секрете, и кто-то из полицейского департамента попросту закрывал глаза на творящееся здесь, получая, разумеется, мзду за подобную выборочную слепоту. А зрители? Людям подавай зрелище, остальное их не интересует.

Минуты тянулись в томительном ожидании. Теперь, когда я остался один, а всех моих временных товарищей увели в неизвестность, вместо страха я почувствовал нетерпение.

Арена, говорите! Драться, говорите! Что же, я буду драться, хоть на кулаках, хоть на ножах, хоть на рыцарских двуручных мечах. Кто я такой, чтобы выбирать, в каком виде придет ко мне смерть?..

Наконец настал мой черед. Бородач, тяжело дыша, подошел к клетке. За его спиной маячила все та же пара тюремщиков.

Я не сопротивлялся, и бородач первым же движением накинул петлю мне на шею, да так сжал, что я захрипел, задыхаясь. Тюремщики воспользовались ситуацией и стянули мне руки веревками, после чего хватка на шее ослабла.

— Силы копишь? Молодец, они тебе понадобятся, — одобрил бородач, выволакивая меня из клетки. — Боюсь, не сдюжишь. Первый бой, он все решает.

Говорить я все равно не мог, только хрипеть, поэтому диалога не получилось.

Меня протащили по коридору, в конце которого оказалась решетчатая дверь, за которой — второй коридор, короче, потом ступени. Иногда я почти падал, но меня каждый раз вовремя подхватывали.

Наконец мы пришли. Первым делом я услышал шум толпы. Где-то совсем рядом гудело человеческое море. Иногда равномерно глухо, как в штиль, иногда волной по нарастающей, а время от времени гул срывался в отдельные восторженные крики, многократно усиленные десятками голосов.

— Горный человек хорош! — одобрительно покивал головой бородач, прислушиваясь к звукам толпы. — Его любят. Ставки высокие. Мой тебе совет: понравься толпе! Уж не знаю, как ты это сделаешь и способен ли… но тут все решает толпа. Если ты станешь ее любимцем, то проживешь чуть дольше. Усек?..

Тюремщики вновь придержали меня, а бородач отпер одну из дверей.

— Тебе сюда. Переодевайся. Бери любые вещи, любое оружие. Потом жди, за тобой придут.

Он чуть подтолкнул меня в спину, но этого оказалось достаточно, чтобы я кубарем покатился вперед. Дверь за спиной захлопнулась, но вокруг было достаточно света, чтобы осмотреться.

Помещение, в которое я попал, более всего напоминало костюмерную императорского театра. Вешалки с одеждой занимали треть зала. Штаны, камзолы, сорочки, сапоги, шляпы — все не новое, весьма потрепанное, кое-что в подозрительных бурых пятнах, но зато на любой вкус и размер.

Мое одеяние оставляло желать лучшего, поэтому недолго думая я переоделся в просторные удобные вещи, шитые по моде века эдак пятнадцатого, зато почувствовал себя человеком. Сорочка была чуть порвана на груди напротив сердца. Кто был тот человек, последним ее надевавший?..

Другую часть помещения занимали стеллажи с оружием. И опять же, только исторические экспонаты. Ятаганы, шпаги, сабли — всем этим давно не пользовались в регулярных частях, разве что с парадным мундиром по этикету носили короткую шпагу, но местное оружие предназначалось для боя — некоторые клинки были заточены, хотя и ржавых хватало. Видно, за оружием следили от случая к случаю, и далеко не каждой шпаге или мечу повезло.

От идеи размахивать двуручным мечом, коих здесь валялось с дюжину, я сразу отказался. Как отказался и от кольчуг разных видов. Мое преимущество — скорость и маневренность.

Вот ножи я себе выбирал тщательно, насколько это было возможно. Парных не нашлось, но среди прочего хлама я выискал два относительно приличных клинка. Помимо них я выбрал себе гусарскую саблю с закругленной пальцевой дужкой.

К сожалению, стрелкового оружия в ассортименте не имелось.

В итоге вид я приобрел диковатый, но цельный. Сапоги, штаны, сорочка, чуть распахнутая на груди, за поясом ножи, в руках сабля. Вот только одежда грязная, оружие нечищеное, да физиономия кавалера оставляла желать лучшего. Думаю, появись этакий аристократ в селе, редкая девушка захотела бы прогуляться с ним на сеновал…

Дальняя дверь, которую я и не приметил, со скрипом распахнулась.

Яркий свет залил помещение, заставив меня чуть зажмуриться.

— Бреннер, на арену! Твой черед.

XXXVII

Бей или умри

Лица. Море лиц, и слева, и справа, и впереди — вокруг. Гогочущие, ухмыляющиеся, наглые, брезгливые, самоуверенные, пышущие презрением, злобные, равнодушные, приценивающиеся, похотливые — разные, но нет сочувствующих, понимающих, своих.

Пробил гонг.

— Да-а-амы и г-о-о-оспода, сегодня впервые на арене непревзойденный и непобедимый, мастер решать загадки, человек, от чьего имени трясутся поджилки жуликов и воров, Кири-и-ил Бре-э-эннер!

Я со всем возможным достоинством вышел из костюмерной и оказался прямиком на покрытой песком и залитой кровью, зарешеченной до самого потолка площадке весьма изрядных размеров. Все вокруг было освещено светом искусственных ламп столь ярко, что я моментально вспотел, хотя только что в подвале было прохладно.

А за решетками высились трибуны — места для гостей. Впереди, на самых почетных скамьях и креслах, сидели наиболее уважаемые господа и их спутницы. Впрочем, в некоторых отдельных случаях, наоборот, весьма уважаемые дамы и их пока ничем не примечательные кавалеры.

Я многих здесь знал в лицо, но сомневался, что они прежде слышали мое имя. Частных сыщиков высшие аристократы не спешат приглашать за обеденный стол и в друзьях не держат, обращаясь только по мере надобности и тут же забывая их имена, как все заканчивается.

И те люди, что собрались сегодня здесь, исключением из правила не являлись. Они были плоть от плоти, кровь от крови — имперская знать. Те, кого так ненавидел молодой император Константин и кого столь привечал в свое время его отец — великий князь и дядя — император. Но со смены правящего поколения прошло еще слишком мало времени, и эти, привыкшие к власти, еще не поняли, что их час миновал. Они жрали, пили, развлекались, не подозревая, что Константин принял решение полностью сменить круг приближенных к трону, а недовольных либо в тюрьму, либо на каторгу, либо голова с плеч — это кому как угодно. Я слишком хорошо изучил Костаса, чтобы не проникнуть хотя бы частично в его планы на будущее.

Вскоре в Руссо-Пруссию придет новая элита, и старой придется потесниться, а кому-то исчезнуть вовсе, другие перестроятся, если захотят выжить, примут новую мораль, новые правила игры. Так бывало всегда и во все времена, все держатся за свои деньги и просто так их не отдают, горизонтальные связи очень сильны, даже если пропадают вертикальные — с высшей властью, но эти люди все равно держатся друг за друга, стараясь помогать в трудную минуту, потому что знают: уйдет один, потом второй, а завтра придется уйти тебе самому. Трудно придется Константину, но он справится, я уверен.

Наверху едва не погиб мир, а здесь, внизу, этого даже не заметили или не пожелали заметить. Я спас город от метеоритов, а меня, как пса, заперли в клетку и выставили на потеху толпе. Ублюдки! Какие же ничтожные личности здесь собрались, нет ни одного достойного, того, кого стоило бы спасать. Может быть, зря я все это сделал? Зря спас Фридрихсград? Может, пусть бы его снесло огненной волной, очистив от грехов землю, сделав ее вновь девственной, невинной.

Но потом я вспомнил Элен, Петру, Лизу, Беллу, своих друзей. Нет. Я все сделал правильно. Просто моя работа еще не окончена. Армию чужаков я остановил в который уже раз… теперь пора заняться теми, кто прикидывается своими. Всеми этими, что собрались сегодня, что собирались тут раз за разом, алча чужой крови.

Я смотрел на беснующееся в предвкушении свежей крови человеческое стадо и улыбался. Я знал то, что не знал тут никто.

Все эти люди вскорости лишатся своих имений, счетов в банках, крепостных. И будущее их незавидно. А на смену им придут молодые, смелые, полные идей, преданные императору лично.

И тогда империя получит шанс стать величайшей страной во всем мире, а может, во всей вселенной. В Костаса я верил. Он построит свою вертикаль власти, и все изменится.

Арена имела овальную форму, в широком диаметре составляя шагов двадцать. Места вполне хватало для любого маневра.

Я вышел на середину и огляделся по сторонам. В первых рядах, видных с моей точки обзора, я заметил пару высоких чинов, несколько крупных теневых дельцов, пару военных высокого ранга, несколько скучающих аристократов без особых занятий, купцов средней руки и прочий сброд, упоминать который мне не хочется.

На особом же месте — постаменте с глубокими креслами — сидели трое. В центре сухой старик с глубокими морщинами, справа от него тоже неизвестный мне тип, крупный, с наглой мордой, а слева — мой старый знакомец Салданов.

Риттер-баронет улыбался, глядя на арену, а как только заметил мой взгляд, даже чуть кивнул, приветствуя.

И как только я увидел этот кивок, то сразу понял, кто именно являлся инициатором моего пленения. Генри почувствовал себя глубоко оскорбленным. Генри решил отомстить и нанял охотников, дабы те похитили меня и привезли в нужное место. Генри решил идти до конца, выставив меня, уважаемого и известного человека, консультанта императора по особым вопросам, многократного спасителя человечества, на арену в качестве рядового бойца.

Мне бы следовало оскорбиться.

Вот уж где он просчитался. Если бы Салданов озвучил прилюдно для всех здесь сидящих хотя бы часть моего обширного резюме, то ставки выросли бы многократно. Но откуда ему знать, кто я такой и чем знаменит, если большая часть моей биографии подпадает под гриф «совершенно секретно».

Гонг пробил еще раз, и трехметровые ворота в левой части арены разъехались в стороны.

На песок арены ступили двое одинаковых людей. Одетые, словно древние гладиаторы: в набедренные повязки с поясами, длинные поножи на левой ноге, шлемы и кирасы, они держали в руках классические гладиусы[26] и щиты. Выглядели они грозно.

— Два опытных бойца, известные вам Марк и Лукреций, преподадут урок смирения нашему гостю!..

Я наконец увидел комментатора поединка. Высокий, с неприятным лицом (тут других и не водилось), он стоял чуть в стороне от трибун на возвышении и орал в рупор:

— Другими словами, они его усмирят. На все про все у них есть десять минут. Время пошло!

Гонг ударил в третий раз, и поединок начался.

По плавным, скользящим движениям поединщиков я сразу догадался: мне тут не выжить. Может, в массовом поединке я бы сумел где-то затеряться, но когда на тебя целенаправленно прут два подготовленных убийцы с мечами в руках, а твоя сабля имеет герб несуществующего ныне государства[27], то поневоле задумаешься, а верный ли способ заработать на жизнь ты себе когда-то выбрал.

Моя ли удача или невезение противников, но первую атаку я пережил. Один удар парировал — и сабелька не переломилась, от второго увернулся, а потом отступал и отступал шаг за шагом, пятясь, словно черепаха на пляже. Вот только прочного панциря за спиной у меня не имелось, а то бы спрятался, честное слово, от греха подальше и не высовывался бы несколько дней.

К сожалению, побыть спокойной черепахой мне не дали. Вторая атака обошлась мне первыми потерями — конец гладиуса вспорол правый рукав сорочки вместе с предплечьем, кровь закапала на песок. Во все времена существуют арены и те, кто на них умирает. Так было, и так будет. Я не исключение.

Но я хотел чем-то отличиться. И, кажется, сумел это сделать.

Поединщики были очень опытными, не знали они одного: мой порог чувствительности и восприимчивости сильно занижен после некоторых событий прошлого, а способность быстро восстанавливаться, напротив, чрезвычайно развита.

От меня ждали вялого сопротивления, может, попытки бегать по арене в надежде отбегать положенные десять минут и остаться в живых, а может, мольбы о пощаде. Кто знает?

Я же, получив рану, пошел в атаку.

Зрители восторженно заорали. Видно, здесь не привыкли к столь наглому поведению новичков, но восприняли это с энтузиазмом. Новизна всегда к месту.

Фехтованием я занимался ровно столько, сколько требовалось в рамках подготовки боевого десант-риттера. Слава богам, что эта дисциплина традиционно входила в программу, так что с какой стороны держаться за саблю, я знал.

Также я прекрасно помнил, что существует только две тактики ведения боя: долгая и осторожная, с попытками отыскать слабое место в обороне противника и в какой-то момент использовать это знание, и вторая — яростная атака по принципу неистового гасконца, моего самого любимого героя у Пушкина-Дюма. Требовалось увеличить скорость движений в два, а лучше — в три раза.

Гасконцу в тот раз помогла молодость, мне же — прощальный подарок Люка. Лишившись части сердца, точнее, отдав свое сердце птенцу, я получил кое-что взамен.

Рубец от шрама обжег мою грудь словно огнем, и время замедлилось. Я сделал это не специально, так получилось само собой, но я сразу понял, что произошло, и немедля — неизвестно, как долго продлится эффект, — напал на противников.

Сабля — хорошее оружие. Первому я подрубил ноги — он и дернуться не успел, второго рубанул наотмашь по шее — как раз в зазор между шлемом и кирасой. Брызнуло красным во все стороны, капли летели медленно, я отступил на пару шагов назад, и тут действие подарка Люка окончилось. Все вернулось к естественной скорости восприятия.

Со стороны, думаю, это выглядело красиво: мгновение, и грозные противники повержены, а герой стоит, чуть выставив одну ногу вперед и надменно глядя по сторонам.

Враги же его, опытные бойцы, падают на песок. Один хватается за перебитые сухожилия на ногах, что-то крича. Второй мертв, ему уже не помочь.

— Молодец! Убей! Крови! — начали скандировать трибуны. — Добей! Добей! Добей!

Но я демонстративно плюнул в сторону главных кресел и сменил позу на более расслабленную. Добивать раненого я не собирался.

Дальние ворота вновь распахнулись, и несколько слуг утащили тела поединщиков, при этом обращаясь с живым, как с мертвым, одинаково равнодушно. Я крепко сомневался, что единственно выжившим займется местный доктор, скорее прирежут по-тихому — все равно станет калекой…

Все это не мои проблемы, и меня они не занимали. Я свое дело сделал — выжил в первом бою, и теперь ждал, что Салданов придумал для меня еще.

— Это был бой, который запомнит каждый здесь присутствующий! — вновь заорал в свой рупор ведущий. — Это бой-легенда! Невероятная техника, изумительная скорость и милосердие! Да, дамы и господа, милосердие — вот каков он, Кирилл Бреннер!

Трибуны ликовали. Хоть я и не пошел на поводу толпы и не добил раненого, мне это простили. Я приглянулся толпе, хотя мне было на нее наплевать.

— Но наш вечер еще не закончен. Нам предстоит последний, самый интересный общий поединок!

Я видел, что на главной трибуне Салданов что-то яростно шепчет на ухо старику, но тот сидел недвижимо, с видом каменного изваяния, и никак не реагировал на риттер-баронета.

— Все прошедшие первый круг получают шанс на жизнь и удовольствия. Им нужно лишь пройти второй круг, и все блага мира к их услугам!

Ага, на публику играет, гад. Видела бы эта публика те камерные «удовольствия», названные мерзким ведущим «благами мира». Вот бы его приобщить к таким благам на день-другой, посмотрим, как запел бы после этого. Возможно, фальцетом…

Подняли решетку, и на арену один за другим вышли мои товарищи по несчастью. Те из них, кто остался в живых.

Таковых оказалось немного. Пятеро из пятнадцати. Плюс я, итого шестеро.

Крафт Силлас, истеричка Мэлвин, горный человек Джабарда, еще двое, чьих имен я не знал, и я — вот и вся честная компания, прошу любить и жаловать.

Они подошли ко мне и встали рядом. Даже Джабарда словно обрел разум, больше не рычал и вел себя почти как обычный человек — если не смотреть пристально на его полуголое волосатое тело, испещренное множеством застарелых шрамов, на заросшее волосами и бородой лицо, на котором видны были лишь маленькие злые глаза — глаза прирожденного убийцы.

— Сегодня особо люто бьют, — сказал Крафт. — Обычно на второй круг людей больше остается.

— Я же говорил, мой метод лучший, — вполголоса заявил Мэлвин. — Десять минут, тьфу, ерунда для быстрых ног.

— Не от каждого врага можно убежать, — философски заметил Силлас.

Вооружены мои коллеги по несчастью были пестро и разнообразно. Крафт уверенно держал двуручный меч, Мэлвин — меч и нож, один из безымянных заключенных сжимал в руках крестьянские вилы, второй — кистень[28], а Джабарда — дубину.

Силлас нацепил шлем и металлический нагрудник, Мэлвин накинул на себя нечто вроде сетчатой кольчуги, безымянные нацепили кожаные доспехи, и лишь горный человек остался гол, если не считать коротких штанов.

Но, сказать по правде, и оружие, и доспехи были далеко не новы. На кольчуге истерички Мэлвина зияли крупные дыры, цепь у кистеня была ржавая, как и меч у Крафта. Второй, даже третий сорт. Против подготовленных бойцов с этим хламом не выстоять, а рассчитывать на то, что дар Люка сработает повторно, я не мог, интуитивно чувствуя, что эта штука какое-то время «перезаряжается».

— Дамы и господа! — Голос распорядителя стал донельзя торжественным. — Сегодня нам предстоит увидеть необычный поединок. Сегодня против выживших в первом круге не выйдет легион бойцов, не будет и диких зверей. Сегодня вам предстоит увидеть воистину исключительное зрелище!

Заиграли трубы, забили барабаны, решетка поползла вверх, и на арену одну за другой выкатили три прикрытые тентом клети на колесах.

— Мне это не нравится, — занервничал Мэлвин, — мне это очень не нравится…

— Выпей брому, — посочувствовал Крафт. — Говорят, успокаивает.

— Не смешно, — обиделся Мэлвин.

Джабарда неожиданно заревел, как медведь перед кустом с малиной. Это он так смеется, догадался я. Значит, понимает человеческую речь.

Трубы и барабаны смолкли, трибуны затихли в предвкушении.

— Представляю вашему вниманию сокрушителей! — заорал в рупор распорядитель.

Служащие одновременно дернули за края тентов, и волны ткани упали на песок, оголив содержимое клеток.

Крафт протяжно присвистнул, Мэлвин застонал, Джабарда сердито зарычал, безымянные отступили назад, а я мысленно схватился за голову.

В клетках находились иномиряне.

И это были не уже известные фогели, и не насекомообразные твари из мира подселенцев. Я-то был настоящим экспертом по видам и подвидам чужаков.

Нам предлагали ни много ни мало вступить в межмировой конфликт.

Новая раса, неизвестная мне, таких я еще не встречал. И выглядели они крайне опасно.

XXXVIII

Совсем как люди, только лучше

Их было трое, по одному на клетку. Высокие, даже громадные, выше двух метров (только третья особь пониже, но тут особый разговор), с развитыми телами, они сильно походили на людей, вот только их черепа, абсолютно лишенные растительности, были разных цветов, в основном преобладали оттенки красного, зеленого и синего. И не только черепа имели столь яркий окрас, кисти рук, шеи — все видимые из-под одежды части тел.

Теперь об исключении. Третья особь, как я нелестно обозвал иномирянку, была женского пола. Девица, но какая! Стройная, чуть ниже мужчин, с длинными ногами, едва прикрытыми легкой туникой, высокой грудью, развитыми мышцами, тонкой талией и голубовато-синим цветом кожи. Валькирия! Царевна! Богиня!

Экипировка иномирян-мужчин была столь же простой и лаконичной. Сандалии на греческий лад на ногах и туники, подпоясанные обычной веревкой. Пленили ли их в таком виде или выдали одежду только что, но выглядели иномиряне одновременно прекрасно — для тех, кто не чурался нового, и устрашающе — учитывая их размеры.

Они вышли из клеток, грациозно потягиваясь, словно дикие звери. Они были поистине прекрасны, несмотря на непривычный цвет кожи.

Девушка-иномирянка была одноцветная — сине-голубая, а мужчины — трехцветными, но цвета менялись не полосами или волнами, а словно бы перетекали один в другой, внешне же все выглядело на редкость гармонично и естественно.

— Это что еще за пятнистые гады? — испуганно прошептал Мэлвин. — Я таких не знаю!

— Они тебя тоже не знают и, может, тоже боятся, — успокоил его Крафт, а потом немного подумал и добавил: — Хотя боятся — вряд ли!

— Им даже оружия не дали, значит, голыми руками нас рвать будут, — заныл Мэлвин.

Последнее замечание мне очень не понравилось, потому что весьма походило на правду. Наверное, это не первый бой «цветных» (так я их прозвал), и они уже успели продемонстрировать свои бойцовские качества, поэтому и держали их по одному в клетке и без оружия. Мы же выглядели более проигрышно в сравнении с ними. Уверен, коэффициент на ставках был не в нашу пользу.

«Цветные» мужчины хмуро поглядывали вокруг. Черты лица у них и у девушки были изумительно правильными, просто идеальными. Неужели вся их раса столь совершенна?..

— Я не хочу с ними драться. — Крафт сплюнул на песок. — Вот не хочу, и все. И это не страх.

— И я не хочу, — мелко рассмеялся Мэлвин. — Откуда их вообще взяли?

Хороший вопрос. Как Салданов и старик заполучили иномирян, о которых не знал еще никто в столице, включая императора и даже меня — главного специалиста по чужакам? И как бездарно они их используют — заставляют драться на потеху публике. Боюсь, имперским дипломатам придется изрядно попотеть в дальнейшем, чтобы наладить отношения между народами…

— На арене должен остаться один победитель! — оповестил распорядитель. — Ежели кто будет уклоняться от боя, он будет уничтожен!

За решетками замелькали охранники с винтовками. Было ясно, что стрелять они будут по первому слову распорядителя. Драться не хочется, не драться не получится.

«Цветные» вполне осознавали происходящее. Понимали ли они наш язык, не знаю, но выстроившееся цепью охранники красноречиво говорили сами за себя.

— Итак, раз, два, три. Бой начинается!

Гонг звучно ударил в очередной раз, но на арене никто не торопился нападать. «Цветные» стояли спокойно, даже чуть вальяжно, я позавидовал их выдержке.

Мэлвин что-то отчаянно шептал на ухо Крафту, но тот слушал невнимательно. Джабарда поигрывал дубиной, безымянные вполголоса переговаривались между собой.

Трибуны недовольно загудели. На арене ничего не происходило. Гул становился все громче, перемешиваясь со свистом. На арену полетели тухлые помидоры, яйца и фрукты. Удивительное дело, неужели зрители принесли все это с собой или специальные люди нагнетали обстановку на трибунах? Или, как я слышал, в подобных местах специальные люди продавали посетителям тухлые овощи и фрукты, дабы те могли кинуть их в непонравившихся участников представлений.

— Стрелкам приготовиться! — скомандовал распорядитель.

Охранники подняли ружья. Сейчас, если ничего не случится, по нам будут стрелять, и стрелять в упор, и тут уже от пуль не спрячешься и не увернешься.

Безымянные тоже это осознали. Они переглянулись между собой и прыгнули к девушке, как раз отступившей на пару шагов в сторону от своих соплеменников. Руки ее были пусты, а у безымянных — кистень да вилы. Они хотели использовать эффект неожиданности, еще и действовали весьма слаженно: первый бил вилами снизу вверх, стараясь попасть в живот и поднять тело над песком, а второй намеревался одним ударом в голову добить несчастную.

— Нет! Что же вы делаете, идиоты! — Крафт запоздал на какое-то мгновение, не успел перехватить безымянных, теперь они были уже слишком далеко, и казалось, что девушке-иномирянке не жить.

Но вилы лишь зацепили пустоту, а кистень, совершив круговое движение, частично лишил его владельца равновесия, заставив пошатнуться.

Иномирянка как тень оказалась позади противников и одним быстрым движением сломала шею тому, у которого были вилы, подхватила выпавшее из его рук оружие и на всю длину зубьев всадила их в спину второму безымянному, потом так же легко, танцуя, сместилась в сторону и приняла грациозную и независимую позу. Все это было проделано настолько быстро, что мало кто из участников и зрителей сумел понять, что, собственно, произошло. Только спутники иномирянки одобрительно взглянули в ее сторону, так и не удосужившись прийти на помощь.

Трибуны взорвались восторгом. Люди кричали, кто-то подбрасывал в воздух шляпы, другие чуть не бросались на решетки, но охранники, опустив ружья, отгоняли зрителей чудовищного аттракциона, стараясь при этом быть предельно вежливыми.

— И уже во второй раз сегодня глаз не успевает за действием! — захлебываясь словами, орал распорядитель, еще больше разогревая толпу. — Какая грация, какая скорость! Воистину перед нами великая воительница во всей своей красе!

Я увидел, что руки Мэлвина мелко задрожали. Он был напуган. От таких противников особо не побегаешь — догонят в два счета, и никакие навыки не спасут — «цветные» сокрушители были в профессиональном плане на голову выше землян, разве что я мог бы продержаться некоторое время, при условии что подарок Люка вновь заработал бы, но организм еще не успел восстановить нужную для этого энергию, сейчас подарок был для меня недоступен, а значит, я мог рассчитывать только лишь на себя.

У Крафта, Мэлвина и Джабарды выбора вообще не было. И все вокруг это понимали. И «цветные» понимали, поэтому не торопились. Но теперь зрители не свистели и не шумели, благосклонно взирая на происходящее. Им дали временно насытиться кровью, и теперь они ждали новую кровь внешне спокойно, в душе же нетерпеливо, как опиоман ждет очередную трубку с опиумом, а запойный пьяница — бутыль с вином.

«Цветные» не торопились нападать на нас. Они вальяжно прохаживались по арене, не приближаясь к нашей группе. Пока мы не нападали, мы не представляли для них интереса.

Мне показалось или голубая девушка легко подмигнула мне?.. Нет, точно показалось!

— Если мы будем так стоять, то эти начнут стрелять, — сквозь зубы произнес Крафт, взглядом указывая на охранников, вновь поднявших ружья.

— А если нападем, нас прикончат разноцветные, — поддакнул Мэлвин.

— Какой вывод, господа? — поинтересовался я.

— Умирать очень не хочется, — протянул Крафт. — Каждый раз выхожу на арену, думаю, в последний. Убьют, думаю. А потом так хочу жить, что выдюживаю. Каждый раз выдюживаю.

— Но не сегодня, — подытожил Мэлвин, мелко хихикая. Неприятный он, в сущности, человечек. Но мы в одной лодке.

— У меня есть план, — сказал я, чем вызвал небывалый ажиотаж в наших скудных рядах. Даже Джабарда чуть придвинулся с интересом. Нет, он все же понимал по-нашему, этот горный человек.

— Надо прорываться обратно в подвал, в коридоры, в костюмерную. Пока у нас есть оружие, у нас есть и шанс. «Цветных» ни в коем случае не трогаем. Глядишь, и они нас не тронут.

— Прорываться обратно? Но ворота заперты! — заистерил Мэлвин. — Вокруг охранники с ружьями. Куда прорываться?

— Шанс у нас только один, но он есть. Джабарда, ты понимаешь меня? — Я старался говорить быстро, монотонно, чтобы никто с трибун ничего не сообразил.

И все же Салданов слегка привстал с кресла и пристально смотрел именно на меня, словно пытаясь читать по губам. Да что же ты так взъелся на меня, баронет?

— Ворота, сквозь которые я прошел. Вон те, слева. Там створка сильно скрипела, и петли совсем ржавые. Если разбежаться, они не выдержат. Ты тяжелый, массы должно хватить. А мы прикроем! Понял?

Вместо ответа горный человек взревел медведем и понесся в указанном мной направлении. Траектория его движения частично пересекала зону «цветных», но они и не подумали напасть на Джабарду, напротив, легко расступились, давая проход нашей команде — мы втроем неслись следом, считая про себя секунды, пока наконец охранники не опомнятся.

Салданов сообразил первым. Он вскочил на ноги и заорал, размахивая руками и перекрывая шум толпы:

— Огонь! Стреляйте по ним!

Но охрана сориентировалась не сразу. Сначала им показалось, что моя группа все же пошла в атаку на «цветных». И, пока они так думали, драгоценные секунды работали на нас. Вот уже ворота, из которых я вышел на арену. Если я ошибся и они целее, чем казались, то на этом все и кончится.

Горный человек тараном врезался в левую створку и пробил ее насквозь, ввалившись в костюмерную сквозь ржавый металл. Мы последовали за ним, и тут же вслед нам грянул винтовочный залп.

Благо мы успели упасть на пол, и пули прошли выше, со смаком впечатываясь в стены и предметы обстановки.

— Мазилы! — завопил Мэлвин. — Тупые выродки, блевотные твари, гегемоны! Чтоб вас черти рвали!

Не успели мы подняться на ноги, а я подивиться разнообразию проклятий Мэлвина, как в комнате оказались «цветные». Теперь я различал их движения, хотя перемещались они быстро, но не мгновенно. Мужчины нашу группу проигнорировали, они быстро пересекли зал, выломали дальнюю дверь и проникли во внешний коридор. А вот девушка задержалась рядом со мной, и в этот раз подмигнула уже отчетливо — ошибиться невозможно.

— Здравствуй, — негромко произнес я, стараясь не спугнуть иномирянку.

— Здра… вуй… — тихо повторила она, а затем приложила указательный палец к своим губам.

Красивая! Боже, какая же она…

— Мы не враги. — Я старался, чтобы она осознала если не слова, то интонации. Было очень важно донести до нее, что я не желаю ей и ее спутникам зла. Наоборот, я готов помочь, вот только выбраться бы из этой передряги… — Друзья!

— Друзья. — В этот раз она повторила почти без паузы и без акцента.

— Меня зовут Кирилл, Кира. — Я ткнул себя в грудь и повторил для закрепления: — Кира!

— Айа, — девушка приложила ладонь к левой стороне груди. — Айа.

Со стороны арены в помещение сунулся охранник и тут же отлетел обратно с копьем в груди. Крафт Силлас довольно потер руки.

«Цветные» тем временем провели короткий бой в коридоре. Оттуда слышались крики, ругательства, выстрелы и стоны раненых. Но Айа — голубая девушка не обращала на это ни малейшего внимания. Как прежде ее спутники доверяли ей, так теперь она ни секунды не сомневалась в способности «цветных» удержать коридор под контролем.

Джабарда и Силлас свалили пару шкафов, загромоздив проем, ведущий на арену. Это остановит охранников на пару-тройку минут.

Больше тянуть время было незачем, мы выбежали в коридор.

Да, «цветные» постарались на славу. Повсюду валялись тела охранников. Крови почти не было, всех их убили голыми руками. Кому-то свернули шею — это можно было определить по неестественно повернутым головам, но другие были просто мертвы, хотя внешне казались целыми и невредимыми. А ведь не прошло и минуты, как «цветные» попали в коридор.

Почему при таких способностях они не разнесли это заведение давным-давно?

Объяснение могло быть только одно: прежде они не могли этого сделать, а сейчас что-то изменилось и подобная возможность появилась. Уж не наше ли участие повлияло на «цветных»? Интересная тема для размышлений.

Айа шла первой, оставшись в нашей группе. Ее соотечественников видно не было, но девушка не теряла правильного направления — да и сложно потерять, мы шли буквально по трупам. При этом Айа именно шла, хоть и быстро, мы же бежали за ней следом, едва поспевая.

Коридоры вывели нас к лестнице, и, поднявшись на несколько пролетов, мы оказались в широком предбаннике. Соплеменники Айи поджидали нас здесь.

Место показалось мне знакомым, я выглянул в крохотное окошко. Мы были в отгороженной задней части большого зала. В помещении за стеклом играла музыка, официанты разносили подносы с изысканными блюдами, гости пили, ели, и никому не было дела до того, что творилось внизу, да и собственно в городе. Они здесь все либо бесстрашные, либо сумасшедшие. И я даже не знал, что лучше.

Заведение я сразу узнал — это «Чужак», ресторан-кабаре Салданова. Третий раз за последние дни я оказывался здесь. Третий и, надеюсь, последний.

Получается, подпольные бои он устраивал «на дому». Вот только интересно, кто тот старик, сидевший рядом с баронетом, ведь он явно был главнее?..

— Я знаю, где мы, — сказал я. — Это самый центр города. Я в этом кабаке стену попортил на днях, не думаю, что ее уже починили, так что выйдем легко.

— Не знаю, как ты, Бреннер, но я бы побеседовал с устроителем всего этого безобразия. — Крафт поднял на меня тяжелый взгляд. — У меня к нему накопились… хм… вопросы…

— А я пас. — Мэлвин подпрыгивал на месте, так ему не терпелось двигаться дальше. — Заныкаюсь в городе, оклемаюсь, потом уже все остальное.

— Дело твое, — не стал спорить Крафт. — Я все же наведаюсь в главные хоромы. Джаба, ты со мной?

Горный человек грозно зарычал, выражая согласие. Быстро они нашли общий язык, можно было только аплодировать, а ученых, не сумевших объясниться с Джабардой, лишить финансирования — это было бы для них уроком.

— Что же, — решился я, — пожалуй, составлю вам компанию. Айа, выход там. Бегите домой! До посольств тут рукой подать. Оденьтесь только, чтобы не привлекать внимания. А у меня еще тут кое-какие дела…

Голубая девушка внимательно меня выслушала, потом повернулась к своим спутникам и что-то быстро застрекотала на незнакомом наречии.

Разговор не занял много времени, «цветные» внезапно распахнули дверь в ресторацию и легкими полутенями просочились внутрь.

И тут же в ресторации раздались крики и женский визг, грохот переворачиваемой мебели, музыка резко оборвалась, кто-то несколько раз выстрелил из револьвера.

— Кажется, нам сейчас самое время присоединиться к веселью. Мэлвин, увидимся!

— Надеюсь, нет. — Истеричка Мэлвин криво улыбнулся и растворился в начавшейся суматохе не хуже, чем «цветные» исчезали в воздухе.

Усталость внезапно накатила на меня волной. Я пошатнулся, но Айа поддержала меня с неожиданной силой. В ее взгляде я почувствовал беспокойство.

Тогда я улыбнулся ей и сказал:

— Все хорошо. Я просто убью Салданова и пойду домой.

XXXIX

Старик

Идти через зал было легко, путь уже проложили «цветные», причем в этот раз они никого не убивали, а просто переворачивали столики гостей, били охранников, попадавшихся под руку, и творили все способствующее поднятию суматохи и паники. Такое ощущение, что они развлекались, не принимая всерьез местную публику.

Гостей сегодня было очень мало. Часть денежных мешков наверняка оказались на трибунах арены, другие бежали из города еще утром, а здесь, наверху, сосредоточилась аудитория попроще, те, кто ничего не терял и ничего не боялся.

«Цветные» баловались. Столы и стулья летели в воздух, охранники, как кегли, в стороны. Некоторые с тяжелыми вздохами поднимались на ноги, другие оставались лежать, но повторно встречаться с «цветными» не хотел никто.

Джабарда радостно взревел. Хаос был его стихией. Один из охранников, едва избежав столкновения с «сокрушителем», неожиданно наткнулся на горного человека — испуганный вскрик, взметнувшаяся дубинка… Провожая взглядом тело, отправившееся в короткий полет, я подумал, что Джабарда ничуть не слабее «цветного», он лишь чуть медленнее, зато задора и ярости у него вполне хватало на троих.

К лестнице мы пробились быстро, поднялись на второй этаж, не встретив особого сопротивления, а дверь в кабинет баронета первым же ударом вышиб горный человек.

Внутри все было как при прошлом моем здесь появлении, разве что барышни разной степени обнаженности сегодня отсутствовали.

Сквозь широкое панорамное окно я с удовольствием наблюдал за погромом, творимым внизу «цветными». Айа негромко засмеялась, происходящее веселило и забавляло ее. Смех у нее оказался легким, звонким и приятным. Слыша подобный смех, сразу хотелось смеяться в ответ, улыбаться и дарить подарки — в нормальной ситуации.

Створки шкафа, стоящего в дальнем конце комнаты, распахнулись, и оказалось, что это и не шкаф вовсе, а замаскированный лифт, ведущий, как я полагаю, вниз, к арене. Очень удобно задумано, в случае внешней угрозы хозяин кабинета мог бы бежать в нижние залы, а где-то там нашелся бы и выход в подземелье, уверен.

Однако сегодня Салданов ошибся и прибыл прямиком к нам в руки, да не один. С ним поднялся тот самый морщинистый старик, которого еще внизу я посчитал за главного. И — вот подарок судьбы — оба пришли к нам в руки самостоятельно, избавив меня от лишней беготни. А то, что риттер-баронет держал в руках револьвер, мгновенно исправила Айа. Неуловимым движением она оказалась рядом с вновь прибывшими и просто вынула оружие из пальцев Генри, он и опомниться не успел. А когда риттер-баронет попытался было схватить девицу, она с хрустом вывернула ему запястье, и Генри волей-неволей опустился на колено, со стоном баюкая руку.

Все это выглядело бы весьма забавно, но не сегодня. Сейчас же хотелось одного — наказать всех виновных и немного отдохнуть. Дарить подарки мне уже расхотелось.

Старик, мгновенно оценивший ситуацию, изящно поклонился Айе:

— Леди позволит?

Он демонстративно поднял руки вверх и прошел к рабочему столу в дальнем конце комнаты, обойдя девушку и корчившегося Салданова. Никто ему не препятствовал, старик не представлял очевидной угрозы.

— Бреннер, почему там, где вы появляетесь, все всегда идет наперекосяк? — Он неторопливо уселся в кресло управляющего и вытащил из коробки на столе сигару.

— Вы еще кто такой, черт вас дери? — Крафт не обладал вселенским терпением, и манеры старика на него не действовали.

Он шагнул было к столу с явным намерением выдернуть деда с его места, но тут Салданов перестал стонать и в ужасе закричал:

— Не трогайте его, не вздумайте коснуться даже пальцем! Иначе вам тут всем конец!

Джабарда недоуменно зарычал и поднял дубинку. Правильно, если есть вопрос, на который нет ответа, то проще уничтожить источник тайны, чем искать разгадку.

— Подождите, с этим мы всегда успеем, — остановил всех я. Старик был мне интересен. Я чувствовал, что он тут не случайно. — Откуда вы меня знаете?

— Да кто же не знает знаменитого сыщика Бреннера, — вскинул левую бровь старик. Хороший трюк, я тоже любил так делать. — Да и мой молодой… хм… коллега все уши прожужжал, описывая ваши деяния.

— Вы про деньги? — нахмурился я. — Так я лишь забрал карточный долг. При этом, заметьте, должны были не мне. Или про то, что мне пришлось сломать одну стену в этом заведении? Так господин риттер-баронет не желал меня выпускать, а мне требовался глоток свежего воздуха. Или вы о дне сегодняшнем? Так я еще не знаю, чем все закончится. Но предполагаю, что в этом кабаке уже никто плясать не будет. Думаю, сжечь его — это самое малое, что я должен сделать. Ну а господин Салданов будет славно смотреться в петле.

— Это ведь преступление. — Старик выпустил клуб дыма, с интересом дослушав мою речь. — Не боитесь?

— Постараюсь искупить вину перед законами империи другим способом, — заверил его я. — У меня вообще открыта щедрая кредитная линия у его императорского величества.

— Охотно верю. И все же я попросил бы вас немного умерить свое чувство справедливости и обсудить возможную компенсацию причиненных вам и вашим товарищам неудобств.

— Мэлвин рано сбежал, — сказал Крафт, внимательно слушавший нашу со стариком беседу. — Кажется, речь пошла о деньгах.

— Именно! — кивнул старик. — Вам всем будут принесены глубочайшие извинения и выплачена сумма, которую вы сами назовете. Знаете, Кирилл Бенедиктович, ведь я говорил ему не трогать вас, но это юношеское упрямство… оно многих сгубило. И когда я, вопреки моим наставлениям, увидел вас сегодня на арене, то сразу понял: быть беде.

— Но, сэр, ведь вы сами… — Салданов попытался подняться на ноги, да вывихнутая рука и простреленная мной еще в первый визит нога помешали ему встать, и риттер-баронет неловко завалился на бок. — Нельзя прощать оскорбления! А он меня дико оскорбил! Два раза! Я его все равно достану!

— Понимаете, Генри, — старик заговорил нравоучительным тоном, — в нашем с вами нелегком бизнесе очень важно уметь отделять личное от главного. А вы этого так и не научились делать. Так что и винить можете только себя…

В следующую секунду он выхватил из сигарной коробки однозарядный револьвер, который все мы прошляпили, и выстрелил Салданову прямиком в лоб. Тот как раз предпринимал очередную попытку подняться.

Пуля легко пробила череп, выплеснув кровь и мозги на панорамное стекло позади баронета.

Старик демонстративно отбросил дымящийся револьвер в сторону. Тело Генри Салданова безвольно упало на ковры.

— Это удовлетворит вас, господа и милая дама? Арена — придумка баронета. Я прибыл впервые за три года с инспекцией и решил заодно лично оценить этот проект. Теперь я нахожу его опасным и слишком провокационным. Нельзя настолько откровенно глумиться над властями, наоборот, с ними нужно дружить. Поэтому предлагаю перемирие. Вас никто не тронет, никто больше не явится мстить, убивать вас или ваших близких, опять же вы получите обещанную компенсацию… А взамен вся ваша компания попросту забывает это место… и меня в том числе. Вашим друзьям, милая леди, которые в эту минуту разносят сие заведение, также будут предоставлены все мыслимые извинения. Очень глупо было со стороны мистера Салданова начинать знакомство с новой расой с вульгарного похищения и принуждения к подпольным боям. Глупо и недальновидно. Но мы это исправим…

Он настолько заговорил меня, этот старик, что желание убивать пропало. К тому же Салданов и так уже был мертв, а претензии по большому счету у меня имелись только к нему.

Я оглянулся на остальных. Из всех троих только Крафт походил на человека, принявшего решение, Айа и Джабарда равнодушно бродили по комнате, время от времени подбирая и рассматривая разные безделушки. Причем и девушка, и горный человек радовались каждой новой находке одинаково искренне.

— Послушай, Бреннер, я не столь важная фигура, какой, как я вижу, являешься ты, и я приму это предложение, — негромко произнес Крафт. — Я сам отчасти виноват, что оказался на арене. Долго рассказывать, да и ни к чему. Поверь на слово. Так что некая сумма и обещание оставить меня в покое вполне меня устроят. Вот только можем ли мы доверять этому человеку? Лично я с ним не знаком…

— Зачем трепать имена всуе, — слегка устало улыбнулся старик. — Просто поверьте, господа, мое слово нерушимо.

— Мы, уважаемый, незнакомым не приучены доверять. Вы все же назовитесь, а мы с друзьями покумекаем.

— Что ж, если вы настаиваете… Меня зовут Теодор Лестарк, но вы могли слышать обо мне под именем Золо.

Самое интересное, что я слышал оба его имени. Господин Лестарк-младший, возможно сын старика, являлся в свое время официальным управляющим печально известной компанией «Механикс», к краху которой я, признаюсь, приложил руку. А управляли «Механикс», как известно, прямиком из-за океана — была такая структура, называемая просто и лаконично Организация, за которой числилось множество нераскрытых преступлений. Но их деятельность велась в основном там же, за океаном, а первая серьезная попытка влезть в дела Руссо-Пруссии закончилась неудачей. Куда после всех событий делся Лестарк-младший, я понятия не имел, не будучи с ним даже знаком.

Получается, господин Теодор Лестарк не кто иной, как новый руководитель руссо-прусского звена этой структуры.

Прозвище же Золо я слышал совсем в других кругах. Крюк — человек, у которого я время от времени брал заказы на выбивание долгов, как-то обмолвился, что не столь давно объявившийся в столице некто Золо и его люди постепенно прогибают под себя криминальный мир города и что действуют они временами нагло, а иногда весьма деликатно — в зависимости от ситуации, но это все равно не нравится прочим столпам криминального общества Фридрихсграда. И, мол, быть большой войне, если чужаки не поубавят своих аппетитов.

Кстати, при всем при том Крюк и сам не гнушался брать заказы со стороны, в том числе и у людей Золо. Интересно, не оттуда ли пришел заказ и для меня, не на этого ли старика я на самом деле работал, выбивая деньги у Салданова?

Прямо замкнутый круг получается. Куда ни сунься, везде одни и те же лица.

— Я слышал ваше имя. Мне этого довольно, — сказал Крафт. — Я принимаю ваши условия. Джаба, ты со мной?

Горный человек согласно зарычал.

— Он тоже согласен. Мы остановимся в трактире «Пенная кружка». Пусть туда принесут наши деньги.

— Хорошо, вот вам для начала. — Лестарк вытащил из верхнего ящика стола пачку купюр. — В городе сегодня было жарко, но сейчас все успокоилось. Деньги принесут вам завтра с утра. Сумма вас приятно удивит. Приятно было вести с вами дела!

— Прощайте. — Крафт подхватил деньги и повернулся к двери.

— Я тоже, пожалуй, пойду, — решил я. — Давненько дома не бывал…

— Постойте, это ваши вещи? — Из второго ящика старик выгреб несколько револьверов, «дырокол», пару портмоне и императорский перстень.

— Мои кошелек и ствол. — Крафт сгреб в карман вещи. — Бреннер, удачи!

Горный человек Джабарда, у которого никаких вещей не было, громко рыкнул, прощаясь, и покинул комнату вслед за Силласом.

Я же первым делом взял «дырокол». Странно, что Салданов не позарился на столь ценную вещь. Может, просто не разобрался в предназначении предмета? Портмоне свое я тоже отыскал среди прочих, как и нож-бабочку и револьвер. И, конечно, перстень. Он не слишком-то мне пригодился в последних передрягах, но не оставлять же его здесь.

— Чувствую, Бреннер, это не последняя наша встреча. И мы вполне еще сможем подружиться с вами. С этого дня поводов для вражды я не вижу. Мои извинения также будут доставлены вам завтра с утра. А милая девушка?..

— А о милой девушке я сам позабочусь. А вам бы посоветовал срочно выяснить, какое именно посольство открылось. И слать ваши дары в нужные двери.

— Спасибо, Бреннер. Пожалуй, я так и поступлю.

Я больше его не слушал. Повернувшись к Айе, я протянул ей руку:

— Пойдем?

Она доверчиво вложила свою ладонь в мою.

XL

Айа

Солнечный луч лениво выполз из-за портьеры и начал пробираться по стене к изголовью кровати. Первую минуту я его игнорировал, надеясь, что он уберется восвояси, но наглый луч и не думал ретироваться. Немного осмотревшись в комнате, он пробежался по моему лицу и заставил-таки меня открыть глаза. Лучик убежал дальше, словно испугавшись.

На улице была зима, но я лежал едва прикрытый одеялом, и мне не было холодно. Наоборот, я сгорал от жара, но этот жар не имел ничего общего с физической температурой тела — внутренний огонь заставил меня замереть, не шевелясь, дабы не помешать хоть в чем-то той, которая вольготно и доверчиво раскинулась рядом на постели.

Бледно-голубая рука обхватила меня, а ее обладательница, обнаженная, сладко спала, отдыхая от вчерашних переживаний.

Она была совершенна. Идеал, возведенный в превосходную степень. Квинтэссенция красоты. Благородство, которому служат не за деньги, а по велению сердца.

Айа лежала рядом, словно так было всегда. Словно так и должно быть.

Я ксенобоф, на дух не переносящий иномирян в любом их проявлении, как я поддался ее чарам, когда расслабил сознание и допустил ее в свою душу?

Дверь негромко скрипнула, я дернулся за оружием, но это оказался всего-навсего Вилли.

Боги и демоны, как же он вымахал. И, хоть убейте, это был не кот — мне подсунули настоящего тигра под видом домашнего кота, настолько огромен и страшен он казался со стороны. Хотя окрас у него был совсем не тигрино-желтый, а бледно-серый с поперечными полосами. От остальных представителей семейства кошачьих Вилли отличала голова — чуть приплюснутая, с короткими округлыми ушами, и мрачный взгляд немигающих желтых глаз, при этом крупное тело его было почти всегда напряжено, и мускулы играли под шкурой.

Вилли с подозрительным видом осмотрелся в комнате, а потом одним прыжком заскочил в постель — кровать ощутимо содрогнулась под его весом. Он повел усами влево-вправо, а потом заурчал, улегся между нами и успокоился.

Айа, не просыпаясь, положила руку ему на голову. Вилли замер, прижав и так короткие уши к голове, и заурчал еще громче.

Надо же, мой дом после долгого перерыва обрел настоящую хозяйку. Вот только что скажут на это сестры, когда вернутся?..

Впервые в жизни я оказался в такой нелепой ситуации. Прежде мне казалось, что разобраться в личной жизни — это долг каждого человека, и слаб тот, кто не может расстаться и бросить, кто держится за прошлое, кто не верит в будущее. И вот теперь я сам в подобном положении — подвешен в воздухе, раздираем между прошлым и настоящим.

И я не знаю, что мне делать! Как мне объяснить Петре и Лизе, что за год для них и за пару дней для меня все настолько изменилось. Поверят они мне? Я бы сам себе не поверил.

И кем же я теперь выгляжу со стороны? Трусом и предателем? Пора красть фрегат, называть его прекрасным именем «Арабелла», или в моем случае «Айа», и уходить в южные моря пиратствовать с несмываемым клеймом на душе.

— Кира?..

Она проснулась и теперь смотрела на меня из-под полуприкрытых век, поглаживая одной рукой Вилли.

— Доброе утро… — несколько не к месту ответил я.

— Доброе утро! — отчетливо и совершенно без акцента сказала Айа.

Вилли заурчал, как старая модель мехвагена.

— Это твой друг? Как его зовут?

— Что? — Я настолько удивился тому факту, что Айа свободно заговорила на моем языке, что немного запаздывал с ответами. — Это Вилли, он кот.

— Это не кот, — серьезно сказала девушка, схватив Вилли двумя руками за толстые щеки и повернув мордой к себе — любому другому, кроме разве что сестер, зверюга уже расцарапала бы до мяса руки и лицо, сейчас же наглый храпун терпел, лениво щурясь на солнечный свет. — Это сурал. Он такой же пришелец, как и я, как и другие вэтты. Только твой питомец очень крупный, обычно они мельче!

Надо же, придумала тоже, «сурал» — такого названия я никогда не слышал и был уверен, что в нашем мире нет таких существ.

Вилли, довольный, заурчал, и по частоте и громкости оборотов его можно было сравнить с грузовым мехвагеном.

— Ты говоришь? Ты понимаешь язык? — вернулся я к более насущному вопросу. Кот, или пусть даже сурал, меня в данную минуту интересовал мало, как и его происхождение.

— Я выучила его этой ночью, когда познакомилась с тобой по-настоящему. Я знаю слова, но не всегда понимаю смысл. Но ты мне объяснишь, если я запутаюсь?

— Конечно, объясню… Ты сказала «вэтты»? Так называется твой народ?

— Да, так называются все мыслящие существа нашего мира. Мы попали в число тех, чьи посольства появились в твоем городе, но мы не смогли снять барьер — что-то блокировало механизмы энергобарьеров, мы пытались разобраться, но… Вчера, когда я и мои со-храны прогуливались по дворцу, раскрылась щель. Я из любопытства шагнула внутрь, со-храны пошли следом. И мы оказались здесь, с этой стороны купола. Шел снег, было очень холодно, а в такую погоду мои со-храны крайне слабы. Нас пленили. Дальше ты знаешь. Неумные люди хотели заставить нас драться на арене, не понимая, что без холода со-храны могут разнести там все. Они не могли лишь убивать, пока не появлялась явная угроза мне или им. Но глупые люди сами напали первыми. А потом стало легче, потом ты указал путь. Мы привыкли идти по пути. И мы пошли. Я — с тобой, а со-храны — рядом. Потом я отослала их искать проход под наш купол. Ведь если была одна щель, то есть и вторая. Сама же я останусь здесь, у тебя.

Она рассказала обо всем столь просто, что я не сомневался — так оно и было, но, когда Айа заявила о своем последнем намерении, я не выдержал:

— Ты хочешь остаться у меня?

— Поживу немного, если ты не против. Хочу изучить людей.

Я, еще полчаса назад размышлявший о своих внезапно открывшихся к этой неземной девушке чувствах, понял, что попал в ловушку.

— Хорошо, а я буду изучать вэттов! — Я потянулся к ней, но Айа ловко увернулась от моих объятий.

И все бы хорошо, но что я скажу сестрам, когда они вернутся?

Я встал с постели и накинул шлафрок[29].

— Предлагаю позавтракать, очень есть хочется.

Я надеялся, что фройляйн Липпе — порученка Беллы успела пополнить запасы провианта. Но все оказалось даже лучше, чем я предполагал. Лишь только я вышел из комнаты, как услышал знакомый командный басок эмансипе:

— Осторожнее тащи, я сказала, осторожнее! Обобьешь угол, вычту из аванса. Не кантовать, я сказала! Тащи ровнее! Понабирают полудурков деревенских… Что? Ты городской? Тем хуже для твоих родителей! Так, молодцы, ребятки, вот вам за работу…

— Грета! — позвал я. — Вы где?

Я спустился на первый этаж.

— Кирилл Бенедиктович, изволили проснуться?

Едва прикрытая входная дверь широко распахнулась, впуская Грету в дом. Вид у нее был чрезвычайно довольный, а в руках фройляйн держала объемную корзину. Видно, события вчерашнего дня никак не повлияли на поставки провизии. Что же, это к лучшему. Наш народ и так способен на многое, но после сытного завтрака мы становимся сродни богам.

— Да, мы… я проснулся. Как тут дела?

— Ремонт почти закончен. Внутри все сделали, а снаружи сегодня завершат. Как раз комод в спальню доставили, позже поднимут наверх. В остальном все готово, будете принимать?

Но я и так видел, что интерьер мне восстановили в полном объеме, словно и не было того достопамятного расстрела. Я совершенно не находил к чему придраться, даже если бы того желал.

— Грета, спасибо вам огромное. Я и не знаю, кто бы еще мог справиться со всем столь быстро и качественно…

— Не стоит благодарности, я всегда ответственно отношусь к поручениям. Завтракать не желаете? У меня в кухне все есть. Булки с меттом[30], яйцами, салями, сыром — я все купила. Яичницу пожарим, кофе сварим, дайте мне две минуты. Зовите вашу даму, чай, она тоже не святым духом питается…

— Откуда вы знаете, что я не один? Откуда вообще знаете, что я дома? Вы ведь только пришли, в комнате, что я вам выделил, не ночевали!

— Не ночевала, — покаялась Грета. — Но, во-первых, чужой мехваген стоит у дома. Раз не стреляют — значит, не враги, получается, хозяин явился. А во-вторых, настроение у вас веселое, бодрое — соответственно, дела хорошо идут. А у мужчин дела хорошо, когда с женщиной все ладится. Вот и все мое логическое вышивание. А где еще быть бабе, ой, извините, даме после веселой ночки? Отлеживаться в постели и ждать завтрак. Что я, не женщина? Мне ли это чувство незнакомо?

Я откровенно улыбался, слушая ее разглагольствования. Эмансипе, к счастью, не самый пропащий народ, как выясняется. Лишь бы это не зашло слишком далеко, а то не все люди видят границы между ограничением собственных прав и настоящим маразмом.

— Хорошо, Грета, я сейчас позову ее вниз. Только вы… хм… не удивляйтесь…

— Меня ничем не удивить, — похвалилась Липпе. — Однажды я год проработала в китайском борделе вышибалой и ничего, сдюжила.

За разговором мы давно прошли в дом, прикрыв наружную дверь. Грета отправилась в кухню — вот уж не думал, что эмансипе могут оказаться такими заботливыми хозяйками, а я поднялся на второй этаж, в спальню.

Айа уже вовсю хозяйничала в шкафах, надев один из сарафанов Лизы или Петры. Меня кольнула мысль, порядочно ли по отношению к девушкам я поступаю. Самое интересное, что еще пару дней назад я подобного и представить не мог, теперь же… теперь все было иначе.

Главное, что Лиза и Петра остались живы. Будь они мертвы, никто и ничто не смогло бы сбросить их с того немыслимого пьедестала, состоящего из чувства собственной вины и жалости, на который я их возвел. Я культивировал каждую крупинку памяти о них. Я погряз в воспоминаниях, забыв о текущей жизни. Я слишком много думал о них. И в итоге это все погубило.

Все это я отчетливо чувствовал и, как человек, привыкший поступать в соответствии с велениями сердца, воли и долга, решил, что обязан обеспечить Лизе и Петре достойное будущее, но прежних отношений между нами уже не будет никогда. Я столько времени тяжело — на самом деле тяжело — страдал, вспоминая их гибель, виня во всем себя, что теперь, когда я их каким-то чудом спас, я больше не воспринимал их своими, родными. Не стали они и чужими, но я как бы отошел на шаг в сторону и теперь смотрел на близняшек с другого ракурса. Я все еще готов был жизнь отдать за них, но при этом ощущал, что мои чувства к ним изменились. Не знаю, где и как они провели этот год, но я уже понимал, что наши судьбы разошлись навсегда.

— Грета зовет нас завтракать.

— Я голодная!..

Когда мы зашли в кухню, на сковородке уже шкварчала яичница, бутерброды аккуратными горками были сложены на подносах, а запах крепкого кофе бил прямо по ключевым точкам голодного организма.

Грета, увидев Айю, ничуть не изумилась. Это было странно, все же не каждый день встречаешь в своей кухне иномирянку!

— Ой, голубенькая, красавица какая! — заулыбалась фройляйн Липпе, раскладывая яичницу по тарелкам. — Вы из новеньких? Сегодня ваших много в городе. Синенькие, красненькие, цветастенькие — такое разнообразие! Я бы тоже так покрасилась, да по статусу не положено, а некоторые профурсетки уже переняли, хной лица трут — стыдоба! Зато так весело — все теперь зеленые!

Получается, я проспал встречу двух миров. Соплеменники Айи, в отличие от фогелей, открыто вышли в город знакомиться с его обитателями. И что они там увидели? Последствия вчерашних погромов, злобу, ненависть, зависть? Черт, как все не вовремя! Я не сторонник официоза, но такие события должны проходить в торжественной обстановке.

Айа же весело глядела на басовито щебечущую Грету и имела на этот счет особое мнение.

— Да, я сказала им: надо идти знакомиться с людьми. Это правильно! Кира, что не так?

— Все организовать на высшем уровне, это же первая встреча двух миров!

— Ну не такая уж и первая, — усмехнулась Айа. — Ты просто не во все тайны посвящен. Заочно и полузаочно наши миры знакомы уже давно. Кстати, ваши энерготанки — это наши энерготанки.

— Так вот откуда они поставлялись! — невольно присвистнул я. — Ведь на энерготанках держалась значимая часть нашего мирового влияния. И когда они стали товаром дефицитным, наше влияние ослабло.

— Ничего, думаю, теперь вы сможете закупать их напрямую. Доминаторов мы исключили из цепочки.

Хлеб был свежайший, только из печи. Фарш — нежнейший. Я съел два бутерброда с меттом, Айа взяла с яйцами, Грета налегла на салями.

Многие не понимают вкус сырого фарша. Собственно, человечество делится на тех, кто любит метт, и тех, кто его ненавидит. Свиной фарш (в некоторых провинциях империи предпочитают говяжий) берется в собственном соку, без сала, к нему добавляют репчатый лук, перец, соль, кое-какие специи и употребляют в день приготовления. Есть варианты, например татарский бифштекс, где поверх фарша выкладывают сырой желток, а сам фарш делают из конины.

Теперь представьте ломоть ржаного хлеба, намазанный тонким слоем масла, потом густой слой уже подготовленного заранее фарша и поверх — мелко нарезанный репчатый лук! Да большую кружку кофе в придачу, а в окно ярко светит солнце — что еще нужно для сытного, вкусного завтрака!..

Эмансипе прислушивалась к нашему с Айей разговору, но тема ее не заинтересовала, поэтому она в свойственной ей манере просто ее сменила:

— Я мало что понимаю, но наш город чуть не погиб — это яснее ясного. Я, кстати, в доме пересидела с Вилли на пару. Даже пару раз пальнуть из карабина пришлось — совсем люди страх потеряли. Конец света еще не повод терять уважение к другим!

— Спасибо вам, Грета! Я не забуду о вашей помощи. Двери этого дома всегда для вас открыты.

— Будет вам, Кирилл Бенедиктович, я лишь выполняла свой долг. Кстати, моя госпожа просила вас заглянуть к ней на огонек. Она говорит, есть важные и срочные новости.

Я кивнул. Собственно, я и сам намеревался поговорить с Беллой, но события не давали мне вздохнуть лишний раз полной грудью, где уж там выкроить время для несрочных дел.

Но теперь, прежде чем действовать дальше, мне нужен совет человека, имеющего доступ на самые верхи власти. И при этом я должен доверять этому человеку. Мне нужна была Белла, императрица руссо-прусская, идеально сочетавшая в себе все необходимое.

XLI

Во дворце

Грета сама предложила отвезти меня во дворец после завтрака. Выглядела девица вызывающе: пальто до земли, с кожаными ремнями на груди крест-накрест, перчатки с широкими отворотами, женские приталенные галифе, заправленные в военного образца сапоги, водительские очки-гоглы под широкополой шляпой. Будь Грета чуть миловиднее, она могла бы стать сенсацией в мире городской моды, а так походила на барышню с претензией и слегка не в себе.

Но фройляйн подобные мелочи не интересовали. Эмансипе собиралась покорить мир и оделась как победитель, а кто я такой, чтобы судить других?..

И мехваген у нее оказался под стать — высокий, широкий, мощный, очень мужской, — такие поступили в ограниченной серии в некоторые военные части для нужд офицерского состава.

Мотор басовито гудел, эмансипе весело оскалилась, готовясь рвануть вперед, но я чуть придержал ее за рукав. К моему дому, боясь поскользнуться на льду, торопливо шел человек в круглом котелке, с портфелем в руках.

— Господин Бреннер, подождите, умоляю! — закричал он издали, и я выбрался из мехвагена ему навстречу.

Неизвестный господин пробежал, точнее, проехал, скользя, последние метры, и я вынужден был схватить его за отворот пальто, дабы остановить.

— Благодарю, ох благодарю! — Господин раскланялся и раскрыл портфель, доставая оттуда конверт. — Это вам, меня попросили вручить лично в руки. Уф, главное, успел!

— Что внутри?

— Чек. Даже два чека. Надеюсь, суммы, в них указанные, полностью удовлетворят вас и вашу… хм… знакомую. Я имею в виду голубокожую женщину. Я лично не имел чести, но наслышан…

— Я понял, о ком вы. И понял от кого.

— Вы меня извините, господин Бреннер, я всего лишь бухгалтер и выполняю поручения своего работодателя. Прошу меня простить, вынужден откланяться. Приятного вам дня.

И человек в котелке направился в обратную сторону, все так же нелепо скользя по промерзшей дороге.

Я вновь занял свое место внутри мехвагена, но появление бухгалтера навело меня на одну мысль.

— Грета, если вас не затруднит, отыщите мой транспорт, я бросил его в одном переулке, а забрать не успел… — Я подробно рассказал фройляйн Липпе, где оставил «Эгоист». Очень уж не хотелось мне терять эту машину, да и с ее прежним владельцем я еще надеялся повидаться, но уже на моих условиях.

— Сделаем, шеф! Исполню все перфектно!

И теперь, когда ее ничто больше не удерживало, она резко выжала газ до пола. Тяжелый мехваген, как пушинка, сорвался с места. Прохожие с яростными криками бросились врассыпную — мехвагены отвоевали себе центр улицы, как поезда захватили подземные туннели во всем мире. Пройдет несколько лет, и редкие проулки останутся свободными от транспортных средств, а людям придется и дальше тесниться к домам по обочинам дорог, да и там им места не будет хватать. А когда-то еще позже, размечтался я, и воздух окажется захвачен самодвижущимися механизмами. Они будут повсюду: под водой, под землей, на земле и в небе, а человек окажется лишь придатком к технике, управляющим, своего рода кучером, и не более того. А еще позже механизмы научатся действовать сами, без помощи человека, а люди смогут летать без механизмов, и все смешается в небесах, вот тогда-то и наступит истинный конец света — ад для жандармов-регулировщиков.

Жители Фридрихсграда уже вернулись в свои дома и сейчас подсчитывали убытки. К счастью, полиция все же дала отпор мародерам, и большая часть имущества горожан осталась в неприкосновенности. Главное, не пострадал ни один банк и соответственно владельцы не потеряли своих частных вкладов, гарантированных империей. Кстати, никогда прежде государство не давало гарантий сохранности вкладов, и только при Константине власть обязала банки застраховать все частные вложения на все случаи жизни: от банального ограбления до банкротства самого банка. И многие вкладчики вздохнули спокойнее — теперь не нужно было опасаться за сохранность честно заработанных денег.

А то, что еще и дома горожан удалось отстоять, — чем не повод для массовых гуляний и народного веселья? Вот люди и повалили на площади, зажигали костры, слушали выступления уличных музыкантов и скоморохов, и ели, ели, ели… Еще вчера полупустой мрачный город ожил и расцвел в столь короткий срок.

Пока Грета, яростно матерясь (я делал вид, что ничего не слышу), входила в крутые повороты узких улочек, стремясь доставить меня со всей возможной скоростью ко дворцу, я вспомнил одну историю, связанную с реформами и методами их внедрения.

Говорят, что сила государства определяется не оружием и даже не влиянием на мировую политику. Сила — в отношении к собственным гражданам, и развитая, мощная империя имеет сильное и влиятельное общество, каждый класс которого доволен своим настоящим и с оптимизмом смотрит в будущее.

Так вот, в этом году при новом императоре впервые за историю империи начались реальные выплаты по старой пенсионной системе для тех граждан, которые вносили за время своей работы определенные ежемесячные суммы на специальные книжки-депозиты.

Проект закона был принят еще сорок лет назад и, конечно, подвергся насмешкам не только со стороны внутренней оппозиции, но и со стороны франко-бриттов, которые в газетах всячески осмеивали реформу.

Предложение от государства рабочим и служащим звучало так: от каждого заработка гражданин отчисляет в систему социального страхования некий процент, а чтобы ему не было обидно за напрасно потраченные деньги, и его работодатель отчисляет туда ровно такой же процент. Пятьдесят на пятьдесят, пополам. Казалось бы, как осуществить столь масштабный проект? Как проконтролировать и работника, и работодателя, если население Руссо-Пруссии на тот момент составляло почти пятьдесят миллионов человек? Кто и каким образом сможет правильно учесть столь массовые денежные поступления? И главное, как правильно распорядиться новоприобретенными средствами, дабы ничего не пропало случайно и не было бы украдено нарочно, а, наоборот, работало и приносило прибыль. Ответ оказался чрезвычайно простым: в дело подключили почту. Каждый работник получил личную книжку социального страхования, с которой раз в месяц он приходил на почту, покупал специальные марки и клеил их внутрь книжки. Дубликат же хранился на почте, а по достижении пенсионного возраста эта копия отправлялась в имперский пенсионный фонд, который на ее основании начислял выплату пенсии. Работодатель проделывал похожую операцию и имел право вычесть эти выплаты из гевинна[31] фирмы.

Еще в самом начале проекта бриттская газета «Ворльд Таймс» напророчила великий крах этой «выдуманной и ненадежной псевдосистеме отъема денег», как они ее обозвали. По их мнению, никогда столь массовые и разнообразные поступления не будут подсчитаны правильно, а большая часть дубликатов в итоге потеряется. А позже массовые жалобы и иски в суд захлестнут империю, когда начнутся первые выплаты (которые, по мнению бриттов, вероятно, и вовсе не начнутся). И наконец, большую часть средств попросту разворуют заранее.

Может, так бы оно и случилось, да вот только бритты не учли следующее: по негласной договоренности почти все финансовые рабочие места внутри империи перешли к дойчам, а дойчи не любят нарушать закон (те крохи, коих все же недосчитались, были легко покрыты из других частей бюджета). Лучшие бухгалтеры — это дойчи, они могут сосчитать все что угодно, у них никогда ничего не пропадает, все лежит на своих местах десятилетиями и не теряется. И самое главное, почта при объединении империи пережила пик своего расцвета — она полностью преобразилась, получив шефом коренного дойча, который внес устойчивость и порядок в прежнюю хаотичную систему работы.

Поэтому новоиспеченные рентнеры, которым исполнилось пятьдесят лет, к первому числу каждого месяца стали получать чеки, которые присылала все та же почта. И, удивительное дело, на суммы по выплатам можно было безбедно существовать. Система заработала.

А финал этой истории таков: бритты, понаблюдав за успехами руссо-прусских чиновников, срочно ввели и у себя подобную реформу, вот только дойчей у них в нужном количестве не нашлось, и лично я сильно сомневался, что их жалкий плагиат принесет им успех.

Не любил я бриттов, подлые они людишки. Последние триста лет только и делали, что исподтишка вредили нам. Казалось бы, страна — царица морей, что еще желать для счастья? Но зависть и жадность уничтожили некогда великую империю бриттов, заставив в конце концов стратегически объединиться с франками. А те — некогда лихие мушкетеры и бретеры, чтобы вообще остаться на карте Европы, забыли о гордости и отдались в подчинение бриттам.

Но и бритты, и франки, и все прочие по эту сторону океана не внушали такого опасения, как развивающаяся колония. Колумбиана — бывшая колония бриттов, названная в честь Христофора Колумба, пошла по своему особому пути, и очень быстро, спустя какие-то три-четыре столетия, эта страна уже вмешивается в политическую жизнь старой родины, причем как активный игрок, можно даже сказать, ключевой игрок.

Поэтому господин или, правильнее, мистер Теодор Лестарк очень сильно заинтересовал меня. Я вытащил конверт с чеками из кармана и вскрыл его. Да, не обманул бухгалтер, сумма, выписанная на мое имя, была с четырьмя нулями, и первая цифра была не единица, как и в сумме, выписанной на предъявителя во втором чеке. Айа могла считать себя состоятельной гражданкой — на небольшой домик в приличном квартале вполне хватит и даже еще останется… нужно только выправить разрешение на проживание, но не думаю, что это станет проблемой.

Погода словно бы подчинилась всеобщему ликованию, раздухарилась, разыгралась яркими цветами. Резко потеплело, снег начал подтаивать, огромные сосульки блестели на солнце и свисали с крыш, грозя упасть на головы незадачливым прохожим.

Мы подъехали к дворцовым воротам. Константин Платонович, перенеся столицу в Фридрихсград, не стал уподобляться предкам и устроил императорский дворец достаточно скромно, взяв за основу свой же бывший особняк, располагавшийся на границе с парком, и просто расширив его за счет этого самого парка. Даже бывший дворец великого князя был богаче отделан и занимал большую площадь. Зато новый дворец строился в рекордные сроки и был расположен почти в самом центре города, с видом на собор и купола посольств. Дворец был поделен для удобства на несколько частей, правда, почти везде еще велись строительные работы, и только пару корпусов уже закончили полностью, включая внутреннюю отделку.

Женское крыло дворца отстроили в первую очередь. Оно занимало несколько соседних корпусов, примыкающих к центральному крылу. Белла не любила мелочиться, а Костас потакал матери наследника во всем.

Грету тут хорошо знали, и мне даже не пришлось демонстрировать императорский перстень — благо он вновь был при мне, — чтобы нас пропустили в покои императрицы.

Внутри все было обставлено по-современному. Тут и там электропровода свисали со стен — электричеству здесь уделяли особое внимание, повсюду сновали люди, и каждый был при деле, постоянно дребезжали вызовы в стационарных переговорниках. Жизнь кипела.

Мы проходили комнату за комнатой, несколько раз нас останавливали с проверками, но быстро отпускали, и мы шли дальше, пока не добрались до личной половины императрицы.

Здесь народу было поменьше, как и охраны, и все приветствовали Грету — она явно считалась в этом обществе не последним человеком.

В одной из комнат я поневоле задержался, разглядывая странную деревянную конструкцию размером почти до потолка. Сама конструкция больше всего напоминала кукольный домик, только в натуральную величину и состоящий из одних лишь спальных мест. Прямоугольной формы сооружение было разделено на шесть отсеков-постелей в два яруса. На верхние ярусы вели приставные лестницы. Каждый отсек был совершенно независимым от соседних. Итак, четыре места вдоль — два сверху и два снизу и два места поперек — по одному на каждом ярусе. Все сооружение было выполнено в классическом викторианском стиле, из натурального массива дерева, с множеством резных узоров и завитушек. Каждый отсек при желании можно было изнутри или снаружи прикрыть столь же симпатично украшенной дверцей. Две из шести ячеек были в данный момент закрыты.

— Спальня для горничных и нянек, — пояснила Грета, не сразу понявшая причину моей задержки. — Удобно и рационально! Вот что эти бритты умеют делать — так это уплотнять людей, место экономят, у них-то, говорят, домики все больше мелкие, не повернуться…

— И что, горничные прямо тут и спят?

— А где же еще? — удивилась эмансипе. — Сейчас, как детишки во дворце появились, дел много, не каждый день домой могут отлучиться, так тут отдыхают вне смены, сил набираются, а некоторые и живут здесь — экономят на квартире. Много ли нам надо, скромным барышням, преданным империи? Кусок хлеба да клочок соломы на полу в углу…

Грета своим сытым и довольным видом явно опровергала собственные же слова, но я спорить не стал. Комнату мы миновали, я же зацепился за другую часть фразы, только что услышанной:

— Дети? Разве их несколько?

Белла родила в срок, и родила она мальчика — наследника империи. Об этом знали все: на центральную площадь выкатили сотню бочек с вином, там же рядом на вертелах крутились поросята — все за счет императора, а вечерами не переставая взлетали в небо фейерверки. Вдобавок Костас ради столь важного события отменил все налоги на месяц.

Сейчас ребенку должно было исполниться уже несколько месяцев, и о нем, конечно, заботилась не только Белла. Масса мамок и нянек обслуживали наследника престола.

— Царевича решено растить в достойном его статуса круге ровесников, дабы с самого детства он мог проявить ценные качества и заслужить авторитет будущих вассалов, — степенно пояснила Грета. — Конкурс, скажу по секрету, огромный. Каждый так и норовит пристроить своего отпрыска рядом с наследником. Но это правильно. Будущему правителю нужны надежные люди, и узнать он их должен с самого детства, чтобы изучить своих соратников целиком и полностью, знать все их сильные и слабые стороны.

Я был с ней согласен. Если наследник и получит пару тумаков от своих товарищей, это только пойдет ему на пользу, придаст уважения, сделает менее избалованным. Но это в будущем, сейчас же ребенок еще слишком мал, едва начал ползать.

— Мы пришли. — Грета остановилась перед соседней широкой дверью, которую охраняли два высоченных риттер-гвардейца, выглядевших весьма внушительно — во внутреннюю службу традиционно отбирали самых крупных риттеров. — Не забудьте, Бреннер, что ваши прежние отношения с императрицей сейчас неуместны. Будьте почтительны, не заставляйте вашу повелительницу потерять лицо.

Я хотел было хмыкнуть, но сдержался. Актриса театра Белла Лямур высоко взлетела, но изменился ли ее характер авантюристки? В этом я сомневался, вспоминая нашу не столь давнюю встречу в посольстве фогелей. Но и Грета права: здесь во дворце — царстве условностей, я не имел права на фамильярность.

Дверь отворилась, и чей-то голос торжественно объявил:

— Фройляйн Липпе и господин Бреннер!

Мне оставалось только шагнуть вперед и согнуться в самом элегантном поклоне, на который я был способен. Эмансипе присела рядом в книксене, хотя в галифе это смотрелось весьма необычно.

— Святые грешники, Кирилл Бенедиктович, Грета, заходите же скорее!

Я поднял взгляд. Мне навстречу шагнула императрица, лукаво улыбаясь. В покоях помимо нее находилась еще одна дама, лица ее я не видел, и несколько детишек, среди которых богатырским телосложением и курчавыми золотистыми волосами выделялся младенец — наследник престола. Он ползал по залу, хватая и тут же отбрасывая в стороны разнообразные игрушки.

Еще несколько детей играли на полу — только мальчики, все примерно одного возраста — от полугода до года, но наследник был самым крупным среди них.

В смежных комнатах, как было заведено, ждали вызова служанки и распорядитель.

— Вы хотели меня видеть, ваше величество? — Я галантно поцеловал руку Беллы.

— Да, Кира, я хотела бы получить подробный отчет обо всем. Ведь, насколько я знаю, вы все же нашли и вернули реликвию фогелей.

Я удивленно приподнял бровь, и Белла пояснила:

— Сегодня утром с их стороны были принесены заверения в вечной дружбе, а также от них поступило предложение о подписании акта о взаимопомощи на случай войны. Это очень важный шаг, и если все случилось благодаря тебе, то можешь рассчитывать на высшую степень благодарности. Какой же сегодня день! Ты знаешь, что еще одно посольство открылось, новая раса вышла в город? И их принимают благосклонно, никаких инцидентов, полиция довольна, а все министерские дипломаты вынуждены работать в городе, к чему они совершенно не привыкли.

— Господин Бреннер уже все знает, — наябедничала Грета, — у него в доме живет голубокожая дама…

Фрейлина императрицы уронила поднос, рассыпав ложки и вилки по полу и заставив меня вздрогнуть.

— Вот, значит, как, — нахмурилась Белла. — Это несколько неожиданно…

— Так получилось. — Я не знал, стоит ли рассказывать подробности нашего с Айей знакомства, учитывая, что Салданов мертв, а с Лестарком мы вроде бы уладили все разногласия.

— Ну конечно, Кира, это твои дела, и меня они не касаются. Я же позвала тебя сегодня не за отчетом, я и так уже в курсе произошедшего, а подробности опишешь после… Я хотела тебя кое с кем познакомить… еще раз.

Я недоуменно пожал плечами.

К нам подошла фрейлина, до этого державшаяся в стороне, та самая, что уронила поднос. Голову она опустила, но в ее фигуре мне почудилось нечто знакомое, словно я где-то ее видел, причем совсем недавно.

Ну конечно! Клиника «Зонненшайн», корпус номер четыре. Та самая дама под вуалью. Именно она остановила меня, не дав расстрелять из «дырокола» пульт управления экспериментом.

— Познакомься с моей подругой еще раз, Кира. Хотя ты ее прекрасно знаешь, пусть и не в этой ипостаси. Петра Ольшанская, моя фрейлина. А вон тот карапуз, что пускает пузыри в манеже, — твой сын Иван.

XLII

Сюрприз за сюрпризом

Я оторопел. Петра подняла взгляд. Даже сейчас, без вуали, я все равно с трудом узнал ее. Прошло чуть больше года с того дня, когда я вынужденно передал сестер на попечение императору. Наверное, я предал их тогда. Так им должно было казаться.

Но это для Петры и Лизы прошло столько времени, для меня же — пара дней.

Пара дней плюс тот год, что я прожил, их оплакивая. Когда каждый день я заливал горе пивом и всякой низкосортной дрянью, чтобы хоть на время сознание застил туман.

— Да, Кира, это твой сын. Это наш с тобой сын — Ваня.

Петра сделала шаг ко мне, но я непроизвольно отшатнулся, и тогда она, словно потеряв всякое желание действовать, замерла на полушаге, вновь опустив взгляд.

Малыш пускал слюни в манеже и нелепо махал руками. Никакого желания подойти к нему или к Петре я не испытывал.

— Понимаю твое удивление. — Белла ласково взяла меня под руку и проводила к одному из пуфиков, заставив сесть. — Ты же воин, солдат, для тебя дети — это нечто за гранью обычной жизни. И Петру ты давно не видел, а она, гляди, как похорошела!

— Я поручил сестер Костасу, так было надо, это была единственная возможность, но это случилось лишь недавно. Весь этот год я думал, что они мертвы…

— Все правильно, родной, и теперь время пришло, ты обрел свое настоящее, и мы можем поговорить с тобой. Пойми, Костас дал четкий приказ ничего тебе не рассказывать, пока не наступит этот день, дабы не нарушить ход времени. Это ведь все равно что заглянуть в будущее. И решено было с тобой не контактировать. Никак. Мы приглядывали за тобой издалека, но не больше. А бедный супруг мой весь год готовился отразить атаку и уничтожить корабль, но так и не смог этого сделать… знал бы ты, чего ему стоила подготовка, он едва не тронулся умом, но верил, что совладает с ситуацией, ведь тогда, год назад, ты лично сообщил ему о победе.

— Но я не говорил, что победит именно он.

— Кира, давай я расскажу по порядку. В тот день, когда ты передал Костасу сестер Ольшанских, он укрыл их на неделю в поместье, а после передал на мое попечение Петру. Она была в положении. Вторая же, бойкая Лизхен, не пожелала целый год торчать взаперти. Она пыталась бежать два раза, оба раза была поймана, и неизвестно чем бы все кончилось, если бы Костас не придумал иное решение. Один из наших заокеанских резидентов затребовал себе радиста-помощника. Лиза экстренно прошла курс обучения и была переправлена на нелегальную работу. Подожди, не ругайся раньше времени! Сначала узнай имя того человека, на помощь которому она отправилась. Ты его прекрасно помнишь, это Анатолий Геннадьевич Бредински — твой наставник и спаситель в какой-то степени. Да-да, я читала твое дело… впрочем, сейчас мы не об этом.

Конечно, Бредински я помнил, еще бы не помнить. Ведь именно его я встретил вчера в компании дяди Отто. Только с чего вдруг Бредински, до сего дня числящийся в заокеанской резидентуре, внезапно оказался в Фридрихсграде? Любопытно… А не прихватил ли он и Лизу с собой?

Анатолий Геннадьевич всегда казался мне честным и порядочным человеком, но время меняет людей. Кто знает, что с ним случилось за прошедший период и на чью сторону он встал ныне.

Впрочем, с Бредински подождем. Сейчас меня больше занимал иной вопрос…

— Петра… — Я не знал, как начать. Белла и Грета мешали мне, слишком интимная тема.

Но женщины — всегда женщины, они все поняли и сами отошли в сторонку. Петра же, направившись ко мне, остановилась, не дойдя пару шагов. Всегда смелая и решительная, она боялась этого разговора.

— Сначала я расскажу, как я жила, хорошо? — Она наконец вновь осмелилась посмотреть на меня, и я впервые сумел разглядеть ее лицо. Она сильно изменилась. Словно не год прошел, а пять лет — ушла юность, пришли зрелость и опыт.

— Расскажи…

— Тогда в доме мы ведь умерли, я и Лиза, правда? Не отвечай, я знаю, что мы были мертвы какое-то время, может, минуту, может, час. А потом ты нас воскресил. Но ты не учел одного — смерть, даже временная, не проходит бесследно. Лизу словно подменили после того дня. Она стала жесткой, агрессивной. Я уже не могла с ней договориться, как прежде. Она перестала посвящать меня в свои мысли. Мы стали чужими, и произошло это в тот самый день. А когда она узнала, что я в положении… она подняла на меня руку, представляешь? Ударила меня по лицу, но, видно, сама испугалась и остановилась. А я не знала, что делать, застыла и только смотрела в ее глаза, а они ничего не отражали, одну пустоту. Это было так страшно, Кира, я в жизни так не боялась, как в тот вечер. К счастью, на следующий день ее отправили в Колумбиану — может, это к лучшему. Я верю, что у нее пройдет кризис. Просто очень тяжело умирать, Кира.

Я не знал, что ей ответить, просто подошел и обнял. Петра уткнулась носом мне куда-то в плечо и зарыдала. Сильная Петра, никогда ничего не боявшаяся, всегда бравшая ответственность на себя, — она самозабвенно рыдала, вытирая лицо рукавом.

Механически поглаживая ее по голове, я думал о том, что все меняется и нет в мире ничего постоянного.

— Потом я ждала, пока Ваня появится на свет, — продолжила она рассказ, чуть отдышавшись, — а Белла придумала мне занятие — я начала учиться разному. Беременности это не мешало, зато теперь я много чего знаю и умею. Могу стрелять с двух рук, кидать нож, водить мехваген, углубила знание пары-тройки языков, узнала кое-какие приемы рукопашного боя — с этим было сложнее всего, в конце пришлось сделать перерыв, но после родов я почти сразу же возобновила занятия. Белла — моя императрица во всем помогает своему мужу, а я помогаю ей в меру своих сил. Нас с ней очень сплотила беременность. Благо нянек хватает на всех детей. Но я не могу сидеть у окна и ждать суженого. Я изменилась после смерти. Я не озлобилась на людей, как Лиза, не стала нигилисткой, но я поняла, что там ничего нет. Есть только эта жизнь, и все. Дальше небытие. Я там была, я знаю. А это значит, нужно жить сейчас, второго шанса не будет. Нужно сегодня дышать полной грудью. Ничего нельзя оставлять на другой день, есть только миг, будущего и прошлого не существует. Есть только это мгновение. Кира, я не вернусь к тебе…

Она резко отстранилась и отошла на пару шагов в сторону, к небольшому столику, на котором лежала пачка папирос, коробка спичек и стояла массивная хрустальная пепельница.

Небрежным движением выбив папиросу из пачки, Петра прикурила. Клубы дыма окутали ее фигуру. Курила она крепкие папиросы «Имперские» — пожалуй, самые ядреные из всех существующих, курила жадно, быстро и глубоко вдыхая дым.

Да ведь она до сих пор не может надышаться воздухом жизни. Ей кажется, что она не пережила тот страшный день и так и осталась лежать в чужой комнате на чужой кровати рядом с мертвой сестрой. Я не мог ей помочь. Возможно, доктор медицины без диплома Блюмберг и его нестандартные методики смогли бы способствовать улучшению ее психического состояния. Надо устроить их встречу, но только таким образом, чтобы Петра пришла по своей воле. Лучше всего действовать через Беллу…

— Что с ребенком?

— Ваня? — удивилась Петра. — С ним все в порядке. Он родился здоровым. Уж на него та ситуация никак не повлияла.

И опять мне показалось, что она лукавит. Ведь не только мать, но и ребенок в ее чреве был какое-то время мертв. И, возможно, в будущем это еще скажется на мальчике. Просто Петра не хотела делиться своими опасениями, но не думать о подобном варианте развития событий она не могла.

— Я куплю вам дом, буду помогать. Я хотел бы видеть сына.

Петра улыбнулась, кажется, впервые за все время.

— Видеть — конечно, в любой момент. Это ведь твой сын, Кира, и я надеюсь, ты будешь участвовать в его воспитании, даже если он будет носить фамилию Ольшанский, а не Бреннер. А вот остальное не требуется, я ни в чем не нуждаюсь. Императорский фонд выделил нам с Лизой ренту за особые заслуги, оказанные империи. Так что на скромный домик и его содержание хватает. Тем более что живу я во дворце, а наш с тобой сын будет воспитываться вместе с цесаревичем Филиппом, так что и его будущее обеспечено. Не беспокойся за нас, Кира. И спасибо тебе за все!

Она вновь придвинулась ко мне и поцеловала в щеку. Холодные губы. Прощальный поцелуй. Море недосказанности. Отодвинулась.

— Петра. Я любил вас, тебя и Лизу. Очень сильно любил.

— Я знаю, милый, я все знаю. Иначе Ивана не было бы на свете. Он мог родиться и выжить только благодаря большой любви. Я счастлива, что в моей жизни это было. Значит, все не зря. Жизнь не зря. От этого легче.

— И все же ты и наш сын не должны ни в чем нуждаться. Я понимаю, что ты не хочешь меня обременять, но возьми-ка вот это для начала. — Я вытащил из кармана чек, полученный от господина в котелке. — На первое время вам хватит. И, конечно, хоть ребенок и рожден вне брака, но он риттер по праву рождения, и это будет закреплено в его бумагах.

Петра взглянула на чек, ее глаза расширились.

— Это много, Кира, очень много. Ты не должен…

— Повторяю, пока это в моих силах, вы не будете испытывать нужды. Трать эти деньги смело во благо Вани и себя самой.

Это было лучшее решение, как поступить с чеком. Тратить средства, полученные от Лестарка, на себя было как-то не комильфо. А воспитание ребенка — святое дело!

— Хочешь подержать его? — спросила Петра и, не дожидаясь ответа, одним движением затушила папиросу и отошла к манежу.

Я растерялся, а когда она вернулась с малышом на руках, спросонья таращившим на меня темные глазки, чуть было постыдно не бежал, но удержал себя в руках, взял ребенка и баюкал его на весу несколько минут, пытаясь осознать свои эмоции.

Честно сказать, я еще не понимал до конца, что же я ощущаю. Я держал своего сына, рожденного любимой женщиной. Это мой сын. Мой. Сын. Эти слова носились в голове, но не фиксировались ни сознанием, ни сердцем. Может, когда-то я пойму. Может, чуть позже.

— Познакомились с Ваней? — Белла подошла к нам, а Грета вышла из комнаты. — Что же, Кирилл, теперь пора поговорить нам с тобой. Начинай-ка с самого начала, с того момента, как мы расстались… Петра, дорогая, этот рассказ для начала должна выслушать я одна. И буду весьма признательна, если ты займешься детьми, пока мы беседуем.

Петра присела в неглубоком книксене, забрала у меня младенца и отправилась в детскую половину комнаты.

Мы же уселись на один из пуфиков, и я начал рассказ. Скрывать что-либо от Беллы я не видел смысла. Если она скрытый враг, то я давно был бы мертв. Да, у бывшей актрисы имелись подозрительные знакомые, и вела она себя иногда двусмысленно, но я ни на йоту не сомневался в ее лояльности империи. Без империи не будет и ее.

На некоторые моменты я делал акценты при рассказе. Например, я сознательно расхваливал Степана Симбирского и его прозорливость, не забывая, впрочем, и о своей роли в подземном приключении. Кто знает, что случилось бы, не отправь он нас вниз прояснить ситуацию, кто бы сейчас царил на улицах города?.. А так дыру прикрыли, пусть на время, но дальше — дело властей. Костас обязан отправить команду зачистки, а проход должен быть полностью уничтожен.

О расследовании Грэга она и так уже все знала и была весьма опечалена нашим вмешательством. С другой стороны, не полезь мы с ним в «Зонненшайн», я не оказался бы на крыше собора и город был бы разрушен, не так ли? Опять цепь случайностей выстроилась в некую закономерность.

Невыясненным остался момент, кто именно передал Грэгу то злополучное приглашение на прием в посольстве, а также кто сделал укол, чуть не сведший репортера с ума. Но говорить об этом с Беллой я не пожелал, сначала сам узнаю правду.

Об Айе я почти ничего не рассказал, хотя не сомневался, что, пока мы с Петрой разговаривали, Грета уже доложила об утреннем присутствии девушки в моем доме. «Цветные» иномиряне — тема новая. Наверняка сейчас все дипломаты столицы рвут на себе волосы в попытках найти с ними общий язык. Я же свой подход уже нашел, но это только мое и Айи дело.

А вот о моем дяде Отто я рассказал все без утайки. Дядя всегда был опасен, и его пребывание в Фридрихсграде явно не несет ничего хорошего. Его нужно немедленно остановить, но сделать это своими силами я не мог. Вначале нужно вычислить его местонахождение, а потом арестовать до выяснения всех деталей дела. Поэтому я подробно рассказал и о попытке убийства, и о контрабанде на плавающем под водой корабле. Пусть полиция порадуется информации! Своего приятеля Симбирского императрица так или иначе выгородит, он ей еще пригодится, а вот смысла выгораживать Отто я не видел. Напротив, его нужно как можно скорее арестовать.

Историю чудесного спасения столицы от метеоритов я поведал с большими купюрами. О реликвии фогелей я доложил только то, что она найдена и возвращена владельцам. О птенце, который считал меня своим отцом, и о том, что я вообще стал возможным прародителем всей расы фогелей, я не сказал ни слова — это лишнее. Хватит мне детей на сегодня. Но о полете в космический эфир поведать пришлось. Правда, история с возвращением выглядела скомканно и неправдоподобно, но Белла не расспрашивала меня подробно, в какой-то момент крепко задумавшись о чем-то своем.

О черном убийце, преследовавшем меня, я тоже умолчал. Не убил же, хотя многократно пытался, да и вообще, пропал он куда-то в последнее время. Может, выдохся наконец.

Когда я устал и замолчал, Белла обдумывала услышанное еще пару минут. Я же поднялся и налил воды из графина — в горле пересохло.

— Кира, не знай я тебя лично, не поверила бы ни единому твоему слову… а так я даже не понимаю, что должна тебе сказать. Ты просто герой, верный слуга империи, ты спас нас всех, и не единожды. Так не бывает, чтобы один человек принес столько пользы сразу! И это не будет забыто… Но ничего еще не закончено. Твой дядя Отто, откуда он может знать Бредински? Они прежде общались?

— Понятия не имею, — честно ответил я. — Прежде мне не было до этого дела. Но я видел их вместе недавно. Правда, я засомневался, что Анатолий Геннадьевич в городе, да еще в такой сложный момент, да в придачу с моим дядей. Я подумал даже, что обознался, — видел-то я его мельком. Вот дядю узнал точно, это он был в мехвагене, ошибки быть не может.

— Дело в том, что в данную минуту у его императорского величества назначена аудиенция. И знаешь с кем? С тайным сотрудником Колумбианского отдела внешней разведки империи господином Бредински, который внепланово и без приглашения лично явился в столицу для экстренного доклада. Встреча должна была произойти еще вчера, но у Костаса внезапно возникли дела вне дворца, и все перенеслось на сегодня. Господин Бредински специально попросил, чтобы при этой встрече присутствовал еще один человек — некий беглец от правосудия Отто Бреннер, который якобы имеет важное сообщение лично для императора. Что самое интересное, Лиза Ольшанская, обязанная по штату всегда быть при Бредински, на связь со мной или Петрой не выходила и находится ли она в городе, мне неизвестно. Что все это значит, Кира? Что они хотят от императора?

Я вскочил на ноги.

Ведь Бредински и Отто вчера направлялись во дворец, а встреча перенеслась, значит, еще не успели выполнить то, что собирались. Эта внеплановая аудиенция мне очень не нравилась. Но мы еще можем успеть!

— Все это похоже на изощренный план и попытку покушения. Зови охрану, попробуем их опередить!

Врешь, дядя Отто, не уйдешь, дядя Отто!

XLIII

Выяснение родственных отношений

Дежурные риттеры поняли сбивчивые приказы Беллы с полуслова. Вызвали из смежной комнаты нянек для детей, распорядитель — маленький лысый старичок, уже суетился, отдавая приказы фрейлинам.

Мы же с Беллой в сопровождении гвардейцев отправились сквозь весь дворец к приемным покоям императора. Петра пошла с нами, и в этот раз Белла ее не отослала.

Постепенно наш отряд обрастал людьми. Всех встречных риттер-гвардейцев мы немедленно мобилизовывали и прихватывали с собой, также во имя империи звали присоединиться к нам каждого из праздно шатающихся по дворцу аристократов.

Вид разъяренной императрицы, а также сверкающий императорский перстень на моей руке придавали нашей группе вид мятежников, готовящихся совершить переворот, и я надеялся, что такое сравнение пришло только мне в голову и нам не готовит торжественную встречу за следующим углом личная охрана Костаса залпом из всех стволов.

К счастью, со стрельбы дело не началось, хотя штыки, направленные в нашу сторону, красноречиво предложили нам остановиться.

— Господа, ни шагу дальше! — Молодой риттер-гвардеец картинно поднял вверх руку с револьвером. — Или мы будем вынуждены стрелять.

Внезапно я узнал его. Мы встречались однажды, тогда он тоже преграждал мне путь и даже обещал вызвать на дуэль.

— Риттер второй категории виконт Гросс, если не ошибаюсь? Встать смирно! Вы не видите, кто перед вами? Приветствовать императрицу!

Виконт непроизвольно распрямил плечи, встал по стойке «смирно» и отдал честь, остальные дежурные гвардейцы тут же опустили ружья.

— И меня вы должны помнить — порученец императора по особым делам Бреннер, мы виделись пару дней назад.

Он помнил, и свой несостоявшийся вызов тоже помнил, это нервировало виконта, и я ему очень не нравился, это чувствовалось, но он опять оказался в проигрышной ситуации, когда долг превалировал над личным. Я мог ему только посочувствовать.

— Открыть дверь!

— Но там важное совещание. Велено никого не пускать!

— Риттер второй категории виконт Гросс, вы понимаете, что подвергаете жизнь вашего императора угрозе? Каждая секунда задержки может иметь необратимые последствия. Нам нужно пройти внутрь и мы пройдем туда, с вашей помощью или без нее!

— Виконт, — добавила Белла, — отойдите в сторону, именем венценосного императора, прочь с дороги!

Гросс не выдержал, он шагнул в сторону и сделал знак, приказывая открыть двери. Первой в помещение влетела Белла с дамским револьвером в руке. Я неотступно следовал за ней, приготовив «дырокол» к бою. За мной, не доверяя, зашел Гросс и остальные. Я был уверен, что револьвер виконта нацелен именно в мою спину, но сейчас мне было не до него.

Трое стояли посреди зала: дядя Отто, мой бывший учитель Бредински и неизвестная мне стройная женщина, закутанная в темную накидку до пола.

Перед ними в удобных креслах, выставленных широким полукругом, сидели очень важные люди, можно сказать, цвет империи.

Я узнал почти всех из собравшихся в зале. Конечно, сам Константин Платонович, император Руссо-Пруссии, рядом с ним по правую руку сидел его высокопреосвященство Дунстан, кардинал Фридрихградский, а по левую — Макс Краузе, нынешний шеф полиции. Также присутствовали банкир барон фон Грефман, министр финансов и одновременно глава Первого Национального Руссо-Прусского банка, Лев Брегин, глава Особого отдела Девятого делопроизводства, обер-прокурор Сирота, два армейских боевых генерала — горячо любимый солдатами за бесстрашие и понимание самих основ солдатской жизни генерал барон Михаил Сергеевич Саповой и адмирал Уве Ланг, менее популярный в солдатских кругах по причине своей строгости, но ценимый офицерами, умный и толковый военный — редкость в любое время. Остальных я не знал в лицо, но предполагал, что и они играют важную роль в руководстве империей. В общем и целом здесь собрался не просто весь цвет империи, а ее сердце, люди, управляющие страной.

Погибни они все разом, и империи конец, все службы будут дезориентированы, в стране начнется хаос и анархия.

Именно поэтому их и собрали сегодня всех вместе в этом зале, чтобы уничтожить единым махом. Но понимал ли император, что происходит? Или подселенец, живущий в нем, набрал силу и захватил его волю?

Даже Белла сбавила шаг, а потом и вовсе остановилась. Ей, бывшей актрисе, женщине низкой профессии, тяжело приходилось добывать свой авторитет, она все еще слегка терялась в столь высоком кругу. Поэтому я не стал тянуть и заговорил твердым и уверенным тоном, не допускающим пререканий:

— Добрый день, господа! Прошу извинить нас за вторжение. Поверьте, дело не терпит отлагательств!

Умный человек тем и отличается от глупца, что никогда не делает скоропалительных суждений, не удосужившись для начала разобраться в происходящем. Ни один из находящихся в этой комнате, включая императора, не показал свое недовольство или раздражение. Ни один не нахмурил брови, не скривил скептически губы. Напротив, все с искренним интересом и любопытством чуть подались вперед, чтобы лучше слышать.

— Для тех, кто еще незнаком с этим человеком, представлю. Это Кирилл Бенедиктович Бреннер, частный сыщик, — негромко сообщил собравшимся мое имя император Руссо-Пруссии. — Время от времени он оказывает империи весьма ценные услуги. И если он осмелился прийти сюда в такой момент в подобной компании, уверен, дело того стоит.

После такой весьма лестной рекомендации интерес к моей персоне резко усилился.

— Прошу арестовать этих троих! — сказал я, обращаясь одновременно и к императору, и к виконту Гроссу с его людьми, указывая при этом на застывших посреди зала Отто, Бредински и девушку.

Виконт, во все глаза глядевший на императора, дождался его легкого кивка и тут же бросился выполнять приказ, призывая риттеров следовать за ним.

Но тут Бредински, мой учитель и наставник, тонкий и умный человек, патриот, философ и мыслитель, резко вздернул руку вверх и страшным, не своим голосом заорал:

— Всем стоять! У меня бомба! Еще шаг, и взрываю!

В руке он держал механическую коробочку с одним-единственным переключателем. Большой палец, лежащий поверх коробочки, слегка дрожал. Я помнил Анатолия Геннадьевича совсем другим — уравновешенным и бесстрашным, всегда просчитывающим каждый свой шаг на несколько ходов вперед. Сейчас же передо мной стоял человек совсем иного типа. Он сильно изменился за прошедшие годы, теперь я это видел. От прежнего Бредински мало что осталось. Удивительно, каким образом он вел заокеанскую агентуру столь долгий срок и почему его не заменили прежде.

Надо отдать должное присутствующим, и эти слова террориста не вызвали ни паники, ни переполоха. Властители империи просто приняли их к сведению, сделав собственные выводы, а Костас остановил риттеров легким жестом руки.

— Интересная ситуация. Кажется, я не ошибся и господин Бреннер пришел, как ему свойственно, весьма кстати. Что у нас тут происходит, Кирилл Бенедиктович, покушение?

— Совершенно верно. — Я демонстративно держал руки на виду, не давая ни малейшего повода для подозрений. — Константин Платонович, позвольте узнать, что делают эти трое здесь и сейчас?

— Господин Бредински — наш давний агент. Может, вы этого не знаете, но он честно служил нам многие годы. И я не мог не принять его по его же просьбе, предполагая, что только крайне важное дело заставило его бросить свой пост и приехать столь срочно в Фридрихсград.

— А знаете ли вы вот этого господина, что стоит слева от него? Это мой родной дядя, Отто Бреннер, многие годы находящийся во всеимперском розыске за торговлю государственными секретами. К сожалению, даму с ними я не знаю.

— Отто Бреннер? — удивился Костас. — Я помню это имя. В свое время мой отец часто упоминал его, не жалея сочных эпитетов. Кажется, именно он похитил чертежи некоего экспериментального аппарата, способного коренным образом изменить расклад сил на морях…

— Совершенно верно, аппарат для подводных перемещений, — подтвердил я, — и пытался продать чертежи бриттам, да только те не купили, и дядя остался с носом.

— Все было не совсем так, — заговорил взволнованно Отто, но император перебил его:

— Вашу версию мы выслушаем позже. Для начала нужно решить проблему с бомбой. Господин Бредински, что вы требуете?

Всю троицу террористов держали под дулами десятка револьверов и ружей, но я боялся, что, даже умерев, Бредински успеет нажать на переключатель, и тогда жертв не избежать.

— Я ничего не требую. Просто в очередной раз убеждаюсь, что самую важную работу всегда необходимо выполнять лично, ведь лучше и правильней, чем ты сам, ее никто не сделает.

Вот теперь я узнавал спокойный и размеренный голос Анатолия, от истерики не осталось и следа, да и была ли она на самом деле, эта истерика, или он просто привлекал к себе внимание таким способом.

— Вы взорвете бомбу в любом случае? — правильно понял его Костас.

— Несомненно, — кивнул Бредински. — Я ждал этот день много лет.

— Вы хотите нас убить? Всех?

— Это деморализует империю. Люди, занимающие ключевые посты, гибнут в один момент в одном месте. Легкий способ сменить власть.

— И кто придет вместо нас?

— Не волнуйтесь, вас это уже не должно беспокоить.

— Я ничего не знал, господа, — затараторил Отто, — я с ним не заодно, я здесь по совершенно иному делу!

— Помолчите! — оборвал его Костас и вновь поднял взор на Бредински. — Вы ведь работали на моего отца и дядю. Я читал ваше дело. Столько лет в резидентуре за океаном. Вами проделана большая работа. Вы внедрили своих агентов почти во все крупнейшие структуры Колумбианы. И что теперь? Приехали банально убить меня? Еще и лично? Зачем вам это нужно?

— Как, вы не догадываетесь?! Чудесный сюрприз напоследок. Ведь вы сами год назад сделали мне подарок, отправив мне в качестве радистки и помощницы девушку Лизу.

— И что? — удивился император, а я напрягся, начиналась главная часть рассказа.

— Наша красавица Лиза, бывшая любовница моего бывшего же ученика, оказалась больше чем банальным помощником-радистом. Никто не успел разгадать ее, а мне она открылась. Вы знаете, что однажды она умерла? Самым честным образом, год назад ее отравили. Через некоторое время, час или два, она воскресла, Бреннер сумел спасти девицу, но эти часы не прошли бесследно, она кое-что принесла с собой с той стороны…

Молчаливая девушка, стоящая рядом с ним, одним движением скинула накидку, а вместе с ней и платье, оставшись в облегающем кожу эластичном костюме. Вот только в этот раз на ее лице не было маски, и мы с Петрой одновременно вскрикнули, когда она повернулась к нам профилем.

— Лиза!

Она даже не вздрогнула, но в этот момент ее тело начало меняться — череп чуть удлинился, глаза сузились, как бойницы, ноги согнулись в коленях назад, словно у кузнечика, а руки обнажились по локоть, но под тканью не было плоти. Левая рука заканчивалась самым настоящим пулеметным стволом, а вместо кисти правой руки теперь поблескивал трехпальцевый металлический захват, хищно сжимавшийся и разжимавшийся.

Тот, кого я принимал за мужчину, оказался женщиной. Она — владелец «Эгоиста», мой черный убийца! Она пыталась убить меня за эти дни множество раз, только тогда с ее руками все было в порядке, никаких механизмов я не заметил. Теперь же она изменилась еще больше, отдаляясь от человека все дальше, тело ее модифицировалось, она стала в разы смертоноснее и опаснее.

Я выстрелил.

Нет, не в Лизу и не в дядю Отто. Я даже не застрелился от безысходности. Я выстрелил в кисть Бредински и в прибор, который эта кисть сжимала.

«Дырокол» не подвел. Отстреленная человеческая кисть отделилась от тела, все так же сжимая взрыватель. Но взрыва не произошло, палец не успел нажать на переключатель.

Думаю, все в этом помещении проводили взглядами падающую конечность. И когда она с мягким звуком коснулась ковра, оставляя на нем кровавый след, все вокруг завертелось в диком хороводе.

Бредински и Отто сбили на пол, на них навалилось множество тел.

— Бомба на нем, прямо под костюмом!

Лиза завертелась волчком, механизм пулемета начал крутиться, но выстрелов я не услышал. Петра как кошка бросилась на сестру, сбив ее с ног. Девушки в обнимку покатились по полу.

— Приди в себя, Лизхен, это же я!

Но Петра допустила ошибку — она никогда не встречалась с подселенцами-симбионтами и не понимала, что перед ней была уже не Лиза, ее сестра, с которой они прожили всю жизнь бок о бок, перед ней находилось чужое создание. Уже не человек, оно и мыслило совершенно иначе, другими категориями, но ненавидело всех вокруг.

И, перед тем как пулемет наконец заработал, она ударила Петру правой рукой с такой силой, что девушку отбросило на пару шагов. Петра сильно ударилась затылком и мгновенно потеряла сознание. Но и Лиза сбила прицел, поэтому первые выстрелы пришлись в потолок, но она быстро исправилась и уже наводила ствол на императора и первых лиц государства.

Я дернулся, начал поднимать «дырокол», и тут же заработал вновь подарок Люка — «замедленное время». Движения всех окружающих моментально стали тягучими, плавными, но все же время, пусть и медленно, двигалось вперед.

Я еле успел. Недолго думая я применил и к Лизе способ, удачно опробованный на Бредински, — я отстрелил по локоть ее руку-пулемет. Только для надежности я стрелял в упор: вплотную подойдя к обезумевшей девице и приставив «дырокол» к ее локтю, нажал на спуск.

Мощности иномирового устройства хватило с лихвой. Свободной рукой я перехватил отвалившийся пулемет и отбросил его в сторону.

В этот момент время вернулось к своему естественному течению.

Лиза или то, кем она стала, соображала быстро. От неожиданного удара механической правой рукой я согнулся в пояс и едва мог дышать — хорошо приложила.

Лиза бросилась к выходу, но там оказалось слишком тесно: люди толкались в дверях, мешаясь друг другу.

Тогда она, не останавливаясь, разогналась в три шага и легко побежала по стене.

— Окно! Держите окно! — крикнул кто-то, но было поздно.

Лиза с размаху перепрыгнула на портьеру и выбила тяжелую раму наружу. Веса в ее теле было гораздо больше, чем казалось, — я только что ощутил это на себе, такой удар сделал бы честь боксеру-тяжеловесу.

Следующим прыжком она оказалась на наружном подоконнике и тут же скрылась с глаз, шагнув в сторону.

— Ушла по стене! — Один из риттеров выглянул в окно. — Не догнать.

— На этом часы тикают!

Бредински рывком подняли на ноги. Пиджак и сорочку давно с него сорвали, на его голом торсе крест-накрест была привязана бомба с часовым механизмом. До взрыва оставалось всего ничего, считаные секунды.

— Контрольный будильник, — пояснил Анатолий, пожимая плечами. — Но я бы хотел…

И это было последнее, что он успел сказать. Риттер-гвардейцы подхватили его под руки и мощным броском выкинули в окно.

Третий этаж, каменный двор, брусчатка. Взрыв выбил оставшиеся окна, но почти никто не пострадал — лишь легкие порезы, которые вскоре заживут.

От Бредински ничего не осталось, даже пятна. Прощай, учитель.

— Кто-нибудь объяснит мне, что здесь только что произошло? — Голос императора был грозен и внушал трепет.

Белла приблизилась к нему вплотную и вполголоса, почти шепотом, так что слышал только он сам, но в подробностях повторила мой же доклад, вероятно дополняя его неизвестными мне прежде подробностями.

Я тем временем приводил Петру в чувство. Она открыла глаза и звала Лизу. Кажется, у девушки нервный срыв. Врач! Мне срочно нужен толковый доктор!

Вдруг нечто заставило меня замереть на месте, возникло тревожное ощущение, которое мне очень не понравилось. Я уложил Петру на одно из кресел, вернулся к императорской чете и весьма невежливо дернул императрицу за рукав платья, вынуждая ее прервать рассказ на полуслове.

— Что случилось?

— Вы чувствуете, ваше величество? Воздух изменился.

— Какой еще воздух, Бреннер! Вы все-таки сошли с ума!

— Секунду, одну секунду… Ждите меня здесь!

Не слушая возражений, я выбежал из зала. Анфилады комнат по обе стороны от входа пустовали. Такое ощущение, что во дворце не осталось ни одного человека, кроме тех, кто сейчас находился здесь, в малых императорских покоях.

Это было странно, это было неправильно. И этот легкий запах, это ощущение давления со стороны… то же самое я чувствовал в унтербане на станции П.-Д. Неужели кто-то сумел открыть подземный пролом прямо во дворце? Невозможно!

Вдалеке раздался мощный рык — так рычат животные в клетках. Так же точно рычали зараженные в унтербане под землей, когда я их разозлил. Сначала одиночный, рык повторился вновь с удвоенной силой, и на этот раз его подхватили новые голоса.

Тойфель! Во дворец проникла эпидемия. И уже есть первые жертвы.

Я не верил в такие совпадения.

В покоях императора за эту минуту ничего не изменилось. Никто, кажется, даже не сдвинулся с места, зато все с волнением смотрели на меня.

— Срочно забаррикадировать двери! — приказал я виконту Гроссу. — Заткнуть все щели портьерами, тряпьем, всем что найдется! Достать противогазы и маски и раздать их императору и всем остальным. Действуй же, тойфель тебя дери! Во дворце чума, мы все в зоне поражения.

Костас махнул рукой, подтверждая мое право распоряжаться, и Гросс бросился выполнять приказ, захватив с собой десяток гвардейцев.

— Боже, дети!.. — Петра рванулась к дверям, но ее перехватили.

— Сейчас им ничем не поможешь. Будем надеяться, что до их покоев зараза не доберется, мы попробуем остановить ее раньше.

Я видел, как побледнела Белла — ведь и наследник престола оказался в зоне риска, но императрица умела держать себя в руках.

Дядя Отто, лежавший связанным на полу, быстро заговорил:

— Поверьте, я не имею к этому ни малейшего отношения…

Но его грубо заткнули, попросту пнув в живот пару раз.

— Этого человека связать, не выпускать из поля зрения, — распорядилась Белла. — Потом с ним разберемся. Кира, ты уже знаком с этим явлением. Что нам стоит ожидать?

— Без масок сначала закружится голова, потом сознание уйдет, но тело будет жить, подчиняясь внешнему управлению. Люди превратятся в монстров, готовых убивать все живое. Обратное превращение, насколько я знаю, невозможно. Человек теряет разум и перестает быть человеком. Видишь монстра — убей, или он убьет тебя. Измененные безжалостны, быстры и чрезвычайно опасны!

Константин Платонович подошел ко мне вплотную и вполголоса спросил:

— Бреннер, вы уверены? Зараза пришла во дворец? Я слышал о происшествии в унтербане. Но того пролома больше нет.

— Я знаю, я самолично закрыл его, подорвав поезд. А сейчас где-то внизу под дворцом открылся второй пролом. И он гораздо крупнее первого. Тот первый был тренировкой, проверкой. Настоящий тут! Сначала появляется провал, потом приходит «дыхание», люди меняются, а следом приползает червь, способный разрушить все на своем пути. Возможно, за червем должен прийти еще кто-то, не знаю. В первый раз все кончилось с гибелью червя.

— Они пришли за нами?

— За вами всеми. Недаром сегодня тут собралась такая компания…

— Бреннер, придержите язык.

— Я не шучу. Это спланированная атака, а не явление природы. Вас всех специально собрали здесь, дабы одним ударом обезглавить империю.

— Это возможно? — переспросил Костас и сам себе ответил: — Да, вполне. Удачный ход с их стороны, Бреннер.

— Это подготовленная диверсия, массированная атака. Бомбардировка, бомба, подземное «дыхание» и черви. Фогели и «цветные». Дядя Отто, Бредински и Лиза. Все совпало! И слишком это масштабно для жалких бриттов или франков. Нет, тут чья-то более могущественная рука…

Императора не так легко было запугать.

— Наши враги пошли ва-банк, но и у меня есть секрет.

— Самое время поделиться, — вполне серьезно предложил я.

Костас кивнул.

— Я тоже так думаю. Помните стрелков, которых выращивали в гальванических ваннах? Мои ученые научились выращивать бойцов ничуть не хуже и весь год разрабатывали технологию, во многом ускорив процесс. Все происходило здесь, во дворце, в дальней секретной части. Проведите нас туда, Бреннер, а я активирую солдат. Думаю, на них зараза не подействует, и мы отобьем дворец обратно.

— Этот дворец вы должны знать лучше меня. Что посоветуете?

Костас задумался.

— Если они перекрыли основные выходы, есть еще запасные. Я покажу путь.

— Нужно пройти мимо детской, — напомнил я. — Спасти наследника — первоочередная задача.

О своем сыне и других детях я не упомянул, это и так было понятно.

— Нам в другую сторону, — сухо ответил император, но я почувствовал под маской хладнокровия боль от возможной утраты. Сам же я ничего не чувствовал. — Будем надеяться на лучшее, Бреннер, большего нам не остается…

— Тогда надо выступать, пока «дыхание» не добралось до этой части дворца.

— Мы выступаем немедленно, — перебил меня Костас. — Командуйте смело, Бреннер, сейчас вы — главный.

— Служу империи!

XLIV

Секретный фонд императора

— Виконт Гросс, что в левом коридоре?

— Все спокойно. Движения нет!

— Как уровень «дыхания»?

— Все в порядке, наш человек стабилен.

— Отлично, контролируйте коридор. Мы пошли!

Император, императрица, начальник полиции, министры, чиновники, доверенные лица — все шли цепочкой один за другим, слегка пригнувшись, чтобы не мелькать в окнах, — так я им посоветовал.

Люди шли быстро и в абсолютной тишине, конечно, насколько это было возможно. Слышен был лишь легкий шелест ткани да бормотание Макса Краузе, нового шефа полиции, который, очевидно, возлагал на этот визит к августейшей особе определенные надежды, а теперь вынужден был играть вторые роли в третьесортном синема — так ему должно было казаться.

Я же не спешил его разубеждать. Сначала создай уставный капитал из собственной агентурной сети, заведи знакомства в каждом приличном и неприличном доме, вымуштруй городовых, стимулируй или припугни сержантов, дабы служили на совесть, тогда и только тогда начнешь получать свою прибыль, преступники-дивиденды сами поползут в твои камеры, а о всяческих «мафиях» мы будем читать лишь в переводных романах.

А пока этого нет — с тебя спрос в два раза выше. Обязан строить сеть, наводить мосты, неусыпно контролировать все, анализировать острым умом, а не продавливать кресла мягким задом… Нет, прошлое руководство нравилось мне существенно больше. Чего стоил один лишь Семенов, погибший от моей руки, земля ему пухом. Вот это был враг! Скрытный, ловкий, хитрый. Почти победил меня, но ему не хватило немного везения. Будь он чуть более расторопен, а я — рассеян, легко бы поменялись с ним местами.

Дядю Отто мы тоже не бросили, за ним приглядывали два риттера, а руки у дяди были надежно связаны. Я намеревался побеседовать с ним после, очень уж много вопросов у меня накопилось.

Но сейчас на первом месте стояла безопасность императора.

— Виконт, пускайте кабанчика!

Это было мое нововведение — проверка на чистоту воздуха. В новый коридор входил кто-то из риттеров или солдат, отобранный заранее и лишь по собственному желанию, и проверял территорию. Если он не обращался в монстра, то мы решали, что помещение не подвержено «дыханию», и все остальные спокойно двигались вперед, в противном случае мы выбирали иной маршрут. К счастью, пока что счет был восемь — один в нашу пользу. Единственный зал подвел нас, заставив убить мгновенно заразившегося «дыханием» солдата. Император обещал пожаловать ему дворянство и орден доблести посмертно.

— Человек пошел… десять шагов, порядок… двадцать шагов, порядок. Коридор чист!

— Занять позиции!

Риттеры бросились к следующим дверям и блокировали проходы. Судя по всему, мы удалялись от очага заражения. Тот единственный зараженный холл остался далеко позади, а в этом крыле дворца все было тихо и спокойно. Но я все же не решался менять мной же установленный порядок, пусть и в угоду лишней скорости. Все правила пишутся кровью, и, если говорить об уставе, там за каждой буквой стоят жизни. Впрочем, в нашей ситуации на устав мы ориентироваться не могли, но здравый смысл и мое чуткое руководство, патронируемое самим императором, снимали все вопросы.

— Бреннер, мы почти на месте. — Константин Платонович приблизился ко мне и негромко заговорил: — Рядом комнаты Особого отдела. Нам туда.

Я сдержанно кивнул. Что же, первая часть плана успешно реализована, цели мы достигли — до места добрались, но при этом потеряли в неизвестности императорского наследника и моего сына, уничтожили Бредински, позволили бежать Лизе. Вдобавок дворец начало ощутимо потряхивать. Червь полз наверх.

— Виконт Гросс, блокировать крыло, держать оборону. Никого не пропускать!

— Слушаюсь! — Видно было, что молодой риттер практически выплюнул это слово мне в лицо, настолько я был ему неприятен, но он все же мог сдерживать себя, этим виконт мне нравился.

Комнаты лаборатории были опечатаны. Более того, все двери были хорошо замурованы. Император объяснил, что заморозил разработку, добившись цели. Желая всегда иметь козырь в рукаве, он отослал прочь всех имеющих отношение к проекту и теперь являлся, по сути, единственным, кто имел доступ в особый отдел.

— Кирилл Бенедиктович, — он отвел меня в сторонку, — сейчас мы раскроем все мои карты перед врагом. Вы уверены, что это нужно сделать? И не это ли цель атаки на дворец — увидеть, каким арсеналом я владею?

В его словах было много разумного, но…

— У нас нет выбора, Константин Платонович. Хотите вы или нет, солдаты, устойчивые к «дыханию», нам сейчас необходимы. Без них мы потеряем дворец.

— Я вас услышал, Бреннер. — Голос императора вновь окреп. Он принял решение. — Внутрь идем вдвоем. Нечего остальным там делать…

Я физически почувствовал недовольство, витавшее в воздухе, когда император приказал всем, кроме меня, остаться в холле. Первые лица государства смотрели на меня как на вошь, но не могли раздавить при всем огромном желании. Разве что кардинал Дунстан легко подмигнул мне — а может, это только показалось, — но в целом и он сохранял весьма мрачный вид, соответствующий атмосфере.

Кардинал — мудрый человек, в этом я давно убедился, притом душой и телом предан империи. К тому же он симпатизировал мне после истории годичной давности. Так что он себя пересилит, после мстить не станет. Остальные же власти предержащие явно внесли мою персону в список личных врагов. Не крутоват ли уровень недругов для скромного сыщика по найму?..

Пара коротких коридоров вывела нас в кажущийся тупик, но Костас легко обнаружил потайную дверь, которую тут же отпер.

Один за другим мы зашли в просторное помещение, где из обстановки были лишь деревянные лавки и несколько столов.

Я посмотрел на императора, он кивнул мне, подтверждая все ранее сказанное.

— Хм… господа и дамы… — Я дождался, пока за последним человеком из нашего отряда закроется дверь. Снаружи осталась только пара риттеров из отряда виконта, они контролировали подходы и внешнюю обстановку. Благо было тихо. — Вам всем придется на некоторое время задержаться в этой комнате. Располагайтесь, устраивайтесь, постарайтесь немного отдохнуть…

— Немыслимо! — Макс Краузе запыхтел, как старый пароход, и направился прямо на меня. — Я начальник полиции, и я обязан знать, что здесь происходит!

— Милейший господин Краузе, — кардинал Дунстан перехватил его за лацкан и привлек к себе, словно старого друга, — отойдемте на пару слов…

Краузе негодовал, но подчинился. Они отошли в сторонку, и кардинал начал разговор. Я знал чарующее воздействие его речей, его личности, его идей и не сомневался, что господин Краузе выпадет из атакующего состава на пару раундов.

Я подозвал Гросса и отдал простые распоряжения: держать коридоры, не допуская измененных, блокировать помещение, следить за Отто, дабы не сбежал, и ценой жизни защищать особ императорской крови.

Виконт был далеко не дурак, я видел, что он старательно пытался отбросить в сторону глупые обиды на меня и теперь внимал сосредоточенно, запоминая каждое слово. Хороший юноша. Даст Провидение, отмечу его заслуги. Но позже, это все позже…

— Бреннер, идите за мной, время не терпит!..

Костас нетерпеливо переступал с ноги на ногу. Я заразился его энтузиазмом. Если он прав и у нас найдется армия против измененных, то мы легко сможем подавить все существующие очаги распространения проказы и все новые прорывы, не теряя при этом людей. Гальванические псевдолюди, они же дубликаты, не подвержены внешним факторам воздействия. Зараза их не берет, подкупить их невозможно. Так было прежде, и я не видел, почему сейчас должно стать иначе. Дубликаты — замкнутые системы, самодостаточные и смертоносные.

В самом дальнем конце зала, в прикрытой шторами части, вне глаз посторонних Костас отпер еще одну дверь, а за ней — короткий и резкий спуск вниз по пятнадцати ступеням винтовой железной лестницы, и мы на месте.

— Прихватите кувалду, Бреннер. Она нам пригодится. Я припрятал ее где-то здесь в прошлый визит.

Кувалду я нашел быстро и крепко сжал ее в руках.

Мы остановились перед гладкой оштукатуренной стеной.

— Ломай, это здесь.

Не задавая лишних вопросов, я взмахнул кувалдой и ударил в стену. Посыпалась штукатурка, откололся первый кусок кирпича.

Следующие четверть часа я отработал как раб на галерах. Надо было прихватить с собой кого-то из солдат — того же Гросса, пусть бы свой гонор согнал физической работой.

Наконец проход был пробит.

Впереди царил мрак, но Костас протянул руку чуть в сторону, и над нашими головами одна за другой начали зажигаться лампы.

— Электричество, — пояснил император, — освещение работает от внутреннего генератора.

В комнате плечом к плечу стояли люди. Все одинаково одеты — костюм-тройка, сверху пальто, на ногах туфли, а на голове шляпа. У каждого имелась пара револьверов, нож и кастет. Лица гладкие, свежевыбритые, прически аккуратные. Но все лица разные — двойников здесь не было. Со стороны — типичные среднестатистические столичные жители. Сфера занятий — самая обширная.

Все они стояли недвижимо, замерев, будто на полувздохе, готовые в следующий момент двинуться дальше — так казалось со стороны. К каждому вели две трубки, в которых циркулировала жидкость для поддержания жизнеобеспечения — это мне сообщил император, который, не теряя времени, обходил свои владения.

Альтернативные люди, дубликаты, гальванические люди — как их только не называли. По сути же — искусственные создания, способные воспринимать и исполнять приказы.

— Бреннер, они давно готовы. Мы проверяли многократно, закладывали в их головы линию поведения и подчинения. Они все воспринимают только мой голос, отдавать приказы я могу через это устройство. — Он вытащил из шкафа металлическую коробку с мембраной — этакий переговорник в разрезе. — Голосовое подчинение. Вот если я умру, будет туго, Бреннер, очень туго. Не уверен, что они послушают кого-то еще.

— Думаю, ваше величество, у нас нет выбора, — как можно тактичнее сказал я. — Мы должны их оживить и использовать. Если они взбунтуются, то просто убьют нас. Это будет самое простое решение проблемы. Если же мы их не используем, то тоже умрем, но куда более болезненным способом.

— Я все решил, Бреннер, не надо меня уговаривать. Хотя… спасибо… Вы нашли нужные слова. Как и обычно. Я помню тот ваш пендель…

— Служу империи! Готов понести наказание…

— Никаких обид, Бреннер. Я заслужил… что же, с богом!.. Итак, армия клонов, код двадцать — ноль — два — семь — девять, выйти из летаргического сна!

Несколько мгновений ничего не происходило. Я ждал. Вдруг почувствовал неуловимое изменение, но что именно происходило, некоторое время я понять не мог.

— Они дышат, Бреннер!

Со стороны было сложно уловить, но теперь грудные клетки солдат тихонько вздымались и вновь опадали. Они и правда дышали. Более того, они синхронно повернули головы к нам и уставились не мигая. Жуткое зрелище. Хорошо, что я не верил в загробную жизнь, а то сейчас обязательно бы перекрестился на франкский манер.

— Говорит ваш император. — Костас чуть повысил голос, стараясь отдать первый приказ как можно более четко и ясно. — С этого момента вы выходите из стазиса. Слушаться будете меня и десант-риттера Бреннера, вот он перед вами…

Головы синхронно повернулись ко мне, я непроизвольно поежился.

— …но мои приказы в приоритете всегда, при любых обстоятельствах. Понятно?

— Служвашимпервелву! — Бойцы отвечали шепотом, но их было столько, что звуковая волна получилась весьма мощной.

— Спасибо, сынки! — расчувствовался Костас, не принимавший прежде ни единого парада. — Я знаю, вы меня не подведете!..

Мне казалось, что он не до конца понимает, с кем имеет дело. Гальванические люди — это не обычные солдаты, потребности у них иные, и специфика работы с ними требует особых знаний и умений.

— Сколько их?

— Двести душ… если можно так сказать.

— Арсенал?

— В соседней комнате ящики с гранатами, винтовки, револьверы, пулеметы, огнеметы, у каждого в экипировке бронеплащ. Есть даже «томми-ганы»! Я специально заказал несколько ящиков, уж больно эффектно стрелки ими пользовались. Все как в старые добрые времена, Бреннер. Все по лучшим заокеанским традициям!

— Боюсь, за этот год там многое изменилось. Гнаться за кем-то — значит всегда отставать.

— Я знаю это, но делаю, что могу. Бреннер, судьба нас сводит в странные времена. Хотел бы я пообщаться с вами в более спокойные деньки.

Я лишь неопределенно пожал плечами. Не секрет, что даже самые лучшие из великих мира сего частенько забывают о тех, кому обязаны своим величием. У П.-Д. об этом было отлично написано, императору не помешало бы перечитать. Но Костас никогда не отличался хорошей памятью и любовью к классической литературе…

— Принимайте командование отрядом, Бреннер. Мне нужен мой дворец обратно!

XLV

Рутина

Последующие часы слились для меня в одно мрачное серое пятно, окрашенное запахом горелого мяса. Зачистка дворца превратилась в жуткую рутину, и это было страшнее всего. Час за часом ты выполняешь свою работу, выключив все чувства и эмоции, просто делаешь шаг за шагом, делая, что должен делать, пункт за пунктом, как бы противно тебе ни было, и рано или поздно видишь свет в конце туннеля, и в лучшем случае это будут не трубные приветствия ангелов, а рассвет над городом. Ты пережил еще одну ночь, остался победителем, а можно ли требовать от мироздания большего, чем это свежее утро, этот глубокий вдох морозного воздуха, один взгляд в небеса.

Слишком многие попали в этот раз под удар «дыхания». Это и рабочие, занимавшиеся строительством дворца, и гвардейцы, и многочисленные слуги. Не обошлось и без потерь со стороны аристократии — это еще аукнется Константину в будущем. Но мы делали, что могли.

Отряд императора показал себя с наилучшей стороны. Мы отбили одно за другим три крыла дворца, безжалостно подавляя всяческое сопротивление — благо гальванические люди не мучились вопросами, — и только после этого спустились в просторные подвалы императорского дворца, с высокими потолками, мощными сводами и широкими коридорами.

Командовал я дубликатами с помощью того самого прибора с мембраной, его передал мне во временное пользование император, к его чести, сделал он это, нисколько не сомневаясь. Или как минимум не показывая мне свои сомнения. Растет Костас как личность, как глава империи, как человек.

Под моим личным руководством тридцать человек отыскали свежий проход и успешно подорвали нового червя. Потери составили три единицы гальванолюдей. И двести — триста измененных. Их отпоют в церквях, по ним устроят панихиду, ведь они ни в чем не были виноваты. Просто им не повезло.

Впереди шли три дубликата с автоматами. Они расстреливали каждого имевшего глупость попасться нам навстречу. К счастью, вскоре поток измененных иссяк, но, когда мы уже ступили в туннель, проделанный червем, нам навстречу повалили совершенно незнакомые существа, следующие прямиком за червем. Подобных я не встречал даже в мире подселенцев, они походили на помесь ежа с медведем — утыканные защитными иголками, но такого размера и с такими клыками и когтями, что попасть к ним в лапы означало неминуемую гибель.

Игольчатых медведей нам попалось с десяток или два. Потом пошли и другие разновидности незнакомой мне фауны. Словно все опасные твари одного из миров по очереди лезли сейчас наверх из пролома. А может, так оно и было. Ведь куда ведет пролом, я не знал. Первый пролом под станцией мы просто подорвали, завалив намертво. Червь лишь торил путь, открывая другим дорогу в город.

Тех, кого не брали пули, жгли огнеметами. Здесь под дворцом я не боялся устроить пожар. Каменные переходы, высокие своды, кирпичные стены — огню здесь было не разгуляться, но нашествие существ огнеметы останавливали перфектно. Чужой живности наш огонек не полюбился. Твари лезли вперед и гибли, оставляя после себя запах паленой шерсти и горелого мяса, столь знакомый мне по клинике «Зонненшайн».

Не обошлось и без дальнейших потерь с нашей стороны. Еще двух дубликатов убили медведи, покромсав их тела на бефстроганов, четверо погибли чуть позже, когда в дело вступили чужие воробьи — летающие твари размером с кулак или даже меньше, но с тонким, невероятно острым клювом. Они кружили над головами гальванолюдей, выискивая момент для атаки, а потом камнем падали вниз, стараясь пробить клювами темя. Несколько раз у них это получалось, и дубликаты падали замертво, но потом мы применили тактику выжженного воздуха, почти опустошив баллоны огнеметов, но полностью уничтожив стаю воробьев.

Прибежал курьер от императора, который вместе с элитой остался в защищенной лаборатории под охраной отрядов дубликатов и риттеров. Оказывается, Костас тоже не терял времени даром и организовал небольшую вылазку в дальнюю часть дворца.

Ему несказанно повезло: там обнаружились и наследник императора, и мой сын, и другие дети, и няньки, целые и невредимые, только ужасно перепуганные происходящим во дворце. Зато я успокоился.

Мы спустились уже на километр, а пролом все углублялся и углублялся. И туман вокруг лишь сгущался. Меня окружали исключительно гальванические люди, даже посоветоваться не с кем. Я единственный из обычных людей, кто переносил воздействие «дыхания» без противогаза.

— Возвращаемся, — скомандовал я. — Но для начала установим заряды вот здесь и здесь, — указал я на нужные места.

Смысла исследовать пролом до конца я не видел. Даже если он в итоге приведет нас в новый чужой мир, что с того? Моя задача закрыть доступ с той стороны на эту, а динамит до сих пор отлично справлялся с такой задачей.

За спинами бахнуло, уши заложило, я довольно потряс головой.

Непосредственная угроза дворцу устранена в кратчайшие сроки, и в этом была большая доля моей личной заслуги.

Я — чертов спаситель короны!

Где памятник К. Б. Бреннеру на центральной площади города? Где приемы в мою честь, где оды имперских поэтов, восхваляющие мои доблести? Вместо всего этого рутина и вновь рутина.

Кончится этот кризис, и я вновь вывалюсь за дворцовые пределы. Никто не любит держать рядом тех, кто много знает и, более того, дерзит.

К счастью, я и не хотел оставаться в центре событий. Нет. Меня ждут дела гораздо интереснее. Лишь бы все быстрее закончилось и я смог бы вернуться домой.

Осталась лишь пара дел…

Все произошедшее за эти дни было прямой закономерностью, злой волей одного или нескольких индивидуумов. И как бы некоторые из них ни пытались казаться невинными, я обязан был применить самые жесткие… даже жестокие методы дознания, дабы узнать правду.

— Задание выполнено, дворец снова ваш, червь уничтожен, пролом подорван и завален, всяческая враждебность подавлена, — лихо отрапортовал я императору, вернувшись в лабораторию.

Гальванические люди за моей спиной уже не выглядели как с иголочки. Пыль запачкала их одежду, на лицах некоторых появились синяки и порезы — они ведь обычные, хотя и чуть более совершенные люди, я вновь вынужден был это себе напомнить, и только эксперименты ученых, сначала заокеанских, а теперь, как оказалось, и наших отечественных, превратили их в отряд элитных солдат-убийц, универсальных бойцов, умеющих исправно исполнять приказы.

— Лихо вы, Бреннер. Я уж начал забывать, как вы умеете работать.

Конечно, век царской памяти недолог. Особенно на хорошие дела. Зато обиды высокие особы помнят вечно, взять тот пендель, к примеру…

— Нам повезло, ваше величество. Что-то явно пошло не по их плану. Такое ощущение, что в последний момент все разладилось и в итоге развалилось. Представьте только, что если бы все события последних суток произошли в один момент.

— И представлять не хочу, Бреннер. Что вы думаете по этому поводу?

— Мне нужно сделать одну вещь, которую делать я совершенно не желаю. Но и выбора у меня особого нет.

Император внимательно смотрел на меня, изучая, будто видел впервые.

— Вам нужна помощь?

— Нет, я сам должен это сделать.

— Что вам потребуется?

— Пустая комната, пара ассистентов-дубликатов, особый инструмент. И дядя Отто.

Костас, казалось, не удивился моему перечню. Возможно, он уже просчитал мои действия наперед, зная, что никуда я не денусь от засевшего в печенках чувства долга.

— Вы просите санкции на проведение допроса?

— Допроса с пристрастием высшей категории. Да. Я прошу.

— Вы — лицо неофициальное.

— Когда мне это мешало?

— Если вы будете действовать так же неофициально, то…

— В случае чего я заявлю, что это была моя личная инициатива. Ваше императорское величество не окажется к этому причастным.

— В таком случае я не могу ничего разрешить вам… как и запретить.

— Благодарю, ваше императорское величество.

— Все необходимое в пределах доступности. Я распоряжусь, чтобы комнату подготовили как можно скорее.

Я кивнул с каменным лицом и сел в кресло у стены. Вокруг суетливо сновали министерские порученцы. Кто-то из высших чинов уже отбыл из дворца, другие, в растерянности от всего произошедшего, еще оставались здесь.

Мимо меня прошествовал кардинал Дунстан. Я вежливо привстал и отвесил поклон. Кардинал милостиво кивнул мне и бросил мимоходом:

— Вы сумеете все понять, Бреннер, я в вас не ошибся…

Шанса уточнить, что он имеет в виду, Дунстан мне не оставил, удалившись из зала. Но, зная кардинала, я даже не стал пытаться проникнуть в сущность его размышлений. Он вполне мог планировать что-то на пять, а то и десять шагов вперед.

— Господин Бреннер… — Ко мне, хмурясь, подошел Макс Краузе.

У него были все причины для недовольства, ведь полиция проворонила все, что только можно. И теперь он просто должен был сомневаться во всех и каждом, а в первую очередь в себе самом. Император не любил неудачников, а Краузе представал сейчас именно в этой ипостаси. И то, что шефом полиции его назначили всего лишь неделю-две назад, нисколько не оправдывало его. Назвался груздем…

— Слушаю вас, шеф Краузе. — Я старался быть с ним предельно вежливым и корректным. Вполне могло статься, что новый шеф — отличный человек и руководитель и, если даст ему судьба шанс развернуться, он избавит столицу от преступности. С другой стороны, даже сегодня никто не мешал ему проявить себя. Геройски погибнуть — тоже уметь надо!

— Мы познакомились сегодня при весьма неудачных обстоятельствах… — Он слегка замялся. — Но я хотел бы исправить ситуацию и прошу вас о доверительной беседе с глазу на глаз.

— Сейчас? Это невозможно при всем моем желании, — пожал я плечами. Поздно, слишком поздно, шеф Краузе, все уже решили без тебя. — Дело в том, что мне необходимо выполнить прямой приказ императора и у меня совершенно нет времени на посторонние беседы.

Он проглотил и «прямой приказ», и «посторонние беседы». Крепко же тебя прижало!

— Приказ секретный, как я понимаю? — уточнил он.

— Совершенно.

— Хорошо. Я буду ночевать в Департаменте. Если у вас появится свободная минута, не сочтите за труд, загляните ко мне. Поверьте, это и в ваших интересах тоже.

Я коротко кивнул, показывая, что принял его слова к сведению и что наш разговор на данный момент окончен. Уверен, шефу полиции мое поведение не понравилось, и он сожрал бы меня живьем, не будь я сегодня столь важной персоной. Держу пари, он зафиксировал в памяти все подробности прошедшего дня, и я еще буду иметь с ним беседу. Но вряд ли это случится сегодня.

Ход моих мыслей вернулся к делам насущным. Итак, комната, ассистенты, инструмент и дядя Отто — предатель и контрабандист. Все в сумме означало допрос с пристрастием, и провести его должен был лично я, несмотря на близкую степень родства с подопечным.

Допрос мог быть разного уровня сложности. Во время войны с ниппонцами я насмотрелся на жертв тамошних методов работы. Те огрызки некогда бесстрашных и сильных солдат истекали слюной, тараща пустые выжженные глазницы, без рук, без ног — обрубки тел лежали на сырой земле. Их губы постоянно двигались, но понять, что они говорят, можно было, лишь низко склонившись.

«Капрал Коровьин, третий десантный полк, задача — подготовить вспомогательные точки для поддержки атаки основных сил, установить пулеметные гнезда, заминировать вражеские блиндажи, убить по возможности больше офицеров. Я, капрал Коровьин…» — И так круг за кругом сломленный капрал — а кто бы выдержал? — докладывал все, что знал. Но никому уже его сведения не были нужны. Подозреваю, что они и в принципе ниппонцев не заинтересовали, а капрала лишили рук, ног, выжгли глаза просто для устрашения остальных пленников. Но это их не устрашило. И после уже от их тел отрезали куски ниппонские палачи.

И мы, обычные солдаты, захватившие через неделю эти позиции, глядели на то, что случилось с нашими товарищами, и не могли сдержать слез. А потом вытащили револьверы и добили их собственными руками. Во имя милосердия.

Я никогда тебя не забуду, капрал Коровьин, но теперь я вынужден уподобиться твоим мучителям ради высшей, как мне кажется, цели — служения Родине.

Комната была именно такой, как я попросил: небольшая полутемная комнатушка с обшарпанными, давно не беленными стенами, единственным зарешеченным окном под потолком и немногочисленными предметами интерьера — столом и тремя стульями, один из которых стоял чуть поодаль. На столе стояла лампа, я подошел и зажег газ, в комнате стало светлее. Работать можно.

На стуле в сторонке лежал небольшой чемоданчик. Я раскрыл его — чудесно! — скальпели, иглы, ножницы, зажимы, тиски. Стандартный набор ниппонского мастера-палача. Чемоданчик закрывать я не стал, вернулся к столу и отпер единственный ящик. Там лежала папка с чистыми листами бумаги, тут же обнаружилась чернильница и несколько перьев. Нет, это мне не потребуется, протокол допроса я вести не буду, не до того.

В дверь постучали.

Я собрался с мыслями и пригласил:

— Войдите!

Первым зашел дубликат, быстро осмотрел помещение и отчеканил:

— По вашему приказанию заключенный доставлен.

Я слышал голоса дубликатов раз или два, и каждый раз меня поражало полное отсутствие интонаций. Нет, голос не казался глухим, или чрезмерно звонким, или металлическим, это был обычный приятный баритон, но совершенно пустой по наполненности эмоциями. Все равно что с вами внезапно заговорил бы ваш чемодан или фикус.

— Заводите!

В комнату ввели дядю Отто, его руки были стянуты за спиной браслетами, а на голову ему надели мешок без прорезей. Следом за ним зашли еще два дубликата, один придерживал дядю за локти, а второй нес небольшой поднос, накрытый полотенцем. Я кивнул на свободный стул, дядю подвели туда и усадили. На третий стул, прямо рядом с чемоданчиком для допроса, дубликат поставил поднос, и находящиеся на нем предметы негромко звякнули.

Гальванический человек закрыл дверь, и комната погрузилась в тишину. Отсюда не были слышны звуки, наполнявшие коридоры дворца, — комната находилась в дальнем закутке одного из коридоров, а окно ее выходило во внутренний двор, где сейчас было тихо и спокойно.

По моему знаку с головы Отто сняли мешок. Он подслеповато прищурился, избегая яркого света лампы, направленной прямо на него.

— Кто здесь? — Он никак не мог рассмотреть меня и свои глаза протереть не мог. — Что вы от меня хотите?

— Давайте знакомиться заново, дядя Отто. Или как вас на самом деле зовут, господин чужак?

XLVI

Как держать себя на допросах

— Кира, мальчик мой, это ты? — У Отто дрожал голос, он не переставая щурился, но я не отводил лампу от его лица.

— Итак, вы отказываетесь сотрудничать?

— О чем ты, Кира, я целиком и полностью готов к сотрудничеству. Мне казалось, это видно по моим действиям. Я не оказывал ни малейшего сопротивления, а во дворец попал случайно, по вине Бредински. Это он строил какие-то планы, но со мной никогда не советовался. Ах, Кира, как ты возмужал! Видел бы тебя сейчас Беня…

Я едва сдержался, чтобы не ударить его по лицу. Ведь именно дядя всегда отзывался о моем отце, его брате, пренебрежительно. Мол, святые принципы — это хорошо, но когда в доме шаром покати, то принципы нужно отбросить в сторону и накормить семью. Но мой отец Бенедикт Казимирович придерживался собственной точки зрения. Я не знал человека более честного и порядочного, чем он. Друг друга братья никогда не понимали, слишком уж разными они были.

— Прошу вас не отходить от темы моих вопросов, или же мне придется применить к вам особые методы ведения допроса. Вам понятно?

Дядя часто закивал. Он выглядел сломленным и подавленным, но я был уверен, что он хитрит. Слишком уж из прочной стали были выкованы все мужчины фамилии Бреннер, чтобы испугаться одних лишь пустых угроз из уст мальчишки — а Отто, кажется, до сих пор воспринимал меня как надоедливого пацана.

— Итак, я повторяю вопрос: как вас зовут на самом деле?

— Отто Казимирович Бреннер, шестидесяти лет от роду. В данный момент занимаю комнаты в пансионате «Лужки». Прибыл в Фридрихсград, дабы заниматься контрабандой, на своем подводном корабле, минуя таможню. К сожалению, у нас с тобой, Кира, имел место некий инцидент… но, поверь мне, я не приказывал тебя убить, это все Лиза, она всегда была весьма несдержанна, как только речь заходила о ее бывшем муже… а я пролил после немало слез, вспоминая тебя. К счастью, все обошлось!

Он говорил и говорил, но мне было достаточно уловить мимолетное выражение его взгляда. В нем не было ни капли сожаления, а только лишь едва прикрытая досада и злоба. Он был вынужден оправдываться, и он оправдывался, при этом весьма искренне. С кем другим этот фокус, может быть, и прошел бы, но не со мной.

— Итак, Отто Казимирович, — я выговорил это имя подчеркнуто холодно, — вы продолжаете настаивать на своем. Неужели вы думаете, я не помню, что именно говорили вы тогда на корабле? Ледяная вода не смыла воспоминания. Но оставим мою персону, расскажите-ка для начала, где и при каких обстоятельствах вы познакомились с Лизой Ольшанской.

— Охотно обо всем расскажу тебе, племянник. — Отто смотрел на меня снизу вверх. — Это произошло в Лондиниуме на приеме у одного господина из министерства примерно три месяца назад. Госпожа Ольшанская была представлена как путешественница из Руссо-Пруссии, которая решила посмотреть мир и начала с самого его центра. Такова была ее официальная легенда, очень ей, кстати, подходящая. Истинных же ее целей я не знал и не знаю до сих пор, как понятия не имею, выполнила ли она свою миссию в тот раз и в дальнейшем.

— Тогда-то вы ее и перевербовали? — уточнил я.

— Перевербовал? Да бог с тобой! Такого не было и быть не могло.

— По какой же причине?

— Ну, во-первых, для вербовки нужны изрядные средства. Во-вторых, я не работаю ни на кого, кроме себя самого, и помощники мне не требуются. В-третьих, в те дни у меня была своя… скажем так, работа, и посторонние дела только бы помешали. Нет и еще раз нет, я ее не вербовал.

— Как же вы вместе оказались здесь, в Фридрихсграде?

— Это долгая история, но она никак не связана с терактом. Поверь мне, Кира, я и не подозревал о ее замыслах! Я лишь хотел заработать денег и вернуть свое имя. Я устал жить на чужбине. Тебе этого не понять, но за долгие годы главным моим желанием было вернуться домой. Однако в силу обстоятельств я не мог этого сделать. Терять десять лет на каторге за ошибки молодости я не желал. Поэтому оставалось искать способ искупить вину. И недавно я его нашел.

— Что же это за способ?

— Моя старая мечта — подводная лодка «Курьер», я наконец построил ее. Потом мне удалось выйти на контакт с Симбирским, и мы наладили бесперебойные поставки некоторых товаров прямиком в Фридрихсград. На этом я заработал некую сумму денег. Пришла пора легализоваться, я хотел вернуть изобретение во владение императора, но никак не мог придумать, каким образом передать изобретение прямиком в руки Константина Платоновича в обмен на индульгенцию…

— И что произошло?

— Тогда-то Ольшанская и рассказала мне, что работает на тайную службу Руссо-Пруссии, а потом свела меня со своим куратором Бредински, он отвечал за сектор Колумбианы, но неотложные дела привели его в Лондиниум. В итоге мы договорились, что я сдаю всю цепочку контрабандистов плюс передаю лично в руки императору чертежи подводной лодки, а действующую модель отдаю в Особый отдел, а за это мне списывают все старые грехи. Для этого я и явился во дворец, выполнить обещанное. И все, что произошло дальше, такой же сюрприз для меня, как и для всех остальных. Бредински просто сошел с ума… и Лиза, бедная девочка, что с ней сделали…

Говорил дядя Отто весьма складно, и проверить факты, им изложенные, сейчас не представлялось возможным. Обычно в подобных ситуациях дело отправляют на доследование, а субъекта попросту временно изолируют.

— Да, кстати, это именно через Лизу я получал приказы от Бредински. Сама же девушка, едва только мы прибыли в Фридрихсград, постоянно где-то пропадала. В итоге я вынужден был вести дела в одиночку и вскоре вновь вышел на связь с Симбирским.

— Значит, все эти покушения на меня…

— Покушения? — удивился Отто. — Значит, тот случай на лодке не был единственным? Бедный мой мальчик. Так вот где она пропадала — устроила охоту на тебя! Поверь мне, Лизу нужно остановить любыми средствами — эта девушка крайне опасна и умна, и все вы находитесь в опасности, пока она жива и на свободе. Нечто изменило ее судьбу. Она не знает страха, не ведает боли. Нечто ведет ее вперед, как магнит. Это страшные люди, Бреннер! Она и Бредински…

— Дальше!

— Ну а недавно я встретился с самим Бредински уже здесь, в Фридрихсграде. Он сообщил радостную новость: наконец-то он сумел договориться об аудиенции у императора. Момент был не самый подходящий, ведь этот метеоритный поток едва не накрыл столицу. К счастью, обошлось… Я, конечно, с радостью согласился ехать с ним и Лизой. Дальнейшее тебе известно.

— С ваших слов получается, вы не имеете ни малейшего касательства к попытке покушения. Вы просто оказались не в том месте не в то время?

— Получается, так… — виновато опустил глаза Отто. — Вечно мне не везет…

— Ну а тогда, на лодке? И ваше желание навестить семью моего товарища репортера, дабы списать их гибель на меня? Что вы на это скажете?

— Это все Лиза, она мне приказала! — твердо ответил Отто. — Я боялся ее ослушаться.

Я помолчал минуту, а потом медленно заговорил:

— Я хотел бы перейти к следующей стадии допроса и проверить на прочность ваши тело и дух — ведь вы не говорите мне правду, я чувствую это. Ниппонцы многому меня научили, и нужный инструмент как раз есть под рукой. Сначала я покажу вам, где находятся нервные окончания человека. Мы пройдемся по каждому, сравнивая виды боли. Где-то будет чуть хуже, где-то легче. Это займет нас на несколько часов. Потом перейдем к следующей стадии, начнем резать тело слоями. Если подойти к процедуре с толком, то можно развлекаться таким образом несколько суток, даже недель кряду. К сожалению, мы ограничены во времени, поэтому попробуем пройти ускоренный курс. Я попросту начну отрезать ваши конечности, прижигая их каленым железом, чтобы вы не истекли кровью. И вы начнете говорить, вы расскажете мне всю правду до последнего слова. Я вытащу из вас все, что вы знаете, даже то, что вы, как вам кажется, уже забыли. Этот метод не знает сбоев, ниппонцы — древняя раса, у них было время довести методику до совершенства. Итак, приступим?..

Дядя Отто равнодушно пожал плечами:

— Все, что я сказал, — истинная правда… не знаю, как доказать…

— Перед тем как начать, я расскажу вам одну историю, которую услышал еще в бытность мою юношей нежного возраста. Тогдашний император решил поддержать рабочую молодежь, поощрить чем можно, подсобить деньгами, инструментом. Одной из первых заявок была рассмотрена просьба от молодежной рабочей артели Оси Абрамова. Им щедро помогли, отсыпав постоянное финансирование из казны да закупив целую гору инструмента. Признательность артели не знала границ. Ося просто заваливал императорскую канцелярию благодарственными письмами, в которых подробно рассказывалось, как артель выросла из-за императорских грантов, как она развивается, сколько новой молодежи привлечено в ее ряды, как повысились выработка и производительность, и так далее и тому подобное. Подробно, на многих листах, красивым почерком. В ответ финансирование увеличили на тридцать процентов, а через год учинили стандартную проверку, нисколько не сомневаясь в положительном результате. Однако оказалось, что артель сия существует только и исключительно на бумаге. Раз в месяц в банк приходил человек с чеком на имя артели Абрамова, снимал разом все деньги и исчезал на месяц до следующих поступлений. По указанному же в документах адресу располагался постоялый двор. Случился страшный скандал! Никто не отважился выйти с докладом к императору, и решили устроить засаду в момент следующего поступления средств на счет артели. И, знаете, Ося явился-таки за деньгами. Может, что-то его и встревожило, но жадность победила рассудок. Остановись он вовремя, ушел бы сухим из воды, выбрался бы с изрядным кушем из этой аферы. Но он не сумел остановиться, ему захотелось еще разок обдурить наше славное государство, поиметь лишний кусок пирога. Когда его арестовали, оказалось, что Осе всего пятнадцать лет, а на вырученные деньги он открыл первый подпольный синема-салон, в котором крутил фильму порнографического содержания. Ося был из приличной семьи, ни в чем не нуждался, но характер его… имел определенные наклонности. Знаете, от кого я услышал эту историю? От моего отца. И знаете, почему он мне ее рассказал? Потому что Ося Абрамов — это вымышленный персонаж, на самом деле героя звали Отто Бреннер, родной брат моего отца. Вы всегда были таким, дядя Отто, авантюристом и подонком, из-за делишек которого страдает вся семья. Такие люди не меняются, и я вам не верю.

Я закурил папиросу, делая небольшую паузу. После чего встал, подошел к табурету и демонстративно открыл чемоданчик с пыточными принадлежностями. Я готов был применить их к своему родному дяде, готов был пытать его сколько потребуется, потому что для меня он не был человеком.

Отто молчал, чуть прикрыв глаза. Казалось, он полностью погрузился в воспоминания и не наблюдает за моими действиями.

— Но не это главное, — продолжил я, вернувшись к столу. — Главная ваша ошибка — вы оказались чрезмерно равнодушны сейчас. Когда я говорил о пытках, вы и бровью не повели, вы не испугались. Любой бы испугался, даже я, но не вы. А зачем вам бояться, если это не ваше тело? Вам плевать на него! И зачем вам нужно было пытаться меня убить? И не говорите, что во всем виновата Лиза. Там на «Курьере» вы были главным. Понимаете, отец рассказал мне ту давнюю историю про мальчика Осю только ради того, чтобы сообщить в конце: Ося — преступник, надо держаться от него подальше, но он не убийца. Да, он мошенник, каких свет не видывал. Он может украсть, предать, обмануть, но не убить. А вы — убийца. Вы, наверное, не знаете, но это именно я год назад вычислил и уничтожил Джорджа Уорфилда, дагеротиписта, а после и его доминатора… Стоять! Держите ему руки!..

Гальванические люди едва успели, несмотря на всю свою реакцию. Отто одним рывком порвал стальные наручники за спиной и начал подниматься из-за стола, когда на него навалились с трех сторон разом.

Дубликаты были сильны, я знал это, многократно испытав на собственной шкуре их ресурс, но Отто был сильнее. Он постепенно разгибал спину, еще секунда, и он отбросит гальванолюдей в стороны…

— Шприц! Колите его!

Один из дубликатов выхватил заранее приготовленный по моей просьбе шприц и вколол его содержимое, способное успокоить быка, дяде под лопатку.

Наркотик подействовал, тело Отто обмякло, оседая обратно на стул.

— Быстро, связать как можно крепче! Принести еще наручники и цепь! И огнеметчика сюда! Живее, пока он не очнулся.

Я понятия не имел о скорости метаболизма твари, подчинившей себе дядю Отто. Доминатор, с которым мне доводилось иметь дело прежде, активно проявлял себя только после смерти тела-личины. Но прошло время, их методы могли измениться. К счастью, наркотик подействовал и на саму тварь в теле Отто. Пока они симбионты, связаны и реакции их организмов.

Вскоре тело Отто было стянуто цепями, а руки и ноги многократно зафиксированы наручниками. На случай же, если тварь попытается выбраться из тела самостоятельно раньше времени, в комнате теперь дежурил огнеметчик. Открытого огня подселенцы боялись до ужаса. Зажарить тварь — лучшее блюдо вечера!

Благо дубликаты не задавали вопросов. Они подчинялись мне беспрекословно, пусть и ровно до того момента, пока император не отменит приказ. Идеальные солдаты, куда надежнее чересчур образованных философов-риттеров, вечно сомневающихся в своем праве нести смерть ради блага. Гальванические люди ни в чем не сомневались, они просто выполняли приказы.

В одно из следующих мгновений Отто дернулся всем телом и выгнулся дугой, на излом, цепи заскрипели, но выдержали.

Потом он открыл глаза. В них была абсолютная тьма.

Тварь, поселившаяся в дяде, больше не скрывала своего присутствия и готова была начать разговор.

XLVII

Вторая часть допроса. Вскрывая личины

— Бре-э-эннер… Я знаю тебя, Бре-э-эннер…

— Это хорошо, что наконец мы можем поговорить без посредников, напрямую. Вырываться не пытайся, все равно не получится, а если вдруг что — смотри, огнеметчик готов сжечь тебя при малейшем подозрении… Будем говорить спокойно?

— Бу-у-удем… — Доминатор без посредничества разума Отто в целом говорил легко и без акцента, лишь слегка растягивал в словах гласные. Значит, за это время, проведенное в теле, он выучил язык. Возможно, доминаторы не просто альфа-симбионты, как я думал прежде. Может быть, они нечто большее…

— Отпустите его! — приказал я дубликатам, и те выполнили приказ, отступив назад.

Опасные ребята и послушные.

— Для начала назови свое имя!

— Имя? Называй меня Пятый. Это родовое имя. Оно означает, что наш клан — пятый в очереди к вершине Великого Муравейника.

Я старался не обращать внимания на растягивание гласных букв в его речи и вскоре перестал это замечать.

Все термины доминатор переводил весьма условно, но я отчетливо помнил нечеловеческую архитектуру городов чужого мира и гигантские пирамиды муравейников, пронзавшие облака. Поэтому если предположить, что существовал некий главный Муравейник — аналог императорского дворца, то мой оппонент занимал весьма высокую позицию на пути к трону.

— Хорошо, Пятый.

— Я буду с тобой говорить только при гарантии, что меня после отпустят. Иначе наша беседа теряет для меня всякий смысл. Пыток мне бояться нечего — их испытаю не я, а тело, которое я ношу. И тело это тебе небезразлично, ведь оно принадлежит твоему клану, Бреннер.

— Ты забываешь, Пятый, что я могу уничтожить и тело моего дяди, и тебя в нем. Все равно дядя, по сути, мертв. Ты подчинил его, уничтожив личность. И ты не можешь покинуть его тело, не разрушив его. Поэтому я сейчас сомневаюсь, как поступить. С одной стороны, сведения, которые ты можешь дать мне, потенциально — лишь потенциально — могут оказаться полезными. С другой стороны, этого может и не произойти. Ведь все уже кончено, не так ли? Мы отбили все ваши атаки. Признаю, они были разносторонними и опасными. Но теперь все, конец. Ваш корабль на орбите Луны уничтожен, маяк погашен, никто больше не отыщет к нам дорогу через космический эфир, подземные черви взорваны, распространение «дыхания» удалось остановить, попытка убийства императора предотвращена. Бредински мертв, Лизу я рано или поздно поймаю, ты тоже в моих руках. Кажется, я сделал все возможное и невозможное. Не так ли?..

— Это еще не конец, Бреннер, это только начало! Он лишь попробовал играть разными картами — так вы говорите? Сделал несколько ходов, и пусть ты отбил их все, но не хвались раньше времени… ты многое сумел, но это все… ерунда, мелочи… все твои удачи сгорят в пекле грядущей войны.

Я скептически приподнял бровь.

— Большой межмировой войны. Слишком уж сильно вы подняли голову тут в своей заштатной империи. Придется поставить вас на место.

— А какое дело доминаторам до нас? — искренне удивился я. — Кажется, все возможные точки соприкосновения между нашими мирами закрыты, никакие общие дела нас не связывают. Я верю, что несколько доминаторов еще остались у нас здесь, да по всему миру тоже с десяток-другой наберется, не так ли? И вы что, решили отомстить Руссо-Пруссии? Объявить нам войну? Смешно, тебе не кажется? И это сейчас, когда у нас в столице одно за другим открываются новые посольства, когда мы вышли на создателей энерготанков напрямую, когда суммарное вооружение империи превышает все предыдущие показатели в несколько раз! И именно в этот момент нам объявляют войну? Странно. И глупо.

— Ты просто многого не знаешь, Бреннер. Не все так очевидно, как ты это хочешь показать. Не забывай, два посольства из четырех до сих пор закрыты. Это о чем-то говорит? Вам не доверяют, на вас никто не ставит…

— Ничего, как-нибудь справимся, — отмахнулся я. — Справлялись же до этого…

— Против вас сейчас объединились все. Бритты, франки, колонисты — решено совместными усилиями раздавить вашу жалкую империю, приструнить наглецов, щелкнуть по носу. Слишком уж вы обнаглели, слишком разыгравшиеся аппетиты выказываете и при этом не хотите делиться. Не по-соседски!

Отто ухмыльнулся, показав крепкие желтые зубы. Доминатор полностью владел телом дяди, включая мимические мышцы.

— А у меня иная информация. — Я вспомнил старика Теодора Лестарка — высокопоставленного представителя Организации. Он приехал в город не воевать, а налаживать контакты.

Корабль с популяцией я уничтожил, но сколько еще доминаторов осталось в нашем мире? Что, если их больше, чем я думаю?

Тогда время играет строго против нас. Чем дольше мы тянем, тем более удачно они могут подобрать себе тела. Да, не каждого возможно подчинить, но человек слаб, и сопротивляться твари из чужого мира может не каждый.

Это значит, что пора объявить полномасштабную охоту на доминаторов. Не только в Руссо-Пруссии, но и по всему миру. Пусть это станет целью моей жизни — найти всех тварей до последней и уничтожить. Никакой пощады, никаких исключений. Им нет места в нашем мире.

Эти случайно полученные сведения вывели меня к глобальной проблеме, определили цель моей жизни.

— Хорошо, Пятый, оставим ненадолго будущее, вернемся к прошлому. Каким образом ты получил это тело?

— В этом нет секрета. Моя раса часто меняет тела-носители, и нужные, полезные особи нередко удостаиваются чести стать временным носителем для одного из нас. Ведь они отдают в пользование не только тела, но и знания, умения. Этот господин подвернулся мне некоторое время назад. Я тогда носил костюм… хм… не важно. Но как раз пришла пора менять одежду, и я выбрал твоего дядю. У него в голове оказалось полным-полно забавных проектов и, что тоже важно, контактов. Пару проектов я помог ему реализовать, например, подводную лодку — эта штука мне еще пригодится. Я специально давал Отто частицу собственной воли, дабы он понимал, что делает. И это пошло нашему союзу только на пользу. А через какое-то время он вышел на господина Бредински, а его помощница Лиза только-только прибыла из Фридрихсграда.

Во время рассказа у меня сжимались от бешенства кулаки. Костюмы, одежда — доминаторы нас воспринимают как предметы гардероба! Вот же твари! Нет нам места рядом! Смерть им!

Стало трудно дышать. Едва контролируя ярость, клубящуюся у меня в груди, я задал вопрос:

— В Лизе тоже есть доминатор?

Я боялся ответа. Клянусь, при положительном ответе тут бы я его и убил, наплевав на всю информацию, которой он владеет.

Но, к счастью, он покачал головой:

— Нет. Представитель моей расы не потребовался.

— А что… что ты с ней сделал? И что ты сделал с Бредински?

— Как вообще ты догадался, Бреннер? Как узнал, что в теле твоего дяди появился новый владелец? — вопросом на вопрос ответил Пятый. — Ведь я предельно усилил маскировку, прилагал максимум усилий, чтобы выглядеть адекватно. Старался ничем не выдать своего присутствия. Но ты понял, хотя и не сразу. Все эти рассуждения про жестокость — чушь! Что выдало меня, Бреннер? Ответь и я отвечу на твой вопрос!

Он выжидающе замолчал. Сейчас, когда Пятый почти перестал контролировать себя, дядя Отто выглядел жалко. Ввалившиеся щеки, глубокие мешки под глазами, желтый цвет кожи, мелко дрожащие руки, как у больного старика, — весь вид его оставлял желать лучшего. Доминатор был прав, пытки повредили бы лишь самому дяде, но никак не подселенцу внутри. Чтобы до него добраться, нужно было вскрыть тело Отто и вытащить доминатора наружу. Но в таком случае я терял сразу и дядю, и возможность диалога — в своем естественном виде доминаторы не обладали речевым аппаратом.

— Я расскажу тебе, Пятый, — хищно улыбнулся я. — Дело в том, что с некоторых пор я чувствую вас, тварей. Бывает, не сразу, но через какое-то время обязательно. Мой организм словно настроен на охоту за такими, как ты. И там на подводном корабле я просто не успел понять… но позже во дворце я тебя унюхал, почуял, ощутил… называй, как хочешь. Я понял, кто ты есть!

— Ты слишком многое унес из нашего мира, — задумчиво произнес доминатор. Глаза дяди Отто осуждающе смотрели на меня. — Ты стал слишком опасен, Бреннер. Теперь я понял: она была права. Тебя нужно было уничтожить первым. Я же посчитал тебя фигурой недостаточно важной, за что и поплатился.

— Она? — переспросил я. — Кто она? Лиза?

— Да, Бреннер, и Лиза. И даже твой бывший учитель Бредински. Ты видел отголоски ее личности в просветленных в подземельях. Но ты еще не знаком с ней и ее полномочным представителем в твоем мире.

«Просветленные» — это он говорит об измененных, о тех, кто попал под «дыхание», если я правильно догадался. Только бы не спугнуть, только бы дать ему договорить. Ведь доминатор не понимает, что сейчас делится крайне важными сведениями, выводя на свет главного игрока, стоящего за всеми нашими бедами.

— Это все козни Организации, — отмахнулся я, заманивая доминатора в ловушку. — Они никак не могут простить прошлогоднее поражение, вот и задумали новый ход. Все им там за океаном неймется!

— Нет, Бреннер. Она — это та, которой я служу, та, кто владеет всем сущим, кто овладеет когда-то и тобой. У нее нет ни конца, ни начала — она прародительница всего вокруг. Она же несет с собой бесконечность и конец. Именно частицу ее света, малого агента, принесла с собой твоя Лиза, побывав за гранью жизни, а потом распространила его дальше, поместив отпечатки и на своего куратора, и на других, и теперь все мы, причастные, благодарны твоей жене за такой великий дар. Впрочем, она тоже не осталась внакладе, получив новые возможности и для тела, и для разума.

Вот те на! Да он же боялся! Он превозносил Лизу и ее новую хозяйку, но при этом боялся обеих всем своим существом — доминатор был в полном ужасе. И так ли случайно он поднял эту тему? Не хотел ли он, чтобы я узнал?..

— О ком ты говоришь, Пятый? Кому ты служишь? Кому служит Лиза?

— У меня только одна госпожа, — заговорил он неистово, словно его могла в этот момент услышать та, кого он восхвалял. — Если ты умный человек, ты склонишься, узнав ее имя. Ты подчинишься ее воле и тогда будешь прощен. Иначе лютая смерть ждет тебя, Бреннер. Тебя и всех твоих близких.

— Вот только угрожать мне не надо, — недобро сощурился я. — Или мы будем говорить по-другому…

— Это не угроза, Бреннер, это констатация факта. До сих пор ты не имел дела с серьезными врагами, но теперь в твоем мире появилась она. Это и есть ответ на твой вопрос, что случилось с твоей девицей и ее куратором. Они стали одними из первых, кто принял ее, кто подчинился ей, пусть и не сразу…

— Да, черт тебя раздери, о ком ты говоришь?

— Ее имя Бездна! И она уже здесь!

Я замер, ошеломленный. Значит, это было не видение тогда в клинике, когда император вызвал черный луч. Прямо перед его появлением я почувствовал всей своей сущностью новое явление, и даже дал ему название — Бездна, и теперь я слышу это же имя от доминатора. Совпадение? Не думаю.

И тут для меня разрозненные куски внезапно сложились в единое целое. Это была секунда просветления. Откровение.

Я внезапно понял, что в тот самый момент, когда Костас начал эксперимент, Бездна и пришла в наш мир. Она посмотрела вокруг его глазами и приняла жертву. Все те люди погибли ради нее, чтобы она обрела достаточно энергии и смогла войти в наш мир. Поэтому луч не сумел погубить корабль доминаторов, он просто отдал силу Бездне.

Заодно я получил ответ на вопрос, почему черный луч не разрушил корабль доминаторов. Просто Бездна решила этого не делать. Зачем ей губить своих верных подданных. Она пришла через Костаса, немного огляделась по сторонам, подыграла, но ровно в меру необходимого, но ментальной энергии эксперимента не хватило и для Бездны, тогда она просто временно затаилась.

А потом я отправился в прошлое, и Бездна каким-то образом оказалась там со мной и в итоге сумела передать возрождающейся после смерти Лизе своего малого агента, как назвал его доминатор.

Куда же она делась в тот момент? Вернулась ли обратно, дожидаясь результатов своих действий? Боюсь, доминатор был прав, а Бездна (или малый агент Бездны) проник в разум Лизы и надолго там закрепился, прорастая.

Когда Лиза отправилась в Колумбиану, малый агент уже прочно жил в ней. И там за океаном Лиза начала свою деятельность, завербовав и Бредински, и других. Года хватило ей, чтобы целиком изменить тамошний расклад сил. Еще бы, малый агент обладал невероятной ментальной энергией и был связан с праматерью Бездной напрямую.

Тогда в четвертом корпусе «Зонненшайна» Бездна показалась мне некой всеобъемлющей сущностью, частью силы которой Костас просто воспользовался — словно взяв взаймы у богов, пусть этого займа и оказалось недостаточно, — однако Пятый говорил о ней как о личности.

— Здесь? Каким образом?

— Нет, малый агент остался в Колумбиане, но все носители печати являются его ушами и глазами.

Еще порция информации. Осталось только узнать, в чьем именно сознании прячется агент, после чего отправиться за океан и разобраться с ним по-свойски.

Тело дяди Отто внезапно дернулось, глаза его резко закрылись. Кажется, малый агент наконец понял, что я получил лишнюю информацию. Это откровение — не было ли оно прощальным подарком настоящего дяди Отто, его предсмертным даром?..

Но если откровение не обмануло меня, то не может ли быть так, что Бездна или ее малый агент в прямом смысле смотрят на мир чужими глазами. СМОТРЯТ В ЭТО МГНОВЕНИЕ.

И только эта мысль зацепила край моего сознания, я понял, что угадал, и собрался, как только мог, сжав всю волю в кулак и молясь всем демонам ада, чтобы уцелеть.

Дядя Отто, он же доминатор Пятый, выпрямился на стуле. Спина его была прямой как палка. Ладони ровно лежали на столе, пальцы были выпрямлены, подбородок чуть задран вверх, глаза полуприкрыты.

По моему сознанию ударило извне словно тараном — ментальный удар невероятной мощности, но я выдержал, я был готов к атаке, хотя и не знал, в каком именно виде случится первое нападение.

— Ну что же, Кирилл Бенедиктович, — вновь заговорил Отто, вот только голос принадлежал не моему дяде и даже не доминатору, а кому-то третьему, — попробуем для начала побеседовать спокойно, без угроз.

Он открыл третий глаз посреди лба, оставляя два других глаза закрытыми. Я видел такой цвет глаз у измененных, там, в туннелях под городом, и здесь, в подземельях дворца. Это цвет я бы не спутал ни с чем.

Серо-стальной цвет зрачка — цвет свинцового тяжелого неба далекого мира.

Сама Бездна заглянула ко мне на свидание.

— Здравствуй, Бездна! — сказал я.

XLVIII

Третья часть допроса. Агент бездны

Дубликаты разлетелись в стороны, как детские куклы, и замерли на полу в разных позах. Мертвы ли, живы — я не знал. Никто из них не шевелился, я и сам с трудом мог поднять руку, при том что ментальный удар был произведен с целью не уничтожить меня, а только лишь подмять, подчинить чужой воле. Дубликатов же просто отшвырнули, раскидав по сторонам, чтобы не мешались. Какая же мощь заключена сейчас в этом теле… а стальной зрачок — точка фокуса силы.

— Я есть Око Бездны, повинуйся мне!

Звучало это слегка комично, и в другой момент я бы улыбнулся, но вторая невидимая волна налетела на меня, стараясь закружить, сбить с ног. Я всегда отличался упрямством, пусть зачастую и в ущерб самому себе, поэтому лишь чуть наклонил голову вперед, слово уперевшись в невидимую стену, и надавил в ответ:

— А говоришь «без угроз»…

Волна внезапно исчезла, и я едва удержал равновесие. Дядя сидел недвижимо, глядя на меня единственным глазом на лбу. Жуткое, надо сказать, зрелище. Только пальцы его постукивали по поверхности стола. Я скосил на них взгляд, и меня передернуло от неприязни. Пальцы его самопроизвольно то чуть удлинялись, то вновь укорачивались.

Перехватив мой взор, дядя успокоился, пальцы перестали менять длину, а ладони вновь легли поверх стола.

— Это не угрозы, это небольшая проверка… и вы ее… хм… прошли. Итак, я официальный представитель Бездны и полноправный переговорщик. Зовите меня малый агент Око. Заключая договор со мной, вы заключаете договор с ней. Мое слово есть ее слово.

Ага, еще один посредник. На этот раз высшего уровня — вон как скрывался под двумя слоями душ. Сначала дядя Отто, поверх доминатор, и только где-то там в глубине прятался еще один, самый главный среди всех. Интересно, он присутствовал в теле с самого начала допроса или появился в то мгновение, когда доминатор начал болтать лишнее?..

— Наконец мы встретились лично… — продолжил Око (он говорил о себе в мужском роде, поэтому я так его и воспринял, как мужскую особь). — А ведь вы мне много вреда причинили, Кирилл Бенедиктович. Обычно я такого поведения не прощаю.

Интересно, когда он моргнет, можно ли успеть приблизиться к нему вплотную?.. Но он не моргал, стальной зрачок не отрывался от меня.

— Я должен как-то оправдываться? — уточнил я, пожав плечами. — Не собираюсь этого делать.

— Зачем оправдываться? Вы выполняли свой долг, вы в своем праве. Вот только вскоре грядут иные времена, и, если вы желаете их застать, нужно стать более гибким…

— Предлагаете сменить хозяина? — напрямик спросил я.

— Если коротко и по существу, то да. Предлагаю.

— А чем вы отличаетесь, скажем, от господина Пятого, который временно уснул, полагаю?

— Кирилл Бенедиктович, вы всерьез это спрашиваете или шутить изволите? Вы вообще представляете масштаб Бездны? Это мириады миров… Ее приход предопределен. Рано или поздно она найдет дорогу к вам, она уже нашла проходы, ведь я здесь. А доминаторы — лишь одна из низших рас, служащих нашим целям. В последнее время, хочу заметить, не очень хорошо служащих… они будут наказаны, и их место в цепочке можете занять вы, ваш мир, конкретно ваша раса, ваша страна. Здесь у себя вы станете наместниками Бездны… а это неисчерпаемые ресурсы… мир ляжет к вашим ногам, да что там мир — миры, десятки, сотни… Наместник — это очень значимый статус, немногие его заслужили. Для начала вы захватите все четыре посольства и устроите там стационарные переходы… с моей помощью, конечно. Потом совместная армия вторжения, состоящая из лучших бойцов подвластных нам миров, пройдет на ту сторону. Наши агенты-доминаторы есть везде, они устроят перевороты, поддержат нас изнутри. Все как обычно. Сценариев могут быть тысячи, исход всегда один. Рано или поздно каждый мир становится миром Бездны. Таковы законы природы. Бездна расширяется, поглощая всех прочих, пока не достигнет абсолюта.

— И что потом?

— Потом наступит рай, в том смысле, как его понимают люди. Бессмертие души, великие возможности для каждого. Ее ресурсов хватит на всех верных слуг.

— А если я хочу просто жить? — уточнил я. — Строить дом, растить детей, любить жену…

— Вы сможете делать все, что пожелаете. — Стальное око видело меня насквозь, так казалось, и не было от него тайн, оно читало в самой моей душе. — Но ведь это не про вас? Вы — совсем не тот человек, Бреннер, кто довольствуется столь малым. Вы меняете действительность вокруг себя, разве вы это не чувствуете? Нам нужен такой союзник, и я говорю с вами, хотя мог бы попросту уничтожить. Но вы нужны мне, вы нужны ей, — подчеркнул Око, — вы нужны новому миру! Поэтому мы сейчас беседуем, поэтому вам предлагают то, чего не предлагают обычно никому — частичку истиной власти, часть великой ментальности! Поверьте, это очень щедрое предложение… я бы на вашем месте хватался за подобное обеими руками… но вы хотя бы подумайте, не отказывайтесь с ходу…

Меня же в этот момент терзала одна мысль. Если Око хотя бы косвенно подтвердит мое предположение, то это открывает целый спектр возможностей, если же я ошибаюсь… впрочем, поглядим. Пока же нужно «прокачать» Око, как говорил один мой знакомый контрразведчик, заставить его проговориться второй раз.

Первая его ошибка заключалась в том, что он слишком выделил меня. Его не интересовал Отто, не интересовал Бредински, и даже император не вызывал у него такого внимания, как моя персона.

Почему? Что было у меня такого, чего не было даже у Костаса? Что-то важное, о чем говорила Айа, но я не воспринял… новые возможности…

Внезапно я ощутил, как комната изменила свои очертания, она словно стала больше, просторнее. И рядом с телом дяди теперь виднелась некая сущность — серое пятно, состоящее из тумана, заволакивало голову Отто. Из тумана шли тонкие черные нити: несколько к телу, другие в разные стороны. Они извивались, как щупальца.

Я обрел способность видеть Око в его естественном виде. Поэтому я и сумел отразить ментальный удар и в первый раз, и во второй. Айа, копаясь ночью в моем сознании, не только выучила язык, но и сделала ответный дар — раскрыла новые возможности моего организма.

Не понимая, что делаю, я потянулся мыслями к серому пятну. Воздух пронзили две алые нити, они приблизились к пятну и обвились вокруг него, как лассо ковбоя вокруг шеи лошади.

— Бреннер! — Око попытался было подняться на ноги, но тело Отто ему больше не подчинялось. — Отпустите меня, это в ваших же интересах.

Я же, напротив, сдавил мысленно мои арканы.

И впервые я увидел в расширенном серо-стальном зрачке страх — отражение страха, царившего в его сознании. Страх дикий, природный. Страх перед неотвратимой гибелью.

— Бре-э-эннер! Отпусти!

— Как нам защититься от вас? Как сделать, чтобы вы забыли дорогу сюда?

— Бездна не забудет, Бреннер, — забормотал Око. — Она не умеет забывать. Она мстительна и злопамятна. Но ты можешь отдалить ее приход. Щит вокруг вашего мира решит на время все проблемы. Мальчик способен на это. Ты спрятал его, отключил маяк, теперь задействуй щит, с твоей помощью он справится. Он — проводник, но может стать хранителем щита.

Не слишком ли просто он сдался и все рассказал? Нет ли тут подвоха? Но в его глазах я видел столько страха, что понял — подвоха нет, он выложил все как на духу.

— И все? Дорога будет перекрыта?

— Всегда существуют малые тропы. В вашем мире много доминаторов, но нет широких межмировых дорог, массового вторжения извне без применения порталов можно не опасаться. Армия не пройдет без маяка.

— Много доминаторов, говоришь?.. Как их распознать? Как выделить из толпы?

Око молчал. Зрачок пересекло множество багровых прожилок.

Осторожно, стараясь не раздавить, я сжал алые нити. Темные нити пытались помешать, но рвались одна за другой. Мое оружие было сильнее.

— Ты и так их почуешь, Бреннер, тебе этого не нужно.

— Я — ладно, а другие? Как обычный человек сможет вычислить доминатора? Вычислить и уничтожить!

Око очень не хотел отвечать на мой вопрос, но я давил все сильнее, прожилки на зрачке полопались, третий глаз заливала кровь.

Еще чуть-чуть, и либо лопнет глаз, либо кончатся мои силы.

И все же он не выдержал первым:

— Я скажу, Бреннер, только отпусти.

Вовремя, я почти уже сдался сам, но сделал вид, что запас моих сил не знает пределов, и лишь слегка ослабил нажим.

— Еще, Бреннер, мне нужно чуть больше свободы!

— Сначала ответь на мой вопрос!

— На лодке твоего дяди есть ящик с особыми гоглами. Они показывают истинную ауру объекта. Есть целая система распознавания. Доминаторы — темно-зеленого цвета, такие, как я, — серого, а, например, вэтты выделены розовым.

— Но цветов в системе гораздо больше, — уловил я. — Значит, есть и другие? Тебя подбросила Лизе сама Бездна, но есть ли еще такие, как ты, в нашем мире? Или ты единственный?

— Ты очень любопытен, Бреннер. Это знание тебя не спасет. Но я отвечу: если со мной что-то случится, она найдет, как прислать замену.

— Понятно, значит, ты один такой, малый агент.

— Тебе меня не достать. Даже если ты сейчас выбьешь меня из тела Отто, ты меня не убьешь. Физически я нахожусь за океаном, в теле основного носителя. Так что прекращай свои игры, Бреннер, давай говорить спокойно!

— Любопытно. Бредински, Лиза — в них я не чувствовал ни присутствия доминаторов, ни таких, как ты… Кто же они? Носители твоей печати, я помню, но что это значит? Им дали часть силы в распоряжение? Кем стал Бредински? Что случилось с Лизой? Можно ли ее вернуть в человеческий облик? Говори, если хочешь жить!

— Разбирайся с этим сам, Бреннер, я и так погубил сегодня свою карьеру. Мне не простят проигрыша.

— Так, может быть, перейдешь на нашу сторону? — Попытка вербовки никогда не бывает лишней, этому меня научил Бредински, будучи на пике своей формы, и я помнил урок.

Око задумался на пару мгновений. Казалось, он колеблется в своем решении, но я не поддался и не ослабил внимания ни на мгновение, а он всего лишь собирал силы для решающего удара, но, как только он начал действовать, в тот же миг начал и я.

Сработали самые примитивные инстинкты, и я всадил в широко распахнутое третье око свой верный нож-раскладушку. Удар удался на славу, клинок вошел по самую рукоять, мне на руку брызнуло мокрым и склизким. Я повел рукой крест-накрест, отряхиваясь.

Око ничем не успел мне помешать. Он просто не успел ударить. Думаю, он совершенно не ожидал от меня подобной прыти.

Это все мой внезапно проснувшийся ментальный захват. Бросок лассо.

Отличный дар ты мне сделала, дорогая Айа. Теперь я могу бороться с врагом на равных. Стоило ли желать лучшего?..

Серый туман вокруг головы дяди Отто исчез. Я уничтожил агента Бездны или как минимум выгнал его из этого тела.

Потом я быстро взгромоздил тело дяди на стол, разорвал пуговицы на камзоле, вскрыл ему брюшную клетку, просунул руку между внутренностями и одним мощным движением вырвал хребет — это оказалось сделать легче, чем в прошлый раз, доминатор словно сам спешил расстаться со своим обиталищем. Или я поднабрался опыта?..

Убийство дяди, поиски подселенца в его теле — все это должно было хоть каким-то образом эмоционально отразиться на мне, но я не чувствовал ничего, кроме радости от победы. Все же это был мой дядя, брат моего отца, родной человек, но я не испытывал к нему сострадания. Ни капли. Каждый сам выбирает свою судьбу.

Доминатор Пятый был без сознания, но еще жив.

Я бросил его тело на пол и растоптал каблуками сапог маленькую жуткую голову твари, а потом достал «дырокол» и расстрелял останки. Метод был мне известен и второй раз успешно апробирован.

Они умерли почти в один момент: мой дядя Отто, доминатор Пятый и малый агент Бездны Око. Впрочем, по поводу Ока я не был до конца уверен. Я еще слишком мало знал о ментальных войнах и о способах ведения сражений.

Мир праху твоему, дядя. Пусть ты жил неправедно и кончил плохо, но я прощаю все, что ты сделал мне и моей семье. Покойся с миром.

И все же своей цели я добился.

Я объявил Бездне войну.

XLIX

Подведение итогов

Я встретил Степана Симбирского в кабаре «Чужак» спустя несколько дней после атаки на императорский дворец. Я очень ждал этой встречи, потому что у меня имелся к деловому один весьма важный вопрос, ответа на который я пока не находил.

В этот раз я не таился, да и незачем. Никаких проблем не предвиделось, я просто шел поговорить с человеком, который владел нужной мне информацией, и человек этот был как-никак мне должен, а долги принято платить.

Кабаре уже восстановили после разгрома, и блондинка на сцене выводила томным голосом очередной новомодный хит.

После смерти Салданова управление кабаре перешло под чуткое руководство Золо Лестарка, но его я видеть в данное мгновение не хотел, подозревая, что его личность имеет больше уровней, чем я готов был сейчас воспринимать. Прозвище Золо не давало мне покоя… но этими делами я займусь в другой раз, сейчас мне нужен был только Степан.

Блондинка закончила петь, и на сцену вывели двух медведей, облаченных в короткие штаны с надписью Ewig[32], намордники и боксерские перчатки. Медведи уверенно передвигались на задних лапах и через минуту, понукаемые дрессировщиками, принялись неспешно боксировать друг с другом на бриттский манер. На призывные крики дрессировщиков медведи лениво огрызались, зал реагировал на происходящее спокойно.

Наконец я увидел Степана. Он сидел со своей кодлой на лучших местах, заняв сразу несколько столиков и отличные кожаные диваны, и наслаждался местной кухней.

— Кирилл Бенедиктович? Рад видеть вас.

— Взаимно. Мы можем коротко переговорить наедине?

— Конечно. — Симбирский мгновенно собрался, отбросив развязный тон. — Пройдем в кабинет…

Задвинув за собой плотные портьеры одного из приват-кабинетов, мы остались наедине. Степан закурил папиросу, с интересом поглядывая на меня, но первым начать разговор не торопился.

У меня же к нему был всего один вопрос, и я больше не собирался быть вежливым:

— Зачем ты меня кинул?

Это было серьезное обвинение. Скажи я такое при его людях, нам пришлось бы решать дело до смерти одного из нас.

— Когда это? — слегка удивился, но ничуть не оскорбился деловой. — Я все сделал по чести.

— Только честь твоя принадлежит другой… — резко сказал я.

Он дернулся было, в этот раз его зацепило, за такое убивают или умирают, но я не дал ему встать, сжав с силой плечо и удержав на месте. С некоторых пор я чувствовал в своем теле неимоверную силу, и не только физическую, которой явно прибавилось, но и душевную… или духовную?.. Ментальную!

Степан тоже что-то почувствовал, потому что опустился обратно на стул и не делал более попыток встать.

— Белла? — спросил я коротко, уже зная ответ.

— Да. — Он поднял на меня отчаянные глаза смертельно влюбленного человека, знающего, что никогда и ни при каких обстоятельствах объект его чувств не будет принадлежать ему. Глаза мертвого человека.

— Оказалось слишком поздно?

— Я поздно осознал. Мне казалось, это все игра, девок много, жизнь одна. А теперь…

— Теперь она наша императрица, и наши жизни принадлежат ей.

— Я готов умереть за нее. Но она верна своему супругу.

Он готов был на большее — не просто умереть, а отдать всего себя, вкупе с собственной честью. Тогда на лодке я поверил, что дядя Отто ничего не знал о Грэгуаре Рате и приеме в посольстве фогелей. Это означало лишь одно: Степан обманул меня, наведя на ложный след. Он мог сделать это либо из личных интересов, либо из интересов дела, но так как я только что крупно помог ему в бизнесе, то не думал, что он окажется настолько неблагодарным и неблагородным типом, чтобы отправить меня на смерть.

В тот момент всеми его помыслами владела она — его королева, императрица Руссо-Пруссии Арабелла. Другой вопрос, сделал ли он это по собственной инициативе или же Белла руководила его действиями напрямую. Это я и хотел выяснить.

— Ты знаешь, я чуть не погиб там на лодке, меня пытались отравить и утопить.

— Бреннер, я не думал, что твой родной дядя на такое способен. Поверь. Доказать не смогу. Мне казалось, вы сами разберетесь в кругу семьи…

— Допустим… но если не дядя сделал приглашение Грэгу на прием, то кто?

— Да, это была она. Я просто передал приглашение, которое мне принесла эта крупная женщина, ее порученка. Причин ее решений я не знаю, меня попросили об одолжении, я не мог отказать.

Как не мог и выдать имя заказчика. Тогда не мог. А сейчас? Что же изменилось?

— Она написала мне, — словно прочел мои мысли Степан, — что ты придешь с вопросами. Просила сказать тебе одно-единственное, а там, мол, ты сам все поймешь: Люк Птицын подружился с Филиппом!

Я опешил. Это имя придумал для крошки-фогеля я сам, оно было известно только мне и ему. Я никому и никогда не называл его вслух, Люк же исчез в далеких временах и мирах навсегда. Так каким образом Белла узнала это прозвище?

И при чем тут младенец-цесаревич? Стоп. А не я ли сам еще некоторое время назад подумал, что за цесаревичем нужно приглядывать? Ведь рожден он не просто от мужчины и женщины, а от постоянного носителя доминатора. Такое не может не сказаться на младенце, не может не изменить его.

Возможно, так все и произошло. Люк — обладатель неимоверной ментальной силы — каким-то неведомым образом сумел, еще будучи заточенным в яйце, связаться с разумом новорожденного цесаревича, как с ретранслятором, а через него — с разумом императрицы. Вот такая логическая цепочка вырисовывалась.

Это говорило о том, что Люк сам подстроил свое похищение из посольства, будучи при этом самой ценной и охраняемой реликвией фогелей. Значит, ему необходимо было обрести свободу, чтобы… чтобы родиться! Находясь в стенах посольства, он не мог появиться на свет, ему нужна была свобода, простор, вечность.

Почему был выбран Грэг? Тут виноват я сам. Когда-то я сказал Белле, что, если ей нужна будет помощь, она всегда может рассчитывать на меня. Если же я окажусь недоступен, то мой товарищ, репортер Грэгуар Рат, всегда заменит меня. Признаюсь, в те дни я был совершенно недееспособен.

Как видно, Белла хорошо запомнила эти слова, вот только действовать решила не напрямую, а исподволь и в итоге чуть не погубила Грэга.

Что получилось? Грэг похитил реликвию, находясь под воздействием препарата, который ввели ему прямо на приеме. А кто был на приеме в числе приглашенных? Правильно, Белла.

Почему она сама не совершила похищение? Слишком большая ответственность. Одно дело, если бы на краже попался репортер бульварного газетного листка, и другое — императрица Руссо-Пруссии.

Но зачем ей было после нанимать меня для расследования? Возможно, в чем-то я ошибся. Это ведь всего лишь мои предположения… надеюсь, когда-то я узнаю точные ответы…

Мне оставалось лишь довериться моей императрице, как это сделал Симбирский.

— Спасибо тебе, Степан, у меня нет к тебе претензий.

Деловой поднялся на ноги, в этот раз я его не останавливал, и протянул мне руку.

— Я знаю, Бреннер, ты вечно в центре событий. Ты побереги ее, Бреннер, хорошо?

— Постараюсь, — очень серьезно кивнул я в ответ.

На следующее утро я вышел из тихого и уютного вагона поезда в Волькштадте. Городок встретил меня приветливо. Я позавтракал в кафе у вокзала, с удовольствием съев несколько свежих булочек с салями и сыром, а также выпив большую кружку кофе.

Оставалось еще одно важное дело, которое следовало немедленно уладить.

Удачно перехватив городского почтальона, я расспросил его, как мне отыскать дом, в котором остановились Элен и дети. Тетка Элен оказалась заметной фигурой в городской жизни, феминисткой и реформаторшей, поэтому дом ее почтальон знал прекрасно и гостей припомнил — молодую женщину с двумя детьми.

Я отблагодарил его мелкой купюрой и свистнул, подзывая ближайший экипаж.

Дверь открыла сама тетка, к сожалению, я не уточнил ее имя, и, впечатленный ее грозным видом, пожалел, что не захватил с собой фройляйн Липпе. Вот уж у кого нашлись бы общие интересы с этой престарелой госпожой.

— Вам кого, вьюнош? — Голос у тетки был громкий, командирский. Не удивлюсь, если всю жизнь она была замужем за полковым сержантом.

— Бреннер моя фамилия. Я приехал навестить госпожу Рат с вестями от ее супруга.

— Кира, ты? Слава богу! Наконец-то! — Элен кинулась мне на шею из глубины дома.

Я вежливо приобнял ее за тонкую талию, галантно поцеловал в щеку и отрапортовал:

— Все наладилось, и с Грэгом все хорошо. Он немного приболел, но уже почти в форме. Проблемы разрешились, так что можно возвращаться домой. Грэг очень соскучился и просил передать, что очень вас всех ждет!

На самом деле я слегка преувеличил. Нет, здоровье репортера и правда пошло на поправку, но здоровье физическое, а вот душевное… он стал мрачен, угрюм и неразговорчив. По словам сиделки, часто ругался сам с собой, что-то доказывая вслух, о чем-то споря, потом же полностью уходил в собственные мысли, часами не реагируя на окружающих. Врач решил, что возвращение семьи обязательно пойдет ему на пользу.

Я не смог посвятить Грэга во все подробности истории, сказав лишь, что на данный момент все закончилось. Поверил он или нет, не могу судить. Но вся эта история изрядно подкосила его.

Элен что-то почувствовала, но с расспросами не спешила. Ей достаточно было возможности вернуться домой. Я сказал, что отправляться мы можем хоть прямо сейчас, и Элен ушла собирать чемоданы, оставив меня с детьми и теткой внизу.

— Что же, вьюнош, забираешь ты мою девку, значит? Как там в новой столице? Я слышала, беда за бедой?

— Нет, что вы, не все так печально…

В течение следующего часа я излагал свежие новости столичной жизни. Разумеется, о секретах империи я не докладывал, но тетушку они и не интересовали, а занимали ее новости иного рода, коим она радовалась, как ребенок конфете.

— Женское общество, вы говорите? — переспрашивала она, услышав рассказ о подругах фройляйн Липпе, образовавших первый городской женский союз. — Прелестная идея, прелестная! Попробую-ка я ее воплотить в наших широтах…

— Под патронажем самой императрицы Арабеллы! — уточнил я, чем вызвал новую бурю эмоций.

Тетушку интересовали все актуальные сплетни, в которых я был не специалист.

— Вы позволите мне поговорить с Элен? — спросил я еще через полчаса, устав от пустой болтовни.

— Конечно, вьюнош, не стесняйтесь. Я посижу с детьми.

Дара и Адди восприняли мое появление спокойно. Кажется, за прошедшие дни они уже позабыли о том страхе, который испытали при нашем поспешном бегстве.

Я поднялся на второй этаж и постучал в приоткрытую дверь, из-под которой сочился свет.

— Войдите! — Элен широко распахнула створки передо мной. Она была почти готова к дальней дороге. Два чемодана стояли собранные на полу рядом с кроватью.

— Адди придется остаться здесь, — без обиняков начал я. — Так надо. Ему появляться в столице опасно, мы не будем рисковать.

Элен опустилась на кровать.

— Я так и знала, я чувствовала, что ничего, как прежде, уже не будет. Я даже не собрала еще его вещи. Бедный мальчик, как же ему не везет в жизни.

— Он очень важный мальчик, от него сейчас зависят все наши жизни.

— Не представляю, — округлила глаза Элен. — Это ведь такая ответственность…

— Он выдержит это испытание. Если мы увезем его в город, его попросту посадят под замок. Да, его будут охранять день и ночь, он останется жив, но на свободу никогда больше не выйдет. И это будет оправдано государственными интересами, поэтому ни ты, ни Грэг не сможете помешать происходящему. В противном случае его знания и умения достанутся врагу, и тогда…

— Не продолжай, я все понимаю!

Элен готова была расплакаться и с трудом сдержала слезы.

— А что с Грэгом? Его помешательство и правда миновало? Или есть опасность рецидива?

— Об этом сложно говорить, но он разыграл перед тобой спектакль. — Пусть в действительности все произошло не совсем так, но я посчитал, что Элен должна узнать именно эту версию событий. — Нужно было, чтобы ты поверила в его сумасшествие, иначе не сыграла бы так хорошо при слушании дела. Он все спланировал заранее. Он очень хотел попасть именно в эту лечебницу и понять, что там происходит на самом деле, но не видел иной возможности осуществить задуманное. Журналистское расследование, так это называется.

— Я всегда знала, что работа для него важнее семьи. — Элен с усилием поднялась на ноги. Она поверила в мой рассказ. К счастью, она была не из тех, кто устраивает истерики, и принимала факты, не пытаясь поменять их себе в угоду. Настоящая. Сильная. Крепкая. Умная.

— Хорошо, я согласна, пусть Адди остается здесь. Тетя — добрая женщина, не даст мальчишку в обиду. А местная школа вполне на уровне, я уже говорила с настоятелем, он поклонник хорошего образования, собирает толковых учителей со всей округи…

— Через некоторое время я заберу его отсюда, пусть только сначала все уляжется. Здесь же его искать никто не станет, а это мне и требуется, — пообещал я, не будучи уверенным в реальности исполнения своих обещаний. — Пока же иного выхода нет…

Элен и не спорила, лишь глубоко вздохнула, погрузившись в раздумья.

— Иди поговори с ним, а потом пришли его ко мне…

Пока я носил чемоданы вниз по лестнице, Элен прощалась с Адди и коротко объяснилась с теткой.

Потом мальчик подошел ко мне, мы сели на кровать. Он был совершенно спокоен, этот странный ребенок, столько повидавший в жизни. Очередной зигзаг судьбы, казалось, нисколько его не взволновал.

— Скажи, ты ведь помог мне тогда, когда метеориты падали на город?

— Да, я немного придержал их, чтобы они падали не так быстро.

— Ты сумел сделать это отсюда?

— У меня получилось…

— Значит, расстояние для тебя не помеха?

— Я вижу мир.

— Что еще ты сделал?

— Я немного придержал большой взрыв, и ты успел нажать кнопку.

Я отчетливо вспомнил то мгновение в космическом эфире, когда время словно замедлилось, и этого краткого мига как раз хватило. Адди поистине всемогущ — бог из машины, чертик из коробочки.

Оставалось выяснить главное:

— А щит? Что ты знаешь про щит?

— С того дня я держу щит. Я не опускаю его никогда, даже если сплю.

— Тебе тяжело?

— Иногда… но я справлюсь, честное слово! Я ведь знаю, как это важно.

— Откуда? Как ты сумел понять?.. — Я не находил слов.

— Это легко, дядя Кира, ведь я проходец. Но ты не подумай, мне помогают.

— Кто? — удивился я.

— Фогели поддерживают. У них технология. И другие. У тех природное.

Это была новость. И я еще не знал, как на нее реагировать.

— А реликвия? То яйцо, помнишь? Это ведь ты забрал его…

— Я почувствовал, что в тот вечер папа взял в руки нечто очень важное — там было столько разноцветной силы, я никогда прежде столько не видел. И я попросил принести эту вещь домой, и он принес. Но на самом деле это птенец попросил меня. Он хотел выбраться наружу, он хотел жить, но для этого он должен был попасть в руки истинного родителя.

Очень интересно. Значит, Адди заставил Грэга изменить маршрут и принести яйцо домой. И Белла (или настоящий заказчик похищения реликвии) в тот вечер приза не дождалась. Так вот зачем было нанимать меня — Белла решила, что я в два счета вычислю Грэга и верну реликвию ей. Не повезло.

— Ты говоришь о крошке-фогеле? Ты с ним общался? Как он тебя попросил?

— Не словами. Я чувствовал его душу. Он попросил меня своей нерожденной душой. Он очень хотел родиться. Ты знаешь, дядя Кира, ведь теперь он отец целого племени! И ты тоже.

Вот так новости! Значит, Люк добился своего там, в чужих мирах и временах. И раса несносных фогелей появилась на свет.

Что же хотела сделать с яйцом Белла? Какие планы строила? Ведь попади реликвия к ней в руки, фогели на многое бы пошли, чтобы заполучить ее обратно. Это могло кардинальным образом изменить дипломатические расклады между мирами.

Если бы яйцо досталось Белле, она использовала бы этот козырь.

Мне померещился цесаревич Филипп, уже изрядно подросший, парящий в небесах на гигантском фогеле — Люке. А внизу мириады живых существ — армия цесаревича.

Да, мать на многое готова ради благополучия сына, и Белла не исключение.

К счастью, Люк Птицын подстраховался с двух сторон, устроив многоходовое собственное похищение из рук хранителей реликвии, а позже и из рук Беллы. Я гордился своим сыном.

— Но при чем тут Грэг? Почему именно он?

Я не ждал от Адди ответы на эти вопросы, но мальчик неожиданно произнес:

— Потому что он твой друг.

— Мой друг?

— Да. Как бы иначе птенец попал к тебе в руки? Только когда ты пришел другу на помощь. Птенец это знал. Ему нужен был именно ты, дядя Кира. В итоге все получилось.

Я не верил в вышитые нитями судьбы еще до моего рождения гобелены жизни, не верил в предсказания, в пророчества, но и не прислушаться к словам мальчика тоже не мог. Доннерветтер, опять мироздание подсовывает мне загадки, на которые нет отгадок. Как же мне это надоело!..

— И еще одно… — Адди внезапно замялся. — Тогда на дороге я сумел выдернуть его из забытья, но после этого я потерял с ним связь. Я перестал чувствовать его!

Передо мной как наяву встала загородная дорога, «Эгоист» и черный убийца. Если бы не Грэг, мы не ушли бы с той дороги. Адди разбудил Грэга в самый подходящий момент и спас нам жизнь.

Сколько же всего он тащит на себе, этот мальчик.

— Я могу тебе помочь? Чем можно облегчить твою ношу?

— Заделай лишние дыры, дядя Кира. Их много, сквозь них можно подглядывать за нами. Заделай их, и станет легче.

Ящик с гоглами, о которых говорил Око, я уже обнаружил, как и многие другие весьма интересные предметы, хранящиеся на лодке «Курьер». Я был готов к войне, я был во всеоружии, так мне казалось.

— Я все сделаю, обещаю.

Адди только грустно улыбнулся. Вот кто был настоящим героем во всей этой истории. Не старый пуленепробиваемый Бреннер, а отважный мальчик с великой судьбой спасителя человечества.

— Вскоре я заберу тебя отсюда.

— Я буду очень ждать, дядя Кира.

L

Отряд

Чеканя шаг, я шел длинными коридорами дворца. Сейчас ничего не говорило о бойне, произошедшей здесь несколько недель назад. Слуги поработали на славу: блестел паркет, солнечный свет отражался от множества зеркал. Придворные прогуливались ближе к императорским покоям и залу для приемов, надеясь урвать свой кусок счастья.

Дамы в шуршащих воздушно-легких платьях, кавалеры все как на подбор элегантные, подтянутые — где же вы были, друзья, когда над страной нависла угроза? Отсиживались в своих особняках или наблюдали жадными глазами за боями на арене? А может, лежали в опиумном экстазе в чайна-тауне? Где вы были, господа, тогда и зачем нужны вы здесь сегодня…

Тяжело быть императором. Я бы на месте Костаса разогнал весь этот сброд на все четыре стороны. Однако нельзя — недипломатично. Многие из здесь присутствующих принадлежат к знатным семьям, к великим в прошлом домам, владеют состояниями, заводами, крестьянами, пароходами.

Ничего, рано или поздно Константин Платонович наведет в стране новый порядок. Я был в нем уверен.

Мне коротко кивали время от времени — не больше. Мало кто уделял второй взгляд обычному риттеру в весьма потертом костюме. Я же внимания и не требовал. Вообще, мое появление во дворце произошло вопреки моему желанию.

Утром с посыльным я получил записку, подписанную лично императором, с просьбой — не требованием — явиться к полудню во дворец. От таких приглашений не отказываются, и, хотя планы на день у меня были совершенно иными — новая жизнь требовала много усилий по ее обустройству, я не собирался манкировать императорским вызовом. Как и положено офицеру, я пришел в назначенный час.

Время до обеда я провел в свое удовольствие — выехал за город, в поле, расставил по широкой дуге пару десятков фанерных и соломенных мишеней, а потом разгонялся на «Эгоисте» до возможного максимума, одновременно стараясь выполнить фигуры пилотажа и поразить мишени из всех видов орудий на борту, включая смертоносные ракеты.

Давно я так не отдыхал душой, весь день бы так развлекался.

Я вошел в зал дневных приемов и скромно встал у окна, но почти сразу же меня тронули за рукав.

— Кирилл Бенедиктович, прошу за мной. — Слуга вежливо поклонился и пошел впереди, показывая дорогу.

Вот теперь на меня обратили внимание, но было поздно, мы уже нырнули в коридор и скрылись за портьерой. Слуга приоткрыл передо мной дверь и отступил в сторону, давая возможность пройти. Я шагнул в комнату, дверь закрылась, оставив моего провожатого снаружи.

Император был в комнате один. Я, признаться, ожидал встретить здесь и Беллу, а возможно, кого-то еще из высших чинов империи. Но аудиенция один на один обещала серьезный разговор по душам.

— Кто тут у нас? А, господин Бреннер, как вы вовремя! Я вас заждался! Проходите же, не стесняйтесь! Выпьете вина? Пива? Что желаете? Сигару? Бреннер, да не стойте же столбом, право слово!

Меня несколько удивила такая словесная активность Константина Платоновича. Сейчас он больше напоминал мне франта Костаса, грозу кокоток Фридрихсграда, чем великого и грозного императора Руссо-Пруссии.

— Тут на подносе фрукты, угощайтесь!

Я не заставил себя уговаривать, подошел к изящному столику, сплошь заставленному бутылками и тарелками, и отщипнул виноградинку.

— Очень вкусно!

— Скромен и молчалив. Мы с вами уже пуд соли съели, а вы все так же мне не доверяете.

Я-то знал причину моего недоверия, она никуда не исчезла за это время — подселенец-симбионт, живший в Костасе. Да, император сумел его подавить и подчинить своей воле, но я все равно подсознательно ожидал, что симбионт рано или поздно постарается заполучить контроль над телом и разумом императора. И тогда, возможно, я буду тем единственным, кто сможет его остановить.

— Не смотрите на меня так, будто сейчас достанете мачете и отрубите мне голову. Я понимаю, что у вас есть основания… но настали другие времена, нужно быть более лояльным. Тем более вам — человеку, которого полюбили все иномиряне.

Я скептически приподнял левую бровь.

— Да, Кирилл Бенедиктович, фогели отныне хотят иметь дело только с вами и ни с кем иным. И вэтты, как видно вслед за ними, дружно требуют только вас. Всем нужен Бреннер! Для этого я вас и вызвал. Что же, ближе к делу. Я сегодня подпишу указ о назначении вас чрезвычайным и полномочным представителем империи по всем внемировым вопросам. Извините, такого министерства пока нет, а МИД не подойдет — тут куда более серьезные масштабы. Вот вы его и сформируете, если потребуется кто-то из действующих дипломатов, забирайте любого. Кем вы закончили действительную службу? Десант-риттером, кажется? Хорошо, что вы дворянин, так проще. С этого дня вам присваивается с преодолением нескольких ступеней внеочередное звание генерал-майора с титулованием его сиятельство граф Мекленбуржский — вы ведь из тех краев родом? — с присвоением соответствующих земель и с соответствующим статусу содержанием. Вы довольны? Что молчите, язык проглотили?

Я попросту не знал, что на это ответить. Предложение было более чем щедрое — из разряда несбыточной мечты карьериста, но я-то таковым никогда не являлся, мне это претило.

Я — ксенофоб, ненавидящий чужаков всем сердцем, должен был стать связующим звеном между императорским двором и иномирянами. Смешно! Птиц бы посмеялся там в своей невообразимой межвременной дали, где он сейчас высиживает первых фогелей. Я не хочу! Я не имею права! Я же их всех и правда ненавидел. Или то было прежде, когда у меня отняли девочек? А сейчас как? Лиза — кто бы мог подумать — мой враг номер один. Я обязан ее найти и попробовать образумить или же остановить любыми методами… А Петра — мать моего ребенка, совершенно изменилась, на полученные от меня деньги открыла первый в столице магазин для барышень и знать ничего не хочет о политике. Раньше я сказал бы, что они поменялись местами, перепутали свое предназначение. Теперь же я попросту не вмешивался, учитывая Айю — иномирянку и мою сожительницу. Да уж, странный я оказался ксенофоб. Ксенофоб Ксенофилович Доннерветтер. Как же было просто, когда я жил простой жизнью здорового человека: скорбел, пил и выбивал из преступников долги вместе с зубами…

И все же это предложение, эта должность — для меня ли она?

Кто я есть такой, чтобы рассуждать? Солдат, вернувшийся с войны, но вдруг осознавший, что эта война вечна. И выхода существует лишь два: дезертировать с поля боя или сражаться. Я выбрал сражаться всю жизнь. Пока есть силы, пока я нужен, пока я могу.

И я уже знал, какой сделаю выбор сегодня.

— Ваше императорское величество, позвольте сказать…

— Говорите, Кирилл Бенедиктович, вам теперь можно говорить, не спрашивая разрешения.

— Эта должность не для меня, — отчеканил я, глядя в потолок. — Слишком крутой взлет, при дворе не поймут.

— А вот это, дорогой мой, не твоего ума дело, — внезапно рассердился Костас, резко перейдя на «ты», как в былые дни, когда дело принимало слишком личный оборот. — Это моя забота, как преподать все надлежащим образом.

— Я не согласен, все должно быть в рамках нашего закона и в меру традиционно, иначе дело быстро дойдет до очередной революции. Все слишком быстро меняется, еще эти иномиряне вокруг, люди соскучились по устоявшимся порядкам. Нельзя их ломать через колено. — И это говорил я, еще полчаса назад мечтавший о «новой волне» и смене аристократии. — Лучше все устроить иначе, более завуалированно… — Я понизил тон, благо мы были одни в помещении, но береженого, как говорится… — Поверь мне, Костас. — Я преднамеренно допустил эту вольность, показывая всю серьезность моих слов.

Император проникся полузабытым обращением, а проникшись, задумался.

— И что ты предлагаешь?

— Я сформирую небольшой отряд. Никакого официоза, никаких громких титулов, хотя от финансирования не откажусь, нам предстоят серьезные траты. И статус, скажем, советник по особым вопросам. Чтобы никто не посмел нос совать! И дела я буду решать тихо, очень спокойно, практически в частном порядке… Но дела нам предстоят несколько иного рода…

— И чем ты собираешься заниматься? — полюбопытствовал император, с приязнью поглядывая на меня.

— Истреблять доминаторов. Их слишком много среди нас. Это нужно пресечь, иначе нас ждет мировой хаос. Далеко не каждый умеет контролировать подселенца, как это умеете делать вы. Я буду искать их и уничтожать одного за другим. Пока не очищу мир.

— Масштабные планы.

— Но главное, найти агента Бездны — он ключевое звено, только так можно надеяться победить Бездну, когда она придет.

— Я знаю, это я проложил ей дорогу к нам. — Костас стал мрачен как никогда. — Но мне показалось это отличной идеей — взять немного сил взаймы… а в итоге оказался в проигрыше и цели своей не достиг.

Краткий отчет он получил еще после допроса дяди Отто, но оказалось, что Костас и сам знает о первопричинах не так уж и мало.

— Вы не виноваты, ваше величество, с Бездной в игры не играют, и взаймы у нее брать — затея опасная. Можно или подчиниться ей, или бороться с ней. Третьего не дано.

— И мы с тобой выбираем второе? — устало уточнил Костас.

— Хотите сдаться? Пока еще не поздно, пока не начали? Потом будет поздно.

— Не могу я сдаться, и ты это знаешь лучше меня, Кира. Могу лишь сказать, я рад, что со мной рядом ты. Лучшего соратника и пожелать нельзя.

— Спасибо, я сделаю все возможное. И невозможное.

— Я верю в тебя. Что же… — Константин Платонович пожал плечами и вновь вернулся к деловому тону. — Я согласен, так тому и быть.

— Да, а для ширмы и лишней помпезности вы все же создайте новое министерство — это отличная идея! Пусть глаза врагов устремятся туда, в то время как я буду устранять проблемы без лишнего внимания со стороны. Да и мне так привычнее.

— Устроим по-вашему. Но с вас и спрос!

К этому мне не привыкать.

Если война вечная и не имеет ни начала, ни конца, то надо вести ее по своим правилам и желательно на чужой территории. Иначе не победить.

Бездна дважды пыталась повлиять на наши жизни. Первый раз руками Организации, второй — с помощью комплексной атаки — нелепой попытки малого агента Ока решить все одним махом. И все ниточки вели за океан. Именно там находится главная штаб-квартира Ока и важнейшая зона влияния Бездны в нашем мире — целая страна, срочно перестраиваемая по законам Бездны. Колумбиана. Пришла пора сыграть на их территории своими картами.

Бездна, я начинаю новый виток игры.

Жди меня, Бездна.

Мириады миров, мириады вселенных — суть Бездна. Попав в ее плен, возврата нет. Бездна поглотит, уничтожит, сотрет любого — сильного или слабого, умного или дурака. Для нее нет разницы, Бездна не размышляет, она постоянно расширяет свое влияние, чтобы в один прекрасный момент стать полноправной властительницей всего мыслимого и немыслимого, всего сущего.

Сил человеческого разума недостаточно, чтобы понять даже малейшую часть ее замыслов. Мы слишком мелки для нее, слишком незначительны. Но мы боремся, мы обладаем волей. А это кое-что да значит.

Я постараюсь вернуться.

Помни, Бездна, я не твой.

Десант идет первым. Непобедимый десант всегда идет первым.

1

Риттер — рыцарь, в данном случае также офицер низшего и среднего звена. — Здесь и далее примеч. автора.

2

От нем. Adler — орел.

3

От нем. Artikel — статья.

4

Сокр. от нем. Untergrundbahn — метро.

5

От нем. Flugplatz — аэродром.

6

От нем. Bauer — крестьянин.

7

От нем. Flugzeug — самолет.

8

Черт подери! (нем.)

9

Собирательное название крепких алкогольных напитков, обычно фруктовый самогон (нем.). — Здесь и далее примеч. авт.

10

Единство (лат.). От этого слова пошло название «унитаз» — новая модель раковины, включавшая в себя сразу несколько частей.

11

Риттер — рыцарь (нем.). В данном случае обозначает также принадлежность к дворянству.

12

Сокр. от нем. Untergrundbahn — метро.

13

От нем. Vogel — птица.

14

От нем. Donnerwetter — черт побери.

15

От нем. Kaufmann — предприниматель, коммерсант, купец (устар.).

16

От нем. Aufzug — лифт.

17

От нем. Flugplatz — аэродром.

18

«Больница осуществления правосудия „Солнечный свет“. Социально-терапевтическое учреждение г. Фридрихсграда» (нем.).

19

От нем. Krankenhaus — больница.

20

От нем. Teufel — дьявол.

21

Автор не разделяет средства и методы достижения целей героями произведения.

22

Цветочная улица.

23

От нем. Scheiße — дерьмо.

24

Глювайн с шуссом — речь идет о немецком глинтвейне, который многие предпочитают пить с добавлением крепкого алкоголя, например рома.

25

Здесь: класс низкобортных броненосных кораблей с мощным артиллерийскми вооружением.

26

Гладиус — римский короткий меч до 60 см.

27

Царство Польское признало власть императора Руссо-Пруссии и прекратило свое существование как отдельное государство еще в прошлом столетии.

28

Металлическая или каменная гиря, соединенная с деревянной рукояткой короткой цепью или ремнем.

29

От нем. Schlafrock — просторная домашняя одежда, по типу атласного халата, «парадное неглиже».

30

Метт (от древнесаксонского meti — мясо) — специально обработанный сырой фарш для бутербродов.

31

От нем. Gewinn — выигрыш, прибыль.

32

Вечно (нем.).

Content

Игорь Шенгальц
Сыщик Бреннер
Сборник

Сыщик Бреннер

I Дагеротипист

II Интервью

III Близняшки

IV Необычные посыльные

V Новое дело

VI Театр «Фантазия»

VII Тайная комната

VIII Великокняжеский сын

IX Бегство

X «Дырокол»

XI Фора

XII Доклад

XIII Штурм

XIV Ястреб

XV Заговор

XVI Императорская библиотека

XVII Железный Адлер

XVIII Старые связи

XIX Унтербан

XX «Страус»

XXI «Бюро артефактов»

XXII Ответы на вопросы

XXIII Убить до полуночи

XXIV Флюгплац

XXV Цеппелин «Возрождение»

XXVI Герой

XXVII Приносящий смерть

XXVIII Шалимов

XXIX Провинция

XXX Разговор по душам

XXXI Погоня

XXXII Стадион «Атлет»

XXXIII Обмен

XXXIV Ошейники

XXXV Заговорщики

XXXVI Петра

XXXVII Адди

XXXVIII Покушение

XXXIX Ультиматум

XL Чужаки

XLI Иной мир

XLII Откровения

XLIII Выбор

XLIV Сестры

XLV Шпион

XLVI Вилли

XLVII Собор

XLVIII Кардинал

Ксенофоб

I Специалист по взысканию долгов

II Новая эра

III Валер, иномирянин

IV Ее императорское величество

V Доминатор

VI Конкурент

VII Дом скорби «Зонненшайн»

VIII Профессор доктор-доктор

IX Гонка с преследованием

X Доктор Кокаино

XI Метод доктора Блюмберга

XII Старый дом

XIII Джентльмены предпочитают виски

XIV Концерт окончен

XV Новый контракт

XVI Контрабандистскими тропами

XVII Подземное зло

XVIII Бой за станцию П.-Д

XIX Эмансипе

XX Перевозчик

XXI Секрет дяди Отто

XXII Морской черт

XXIII Элен

XXIV Реликвия

XXV Решение

XXVI По магазинам

XXVII Подготовка к штурму

XXVIII Штурм

XXIX Тайна четвертого корпуса

XXX Угроза

XXXI Эксперимент

XXXII Бомбардировка

XXXIII В капсуле на Луну

XXXIV Птенец

XXXV Дела давно минувших дней

XXXVI В плену

XXXVII Бей или умри

XXXVIII Совсем как люди, только лучше

XXXIX Старик

XL Айа

XLI Во дворце

XLII Сюрприз за сюрпризом

XLIII Выяснение родственных отношений

XLIV Секретный фонд императора

XLV Рутина

XLVI Как держать себя на допросах

XLVII Вторая часть допроса. Вскрывая личины

XLVIII Третья часть допроса. Агент бездны

XLIX Подведение итогов

L Отряд

1