Владимир Писаревский, Михаил Скрябин

БОЛОТО

РЕДКИЙ, назойливый дождик моросил весь день. Он не прекратился и тогда, когда на город опустилась ночь. Улицы, площади, скверы быстро опустели. Было безлюдно и сыро. Молодые милиционеры старший сержант В. Меца и сержант А. Кудинов несли патрульную службу на своем участке. Внезапно ожила рация, раздались их позывные.

— «Двадцать первый», «двадцать первый»! Я — «семнадцатый». На колхозном рынке неизвестный пытается проникнуть в торговые палатки. Проверьте. Милиционеры решили осмотреть территорию базара сразу с двух сторон, двигаясь навстречу друг другу.

Александр медленно шел вдоль торговых рядов. Вдруг луч фонарика осветил прятавшегося в закоулке человека. Сержант узнал в нем разыскиваемого преступника.

Завязалась схватка. Острая боль пронзила сержанта. Но он, собрав все силы, повалил преступника, прижал его к мостовой. Уже теряя сознание, услышал голос подбегающего товарища…

…Зал клуба МВД Тувинской АССР переполнен. Незабываемая для сержанта милиции А. П. Кудинова минута — ему вручается орден Красной Звезды.

— Служу Советскому Союзу! — прозвучал в наступившей тишине голос вернувшегося в строй солдата правопорядка.

ПО ЗАКОНАМ МУЖЕСТВА

Владимир Писаревский, Михаил Скрябин

БОЛОТО

ПОВЕСТЬ[1]

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ТАБЛИЧКА на двери сберкассы «Закрыто на обед» показалась неуместной. «Перерыв с двух до трех, сейчас уже четвертый час, а главное — деньги срочно нужны. И потом — как смеют эти девчонки закрываться в рабочее время?»

Пожилая женщина в сердцах дернула за ручку. Вопреки ее ожиданию дверь свободно открылась.

«Растяпы! Забыли табличку снять после обеда. Одни женихи на уме! Хотя и то понятно: молодняк — новой кассирше, поди, и восемнадцати нет».

С этими мыслями женщина вошла в пустое помещение.

— Есть тут кто живой? — громко сказала она, подходя к окошечку, и в следующее мгновение отпрянула в страхе: девушка-кассир лежала на полу за барьером. Голова ее была в крови. «Господи!..»

— Помогите! — женщина выбежала на улицу. Ей показалось, что она кричит, но с побелевших губ срывался лишь прерывистый хрипловатый шепот: — Помогите!

— Что стряслось? — остановился рядом с ней мужчина в рабочей спецовке.

— Там… В сберкассе! Убили…

— Кого убили? О чем вы, мамаша?

Он сделал несколько шагов в направлении сберегательной кассы, но, видимо, передумал и побежал на противоположную сторону улицы.

— Господи, да куда же вы?

— В магазине телефон. Позвоню в милицию.

— А, может, сама упала? Может, сначала в «Скорую»? — стараясь не отстать, говорила женщина.

То, что средь бела дня на людной улице совершено убийство, не укладывалось в сознании.

МАШИНА со следственно-оперативной группой из районного отдела внутренних дел и «скорая помощь» почти одновременно затормозили возле двенадцатиэтажного дома, на первом этаже которого размещалась сберкасса. Но сотрудникам милиции пришлось посторониться — в лежащей на полу теплились чуть заметные признаки жизни.

Но вот сделан укол, санитары вынесли носилки, и «скорая помощь» мягко тронулась с места.

Приступила к своей работе следственно-оперативная группа.

Не обращая ни на кого внимания, с разных сторон фотографирует место происшествия эксперт-криминалист старший лейтенант милиции Чуркина. Сразу по свежим следам, пока ничто не тронуто, не нарушено. Перед этим она уже успела сфотографировать лежавшую на полу потерпевшую, когда ту осматривал врач.

На подоконнике со своими бумагами примостился следователь райотдела лейтенант милиции Власов. Это первое серьезное дело в его практике, и он заметно волнуется, стараясь ничего не упустить при осмотре места происшествия. По-детски припухшие губы беззвучно произносят каждое слово, ровным почерком записываемое в протокол.

Рядом с ним рабочий, позвонивший в милицию, и дворник этого дома — понятые, которых пригласил начальник отделения уголовного розыска капитан милиции Спицин.

Вокруг капитана постоянное движение: одни инспектора, получив задание, уходят, другие приходят, докладывают. Все деловито, немногословно, без суеты.

У окна, выходящего на улицу, стоит начальник отдела уголовного розыска областного управления внутренних дел Михалев. Он приехал на двадцать минут позже, оставив позади сорок километров пути. Основательно побелевшие виски придают неожиданную суровость его еще молодому лицу с внимательными глазами, а паутинки морщинок под ними свидетельствуют, что сравнительно быстро пройденный путь от лейтенанта до полковника милиции не был усыпан розами.

В распоряжения Спицина ему вмешиваться не приходится — радуют продуманность решений, четкость указаний и при этом олимпийское спокойствие…

Внезапно дверь сберкассы с шумом распахнулась, и в операционный зал быстро вошла женщина. Скользнув по Михалеву безразличным взглядом, кинулась к Спицину.

— Опоздала? Так и знала! Жива? Куда увезли? Состояние? — не давая ответить, забросала она капитана вопросами. И тут же переключилась на следователя: — Кровь до моего возвращения не трогать! Я в больницу. Осмотрю потерпевшую и мигом обратно!

— Судебно-медицинский эксперт Завьялова, товарищ полковник, — перехватив удивленный взгляд Михалева, негромко пояснил Спицин.

Оглядев лужицу запекшейся крови, Завьялова заторопилась к выходу.

— Возвращайтесь скорее, — бросил ей вслед Власов, старательно хмуря брови.

Спицин понимал: молодому следователю надо было подчеркнуть, что процессуальная фигура тут именно он, следователь Власов, что он, а не уголовный розыск, в конечном итоге отвечает за проведение следствия в целом, поэтому и распоряжаться здесь надлежит ему.

— И имейте в виду, — предупредил Власов баском, — я поставлю перед вами вопросы о механизме нанесения ранения, орудии преступления…

— Ясно, ясно. Я бегом, — не дослушав, Завьялова уже взялась за дверную ручку.

— Не надо бегом, Ольга Федоровна. Возьмите машину, — вмешался Спицин. — У меня одна просьба к вам…

— Ну, конечно, капитан, если только она в сознании, задам тот единственный вопрос, который вас волнует. Если нет, предупрежу врачей, медсестер, чтобы при первом проблеске сознания спросили: «Кто?» Вы ведь об этом хотели просить? — и она шумно хлопнула дверью.

— Не вызвать ли экспертов из области? — спросил Михалев.

— Не надо. Справится. Быстрая и толковая, — услыхав нотки сомнения в голосе полковника, заступился Спицин? — Сами убедитесь.

— Смотрите, вам виднее, — улыбнулся Михалев. Он любил, когда защищали своих сотрудников и специалистов. Значит, уверены в них. И похоже, не напрасно: вон старший лейтенант Чуркина уже уложила в сумку фотопринадлежности, приготовилась к выявлению следов.

— Наташа, — тут же обратился к ней Спицин, — начните с телефона, он мне нужен.

— Есть! — молча опылила телефон, осмотрела со всех сторон, аккуратно вытерла тряпочкой. — Можете звонить, Виктор Иванович, следов нет!

Капитан снял трубку, набрал номер дежурного по райотделу:

— Говорит Спицин. Поднимите уголовный розыск по тревоге. По мере прибытия сотрудников докладывать мне по телефону… — он посмотрел номер на аппарате, сообщил дежурному. — Все.

Дал отбой и тут же набрал номер заведующего центральной сберкассой. Попросил прислать бухгалтеров, чтобы установить сумму похищенного и фамилии последних клиентов.

— Жду людей и справку в течение тридцати минут. Не дольше, — потребовал он и подошел к эксперту.

Чуркина в это время опыляла таблицу выигрышей денежно-вещевой лотереи.

Невольно бросилось в глаза, что край таблицы неровно оторван, на ней брызги — похоже, кровь. И лежит таблица почему-то прямо на барьерчике возле окошка кассира.

— На таблице следы, — заметно волнуясь, сказала Чуркина. — Отчетливые, пригодны для идентификации.

— Олег Николаевич, — обратился Спицин к Власову, — если не возражаете, пусть Чуркина сверит следы по картотеке. Это сейчас важнее всего. Вернется, продолжит.

Следователь утвердительно кивнул.

В помещение вошли мужчина и женщина.

— Мы из центральной сберкассы, — представился пожилой бухгалтер.

— Очень хорошо. Олег Николаевич, с документами можно уже работать?

— Да, я их осмотрел. Вот журнал, реестры, картотека.

— В первую очередь выберите последних клиентов, — передавая документы, попросил Спицин. — И как можно скорее.

— Ну, здесь, как я вижу, мы пока не нужны, — сказал Михалев и жестом позвал Спицина в маленькую комнатку, где размещался архив. — Ваши соображения? — прикрыв за собой дверь, спросил он.

— О личности преступника — никаких, товарищ полковник. Даже трудно сказать — один действовал или группа. Надеюсь, это скоро прояснится: всех сотрудников, кто был на месте, внештатных сотрудников милиции и дружинников, кого удалось вызвать, актив жилконторы мы подробно проинструктировали и направили на поквартирный обход. Это даст нам возможность быстро опросить большинство людей и выявить среди них тех, кто в момент совершения преступления находился на улице. На них да клиентов, последними покинувших сберкассу, как понимаете, основная надежда. Считаю, эта сберкасса, товарищ полковник, выбрана не случайно — удобные пути отхода, буквально в трехстах метрах начинается лес. А вот — случайно ли выбран день? — Спицин, задав этот вопрос, тут же отрицательно покачал головой. — Похоже, что тоже нет. В кассе работают всего два человека, и сегодня один из них — заведующая — почему-то не вышел на работу. Выясняем.

— Все логично, — выслушав Спицина, согласился Михалев и без всякого перехода задал вопрос, в котором звучало уже принятое решение: — Как вы смотрите, капитан, на то, чтобы вызвать старшего следователя из управления?

— Думаете, Власов не справится? — голос Спицина слегка дрогнул от обиды. — Не смотрите, что молод. Он цепкий. Когда надо, по-хорошему настырный. И умный. Со временем из него вырастет замечательный следователь.

— То-то и оно, что со временем, — подхватил Михалев. — А как раз его, времени, сейчас нет. В этом деле именно сию минуту нужен и цепкий, и настырный, и умный, и замечательный. Но дело даже не в личности. Вы подумали об объеме работы?

Спицин молчал. Следственной работы действительно предстоит много. Власову одному трудно будет справиться. И он со своими инспекторами не очень-то сможет помочь — у тех свои задачи, свои заботы, свои задания. И тоже не терпящие отлагательств. Жаль, конечно, в самом начале следствия передавать дело в вышестоящий орган. Но полковник прав…

— Еще кого пришлют, — неуверенно сказал Спицин, — а то…

— Кого попросим, того и пришлют, — заверил Михалев, довольный, что этот несколько щепетильный вопрос разрешается обоюдным согласием, а не в приказном порядке. — Власова подключим к нему. Пусть поднаберется опыта. Это ему только на пользу. А вся оперативная работа, естественно, будет замыкаться на вас. Ясно?

— Так точно! — подтянулся капитан.

— Как вы отнесетесь к кандидатуре майора Павлова? Я лично люблю с ним работать. Вам, кажется, тоже приходилось встречаться?

— Еще бы! Сергей Петрович — это здорово!..

Обида прошла, вопрос был закрыт. И вовремя — как раз постучали в дверь.

— Войдите! — крикнул Спицин.

— Разрешите, товарищ капитан? Вот карта нашего района. Тут и прилегающий лес, и заболоченная низменность… — узнав начальника отдела, участковый инспектор смутился и принял положение по стойке «смирно»: — Товарищ полковник, разрешите обратиться к товарищу капитану?

— Обращайтесь.

В это время появился бухгалтер:

— Выбрали последних десять клиентов, указали их адреса, перечень проведенных операций.

— А время операций? — пробежав глазами список, спросил капитан.

— У нас оно не отмечается, — спокойно ответил бухгалтер.

— Жаль! Какая сумма похищена?

— Пока подсчитываем. Вы же просили в первую очередь клиентов.

— Что правда, то правда. Хорошо. Ждем подсчета. Это и в самом деле не так спешно, — сказал капитан.

— Ну, конечно! Это не так спешно, то не имеет значения, там успеем, здесь подождет. Опоздай я на полминутки, увезли бы на операцию и ничего не увидела бы!

— Уф, — громко выдохнул Спицин, будто эту словесную «очередь» выпустил он сам, а не появившаяся в дверях Завьялова. — Ну, что там, Ольга Федоровна?

— Состояние тяжелое. Перелом костей черепа. Без сознания. Будут делать трепанацию. Я успела ее осмотреть. Несколько ударов в область правого виска. Предмет с ограниченной поверхностью, шириной примерно три сантиметра, — на одном дыхании выложила Завьялова.

— Молоток? — спросил появившийся в дверях Власов.

— Для молотка узковато, — повернулась к нему Завьялова.

— Тогда что же, по-вашему? — спросил Михалев.

— Не знаю! Вот разыщете предмет, которым был нанесен удар, тогда точно отвечу — он или нет. Во всяком случае обиходные предметы, такие, как молоток, топор, рукоятка ножа, отпадают. Исключаются категорически.

Телефонный звонок за барьером прозвучал резко, требовательно.

Спицин подошел к телефону.

— Слушает капитан Спицин… Так. Ясно. Жаль, Наташа, но ничего не поделаешь. В этом деле, как видно, на легкий хлеб рассчитывать не приходится. Подождите у телефона… — не вешая трубку, Спицин проинформировал подошедшего Михалева: — Звонит Чуркина. По нашей картотеке следы не подошли.

— Ну, что ж. Пусть срочно направит их в управление.

Отдав распоряжение, капитан повесил трубку, и телефонном тотчас завладел Михалев.

Разговор с начальником следственного отдела областного управления был кратким. Вопрос о немедленном откомандировании сюда майора Павлова был решен без проволочек.

НАКОНЕЦ стали поступать первые сведения с поквартирного обхода. Правда, крайне скудные.

Водитель такси, живущий через два дома от сберкассы, около двух часов дня проезжал на обед и видел на тротуаре двух мужчин. Оба держали в руках чемоданчики. Назвать возраст и описать их не может.

— Ни к чему было, не обратил внимания. Это ж не пассажиры, — как бы оправдывался он перед опрашивавшим его участковым инспектором.

Примерно в тот же промежуток времени женщина из дома напротив наблюдала в окно за игрой дочери и видела двух парней, идущих с чемоданами в сторону сберкассы. Куда потом они делись — не заметила.

Пожилой инвалид издали видел, как то ли двое, то ли трое мужчин пробежали со стороны сберкассы к лесу. И тоже — на этот раз по слабости зрения и из-за большого расстояния — никаких примет. Заметил только — что-то несли.

— Но вот что?.. — и он беспомощно развел руками.

Как ни мала полученная информация, но и она давала пищу для размышлений и действий.

Сотрудник, посланный с инвалидом, обнаружил на опушке леса следы обуви. Власов прервал работу в сберкассе и пошел с понятыми их осматривать.

На заболоченной почве были видны уже наполнившиеся водой расплывчатые очертания подошв. Ни вида обуви, ни размера по таким следам определить невозможно, не говоря уже о последующей идентификации.

Доказательственное значение их практически сводилось к нулю. Зато они в какой-то степени подтверждали предположение о том, что преступники скрылись в этом направлении…

— Что же взято? — спросил Михалев, подходя к бухгалтерам.

— Вот перечень, — мужчина протянул ведомость. — Всего похищено ценностей на девятьсот пятьдесят семь рублей тридцать копеек, в том числе облигации трехпроцентного займа. А также наган и четырнадцать патронов.

— Понятно. Спасибо за информацию, — Михалев повернулся к Спицину: — Включите в циркуляр номера облигаций и нагана.

Капитан кивнул.

— Что вам угодно? — обратился полковник к вошедшему в кассу старику.

— К вам, товарищ полковник. Старожил. Окрестные леса хорошо знает, — ответил появившийся следом милиционер.

— Прекрасно, — обрадовался Михалев. — Знакомы вам эти места? — он развернул карту.

— С детства, — бегло глянув, ответил старик.

— В карте разбираетесь?

— Войну закончил сержантом царицы полей.

— Если преступники вошли в лес вот здесь, — указал полковник, — какое вероятное направление их движения и возможные места выхода?

Старик внимательно посмотрел на карту и начал водить по ней пальцем:

— Здесь топь. В это время закрыто наглухо… А выйти удобнее всего у шоссе, вот тут или где-нибудь поближе к железной дороге.

— Если торопиться, сколько времени займет путь?

Старик пожевал губами, зачем-то посмотрел на часы, затем уверенно сказал:

— Никак не меньше трех часов.

— Поможете в качестве проводника? Надо провести наших людей кратчайшей дорогой.

— Я бы конечно, — старик растерянно дернул плечом, — но мне с восемнадцати на дежурство. Сторожем я…

— Ну, от дежурства вас освободят. Это я беру на себя, товарищ сержант, — улыбнулся полковник.

— Тогда другое дело. Тогда — готов, — уже не задумываясь, ответил старик.

— Вот и отлично! Садитесь в мою машину, — сказал Михалев. — Нам, капитан, самое время разделиться: вы командуйте здесь, а я собираю людей и — в лес.

Полковник почти бегом устремился к выходу.

Спицин с тоской посмотрел ему вслед: не явись на место преступления Михалев, капитан сам бы выехал на поиски, оставив здесь кого-нибудь из оперативников…

— Товарищ капитан, разрешите доложить, — перед Спициным, прервав его размышления, словно из-под земли выросла миловидная девушка в форме младшего сержанта милиции.

— Да, конечно. Что так долго, Аня?

— Дом на замке. Пришлось ехать на работу. Там узнала, что мать потерпевшей неделю назад уехала отдыхать в Адлер. Точного адреса никто не знает.

— Не повезло нам, выходит… Ну, спасибо, Аня. А теперь переоденься в гражданское и поезжай в больницу. Кончится операция, будешь сидеть у постели потерпевшей. С главврачом я договорился. Как только придет в себя, один вопрос: «Кто?» Но с разрешения врача. Ясно?

— Так точно.

— Будешь дежурить без смены. Может, сутки, может, двое… Домашних твоих предупрежу.

— Спасибо.

ВСЕ БЫЛИ заняты своими делами. Поэтому никто не обратил внимания на вошедшего в сберкассу мужчину лет сорока, невысокого роста, с густой шевелюрой, равномерно припорошенной серебром седины.

Мужчина осмотрелся и подошел к капитану Спицину, стоявшему к нему спиной.

— Вам обязан, Виктор Иванович? — тихо произнес он.

Капитан обернулся, улыбка тронула его озабоченное лицо.

— Да нет — Михалеву, Сергей Петрович. Я только согласился с предложенной им кандидатурой, — и Спицин крепко пожал руку майора милиции Павлова, старшего следователя из областного управления внутренних дел.

ГЛАВА ВТОРАЯ

НАПРЯЖЕННАЯ тишина, которой встретили полковника Михалева собравшиеся в ленинской комнате райотдела, красноречивее всяких слов говорила о готовности людей к выполнению ответственного задания.

— Товарищи, — начал полковник, — время работает на преступников, поэтому буду краток. По предварительным данным, их двое. Вооружены. Значит, требуются исключительная осторожность и выдержка. Применять оружие только при вооруженном сопротивлении. Мы организуем погоню, перекроем выходы из леса, работники ГАИ уже направлены на перекрестки и закроют шоссе. Выезд на операцию немедленно. Старших оперативных групп прошу задержаться для уточнения задач.

Михалев был предельно лаконичен — на каждого, получавшего инструктаж, отводилось не более минуты.

Когда группы разъехались, он прошел по опустевшему коридору райотдела в кабинет Спицина. Набрал номер телефона сберкассы: длинные гудки известили, что осмотр места происшествия окончен.

Как бы в подтверждение этому в кабинет тут же вошли его хозяин и старший следователь Павлов. Вслед за ними милиционер внес коробки с аккуратно упакованными вещественными доказательствами.

— Рад, что опять вместе работать, Михаил Иванович, — шагнул Павлов к столу.

— Я тоже, Сергей Петрович, — сказал Михалев, пожимая руку следователю. — Садись. Обменяемся мнениями. Специально задержался для встречи с тобой. Есть что-нибудь новое?

— Практически ничего.

— Опытные преступники? Рецидивисты?

— Навряд ли. Из того, что узнал от Виктора Ивановича, да и сам успел увидеть на месте, такого мнения не складывается.

— Чем тогда объяснить отсутствие следов?

— Подготовились. Все предварительно продумали. Да и о полном отсутствии говорить нельзя. Ведь есть чьи-то следы на таблице…

— Вот именно «чьи-то», — перебил Михалев. — Это еще проверять и проверять…

— Возможно, отпечаток оставлен кем-либо из граждан, — согласился следователь. — Проверим. Потом — следы обуви на опушке леса, — продолжал он. — Они, конечно, тоже могут не иметь отношения к делу, но, если я не ошибаюсь, именно они дали направление поиску?

Михалев в ответ только хмыкнул.

— Ну, а незапертая дверь сберкассы?! Что мешало закрыть? Ведь ключа на обычном месте не оказалось, и при осмотре его не обнаружили. Торопились, забыли или, может, их спугнули? Все это постановочные вопросы, на которые еще предстоит дать ответы.

Павлов поднялся, подошел к коробке с вещественными доказательствами и достал из нее запечатанный полиэтиленовый мешочек.

— Это что такое? — спросил Михалев.

— След, который оставляет каждый преступник на месте происшествия. И ни замаскировать, ни скрыть, ни уничтожить его нельзя — запах. Я взял из сейфа.

Павлов положил на стол пустой, с небольшим количеством воздуха, прозрачный мешочек.

Михалев пожал плечами.

— Не верю я что-то в эту самую одорологию.

— И напрасно. Она еще сослужит службу, если мы, конечно, научимся правильно с ней обращаться, а главное, преодолеем собственный консерватизм… Я лично считаю, что за этой наукой большое будущее. Дело только за прибором для идентификации запахов, чтобы исключить собаку, выполняющую сегодня непонятную роль — то ли инструмента, то ли специалиста-дегустатора. Согласись, все-таки не очень получается научно, что судьба человека в какой-то степени вручается собаке, доверяется ей, зависит от нее.

— Ладно, время нас рассудит, — примирительно сказал Михалев и обратился к Спицину: — Ну, а у вас что нового?

— А у меня даже запаха нет, товарищ полковник. Расширяем поквартальный обход. Эксперт печатает фотографии. Проверяем ранее судимых, этим занялись власов и два инспектора.

— Не густо, — покачал головой Михалев, вставая. — Ну, ладно, действуйте по обстановке, а я поехал. Буду на сто семнадцатом километре. Связь держите по рации.

— А я поближе к месту происшествия, — как только вышел полковник, сказал Спицин.

— Тогда, если не возражаете, я займу ваш кабинет, — произнес Павлов. — Вот-вот начнут подходить свидетели.

И действительно, едва капитан вышел, в дверь постучали. Вошла заведующая сберегательной кассой.

«ХОРОШО, хоть с погодой повезло», — радовался Михалев, глядя на чистое, без единого облачка небо. Посмотрев на часы, вызвал Спицина. Тот немедленно отозвался.

— Говорит «первый», что нового?

— Звонили из больницы. Операция прошла успешно, надеются, что будет жить, но последствия могут быть тяжелыми — повреждено вещество головного мозга.

— Что у следователей?

— Допрошена заведующая сберкассой. Показала, что взяла сегодня отгул — возила ребенка на консультацию.

— Случайность?

— Пока трудно сказать. Она лично вне подозрений. Установили всех, кто знал об отгуле, проверяем этих людей и их связи.

— Правильно. У меня все.

Полковник отключился и стал вслушиваться в переговоры поисковых групп. Ничего нового. Только фразы стали лаконичней — чувствуется, что люди устали.

Вскоре машина затормозила. Михалев удивленно посмотрел на водителя. Тот, ни слова не говоря, достал тряпку и стал протирать запотевшее ветровое стекло. Буквально в двух метрах от машины полковник увидел километровый столб, на котором была табличка с цифрой 117.

Все ясно — прибыли к месту назначения.

Полковник вышел, осмотрелся.

Справа, почти вплотную к шоссе, подступало небольшое озерко, окаймленное мачтовыми соснами. Посреди озера — островок, покрытый густыми камышами. Красивое место! И где-то неподалеку от этой красоты, возможно, уходят от погони преступники, посягнувшие на жизнь человека.

Михалев взглянул на часы. Идет уже пятый час с момента совершения преступления, а пока одни предположения, ничего конкретного. Он подошел к машине, открыл дверцу и тут же услышал взволнованный голос:

— «Первый», «первый», я «семнадцатый». Прием.

— Я «первый». Докладывайте!

— Натолкнулись на ребятишек из соседней деревни. Два мальчика и девочка. Говорят, что недавно двое парней отняли у них корзины с грибами и хлеб.

— Возраст детей?

— Девочке семь, мальчикам по одиннадцать.

— Где находитесь?

— Квадрат сорок пять — шестнадцать.

Полковник разыскал на карте названное место, прикинул на глаз расстояние до засады — не больше пяти километров. Неплохо. Посмотрел дислокацию патрульных машин.

— «Семнадцатый», девочку направьте на шоссе к сто тринадцатому километру… «Четвертый», слышите наш разговор?..

— Так точно!..

— Девочка будет на шоссе минут через двадцать. Отвезете ее домой. Предупредите родителей мальчиков, что их доставят позже. Пусть не волнуются.

— Слушаюсь!

— «Семнадцатый»! С мальчиками пройдите на место, где они встретились с парнями. Уточните направление, куда те пошли. Потом вызовите меня… Да, кстати, когда это произошло?

— Трудно точно определить. Часов у ребят нет, а показания противоречивы — от пятнадцати минут до часа.

— Ясно. Все слышали наш разговор?

— Так томно, — разноголосо откликнулся эфир.

— Преступники могут маскироваться под грибников. О всех подозрительных немедленно докладывать. При встрече соблюдать осторожность.

Только сейчас Михалев заметил, что стемнело. Здесь, у озера, еще можно что-то разглядеть, а на участках, где лес подступал вплотную к дороге, совсем темно.

И опять — «семнадцатый».

— Ребята показали место у оврага в квадрате сорок пять — тридцать, у мостика через овраг.

— На карте мостик не обозначен, — вглядываясь в карту, сказал полковник.

— Высотку видите?

— Да.

— Это чуть правее.

Полковник отыскал указанное место и обозначил его крестиком… Первый крестик на карте в этой операции. Скорее бы поставить последний…

— Ясно, — сказал Михалев. — Пусть один из вас выводит ребят на сто четырнадцатый километр… Там меня слышат?

— Так точно, слышим, товарищ «первый».

— Встретите «семнадцатого». Ребят сразу же отправьте в райотдел к старшему следователю Павлову. Когда освободятся — отвезите домой. Поняли?

— Все ясно.

— Выполняйте.

Михалев вызвал Спицина, рассказал о происшедших событиях.

— Предупредите Павлова, что минут через сорок их привезут. Пусть сразу займется, чтобы долго не задерживать. А сами пока найдите педагога для участия в допросе и организуйте мальчикам что-нибудь поесть.

— Слушаюсь.

— У меня все…

— Не мешало бы и нам, товарищ полковник, перекусить.

Михалев посмотрел на водителя, заговорившего впервые за поездку.

— Мысль неплохая, но придется отложить до возвращения в райцентр. Столовых и магазинов здесь еще не построили, — пошутил полковник.

— А мы и без магазина…

Шофер достал сумку, перебрался на заднее сиденье. По-хозяйски, неторопливо выложил на газету яйца, колбасу, кусок сала, полбуханки круглого хлеба, соль в спичечной коробке, помидоры.

Михалев проглотил накатившуюся слюну.

— Да, у тебя, как в первоклассном ресторане, — улыбнулся он и, не ожидая приглашения, тоже перебрался на заднее сиденье.

— «Первый», — требовательно раздалось в эфире. — Я «шестнадцатый».

Голос прерывистый, дыхание тяжелое.

Михалев перегнулся через спинку переднего сиденья, схватил микрофон.

— Я «первый», слушаю!

— Соединились с «семнадцатым». Бежим. Впереди двое с корзинками.

— Ваше место? Направление?

— Квадрат сорок три — четырнадцать. Направление — к шоссе.

— Понял. Контакт?

— Зрительный потерян. Слышно, как бегут.

— Продолжайте преследование.

Михалев устало откинулся на спинку сиденья.

— Приступим, товарищ полковник?

— Нет, сейчас не до еды. Да и аппетит пропал. Вот если бы глоток воды…

Шофер молча достал откуда-то из-под ног бутылку минеральной воды. Откупорил, налил до краев бумажный стаканчик. Михалев с наслаждением почувствовал острое покалывание во рту. И тут снова вызов:

— Товарищ «первый». Я «шестой». Взяли двоих.

— Как брали?

— Спокойненько.

— Еду…

Михалев кивнул шоферу, взял микрофон, вызвал Спицина и сообщил, что задержаны двое подозрительных.

— Еду в райотдел, — закончил он.

МАШИНА остановилась у только что зажженного костра.

Навстречу полковнику шагнул «шестой» — заместитель начальника райотдела майор милиции Иволгин, ответственный за организацию засады.

— Докладывайте, как прошло задержание.

— Спокойненько, товарищ полковник.

— А подробнее?

— Подпустили вплотную. И взяли.

— Да, из вас оратор… — усмехнулся Михалев. — Ладно, покажите.

Подошли к костру.

На земле сидели задержанные. Пламя освещало только спины. Полковник направил луч фонарика на лицо одного из них.

Перед ним сидел парнишка лет шестнадцати, с милым девичьим лицом, длинными, спадающими на плечи волосами. Зажмурившись от яркого света, пытался заслонить глаза ладонью. Второй тоже ненамного старше. Только пошире в плечах. Он поднял голову и зло глянул на Михалева.

Полковник погасил фонарик и отошел от костра. Финал был несколько неожиданным: Михалев предполагал увидеть людей более зрелого возраста.

— Что дал обыск? — спросил он у Иволгина.

— Ничего.

— Деньги, наган?

— Нет.

— И как же объясняют?

— Не спрашивали, — Иволгин помолчал, потом добавил: — В соответствии с вашим инструктажем.

— Давайте-ка поговорим. Может, спрятали поблизости. Да и Спицину надо сообщить их данные — сразу запустит в работу.

— Есть. С кого начнем?

— Пожалуй, с младшего.

— Фамилия? — спросил Михалев, когда подвели к машине задержанного.

Парень глядел в сторону и молчал.

— А ну-ка посмотри на меня.

Тот не изменил позы.

— Где спрятали деньги и оружие?

Не дождавшись ответа, полковник продолжал:

— Встречали и такое. Но это ни к чему хорошему не приведет. Рано или поздно узнаем.

— Сомневаюсь, — парень говорил, чуть заикаясь, стараясь сдержать дрожь.

— А я не сомневаюсь. Так всегда поначалу бывает… Но ты подумай о другом — как вы будете выглядеть, если спрятанное вами оружие найдет кто-нибудь другой. Найдет и воспользуется в преступных целях…

— Ничего я не знаю! — истерически выкрикнул задержанный. — Никаких денег, никакого оружия!..

— Товарищ майор, — обратился полковник к Иволгину, — в машину его и — в райотдел! Давайте второго.

— Есть.

Полковник молча всматривался в широкое скуластое лицо. Как резко отличалось оно от почти детского холеного личика первого. Если преступление совершили эти двое, то верховодил, скорее всего, этот вот, скуластый. Хотя можно и ошибиться.

В одежде задержанных тоже не меньшее различие. Оба мокрые, грязные, но на первом шерстяной свитер, джинсы, полуботинки на платформе. Что же касается второго, он будто специально оделся для похода в лес: потрепанный пиджак явно с чужого плеча, рабочие синие брюки, резиновые сапоги.

— Как зовут? — после длительной паузы спросил полковник.

Вопрос повис в воздухе.

— Как зовут, спрашиваю? — повторил он. — Не хочешь отвечать? Вот, смотри, ты весь мокрый, а кто, кроме матери…

Лицо парня исказилось злой гримасой.

— Вам-то что за дело? Виноват в чем, так предъявите. А уговаривать ни к чему. Все равно ничего не скажу…

— В машину, — коротко распорядился полковник. — В другую.

— Никто из сотрудников их не знает? Ни того, ни другого? — спросил Михалев Иволгина, когда задержанного увели.

— Из инспекции по делам несовершеннолетних здесь нет никого. Не предполагали, что это будут подростки, — ответил майор. — В райотделе покажем. Если из нашего района, должны знать.

— Ну, добро. Зовите своих и возвращайтесь в отдел. А здесь на всякий случай оставьте небольшой заслон.

Через минуту к машине подошли двое инспекторов уголовного розыска.

— Поехали. В тесноте, да не в обиде, — сказал Михалев.

Протискиваясь последним на заднее сиденье, Иволгин чуть слышно застонал.

— Вы что? — спросил Михалев, не успевший еще сесть.

— У него рука повреждена. Левая, — ответил за Иволгина кто-то из машины.

— То есть?..

— При задержании. Сделали перевязку, кровь остановили, но как бы не было чего серьезного.

— Дела, — протянул Михалев, — что же вы молчали, Иволгин? Пересаживайтесь вперед.

Он распахнул дверцу, и майор, не споря, занял его место, а полковник влез на заднее сиденье.

Шофер озабоченно поглядел на рессоры и, покачав головой, направился на свое место.

Как только машина тронулась, полковник обратился к Иволгину:

— Докладывайте, как происходило задержание.

— Стало темно. Я передвинул засаду за шоссе, чтобы брать на открытом месте, и рассредоточил людей. Они выскочили из леса, и мы с инспектором Петровым их взяли. Все.

— Разрешите добавить? — спросил Петров.

— Конечно.

— Когда те двое нас увидели, старший из них, размахивая палкой, закричал: «Беги, я их задержу!» Я схватил второго, а кричавший кинулся на выручку. Товарищ майор подкатом сбил его с ног, но тот успел ударить его по руке.

— Ты распишешь, — усмехнулся Иволгин. — Главное, что вышли на нас, а не в другом месте. Остальное — мелочи. Заживет.

— Болит? — кивнул Михалев на осторожно положенную на колени руку.

— Болит, — признался Иволгин.

— В больницу, — приказал Михалев шоферу. — Почему сразу не доложили? — упрекнул он.

— А зачем?

— Затем! «Спокойненько», — передразнил он Иволгина. — Тоже мне генерал Скобелев нашелся: «На Шипке все спокойно».

…Иволгина оставили в больнице — рентген показал серьезное повреждение.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

«КАЖЕТСЯ, ничего не упустил», — пробежав глазами странички только что напечатанного плана, подумал Павлов. Затем размашисто расписался и поднял пишущую машинку, чтобы убрать ее со стола. В этот момент в кабинет вошел Михалев.

— Ну, если следствие бодрствует ночью, что прикажете делать уголовному розыску?

— Наверно, то же, что и мне, — отдыхать, — в тон ему ответил Павлов. — Только вопрос — где?

— Одному можно расположиться здесь, — указал Михалев на короткий диванчик, — второй отправится в кабинет начальника райотдела.

— А если вместе? Ведь все равно сразу не уснем.

— Согласен, но в таком случае одному придется устроиться на креслах.

— Поскольку предложение выдвинул я, на креслах — мне.

— Нет, так не пойдет, пусть решит жребий!

Михалев взял со стола коробок, вынул две спички, отломал у одной головку и зажал обе спички в кулаке:

— Короткая спит на креслах. Тяни!

Павлов, не глядя, вытащил правую и с торжествующим видом бросил на стол:

— Со следствием не спорят.

— Ну, что ж, твоя взяла, Сергей Петрович, — Михалев потянулся к телефону. Дай-ка мне трубку… Дежурного… Говорит полковник Михалев. Если не сложно, пришлите, пожалуйста, в кабинет капитана Спицина две постели.

«Кровать» оборудовали быстро — сдвинули вместе два кресла, поставили между ними и диваном стул для одежды.

— Разрешите?

В дверях появился помощник дежурного по отделу. Из-за груды подушек, одеял, постельного белья выглядывало молодое, веселое лицо.

— Отставить. Сами постелим, — остановил Михалев сержанта, собравшегося, было, расстилать на диване простыню.

— Есть «отставить». Может, организовать чайку? Горяченького?

— Ты как, Сергей Петрович, насчет чайку? — спросил Михалев.

— Неплохо бы, — мечтательно отозвался Павлов.

ЧЕРЕЗ четверть часа они с аппетитом уплетали бутерброды с колбасой, запивая крепким ароматным чаем.

— Наверняка дежурный отдал свой завтрак, — сказал следователь, чувствуя, как горячий чай снимает напряжение, замедляет скачущий бег мыслей.

— Конечно. Откуда же среди ночи взяться колбасе? — засмеялся Михалев. — Но он утром пойдет домой, и жена накормит его до отвала. А мы еще, бог знает, когда доберемся до столовой. Поэтому все нормально. И, поверь, мы не объедаем дежурного — обычная солдатская взаимовыручка.

— Знаешь, Михаил Иванович, — покончив с чаем, сказал Павлов, — восхищаюсь тобой и, так сказать, в твоем лице всем уголовным розыском. Ведь установление и задержание преступников занимают порой дни, а то и месяцы, а здесь за какие-то часы. В полном смысле слова по горячим следам.

Михалев подозрительно покосился на следователя, — уж не намек ли на размах поиска при задержании двух мальчишек? Нет, не похоже. Да и кому, как ни Павлову, с его опытом, понимать все значение проведенной операции.

— Верно, — не спеша начал полковник, — отбросив, как говорится, в сторону лишнюю скромность, можно смело сказать, что поработали сегодня наши ребята неплохо, — и вдруг резко отставил в сторону стакан с чаем. — Жаль, не всегда и не все это понимают. Вот, звоню дежурному по управлению, сообщаю о задержании подозреваемых, а он, представляешь, что говорит! Вам, говорит, товарищ полковник, как всегда, везет… Веришь — еле сдержался. Тебя бы, думаю, сюда.

— Нет, «везет» здесь не подходит, — согласился Павлов. — Везение — это случай, а сегодня все основывалось на анализе, на глубоко продуманном и, откровенно говоря, отлично осуществленном расчете.

— Вот-вот, — подхватил Михалев. — Анализ и расчет. И еще одно — отлично подготовленные и воспитанные местные кадры. А это, сам понимаешь, основа успешного раскрытия любого преступления. Даже больше того — основа организации всей нашей работы. Да суди сам: для того, чтобы поднять по тревоге отдел, потребовалось каких-нибудь тридцать минут. А ведь за ними годы тренировок, учебные тревоги… — полковник улыбнулся: — Прямо лекция получилась у нас…

— Теория, подкрепленная практикой, — уточнил Павлов. — Возьми хотя бы работу Спицина. Ведь до задержания вами этих парней он уже вышел на них. Нравится он мне. Заметно растет человек.

Павлов рассказал, что инспектора буквально за несколько часов успели проверить всех стоящих у них на заметке и установить, что Алексей Шляпников вот уже несколько дней не выходит на работу, вместе со своим дружком Владимиром Кулаковым они оба не живут дома — квартируют у некоего Козловского. Заподозрив их, капитан приказал размножить фотографии обоих и раздать работникам милиции и дружинникам.

— В целом я с тобой согласен, — сказал Михалев, кивая. То, о чем рассказывал Павлов, он уже знал от самого Спицина.

— Почему в целом? А в частности?

— Горяч больно капитан. Все торопится. Все ему подавай немедленно.

— Ну, это не такой уж большой недостаток.

— Согласен. Только для того масштаба, на который я его готовлю, нужны и осторожность, и спокойная рассудительность… Ладно, а что дали твои допросы, Сергей Петрович? — меняя тему, спросил Михалев.

— Ничего особенного. Есть, правда, несколько человек, которые видели вероятных преступников.

— Совпадают по приметам с задержанными?

— Честно говоря, не очень. Все сообщают разные приметы, начиная с возраста и кончая одеждой. Даже в количестве есть расхождения.

— Даже так?

— Да, как ни странно. Одна женщина, например, утверждает, что видела трех человек, бежавших к лесу. Двое вместе, третий метров на пятьдесят сзади.

— Может, третий преследовал?

— Возможно. Только почему тогда не пришел к нам?

— Ну, это другой вопрос. Возраст? Приметы?

— Никаких. Заметила только, что постарше. У тех двух чемоданы, а этот с пустыми руками.

— Интересное дело… Ну, а что клиенты сберкассы?

— Первые из десяти ничего не видели, а при трех последних в сберкассу вошел молодой человек, взял у кассира таблицу выигрышей по денежно-вещевой лотерее и сел с ней к столу. Перед уходом последнего свидетеля этот молодой человек оставил таблицу на столе и вышел. Кстати, пригодный для идентификации след пальца руки принадлежит свидетелю — он положил таблицу на окошко кассы.

— Жаль, я на этот след рассчитывал.

— Я тоже. Еще вот — двое других клиентов, выйдя из сберкассы, видели недалеко от нее парня с двумя чемоданчиками. Позже его видел свидетель, что клал таблицу, но уже вместе с тем, молодым, который заходил в сберкассу.

— Так, так. Ну, и определили, «кто есть кто?»

— Да. Спицин через работников инспекции по делам несовершеннолетних установил, что в кассу — кстати, перед самым обедом — заходил Шляпников, а Кулаков — это тот, кого видели с чемоданчиками.

— Завтра чем думаешь заниматься? Точнее, — Михалев глянул на часы, — уже сегодня.

— Вот, — Павлов взял со стола составленный план, передал полковнику и стал раздеваться.

— Ого, да у тебя, никак, готов план расследования дела?!

Михалев углубился в чтение. Закончив последнюю страничку, отложил листки в сторону и тоже стал раздеваться.

— Все хорошо. Только надо, Сергей Петрович, еще бы сжать сроки.

— Подумаем. Туши свет, — вяло откликнулся следователь.

Они даже не могли предположить, что их ожидало раннее пробуждение, ломающее весь план работы этого дня.

ПАВЛОВ проснулся от внезапно вспыхнувшего света, но остался лежать с зажмуренными глазами: не мог сообразить, что произошло. Казалось, Михалев лишь несколько минут назад выключил настольную лампу, а теперь весь кабинет залит светом от люстры.

Наконец, следователь приоткрыл глаза, по привычке поднес к ним руку с часами — начало шестого. И тут же услышал резкий голос:

— Неплохо устроились! Спят — хоть из пушки стреляй! А то, что родители по их милости ночь не спят, дети холодные и голодные в камеру посажены, заболеть могут, на это им наплевать! Я вам как врач говорю!

Майор поднял тяжелую голову. В дверях стоял подполковник медицинской службы в парадном мундире. Позади него виднелось растерянное лицо помощника дежурного.

— Моя фамилия Кулаков, подполковник Кулаков, — подчеркнул он, заметив, что Павлов приподнялся.

— Ясно. А вы не могли бы зайти попозже? Мы не так давно легли, — начал Павлов.

— Нет, не мог, — резко оборвал подполковник. — Речь идет о моем сыне. Мне сообщили, что его привезли сюда с этим мерзавцем Шляпниковым. Неужели вы думаете, что после такой вести мы можем с женой спокойно спать? Так же спокойно, как вы?!

— Вы можете разговаривать потише? Товарища разбудите, — кивнул Павлов в сторону, где на диванчике безмятежно спал Михалев.

— Не могу и не собираюсь! Я требую, слышите, требую, чтобы вы немедленно освободили моего сына!

— А я прошу вас, товарищ подполковник, уйти, — сдержанно сказал Павлов. — Я вас вызову.

— Что-о-о? — не скрывая презрения, протянул подполковник. — Вы отдаете себе отчет, с кем разговариваете?

— Немедленно освободите помещение! — это в разговор вмешался проснувшийся Михалев.

— А с вами не разговаривают! — взвился Кулаков. — Это еще кто такой?

— Офицер милиции. Я вам приказываю освободить помещение! Исполняйте! — рука Михалева потянулась к телефонной трубке. — Дежурный? Почему пропустили? Ладно, потом разберемся, — сказал он, выслушав ответ. — А сейчас наряд сюда. Быстро!

— Угрожаете? — рассвирепел Кулаков.

— Нет. Навожу порядок, — ответил Михалев.

— Это называется порядком…

— Помолчите, Кулаков, — жестом руки Павлов попытался остановить его. — Мы с вами еще будем иметь возможность подробно и обстоятельно обо всем поговорить. А сейчас идите домой.

Но удержать Кулакова оказалось не так-то просто. Он продолжал в весьма нелестных выражениях излагать свое отношение к происходящему вообще и к «бесчувственной» милиции, в частности.

— Представляю, как здесь будут обращаться с мальчиком, если мне, его отцу, старшему офицеру, показывают на дверь, угрожают, не дают слова сказать! Могу я в конце концов узнать, за что мой сын доставлен в милицию?

— На допросе я вам об этом скажу, — ответил Павлов.

— На каком основании вы будете допрашивать меня, военнослужащего, офицера?

— Оставьте, Кулаков, этот тон. Он вам не к лицу и не к месту. Я следователь…

— Старший следователь областного управления внутренних дел, — уточнил Михалев.

— …И допрашивать вас буду не как военнослужащего, а как отца подростка, подозреваемого в преступлении.

— Так, в чем подозревается мой сын?

— Я уже сказал, что поговорим об этом позже.

— Сына моего вы тоже будете допрашивать?

— Да.

— Тогда я требую, чтобы допрос производился в моем присутствии!

— Нет, на этом допросе ваше присутствие исключено, — сказал следователь.

— Почему? Мой сын несовершеннолетний…

Появление еще двух сотрудников милиции сдержало очередной взрыв негодования подполковника.

— Вы свободны, Кулаков. В шестнадцать ноль-ноль жду вас в этом кабинете. И попрошу в гражданском. Это будет больше соответствовать обстановке.

Видя, что тот не трогается с места, Михалев приказал:

— Товарищ сержант, проводите товарища подполковника до выхода.

— Есть, товарищ полковник, проводить до выхода, — вытянулся помощник дежурного. — Прошу, — указал он Кулакову рукой на дверь.

Услыхав обращение сержанта, Кулаков сразу сник, съежился, казалось, стал ниже ростом.

Он было задержался на пороге, обернулся, хотел что-то сказать, видимо, как-то выправить положение, но не нашелся и вышел из кабинета.

— Фрукт, — сказал Михалев, как только закрылась за ним дверь.

— Да нет, просто слишком самонадеян, — задумчиво заговорил Павлов. — А потом, честно говоря, не могу я на него сердиться. Все-таки отец. И ему не позавидуешь. Но тем не менее, — Павлов улыбнулся, — приходится констатировать, что родитель одного из наших подопечных сорвал нам сон. Встаем?..

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ВИЗИТ Кулакова-отца заставил на ходу внести в план коррективы — такие родители, как Кулаков, могут серьезно помешать следствию.

— Ну, так с чего сегодня начнем? — складывая постельное белье, спросил Михалев.

— Собирался с допросов задержанных, но придется с обысков, — ответил Павлов.

— Я тоже об этом подумал.

— И немедленно. Откладывать нельзя.

— Согласен.

— Надо вызвать Власова. Направлю его к Шляпникову, а сам — к Кулакову.

— Правильное решение, Сергей Петрович. Сейчас организуем, — полковник снял трубку телефона прямой связи с дежурным. — Говорит Михалев. Пошлите машину за Власовым и четырьмя живущими поблизости милиционерами. Через двадцать минут жду.

— Спицин мне докладывал, да и ты об этом говорил, — обернулся затем Михалев к следователю, — что Кулаков последнее время был связан с неким Козловским, который числится в подопечных у инспекции по делам несовершеннолетних. Может, и у него стоит посмотреть?

— Хорошо бы, но хватит ли времени?

— Хватит, — коротко пообещал Михалев.

Павлов взял с письменного стола шефское дело Кулакова, перелистал его и, найдя нужное место, положил перед Михалевым:

— Вот установочные данные Геннадия Козловского: кличка — Козел, прописан с матерью по одному адресу, отец — по другому. Придется перекрывать оба.

— Еще двух оперативников ко мне, — подсчитав что-то, распорядился полковник по телефону и не успел опустить трубку, как в дверь постучали.

— Войдите, — крикнул он и с наигранным испугом посмотрел на следователя: — Не папа ли Кулаков снова пожаловал?

— Вот бы некстати, — нахмурился Павлов. Но в дверях показалось заспанное лицо лейтенанта Власова.

— Вы что, на вертолете? — в шутку удивился Михалев.

— Никак нет, товарищ полковник. Тут ночевал.

— Чего так?

— Думал, могу рано понадобиться.

— Правильно думали, лейтенант. Получайте задание у старшего следователя.

— Есть.

Власов подошел к Павлову, который, расположившись за письменным столом, готовил документацию на обыски.

— Поедете к Шляпникову, — протянул Павлов постановление. — Я буду на квартире Кулаковых. Если возникнут затруднения, звоните. Вот их номер. Дождитесь меня, закончу там — заеду.

Зазвонил телефон.

— Слушаю, — снял трубку Михалев.

Инструктируя Власова, на что обратить внимание, Павлов машинально отметил, как по мере разговора мрачнеет лицо полковника. Затем Михалев быстро стал что-то записывать, задавая короткие вопросы:

— Повтори… Когда?.. Так… Место? А поточнее?.. Розыскное дело есть?.. А когда пропала? Так. Без меня пусть не трогают! Сейчас выезжаю!

Полковник положил трубку, потер веки.

— Ну и суточки, — обратился он к Павлову. — Нашли труп женщины. Пропала двадцать дней назад. Похоже на убийство. Так что придется с вами расстаться. Здесь во всем опирайтесь на Спицина. И побольше используйте оперативников. Сами делайте только основное. Ну, бывайте. Если там ничего сложного, опять к вам подключусь… До встречи.

НЕ УСПЕЛ Павлов снять палец с кнопки звонка квартиры Кулаковых, как дверь открылась.

Удивление, мелькнувшее в глазах появившейся на пороге женщины, сменилось растерянностью.

— Я — следователь, разрешите войти?

— Да, конечно, — засуетилась хозяйка, — пожалуйста, входите, муж должен вот-вот вернуться.

— Разве он не в госпитале? — спросил Павлов, пропуская в прихожую инспектора уголовного розыска и понятых.

— Нет, в связи с этим недоразумением он не поехал на службу.

Павлов прошел в столовую, вынул из портфеля постановление:

— Я, Ольга Сергеевна, должен произвести в вашей квартире обыск, ознакомьтесь, пожалуйста, и распишитесь.

— Нет, нет, ни за что! — замахала Кулакова руками, отступая от протянутой бумаги. — Вот придет муж, с ним и говорите. Если разрешит, пожалуйста, а без него не могу!

— Ждать его разрешения просто некогда. Да в этом и необходимости нет. Я просто ставлю вас в известность, зачем мы сюда пришли. У вас отдельная квартира?

— Да, — она прислонилась к стене. В ее серых больших глазах застыл испуг.

— Сколько комнат?

— Четыре.

— Состав семьи?

— Муж, сын и я.

— Начнем с этой комнаты. Сядьте, пожалуйста, сюда, — показал Павлов понятым на стоящие у стены стулья. — А вас прошу, — обратился к инспектору, — осмотреть «стенку».

Мельком поглядывая на хозяйку квартиры, так и застывшую с отрешенным лицом, майор принялся за остальные вещи: осмотрел диван, раздвинул обеденный стол…

Смежной со столовой была спальня. Две сдвинутые вплотную полированные кровати темного дерева, трехстворчатый гардероб. Во всем признак не только достатка, но и хорошего вкуса.

В первых комнатах обыск закончился быстро — в них Павлов и не рассчитывал найти что-нибудь, проливающее свет на скрытую жизнь Владимира Кулакова.

Дверь третьей была застеклена сверху до половины прозрачным толстым стеклом. На двери занавеска со стороны коридора. Значит, в любое время можно проследить, что там происходит.

— Сына? — коротко спросил Павлов.

Кулакова заплакала.

— Сюда заглянем в последнюю очередь, — сказал Павлов и направился в четвертую комнату. Неожиданно хозяйка квартиры обогнала его и, раскинув руки, встала перед дверью, словно птица, охраняющая гнездо.

— Сюда нельзя. Это кабинет мужа. Он никому, даже мне, не разрешает входить в его отсутствие!

— На наш случай это правило не распространяется.

— Только через мой труп! — испуг в глазах Кулаковой сменился злостью.

— А нельзя ли без истерик, гражданка Кулакова? — попросил Павлов.

Но в это мгновение выражение ее лица изменилось.

— Наконец-то, — облегченно выдохнула она и поспешила навстречу входящему мужу. Павлов шагнул в кабинет.

— Что здесь происходит? — услышал он громкий голос Кулакова.

— Обыск, — ответила жена. — Дожили…

Резко отстранив стоящих у дверей понятых, Кулаков вошел в кабинет и как бы споткнулся, встретившись со взглядом старшего следователя. Несколько секунд он тяжело дышал, стараясь сдержать волнение.

— На каком основании? В моей квартире? — почти спокойно спросил он.

— В квартире, Александр Петрович, где проживал ваш сын. Во всей квартире, — подчеркнул Павлов. — А основание — вот оно, — и он протянул постановление о производстве обыска.

Пока Кулаков читал документ, Павлов отметил, что подполковник был в той же форме, что и при посещении райотдела. Значит, после этого дома не был. Но куда ходил в такую рань? Ведь часы показывают только начало девятого…

— Эта бумага написана вами? — окончив читать, спросил Кулаков.

— Да.

— В таком случае вам придется прекратить обыск! Прошу немедленно покинуть мою квартиру, слышите, немедленно, — надменно сказал Кулаков, явно мстя за утреннее унижение.

— Саша! — попыталась остановить его жена.

— Не вмешивайся, — резко оборвал Кулаков. — Вы слышали меня?

— Я уже сегодня просил вас не разговаривать со мной таким тоном. Не забывайте, что я при исполнении служебных обязанностей, — одернул его Павлов.

— Эта бумажка, — кивнул на постановление Кулаков, — не имеет никакой силы. Обыск не санкционирован прокурором.

Павлов спокойно достал из портфеля Уголовно-процессуальный кодекс РСФСР, нашел нужную страницу и протянул книгу Кулакову.

— Можете убедиться, что я действую на основании закона. Прочтите статью сто шестьдесят восьмую.

— И вы считаете, — быстро просмотрев статью, спросил Кулаков, — что это и есть то, не терпящее отлагательств дело, которое дает вам право производить обыск, а затем уже ставить в известность прокурора?

— Да, считаю.

— Почему, позвольте вас спросить?

— Я не имею времени на бесполезную дискуссию, — убирая кодекс в портфель, сказал Павлов. — А теперь прошу вас не мешать нам работать.

— Я так не оставлю этого! — снова взвился Кулаков. — Сегодня же, слышите, сегодня же пошлю на вас жалобу прокурору!

— Это ваше право, — устало сказал Павлов, — но я бы посоветовал подождать до вечера, чтобы не ставить себя вторично в глупое положение. Думаю, после разговора со мной у вас пропадет желание писать жалобу. Да, и потом вы сами убедились, что я действую в полном соответствии с законом.

Следователь овладел положением. Это почувствовали все, но Кулаков не собирался сдаваться.

— Надеюсь, я могу проконсультироваться с моим личным адвокатом?

«Вот, значит, куда он ходил», — догадался Павлов.

— Это ваше право, — пожал он плечами.

Кулаков сел за письменный стол, придвинул телефон, набрал номер.

— Василий Афанасьевич?! Это опять я, простите, что беспокою снова. Да, подполковник Кулаков. Вы только представьте себе: прихожу домой, а у меня все перевернуто — происходит обыск. И, конечно, без санкции прокурора… Да… Так… Ничего не сказано. Простите, я сейчас, — Кулаков взял постановление о производстве обыска. — Здесь только написано — по уголовному делу № 4730. Фамилии нет. Статья тоже не указана… Старший следователь управления майор милиции Павлов. Да, он здесь. Роется в моем шкафу… Сейчас. Простите, как вас зовут? — обратился Кулаков к следователю.

— Сергей Петрович.

— Сергей Петрович, — повторил он в трубку и протянул ее Павлову. — С вами будет разговаривать мой адвокат.

Разговор с адвокатом совершенно не нужен, но ясно, что в случае отказа Кулаков использует это обстоятельство, чтобы спровоцировать скандал.

Павлов нехотя взял трубку.

— Я вас слушаю.

— Здравствуйте, уважаемый Сергей Петрович, — пророкотал в телефонной трубке хорошо поставленный баритон.

— Здравствуйте, — сухо ответил Павлов.

— Каким ветром занесло в наши края?

— Работа.

— Понятно. А что с мальчишкой? Что он снова натворил? Надеюсь, не очень серьезно? — голос звучал вкрадчиво. — Я знаю Володю Кулакова, можно сказать, с детства. Соседями были. На моих глазах вырос. Культурная семья, уважаемые в городе родители. Александр Петрович — видный врач, его даже к вам в область приглашают на ответственные консультации. А вот сынишка нет-нет, да и сорвется. Но дальше озорства не заходил. Так что же с ним все-таки, Сергей Петрович? — не дождавшись ответа, спросил: — Профессиональная тайна?

— Да, — лаконично ответил Павлов.

— Ну, что вы, дорогой! Какая может быть тайна от адвоката. Все равно через час узнаю.

Павлов опять промолчал.

— Да. На обыск без санкции прокурора вы, конечно, имеете право, но то, что он делается у такого человека, как Александр Петрович, может быть чревато для вас серьезными неприятностями. Я бы вам посоветовал…

— Извините, мне некогда, — прервал Павлов. — Лучше объясните своему клиенту, что он не имеет права препятствовать нашей работе. Если не поймет, я вынужден буду позвонить в комендатуру. До свидания, — не дожидаясь ответа, Павлов положил на стол трубку и вернулся к раскрытому шкафу.

Кулаков еще долго не отрывался от телефона, изредка прерывая собеседника односложными междометиями. Закончив разговор, так и остался сидеть в кресле в позе глубоко оскорбленного человека.

— Вам придется пересесть, пока я просмотрю ящики стола, — попросил Павлов.

ПОНИМАЯ значение обыска, Сергей Петрович по-человечески не любил этого следственного действия. Вторгаться в чужой личный мир, копаться в вещах, читать не предназначенные тебе бумаги, адресованные не тебе письма… Даже сознание, что делается это по требованию закона, диктуется служебным долгом, не сглаживало неприятного чувства. Поэтому он всегда был особенно тактичен при производстве обысков и старался как можно меньше нарушать обстановку.

Вот и сейчас, перелистывая черновики диссертации, аккуратно клал их на прежнее место. В среднем ящике стола остро отточенные карандаши, за ними набор авторучек, готовальня, чистая записная книжка.

Кулаков не мешал, но настороженно наблюдал за его действиями. Стоило Павлову извлечь со дна ящика тонкую полиэтиленовую папку, как он вскочил и протянул руку:

— Дайте! Это сугубо личное!

Павлов отстранился и раскрыл папку.

Первый лист был перечнем хранившихся бумаг. За ним следовал документ, напечатанный на машинке и скрепленный тремя подписями. Сверху жирно подчеркнуто чернилами — «Договор».

Откинувшись на спинку кресла, Павлов пробежал глазами этот необычный договор, заключенный, с одной стороны, родителями, с другой стороны — Владимиром Кулаковым. Договор регламентировал поведение сына и содержал систему поощрений и штрафов.

Подобное следователь видел впервые за всю свою многолетнюю практику.

Вместе с договором была аккуратно подшита повестка о вызове Владимира Кулакова в милицию. За ней — вторая, годом раньше, потом еще и еще. Всего пять штук. Тут же старательно подшиты квитанции о возмещении ущербов, уплата штрафов.

Настоящее досье.

Для следствия это была находка, но Павлову почему-то нестерпимо захотелось пройти в ванную и как следует вымыть руки.

— Эти документы я забираю, — сказал майор и, протянув папку оперативнику, распорядился: — Ознакомьте, пожалуйста, понятых.

— Что все это значит? — раздался задыхающийся шепот Кулаковой.

Ее супруг, видимо, предпочел бы отмолчаться, но, не выдержав полного муки и ненависти взгляда жены, запальчиво крикнул:

— Это значит, что у них нет ничего серьезного и они хотят засадить Володьку за старые мелочи! Но им это не удастся! Я лично поеду к прокурору области, я…

Не дослушав, Кулакова вдруг разрыдалась и выбежала из кабинета. Муж бросился за ней.

— Обстановочка, — вздохнул оперативник.

— Сыночек — пробы негде ставить, да и папа, видать, хорош, — листая папку с договором, сказал один из понятых.

— Товарищи, — прервал Павлов, — продолжим работу. У нас еще одна комната впереди.

В комнате Володи такой же порядок, как и во всей квартире, каждая вещь на своем месте. Ничего лишнего.

Перелистывая книги, подобранные с учетом возраста, Павлов как бы входил во внутренний мир своего подследственного. Позади подписных изданий, вдоль стены несколько книг по автомобилестроению. Технические книги основательно потрепаны. Похоже, что остальные брались в руки только для чтения по обязательной школьной программе, а эти читались с карандашом в руке — между страницами листки с набросанными на них чертежами, формулами. На одной из книг штамп библиотеки из другого города. Издана в прошлом году.

Павлов отложил техническую литературу в сторону, отметил в протоколе, где она найдена. Похоже, что эти книги спрятаны от постороннего взгляда, скорее всего от родителей. При проведении судебно-психологической экспертизы они еще станут предметом самого внимательного изучения.

Чуть слышно скрипнула дверь — в комнату вошел расстроенный Кулаков.

— Волнение, сами понимаете, — пояснил он. — Элементарная истерия.

Подойдя к отложенным следователем книгам, с недоумением полистал их, пожал плечами.

— Ну, а книги чем вам не понравились? Их-то, надеюсь, иметь не возбраняется?

— Откуда они у вас? — не отвечая на вопрос, спросил Павлов.

— Не хотите ли вы сказать, что нашли в моем доме краденые книги?

— Нет. Я только хочу знать, откуда именно эти книги у вашего сына? — спокойно повторил следователь.

— Естественно, куплены.

— Где?

— В магазине.

— Кем?

— Мной, конечно. Я всегда сам покупаю книги сыну, слежу за, его интеллектуальным развитием.

— Все?

— Что значит «все»?

— Все эти технические книги вы лично покупали?

— Да, если угодно, — он снова перебрал стопку книг.

Павлов почувствовал его внутреннюю растерянность. Кулаков явно не понимал, чем эти книги заинтересовали следователя, а главное — сам не знал, как они попали в библиотеку сына.

По привычке не пропускать никаких мелочей Павлов заглянул под шкаф.

Как и следовало ожидать в такой квартире, под шкафом было пусто и чисто. Но взгляд зацепился за что-то необычное. Еще не понимая, в чем дело, Павлов опустился на колени: похоже, что расстояние от пола до днища шкафа разное, заметен наклон к стене. Он чуть ли не распластался на полу и тут же услышал язвительный голос Кулакова:

— Не бомбу ли нашли, уважаемый Сергей Петрович?

— Товарищ младший лейтенант, — позвал Павлов инспектора. — Достаньте, пожалуйста, рулетку из портфеля.

Так и есть, разница — восемь сантиметров. Павлов поднялся. Теперь можно ответить Кулакову.

— Не ошибаетесь, уважаемый Александр Петрович, — в тон ему сказал следователь. — Это может оказаться для вас бомбой.

— Помогите-ка мне отодвинуть шкаф, — попросил он оперативника. Вдвоем они развернули шкаф.

— Прошу обратить внимание на разницу в высоте днища, — подозвал Павлов понятых. Отворив дверцы, он простучал костяшками пальцев сначала стенки, затем дно. Звук стал глуше.

— Интересно, — сказал пожилой понятой. — Двойное дно?

— Похоже, — ответил Павлов.

Понятой ощупал заднюю стенку шкафа.

— Чистая работа, — наконец выговорил он, — я сам столяр и могу оценить. Надо искать механизм, ломать жалко.

— Вот вам, как специалисту, и карты в руки, — улыбнулся Павлов.

Он вынул из портфеля фотоаппарат, а столяр стал деловито оглядывать каждый сантиметр внутри шкафа.

Занятые делом, они не заметили, как в комнату вошла Ольга Сергеевна и широко раскрытыми глазами смотрела на происходящее.

— Нашел! — торжествующе воскликнул понятой. — Вот она, — он показал на кнопку в дальнем углу шкафа, похожую на шляпку большого гвоздя.

— Одну минутку. Отойдите в сторону!

Павлов сделал несколько снимков и только после этого нажал кнопку. Щелкнула пружина и у задней стенки шкафа приоткрылся скрытый ящик.

Павлов сфотографировал его, затем выдвинул. Там лежали наручные часы, две авторучки, кожаный бумажник, женский плащ, юбилейные рубли.

— Да, — покачал головой понятой.

Павлов обернулся к Кулакову, чтобы спросить о происхождении этих вещей, но промолчал, удивленный: низко опустив голову, закрыв лицо руками, подполковник беззвучно плакал.

Жена оказалась беспощаднее следователя.

— Раньше надо было убиваться! — презрительно бросила она мужу.

Павлов догадывался, что за этими вспышками «элементарной истерии» кроется семейная драма, которой следствию придется еще заниматься.

ГЛАВА ПЯТАЯ

ВХОДНАЯ дверь коммунальной квартиры встретила его обилием звонков — верный признак, что недружно живут люди. Павлов стал разыскивать нужную кнопку, но в это время дверь открылась. В прихожей стоял Власов.

— Я вас увидел в окно и решил встретить, — и сразу же заговорил о деле: — В чемодане Алексея Шляпникова нашел дневник. Очень интересно — я успел перелистать, пока ждал вас, — потом смущенно добавил: — И больше ничего…

— Великолепно. Это большая удача, — похвалил Павлов следователя. — Поможет хоть краем глаза заглянуть в его личную жизнь, прочитать мысли. А как вообще они живут?

— У матери Алексея — я видел медицинские документы — был рак легкого. Она умерла, когда сын находился в специальном ПТУ. Отец вскоре вторично женился. Судя по всему, в доме заправляет мачеха. Ну и особа, я вам скажу.

— Пойдемте познакомимся. Отца вызовите повесткой ко мне на завтрашнее утро, а мачехой займитесь сами.

Власов провел старшего следователя по длинному полутемному коридору, загроможденному всевозможной рухлядью, отворил дверь одной из комнат и, пропустив вперед, представил хозяевам.

Павлов осмотрелся.

Какой разительный контраст с квартирой Кулаковых — неприбранный стол, плохо вымытое окно, застиранная занавеска на двери, ведущей в маленькую комнатку. И тяжелый залах непроветренного помещения.

В кресле у обеденного стола сидел крупный мужчина — отец Алексея, у окна стояла мачеха. Она была намного моложе мужа, но неухоженные волосы, спущенный чулок отнюдь не придавали ей женственности.

— Товарищ следователь, можно задать вам один вопрос? — И сразу ее лицо, до того сонное и невыразительное, заострилось, стало злым.

— Пожалуйста, — ответил Павлов.

— Как же мы теперь будем?! — заголосила она, словно над покойником. — Нам вот-вот получать ордер на трехкомнатную квартиру, а теперь, как арестовали Алексея, могут отказать! Разве это справедливо? Он, — ткнула женщина пальцем в сторону Шляпникова, — инвалид, без ног остался. Покажи протезы, — приказала мужу.

— А ну тебя, — равнодушно отмахнулся Шляпников, еле ворочая языком.

— Вот смотрите! — она неожиданно легко опустилась перед мужем на колени и, не обращая внимания на ленивый пьяный протест, задрала обе брючины, обнажая протезы.

— Отстань, Капа, — все так же вяло оттолкнул ее муж.

— Вот всегда так. О семье и не подумает. А у нас еще сын растет, кроме Алексея, — на всякий случай уточнила она.

— Значит, дадут двухкомнатную, по числу членов семьи, — попробовал Павлов подвести итог неприятному разговору.

— Как бы не так, — взвилась Шляпникова. — После спецПТУ, куда Алексей заявился? В общежитие? Держи карман шире. К нам! В наш дом! А из колонии куда придет? Опять же к нам. Значит, и на него положена площадь! Дайте справку!

— Какую справку? — оглушенный ее визгом спросил Павлов.

— Что Алексей член нашей семьи! Что на него положена жилплощадь.

— Мы таких справок не даем, — сухо сказал Павлов. — Пойдемте, Власов, здесь нам больше делать нечего.

ВЕРНУВШИСЬ в райотдел, Павлов попросил привести на допрос Владимира Кулакова. Интуитивно он чувствовал, что здесь лед тронется раньше и внутренне подготовился к большому разговору.

— Войдите, — отозвался следователь на стук, полагая, что конвоир доставил задержанного. Но вошел Власов.

— Извините, Сергей Петрович. Знаю, что не вовремя, — улыбнулся он мягкой улыбкой. — Вы, наверно, не обедали?

— Вы проницательны, — улыбнулся в ответ Павлов.

— Но ведь уже четвертый час.

— Ну, что ж. Теперь пообедаю, как говорится, вместе с ужином. Смотришь, и аппетит будет лучше.

— Дело в том, — смущаясь, заговорил Власов, — что я после обыска заскочил домой. После того, как мы с вами расстались. Рассказал про вас маме. И вот она… Вы уж, пожалуйста, не отказывайтесь… Вкусные, с мясом, — он вытащил из портфеля сверток и положил на стол перед Павловым.

Голод, весь день заглушаемый папиросным дымом, от аромата пирожков дал о себе знать. Отбросив привычную стеснительность, Сергей Петрович развернул сверток и с наслаждением откусил разом половину пирожка.

— Божественные, — сказал он. — И как только вы могли подумать, что я откажусь. Ничего не знаю вкуснее пирожков, сделанных материнскими руками. С тех пор, как женился, меня редко ими балуют, — пошутил Павлов, принимаясь за второй пирожок. — Передайте своей маме самую искреннюю благодарность.

— Спасибо, передам, — Власов осмелел. Его рука снова нырнула в портфель и извлекла оттуда бутылку пива и вяленую воблу.

— Это тоже мама прислала? — усмехнулся Павлов.

— Нет. Это я сам. Слышал, что вы любите пиво с воблой.

— Люблю. Однако спиртное, в том числе и пиво, хотя его почему-то причислили к безалкогольным напиткам, — только после работы. Поэтому, если не возражаете, оставлю на ужин.

Завернув рыбу в бумагу, Павлов вместе с пивом положил ее в ящик стола.

— Я пойду, — заторопился Власов.

И вовремя: только он ушел — привели Владимира Кулакова.

ОТПУСТИВ конвоира, следователь подошел к задержанному и, объяснив его процессуальные права, сообщил, что тот подозревается в разбойном нападении на сберегательную кассу.

Кулаков промолчал. В серых материнских глазах не было страха. Скорее, читался вызов: «Вот я каков! Буду молчать и ничего со мной не сделаете!»

Павлов с интересом всматривался в него. Если отмыть да протереть как следует, убрать грязь естественную и моральную, может получиться неплохой парень. Высокую стройную фигуру не скрывают даже старого образца милицейский китель с чужого плеча, синие галифе и огромные кирзовые сапоги. Видно, сержант, дежурный по изолятору временного содержания задержанных, пожалел мокрого, продрогшего мальчишку, сбегал домой и принес старую форму. Не по росту, зато сухое и чистое.

Под пристальным взглядом следователя Кулаков почувствовал себя явно неуютно, заерзал, спрятал под китель грязные руки с давно не стриженными ногтями.

Павлов снял трубку, вызвал дежурного.

— Отведите назад, — распорядился он, — дайте этому неряхе мыло, мочалку и покажите, как надо мыть лицо, уши, шею и руки. Потом приведете обратно. И еще. Организуйте баню. Всем. Естественно врозь, по очереди, — следователь заметил, как при слове «всем» насторожился Кулаков, и добавил: — Этого в баню после допроса. Остальных можно сейчас.

И опять что-то метнулось в серых глазах при слове «остальных».

Минут через десять чисто вымытый, с подстриженными ногтями, в той же милицейской одежде, но уже заправленной и застегнутой на все пуговицы, Кулаков снова предстал перед следователем.

— Ну вот, теперь порядок, совсем другой человек, — похвалил Павлов дежурного.

— Остальным баньку организовали, товарищ майор.

— Так быстро? — Павлов обрадовался сообразительности включившегося в игру сержанта.

Психологическая уловка следователя не была специально подготовлена. Она возникла экспромтом и благодаря догадливости сержанта «сработала». А спроси тот: «Кого вы имеете в виду под остальными?» — и весь эффект пропал бы…

— Что вы меня так рассматриваете? — спросил Кулаков, как только они остались вдвоем.

— Да вот хочу понять свою ошибку. Где я тебя проглядел? — задумчиво проговорил следователь.

— А вы тут при чем? Вы меня первый раз видите.

— Это неважно. Я коммунист. Значит, за все в ответе. Меня Советская власть поставила на эту должность не только расследовать, но и предупреждать преступления. А ты совершил уже не одно. Значит, я где-то раньше тебя прозевал, не остановил вовремя, дал возможность… Да что тут говорить… — Павлов замолчал. Молчал и Кулаков. Только тяжелое дыхание выдавало: волнуется парень. — Ну, скажи, разве не мы с тобой виноваты в случившемся, в том, что не пойдешь ты первого сентября в школу, а поедешь в колонию отбывать определенный судом срок наказания. Будешь изолирован от общества. Вот почему разглядываю тебя, Володя. И не только тебя самого — всю твою жизнь, твои интересы, твоих друзей и родных. И наши промахи, если хочешь.

По мере того как говорил следователь, голова Кулакова клонилась все ниже и ниже. Мучил ли его стыд? Навряд ли. Скорее, жалел себя, переживал, что попался. Понял, наконец, что на этот раз придется расплачиваться сполна.

Кулаков попытался незаметно смахнуть набежавшую слезу, громко прокашлялся.

— Откуда вы взяли, что я давно совершаю преступления? — спросил он, стараясь, видимо, найти нужный тон разговора.

— А разве не так? — ответил Павлов.

— Конечно, нет, — Кулаков вскинул голову, глаза сузились. — Мелочи были, в основном в детстве. Меня наказывали, родители платили за ущерб. А с тех пор ничего серьезного, что можно назвать преступлением. Из дома, правда, убегал, но ведь за это не судят…

Павлов видел, как парень наглеет буквально на глазах. Конечно, можно оборвать, поставить на место. Но стоит ли? Пусть выговорится.

А Кулаков продолжал в таком же тоне:

— Почему я из дома бегал? Так это вас не касается. Думаете, раз дома не жил, значит, воровал? Друзья кормили. Потом — мы с Лехой каждый день ходили за грибами. Продавали. Вот и в лесу нас задержали, когда выходили на шоссе с грибами.

Видя, что следователь внимательно слушает, Кулаков врал с вдохновением. А может, затеплилась надежда, что и на этот раз пронесет?

Неожиданно позвонил Спицин:

— Козловского взяли, товарищ майор. При обыске нашли вещи по нераскрытым преступлениям. В том числе и мотоцикл «Яву»…

— Пусть Власов с ним побеседует. Возможно, и по этому делу что прояснится.

Положив трубку, Павлов вернулся к прерванному допросу.

— Не мужской разговор у нас получается, Володя, петляешь, как заяц. Я думал, ты честнее.

— Причем тут заяц? — обиделся Кулаков. — Вам легко оскорблять, у вас власть!..

— Оставь это, — перебил следователь. — А заяц потому, что, как отвечать — сразу в кусты: я, мол, не я, и лошадь не моя, ничего не знаю, ничего не ведаю. Так, Кулаков, не пойдет. Я старший следователь областного управления внутренних дел. Значит — ты не маленький, сам должен понимать — расследую наиболее тяжкие преступления. Такие, к примеру, как убийства, совершенные подростками, или как ваше разбойное нападение на сберкассу. А ты мне про побеги из дома рассказываешь, сказки про грибы сочиняешь.

— Почему сказки?! Я правду говорю. Хотите верьте, хотите — нет. Это уж ваше дело.

— И тон этот оставь, ты ведь не с дружками на квартире Козловского, — Павлов сделал вид, что не заметил, как испуганно взметнулись ресницы Кулакова. — Какие, спрашиваешь, сказки? Не сказки, а быль. Пока вы топали по болоту, ко мне из леса привезли двух мальчиков лет девяти-десяти. В лесу какие-то парни отобрали у них корзинки с грибами. Не знаешь, кто бы это мог быть?

— Не знаю, — буркнул Кулаков.

— Один из них, по описанию, очень на тебя похож. Он и затрещину дал одному из мальчиков. Его, кстати, тоже Володей зовут. Или, может, ребята ошиблись?

— Ошиблись.

— Придется, видно, снова их побеспокоить, привезти сюда, показать корзинки, да и тебя заодно. Ну, как, попросить, чтобы привезли?

— Не надо, — после долгого молчания выдавил Кулаков. — Признаюсь, было дело. А все из-за чего получилось? Когда из леса выходили, провалились в болото. Вымокли до костей, вымазались, а главное — утопили корзинки с грибами. Хорошие корзинки, новые. А грибы — один к одному! Брали только белые и подосиновики. На рынке пяток — рубль! Что нам с Лехой оставалось делать? Не возвращаться же в город с пустыми руками. Ребята засмеют. Вот и пришлось взять у мелюзги мусор: корзинки — рванье, грибы — горькушки разные. Все больше рубля не стоит. И затрещину я пацану не давал. Просто положил руку на затылок, чтоб болтал поменьше. Так что грабежика не было, — он победно посмотрел на следователя.

Увидев улыбку на губах майора, Кулаков смутился.

— Что улыбаетесь? Опять не верите? Да, тяжелая у вас работа — никому ни в чем не верить.

— Врешь ты все, парень, — с сожалением сказал Павлов. — И про должность мою тяжелую, и про обстоятельства того, что называешь грабежиком. Если бы я в самом деле никому ни в чем не верил, гнать меня надо было со следственной работы. Разве можно быть следователем, не веря в людей? — продолжал Павлов. — Конечно, на слово таких, как ты, положиться нельзя. В нашей работе верить на слово всякому, значит быть легковерным — можно нарубить дров. А мы не лесорубы, мы имеем дело с людьми, не с бревнами. Улавливаешь разницу?

— А если человек берет на себя чужую вину? — воспользовавшись короткой паузой, спросил Кулаков.

— Встречаются такие случаи. Правда, крайне редко. Но истина все равно устанавливается, так как нам, юристам, одного признания мало. Выводы ведь делаются из анализа всех собранных фактов, доказательств, а не на одних показаниях обвиняемого.

Павлов взял из стопки книг, аккуратно лежащих на краю стола, Уголовно-процессуальный кодекс и протянул Кулакову.

— Найди семьдесят седьмую статью.

— Признание обвиняемым своей вины, — прочел вслух Кулаков, — может быть положено в основу обвинения лишь при подтверждении признания совокупностью имеющихся доказательств по делу.

Словно машинально, он стал листать страницы.

— Это Уголовно-процессуальный кодекс. А то, что ты ищешь, не здесь, а в Уголовном кодексе.

— Откуда вы знаете, что я ищу? — вспыхнул Кулаков.

— Так ведь я все-таки следователь. Твое желание узнать, что тебе грозит, вполне естественно. Только мне представляется, что заглядывать в кодекс следовало до, а не после преступления. Может, тогда его и не было бы.

— Сколько, по-вашему, мне дадут? — с внезапной хрипотцой в голосе спросил Кулаков.

— Не знаю, — просто ответил следователь.

— Неправда. Вы все знаете.

— Нет, Володя, действительно не знаю. Назначение наказания — компетенция суда. А обязанность следствия — представить суду объективно и полно собранные доказательства.

— А если вы со мной ошибаетесь? Если я в самом деле не совершал преступлений?

— Оставь, Володя. Единственный шанс — чистосердечно во всем признаться. Это может значительно облегчить твое положение и повлиять на меру наказания, — спокойно сказал Павлов. — Каждый эпизод, который я предъявлю тебе в обвинение, будет подтвержден неоспоримыми доказательствами. В это можешь поверить мне пока на слово. И еще поверь — другого выхода у тебя просто нет.

— Никаких преступлений я не совершал, — упрямо мотнул головой Кулаков.

— А знаешь, Володя, — весело, словно предлагая принять участие в занимательной игре, предложил Павлов. — Давай разберем последний случай. Он по сравнению с другими действительно не так значителен. Согласен?

Недоверчиво поглядывая на следователя и еще не понимая, куда тот клонит, Кулаков кивнул.

— Только вам это ничего не даст. Я сказал, что никаких преступлений не совершал, и добавить мне нечего.

— Не торопись. Итак, ты говоришь, что отобрали грибы у ребят потому, что, утопив свои корзинки в болоте, стыдно было заявиться в город с пустыми руками. Правильно я тебя понял?

— Точно. Так и было.

— Ты можешь показать место, где утопили корзинки?

— Нет… Не знаю. Не помню. Было темно. Да и болото. Оно везде одинаковое.

— Откуда у вас корзинки, с которыми вы пошли в лес?

— Купили.

— Где?

— На рынке.

— Кто?

— Мы с Лехой.

— Почем?

— Пять рублей пара.

— Кто продавал?

Кулаков, отвечавший вначале быстро, задумался. Очевидно, до него стал доходить замысел следователя.

— Не помню.

— Ну, хотя бы — мужчина или женщина?

— Сказал, не помню.

— Старый был человек или молодой?

— Не помню, — хмуро повторил Володя.

Бросилось в глаза, что настроение у него испортилось, веселость, с какой началась «игра», улетучилась.

— Много корзинок было у продавца или только эти две?

Кулаков молчал.

Павлов протянул ему лист бумаги и карандаш.

— Нарисуй корзину и поставь примерные размеры.

Кулаков взял бумагу, начал рисовать, потом со злостью отодвинул.

— Не получается. У меня тройка по рисованию.

— Покажи хотя бы примерный размер.

— Ну, такая, — развел он руки.

— Форма?

— Обычная.

— Круглая, продолговатая, квадратная? С одной ручкой или двумя.

— Пожалуй, продолговатая с одной ручкой посредине.

— Правильно. У таких корзинок с краев ручек не бывает… Когда купили?

— Не помню.

— Во время последнего побега из дома или раньше?

— Во время…

— Где хранили?

Кулаков опять замолчал.

— Где лежали ваши корзинки? Кто их видел? Кто может подтвердить?

— Да что вы пристали, — не выдержав, огрызнулся Кулаков. — Какое это имеет значение?

— Ладно, — примирительно сказал Павлов. — Запишем пока то, что выяснили.

Он оформил протокол допроса, дал прочитать и подписать Кулакову.

— А Шляпников подтвердит то, что ты рассказал? — неожиданно спросил Павлов. И увидел, как вдруг сник допрашиваемый, растерялся. — Не расстраивайся, Володя, — мягко продолжал Павлов, выдержав паузу. — Я понимаю, что вы сговорились все отрицать, но предусмотреть мои вопросы вы, естественно, не могли. А это так же естественно приведет к противоречиям в ваших показаниях. Простой закон логики. Когда совсем запутаетесь, я предъявлю собранные доказательства, и вам ничего другого не останется, как рассказать правду. Но в этом случае вашему признанию — грош цена. Оно будет вынужденным, данным под давлением улик. А я другого хочу.

— Чтоб я признался в преступлении, которого не совершал?..

— Не нужно громких фраз, — поморщился Павлов. — Давай вернемся к корзинкам. Чтобы покончить с ними, я скажу, зачем вы их отобрали у детишек. Только для того, чтобы замести следы. По этой причине и в болоте мокли, рассчитывали, что собака след потеряет. Нюх собаки учли, а об уме людей не подумали. Когда поняли, что петля вокруг вас затягивается, что болото не выручило, отобрали у ребят корзинки с грибами, чтобы в случае задержания правдоподобно объяснить, что делали в лесу. И опять не учли, что ребятишки к нам попадут. Видишь, сколько ошибок. Это, кстати, обычное явление — как бы ни был продуман план преступления, сколько бы времени ни затратили на его подготовку, как бы тонко и четко его ни совершили — ошибки все равно неизбежны. Все предусмотреть, предвидеть и предугадать просто немыслимо. А мы со своим опытом, знаниями, помощью граждан эти ошибки обязательно обнаружим и изобличим преступника.

— Старый приемчик. Отец, когда не знал, что я натворил, тоже делал вид, что ему все известно, — усмехнулся Кулаков.

— Не скрою, — не обращая внимания на иронию, прозвучавшую в словах Володи, продолжал Павлов, — сегодня ты в определенной степени сильнее нас: ты знаешь о совершенном тобой все, а мы только часть. Но подчеркиваю, — сегодня. Вскоре мы будем знать больше тебя.

— Это как? — не выдержал Кулаков.

— Очень просто. Вас вчера задержали в лесу двоих, а под суд пойдет значительно больше. Мы не собираемся ограничивать следствие только эпизодом в сберкассе. Вскроем всю преступную деятельность твою, твоих друзей и их друзей. К примеру, тебе известны все преступления, совершенные Козловским и его дружками? Уверен, что нет. А теперь иди, — не дав Кулакову что-либо возразить, Павлов вызвал конвоира.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ПАВЛОВ был удовлетворен: на первом же допросе удалось посеять семена сомнений в душе Кулакова.

Допрашивать Шляпникова на усталую голову не хотелось. Хорошо бы перенести на завтра. И дневник успел бы просмотреть. Но откладывать нельзя — закон требует, чтобы подозреваемый был допрошен не позднее суток с момента задержания.

…Войдя в кабинет, Алексей Шляпников остановился метрах в трех от стола. Грубые черты лица, крепкие, будто литые из чугуна, руки с въевшейся крошкой металла. Если на Кулакове одежда с чужого плеча болталась, как на вешалке, Шляпникову, наоборот, было в ней тесно.

Заполнив анкетные данные протокола допроса, следователь сказал:

— Сегодня у нас, Алеша, разговор будет коротким, уже поздно. Времени впереди много, успеем наговориться.

— Навряд ли, — усмехнулся Шляпников.

— Почему «навряд ли»?

— Я не разговорчив. А потом, то, что вы нам пытаетесь приписать, не пройдет. Никакой сберкассы я не знаю.

— Тогда объясни, что вы делали вчера в лесу?

— Грибы собирали, что ж еще? — подчеркнуто удивился вопросу следователя Шляпников. — Нас и взяли с грибами. Спросите у ваших, скажут.

— То, что задержали с грибами — знаю. Но кто их собирал?

— Вы, что ли?

— Нет, не я.

— Вот именно…

С первых же слов стала видна разница в поведении подозреваемых.

Если Кулаков, отрицая главное, все-таки приноравливался к вопросам следователя, улавливал интонацию, старался что-то объяснить, даже признать кое-что из мелочей, то Шляпников, чувствуется, огульно и упорно будет все отрицать.

— Кто отнял у ребят корзинки с грибами? — спросил Павлов.

— А я почем знаю?

— Ну что ж, покажем ребятам ваши корзинки. Думаю, они их опознают.

— Мало ли что. Одинаковых корзинок много. На них штамп стоит, что ли?

— Нет, штампа нет. В этом ты прав.

— Вот я и говорю.

— А где вы взяли корзинки?

Шляпников задумался.

— Я так и полагал, что на этот вопрос ты не сможешь ответить, — сказал Павлов.

— С чего вы взяли, что не смогу?

— Видишь ли, — ответил следователь, — договариваясь с Кулаковым, какие давать показания, вы этот вопрос упустили. И сейчас ты пытаешься угадать, как на него ответил Кулаков.

— Ничего я не гадаю, — буркнул Шляпников. И отвернулся.

— Я ведь только начал вопросы о происхождении корзинок. Можно и продолжить. Например, когда раздобыли? Врозь доставали или вместе с Кулаковым? Если купили, придется сказать, где, по какой цене, кто продавец — мужчина или женщина, старый или молодой? И так далее. И ты, Алеша, понимаешь: твои ответы должны совпадать с ответами Кулакова. А вы их не согласовали. Поэтому я и полагаю, — как бы размышляя, продолжал следователь, — что ты откажешься отвечать на эти вопросы. Придумаешь какой-нибудь предлог и откажешься. Чтобы окончательно не запутаться.

Шляпников молчал. На лбу у него выступили мелкие капельки пота.

— Так отвечай: где взяли корзинки? Как записать твой ответ в протоколе?

— А почему, в самом деле, я должен отвечать на эти вопросы? — ощетинился тот. — Вы интересуетесь сберкассой, о ней и спрашивайте! А то будто весь свет клином сошелся на этих дурацких корзинках. Я на вопросы о них отвечать отказываюсь. Так и запишите в протокол.

— Молодец, Алеша, ухватился за соломинку, — засмеялся Павлов. — Так-то лучше, чем врать без зазрения совести. И повод для отказа неплохой придумал. Нет, мы с тобой найдем общий язык, не сомневаюсь. А теперь давай говорить серьезно, — переменил тон Павлов. — Корзинки — это пробный камень, который я тебе подбросил, чтобы показать, как ложь может запутать. Сейчас вам с Кулаковым важно путем чистосердечного раскаяния попытаться облегчить свою участь. Ведь даже с учетом вашего несовершеннолетнего возраста вам грозит лишение свободы на достаточно длительный срок. Пойми правильно — я не собираюсь запугивать, просто даю совет. Решать, к какому берегу прибиваться — барахтаться во лжи или стать на путь правды, — вам, а не мне. И ответ держать перед правосудием придется вам. Не забывай этого.

Павлов посмотрел на часы. До назначенного им совещания с оперативным составом оставалось десять минут. Пора заканчивать допрос, тем более что, как говорится, информации для размышления Шляпникову выдано достаточно.

— И последнее, на чем я хочу заострить твое внимание, — сказал следователь. — Тайна может какое-то время оставаться тайной, если ее знает один человек. Если она достояние двух — а в вашем случае большего числа лиц, — это уже не тайна.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ПОЛУЧЕННЫМ от дежурной гостиницы, где жил Павлов, дубликатом ключа Спицин открыл дверь номера.

Горел торшер, из-под подушки выглядывал уголок общей тетради. Жаль будить, но что поделаешь… Надо.

— Сергей Петрович, — негромко позвал Спицин.

Павлов что-то промычал и повернулся на другой бок. Пришлось потрясти его за плечо.

— Сергей Петрович, проснитесь!

Павлов рывком сел на кровати, поднес руку с часами к глазам — два ночи.

— Что случилось? — тревожно спросил он.

— Одевайтесь, Сергей Петрович, надо ехать.

— Куда?

— В больницу. Потерпевшей плохо. Звонила врач, просила срочно приехать.

Ни о чем больше не спрашивая, Павлов быстро оделся, подставил голову под струю холодной воды, согнал остатки сна.

САНИТАРКА приемного покоя провела их в кабинет заведующей хирургическим отделением.

Когда Спицин представлял следователя, в кабинет вошла дежурный врач.

— Ну что, Любовь Андреевна? — не скрывая тревоги, спросила заведующая.

— Все то же, Ася Михайловна. Давление…

— Я, товарищ Спицин, впервые попала в такое положение, когда вынуждена обратиться за советом в милицию. У больной состояние крайне тяжелое. За последний час оно резко ухудшилось: неуклонно повышается внутричерепное давление. Необходима экстренная операция, а у нас в больнице, к сожалению, нет нейрохирурга высокой квалификации.

«Так звоните в область», — чуть не вырвалось у Павлова. И, словно угадав его мысли, заведующая продолжала:

— Я позвонила в областную больницу, но их нейрохирург оперирует больного в дальнем районе и реально может быть здесь только утром. А это поздно. Может быть поздно, — поправилась она.

— И что же, больше никто не в состоянии сделать операцию? — спросил Павлов.

— Может один врач, — твердо сказала Ася Михайловна. — Поэтому я вас и пригласила. Нейрохирург, кандидат медицинских наук Александр Петрович Кулаков из военного госпиталя.

Павлов почувствовал, как учащенно забилось сердце.

— Он отличный нейрохирург, — продолжала заведующая, делая вид, что не заметила произведенного впечатления. — И главное, Александр Петрович специалист именно в этой области. Матери больной в городе нет, иначе я решила бы этот вопрос с ней. Зная обстановку, я не рискнула взять на себя ответственность, поэтому побеспокоила вас.

Павлов взглянул на капитана. И тот — по лицу видно — чувствует себя растерянно. Побледнел, закусил нижнюю губу.

— Ася Михайловна, — следователь взял инициативу на себя, — у меня один вопрос: в подобной ситуации вы доверили бы ему оперировать свою дочь?

— Как врачу не только доверила, на коленях бы умоляла, чтобы лично сделал операцию.

— Вы ведь понимаете, о чем я спрашиваю? — нахмурился Павлов.

— Понимаю, — вздохнула заведующая. — Поэтому я к вам и обратилась. Извините, я на минуту выйду.

Она встала из-за стола и вместе с дежурным врачом вышла из кабинета.

ОСТАВШИСЬ одни, Павлов и Спицин одновременно достали сигареты, закурили.

— Тут, Виктор Иванович, думай-не думай, придется принимать единственно возможное решение, — заговорил Павлов. — Будет Кулаков — и, возможно, потерпевшая останется жива, не будет — наверняка погибнет. Нам не дано права не использовать последний шанс.

— Я того же мнения.

Павлов сел за стол и набросал короткую записку. В портфеле нашелся конверт. «А. П. Кулакову» — надписал он и поднялся навстречу входящим в кабинет заведующей и дежурному врачу.

— Я хочу до конца все уяснить, Ася Михайловна, — сказал он. — Я вас понял так, что если операцию не сделать сейчас, то до утра больная не доживет?

— Вы ведь должны знать, что мы, врачи, никогда не утверждаем возможность летального исхода, — заведующая отделением говорила резко, без обычной в таких случаях медицинской дипломатии. — Я могу определенно сказать одно — у нас нет уверенности, что без операции она доживет до утра. И другое учтите: никто не даст гарантий, что она непременно поправится после хирургического вмешательства. Травма тяжелая, больная ослаблена большой потерей крови, первой операцией и может не вынести вторую, даже погибнуть на операционном столе.

— Ясно. Вы можете послать врача к Кулакову?

— Да.

— Зачем врача? — вмешался в разговор Спицин. — Шофера пошлем.

— Нет, именно врача, — настойчиво повторил Павлов и, наблюдая, как дежурный врач надевает пальто прямо на халат, тихо сказал Спицину: — За отцом преступника я послал бы милиционера, за хирургом должен ехать врач.

— Правильно, — поддержала Ася Михайловна. — В таком деле необходим такт. Любовь Андреевна, — обратилась затем она к врачу, — только, пожалуйста, не вступайте с Александром Петровичем в обсуждение подробностей. Медицинскую сторону — и больше ничего.

— Конечно, Ася Михайловна.

— Он может отказаться приехать, — предупредил Павлов. — У него сегодня был обыск. Его состояние можно понять. И если вам не удастся убедить Кулакова, дайте ему вот эту записку. Но только в крайнем случае. Надеюсь, это поможет.

— ЖАЛЬ Александра Петровича, — опускаясь в кресло, сказала заведующая, когда дежурный врач в сопровождении Спицина вышла из кабинета. — Такой души человек! Сколько ни приходилось его приглашать — никогда не откажет. После операции сам, без вызова, не раз зайдет к больному, звонит, интересуется состоянием.

«Вот они, неизвестные мне качества Кулакова», — думал Павлов, слушая заведующую.

А та, подперев рукой подбородок, вздохнула.

— Не знаю, будет ли Александр Петрович, даже если приедет, оперировать больную, когда узнает, что это та самая Марина из сберкассы?

— Я уже думал об этом, — тихо сказал Павлов. — А нельзя ли скрыть это от него?

— Нет. Мы ведь подробно излагаем обстоятельства получения травмы. А Александр Петрович всегда читает от корки до корки. Так лучше уж сразу, в открытую… — она замялась, повертела в руках историю болезни потерпевшей и положила на стол перед следователем.

— Я должен дать письменное согласие? — понял Павлов.

— Да, пожалуйста, — окончательно смутилась заведующая. — Неудобно вас об этом просить, но ввиду отсутствия родственников ваша подпись, я полагаю, даст нам право оперировать.

Павлов бегло просмотрел записи и подумал, что по полноте своей они очень напоминают протокол допроса. Заканчивалась история болезни словами: «Ввиду особых обстоятельств вопрос о производстве операции кандидатом медицинских наук А. П. Кулаковым подлежит согласованию со следственными органами».

Павлов размашисто написал «Согласен», поставил дату, время, указал свою должность и расписался.

ДЕЖУРНЫЙ врач — внешне само терпение — выслушивала отказ Кулакова.

— Я еще не ложился спать и совершенно разбит. К тому же у меня больна супруга. Так что передайте, пожалуйста, Асе Михайловне мои извинения и скажите, что сейчас я просто не в состоянии работать. Вот смотрите, — Александр Петрович вытянул руки: кончики пальцев нервно подрагивали.

— Но, Александр Петрович, больной…

— Простите, я даже слышать сейчас не могу о больных.

Израсходовав запас убеждений, врач достала конверт.

— Прочтите тогда, пожалуйста, вот это, и я поеду.

Кулаков нерешительно вытащил записку. Всего пять слов: «Александр Петрович! Убедительно прошу приехать!» И подпись. Эту подпись Кулаков узнал бы среди тысячи других. Она осталась ему на память в копии протокола обыска. Слово «прошу» дважды подчеркнуто.

— Откуда это у вас? — стараясь сдержать дрожь в голосе, спросил Кулаков. И не дожидаясь ответа, быстро отворил дверь в свой кабинет.

— Пройдемте, пожалуйста, сюда, чтобы не беспокоить Ольгу Сергеевну, — пригласил он врача и, путаясь в полах халата, прошел вперед.

— Где вы это взяли? — снова спросил он, плотно притворив дверь.

— Мне ее дал автор.

— Он где? У вас?

— Да.

— Зачем?

— Мне не поручено об этом говорить.

Кулаков неожиданно побледнел и тяжело опустился в кресло.

— Володька?.. Что с ним?

— Нет, нет! Что вы, успокойтесь!

— Что случилось? Ради всего святого! Почему ночью в больнице следователь? Зачем он вызывает меня?

— Он, так же, как Ася Михайловна, просит вас приехать на консультацию к больному, — нашлась Любовь Андреевна, умышленно говоря о больной в мужском роде. — Следователь его знает, а больной действительно тяжелый.

— Да, да, конечно, — засуетился Кулаков, — я сейчас, извините. Не успев прикрыть за собой дверь кабинета, вернулся.

— Так это правда, что не Володька?

— Правда, — твердо сказала врач. — Поверьте, я вас не обманываю, Александр Петрович.

УСЛЫШАВ шум подъехавшей к больнице машины, заведующая заторопилась навстречу.

— Как думаете, приехал? — задал Спицин вопрос, беспокоивший обоих.

— Приехать-то, пожалуй, приехал, а вот сможет ли оперировать?.. — ответил Павлов.

Кулаков вошел в кабинет вслед за женщинами. Он наклонил голову в знак приветствия, но руки никому не подал. То ли постеснялся, учитывая сложившиеся отношения, то ли продолжал держать обиду на людей, арестовавших сына.

— Я приехал по вашей просьбе, — обратился Кулаков к следователю. — Слушаю вас.

Павлов понял, что Кулакову ничего не известно о причине вызова и решил говорить напрямую.

— Девушка, раненная вчера в сберкассе, в крайне тяжелом состоянии. По мнению лечащих врачей, необходима срочная операция. Мы просим вас ее сделать.

При первых же словах следователя Кулаков прикрыл глаза рукой, словно внезапно попал на яркий свет. Когда Павлов умолк, он медленно заговорил:

— Вы понимаете, в какое положение меня ставите? Ни один хирург не возьмется делать операцию близкому человеку. А для меня оперировать эту девушку все равно, что собственного сына. Даже страшнее.

Предстоял мужской разговор. И Павлов кивком в сторону двери дал понять это женщинам.

— Я все прекрасно понимаю, Александр Петрович, — заговорил он, когда мужчины остались одни. — И поверьте, если бы не сложившаяся ситуация, мы бы обошлись без вас. Но жизнь не оставила нам выбора…

— Но она может погибнуть и во время операции, и после нее. Вы такую возможность допускаете?!

— Да. Но и в этом случае никому не позволю бросить камень в подполковника медицинской службы Кулакова.

— Скажите, — с трудом сказал Кулаков, — кто ее? Не Володька?

— Не знаю, Александр Петрович, — тихо ответил Павлов. — Этого я еще не выяснил.

— Значит, если она выживет и даст показания, она, возможно, укажет на моего сына. Так я понимаю… — отрешенно, ни к кому не обращаясь, произнес Кулаков.

— Возможно…

— А если умрет и не даст показания, Володьке может быть легче.

— Это не так. Нам, правда, труднее будет найти истину. Но вашему сыну от этого легче не станет. Даже наоборот — он понесет более суровое наказание в случае смерти потерпевшей, если, конечно, он причинил ей травму. А правду мы все равно установим.

— Ясно, — Кулаков кивнул, посмотрел в глаза следователю. — Ясно…

Он пододвинул к себе историю болезни и углубился в ее изучение. По ходу чтения он что-то записал на листке бумаги, потом спросил про температуру. Не получив ответа, недовольно нахмурился. Спохватился, что ответить некому, извинился.

Павлов понял: перед ним сидел уже не подавленный собственным горем человек, а врач, от которого зависит жизнь больного и который — это самое главное — готов и в состоянии за нее бороться.

Он кивнул Спицину, и тот пригласил в кабинет врачей.

ЧЕРЕЗ десять минут Кулаков, сопровождаемый заведующей и дежурным врачом, вошел в палату номер десять.

Павлов остался ждать возле дверей. Вскоре врачи вышли. Остановившись около Павлова, Кулаков сказал:

— Идя в палату, я еще надеялся, что смогу поручить операцию кому-нибудь из своих хирургов, а сам буду ассистировать. Надежды не оправдались. Наши врачи этой операции сделать не смогут. Больная в крайне тяжелом состоянии и летальный исход можно ждать в любой момент.

— У меня к вам несколько вопросов, — сказал Павлов.

— Слушаю вас.

— Без операции можно обойтись?

— Нельзя. У больной нарастает очаговая неврологическая симптоматика.

— А отложить до утра можно? — уже возле самого кабинета спросил следователь.

— Если оперировать, то немедленно.

— И последний вопрос, — Павлов перевел дыхание. — Вы в состоянии, Александр Петрович?

— Да, — тихо, но решительно ответил Кулаков.

— Вот и отлично. Будем считать вопрос решенным, — с облегчением сказал Павлов.

В кабинете Кулаков обратился к заведующей:

— Оперировать больную я смогу только у себя в госпитале.

Та хотела, было, что-то сказать, но Кулаков продолжал:

— Ваша операционная не приспособлена для такой тонкой операции. Отсутствует нейрохирургический набор, нет необходимых условий для реанимационных мероприятий после операции. Ася Михайловна, вы представляете, как оперировать без электроэнцефалографа?

— Ну, как-нибудь, — пожала плечами та.

— «Как-нибудь» такую операцию могут делать только невежды, — жестко сказал Кулаков и тут же обратился к Павлову: — Это все объективные причины. Но есть и субъективные. Сегодня, как никогда, мне нужно работать в привычной обстановке, за своим столом, своими инструментами, со своим персоналом. Да и за послеоперационным периодом легче наблюдать у себя в госпитале.

— Но больная нетранспортабельна, — растерянно возразила заведующая.

— Это уже ваша забота.

— Но как?

— На носилках. Пешком. Как на фронте.

— Два километра по нашим дорогам? Александр Петрович, да вы… И потом, кто понесет?! — воскликнула Ася Михайловна.

И тут прозвучал голос капитана Спицина:

— Обеспечим.

— Вы согласны? — спросил Павлов врачей.

— Александр Петрович во многом прав, — ответила заведующая, — но как подумаю о расстоянии в два километра, об ухабах и рытвинах нашего района новостроек — страшно становится. Ведь нести надо, не шелохнув. По четыре человека сразу, со сменой.

— Доставку обеспечим, — повторил Спицин.

Встретив одобрительный взгляд следователя, он подошел к телефону.

— Говорит Спицин. Сколько человек у тебя в наряде?.. За исключением тебя и Митрофанова, всех на машине ко мне в центральную районную больницу. Кто на мотоциклах?.. Хорошо, их тоже. Я скоро буду в госпитале. Если что, звони туда. Все.

Он хотел положить трубку, но ее тут же взял Кулаков. Нажал на рычаг, набрал номер.

— Подполковник Кулаков говорит. Дежурного врача, пожалуйста… Виктор Михайлович, попрошу развернуть операционную, подготовить реанимацию. Буду оперировать… Да, сейчас приеду. Организуйте вызов… — он назвал несколько фамилий. Закончив разговор, обратился к заведующей:

— Ася Михайловна, у вас найдется пара поролоновых матрацев?

— Конечно.

— На носилки оба матраца, шерстяное одеяло, простыню, — перечислял Кулаков. — Сверху накроем двумя легкими одеялами в пододеяльниках. Хорошенько подоткнуть, чтобы нигде не дуло.

Заведующая согласно кивала головой.

— В сопровождении врача. Я пойду дам указания медсестре, что ввести больной перед дорогой, и поеду в госпиталь готовиться. Вашей машиной можно воспользоваться? — спросил он Спицина.

— Конечно. Только направьте сразу обратно.

Кулаков кивнул.

— Я не прощаюсь? — спросил он Павлова.

— Да, я буду у вас.

ШУМ МАШИНЫ, увозившей Кулакова, слился со скрипом тормозов машин, на которых прибыли вызванные Спициным сотрудники, и треском мотоциклов.

Капитан вышел проинструктировать личный состав. С чемоданчиком «скорой помощи» вошла Любовь Андреевна.

— Мы готовы, — сообщила она. — Я буду сопровождать больную.

Павлов встал на стул и крикнул в форточку:

— Виктор Иванович, поднимайтесь с двумя.

— Идем, — ответил Спицин.

Они с Павловым взялись за ручки носилок впереди, милиционеры — сзади. Подняли. Показалось легко. Но уже на улице поняли, что Ася Михайловна была права — нести больше двухсот метров, не шелохнув больную, невозможно.

…Шли по осевой линии. С обеих сторон носилок машины фарами освещали дорогу. Впереди и сзади мотоциклисты — на случай транспорта. Менялись часто. Командовал сменой Спицин.

Дежурный врач, поставив чемоданчик в машину, шла рядом с больной. Первое время ее «Осторожно!» дергало людей. Перехватив недовольный взгляд капитана, она угомонилась. Да и не было причин для беспокойства: несли быстро, но аккуратно. Процессия двигалась молча, деловито.

В ВЕСТИБЮЛЕ госпиталя их встретила санитарка.

— Давайте в лифт, на каталку. Александр Петрович велел прямо в операционную.

Поднялись. Каталку подхватили медицинские сестры.

В дверях операционной стоял Кулаков. Весь в черном, он показался на голову выше того подполковника медицинской службы, что посетил на рассвете кабинет начальника уголовного розыска.

— Будете ждать? — спросил он Павлова. — Или пойдете?

— Будем ждать, — также коротко ответил следователь.

— Вас проводят в мой кабинет, — сказал Кулаков и собрался уходить.

— Александр Петрович, — тихо окликнул Павлов.

Кулаков обернулся.

— Не волнуйтесь, все будет хорошо.

— Спасибо, — потеплевшим голосом поблагодарил тот и скрылся за дверью операционной.

Павлов спустился в вестибюль, где остался Спицин.

— Чего двоим маяться, — сказал он. — Идите, отдохните остаток ночи. Хоть один из нас завтра будет работоспособным. Если что случится, позвоню.

Видя, что Спицин колеблется, Павлов шутливо подтолкнул его в спину:

— Топайте, топайте. Зная, что вы на месте, я тоже смогу днем часок-другой отдохнуть.

— Хорошо, — согласился, наконец, Спицин. — Я пошел.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ДОЛГО оставаться одному Павлову не пришлось. К нему подошла молодая женщина в медицинском халате.

— Здравствуйте, — сказала она, — меня зовут Наташа. Пойдемте со мной… Сюда, пожалуйста.

Она открыла дверь в большой кабинет и пропустила его вперед.

— Садитесь на диван, — и стала устраиваться напротив в глубоком кожаном кресле. — Александр Петрович поручил мне занять вас.

— Занимайте, — лениво разрешил Павлов, испытывая единственное желание: положить голову на мягкую спинку дивана и уснуть.

— А как?

— Что как? — не понял Павлов.

— Как занимать?

Неожиданная мысль разом сняла сонное состояние.

— Вам хочется посмотреть операцию? — тихо спросил он.

— Очень.

— И мне. Так что организуйте! Ведь посторонние, те же практиканты-медики, как-то могут наблюдать операцию, верно?

— Да, если бы не вы…

— Вы были бы, конечно, там. — Павлов показал рукой в сторону, где находилась операционная.

Наташа кивнула.

— Но я есть, и этот факт, к сожалению, никуда не денешь. И поручен вам. Так что ищите выход.

Девушка явно колебалась. Заметив это, Павлов снова спросил:

— Скажите, Наташа, в данной обстановке есть какая-нибудь возможность увидеть?

Она опять кивнула.

— Так в чем дело?

— Александр Петрович не разрешил.

— Он объяснил вам, почему я здесь и кто я такой? — спросил Павлов.

— Нет. Только сказал, что вас зовут Сергей Петрович, что вы очень устали и вас нужно до конца операции занять или, — Наташа смутилась, — уложить спать. Он даже приказал нянечке постелить вам в ординаторской.

— В таком случае всю ответственность беру на себя. Пошли, — он легко вскочил с дивана.

— Куда? — Наташа запрокинула голову и снизу вверх смотрела на него.

— На операцию. Иначе опоздаем к началу. Вы хотите опоздать?

— Конечно нет, что за вопрос?

— Тогда вставайте и смелее вперед.

— Ну, будь что будет, — Наташа поднялась с кресла и направилась к двери.

ОНИ ВОШЛИ в полутемный конференц-зал. На сцене Павлов увидел два телевизора таких размеров, каких раньше ему видеть на приходилось.

— Мониторы, — объяснила Наташа, проследив за взглядом гостя. — Операционная оснащена телевизионными камерами. Отсюда можно наблюдать за ходом операции.

— Голубушка! — воскликнул Павлов. — Да вы просто золото. Что ж вы раньше молчали!? Включайте скорее!

— На левом общий план. На правом — крупный. Вы медик? — спросила Наташа.

— Нет, — ответил Павлов.

— Тогда вам достаточно левого. А я сяду за крупный план, — сказала она и включила оба монитора.

— Вы кем работаете, Наташа? — спросил Павлов.

— Нейрохирургом, — это было сказано таким тоном, будто другого ответа и быть не могло.

Раздался легкий шум, экраны засветились и, наконец, появилось изображение. В центре сверкающей белизной операционной группа людей окружала стол. Неожиданно все расступились и на экране показался Кулаков.

Павлов подошел к правому телевизору.

— Наташа, можно его покрупнее?

Теперь хирург занимал весь экран.

«Да, здесь он бог», — думал Павлов, глядя на живые глаза, быстрые движения рук, слыша четкие команды.

Наташа переключилась на операционное поле, и следователь вынужден был перейти к своему телевизору.

Люди, помогавшие хирургу, работали, как единый, отлично отлаженный механизм. Каждый занимался своим делом, понимая друг друга с полуслова, по взглядам, по еле заметным кивкам головы.

Только теперь Павлову стало до конца ясно, что требование Кулакова о переносе больной в госпиталь не прихоть, а необходимость. Здесь работает хозяин, глава коллектива, а там, в больнице, он был гостем.

— Нет, вы только посмотрите, какой хирургический рисунок!

Павлов издали взглянул на второй экран, но вместо «рисунка» увидел только двигающиеся пальцы. «Вот так непосвященным бывает непонятен и психологический рисунок следователя», — подумал он и спросил:

— Наташа, тяжело работать с Александром Петровичем?

— Ну что вы! Это же Человек с большой буквы. В него не только я, весь медицинский персонал госпиталя влюблен! Умный, тактичный, заботливый! Он от этой больной теперь сутками отходить не будет, пока не поставит на ноги. А какой специалист! Счастье, что мне довелось у него учиться. Ломает догмы, постоянно ищет новое. Вы видели его диссертацию?

— Видел, — ответил Павлов и на кончиках пальцев живо ощутил переворачиваемые при обыске страницы.

Стало мучительно больно за этого человека. Почему же его не знают таким жена и сын? Почему он ни разу не привел Володю в этот конференц-зал? Почему дома он в большей степени был подполковником, чем на службе? Постоянно давил волю родных, подшивал в папку порочащие сына документы, лгал и изворачивался перед следователем. Ведь, похоже, он никому не нанес столько вреда, сколько собственному сыну. Расскажи вот этой милой девушке все, что он узнал за прошедшие сутки о ее кумире, — не поверит.

— Простите, — прервала его мысли Наташа, — а кем вам приходится больная?

— Никем, — Павлов пожал плечами. — Я впервые увидел ее в больнице. Покажите, пожалуйста, еще раз крупно лицо Александра Петровича.

Раздался щелчок. Майор вздрогнул от неожиданности: Кулаков смотрел прямо на него. Ну тут же чья-то рука стерла марлей пот с его лба. Хирург снова склонился над столом.

В конференц-зал вбежала медсестра, которую Павлов видел в коридоре у столика с телефоном. Не заметив его, взволнованная какой-то новостью, она еще на бегу начала:

— Наталья Николаевна, что я вам скажу! Сейчас звонили из «скорой помощи», интересовались, закончилась ли операция, и рассказали…

Увидев, наконец, незнакомого мужчину, она перешла на тревожный шепот.

До Павлова долетали отдельные слова: «арестовали… сберкасса… больная… следователь…»

— Не может быть, — не дослушав медсестру, воскликнула Наташа.

— Не надо об этом пока никому рассказывать, — тихо сказал Павлов. — Поберегите Александра Петровича.

Наташа обернулась и в упор посмотрела на следователя.

— Так это вы?

Павлов кивнул. Остро почувствовав ее отчужденность, поднялся.

— Я подожду Александра Петровича в его кабинете.

Наташа выключила экраны и собралась идти с ним, но Павлов остановил.

— Вы оставайтесь, досматривайте. Я хочу побыть один.

ТОЛЬКО зажег настольную лампу и поудобнее устроился на диване, как в кабинет вошла санитарка с чашечкой кофе и блюдечком с сухарями.

— Спасибо. Откуда такое среди ночи? — удивился Павлов.

— Наталья Николаевна распорядилась. Пейте на здоровье.

Покончив с кофе, следователь поставил чашку и моментально заснул.

Проснулся, как и в прошлую ночь, от яркого света, ударившего в глаза.

— Извините, Сергей Петрович, что вторично за сутки бесцеремонно прерываю ваш сон, — донесся до него голос Кулакова.

— Ну, что вы, Александр Петрович, — встряхивая головой, улыбнулся Павлов. — Я ведь не собирался спать. Само собой как-то получилось…

— Естественно. Такая нагрузка, — сказал Кулаков, с удовольствием опускаясь в кресло.

Под глазами его появились темные круги. Но сами глаза живые, веселые, счастливые. Такие бывают у людей, только что закончивших нелегкий труд и не успевших еще вернуться в состояние обыденности.

— Ну как? — спросил Павлов.

— Самое трудное позади. Сделали все, что могли. Последнее слово за больной. Должна жить Марина! Обязана! — помолчал немного и, словно вдруг вспомнив что-то, сказал: — А вы знаете, Сергей Петрович, пациентка умерла один раз во время операции.

— То есть как?..

— Клиническая смерть. Вот когда, скажу я вам, мне сделалось страшно. Даже холодный пот прошиб. Честно говоря, такого никогда в жизни не испытывал… Но теперь все позади, вытащили оттуда девочку.

Та же санитарка внесла две чашечки кофе.

— Спасибо, Анастасия Михайловна, — поблагодарил Кулаков.

— Сейчас я вам и постельку принесу, отдохните до утра. А им, — кивнула она в сторону Павлова, — давно уже постелено в ординаторской.

— Спасибо, не надо, — сказал Кулаков. — Я спать все равно не смогу, да и гость предпочтет, я думаю, гостиницу.

Павлов взглянул на часы. Шестой час, в гостинице тоже делать нечего — наступает новый рабочий день.

Кулаков пригубил горячий напиток.

— Если я признаюсь в одном проступке, — вернулся следователь к прерванному приходом санитарки разговору, — обещаете не рассердиться и оставить его без последствий?

— Это вы о чем?

— Я видел вас во время операции. И, видно, в тот самый момент, о котором вы рассказали. Но, поверьте, никакой растерянности на вашем лице не было…

— Не понимаю, — удивленно сказал Александр Петрович, — неужели Наташа осмелилась?..

— Я уговорил. Поверьте, мне было крайне важно видеть вас. Не операцию — я в медицине мало разумею, — а именно вас во время работы. Я должен был понять, почему они вас любят. Иначе у меня так и осталось бы одностороннее впечатление…

— И неблагоприятное, — вставил Кулаков.

— Если хотите, да.

— Пожалуй, я сдержу свое обещание и не буду упрекать Наташу, — опуская на столик пустую чашку, задумчиво заговорил Кулаков. — Может, вы правы. У вас и не могло сложиться обо мне иного мнения. Все мои поступки, мое поведение вчера выглядели несолидно. Но поверьте, я защищал сына. Как пытался защитить его от влияния Шляпникова… И когда составлял злополучный договор, когда брал в руки ремень, когда завел пакостное досье — я всегда считал, что защищаю его от плохого, что ради его спасения все средства хороши. Это оправдывало меня в собственных глазах, давало право не считаться с мнением жены, желаниями Володи. Вчера вечером, сидя у постели уснувшей Ольги Сергеевны, я впервые заметил, сколько у нее морщинок. И во мне что-то сломалось. Я еще не до конца понял, где упустил главное, на каком повороте потерял своего ребенка. Мне всегда было некогда. Учеба, работа, диссертация… А сын? Сын рос сам по себе, и я вместо того, чтобы идти вместе с ним, шел, как бы это выразиться, параллельным курсом, что ли, воздействуя со стороны окриком, пытаясь ломать, а не строить. Сейчас я начинаю это понимать, но, боюсь, слишком поздно…

В словах Кулакова не было самобичевания. Это были размышления человека, которому внезапно открылось дотоле неведомое. Только действительно с опозданием.

— После вашего ухода я впал в депрессию, — закурив, продолжал Кулаков, — и бог знает, куда бы она меня привела, если бы не эта операция. Спасибо, что доверили, что убедили за нее взяться. Вы вернули мне веру в себя. Мне сейчас тяжело, и я знаю, будет еще тяжелее. Но теперь я снова на ногах, снова чувствую в себе силу. Это поможет не только выстоять самому, но и поддержать жену и, по возможности, сына.

Кулаков встал.

— Я вас оставлю на несколько минут, пойду посмотрю больную. Если не очень торопитесь, подождите меня, — не дожидаясь согласия, Кулаков вышел из кабинета.

Яркий свет люстры резал глаза. Павлов прикрыл их и, продолжая думать с закрытыми глазами, незаметно для себя снова уснул.

ПРОБУДИЛСЯ он от ощущения, что на него смотрят. Действительно, напротив в кресле сидел Кулаков.

— Извините, Сергей Петрович. Вернулся, а вы сладко спите. Не захотелось снова будить.

— Как Марина? — спросил Павлов.

— Особых изменений ждать еще рано. Слава богу, не хуже. Объясните, Сергей Петрович, почему мне сегодня так легко, почему хочется вслух думать, анализировать, поделиться сомнениями? Раньше, признаться, я за собой такого не замечал, — он сдержанно улыбнулся. — Или это у вас профессиональное — располагать людей к откровенности? Если говорить…

На письменном столе тревожно замигала красная лампочка. Он осекся и, ничего не объясняя, стремительно вышел из кабинета. Дверь осталась открытой.

В коридоре слышались приглушенные голоса, кто-то, стараясь создавать меньше шума, пробежал мимо кабинета. Быстро прошла сестра, держа в руке шприц, за ней другая — с капельницей.

Павлов выглянул в коридор — обе зашли в одну палату. Его неудержимо тянуло подойти к двери и узнать, кто там лежит, но что-то его удерживало.

Павлов понял: с кем-то стряслась беда. Неужели, с Мариной? Да что за глупости, — осадил он себя. В госпитале сотни больных и, наверное, среди них немало тяжелых…

Из палаты вышла Наташа и скорым шагом направилась по коридору.

— Наталья Николаевна! — окликнул Павлов.

— Она даже не остановилась, лишь бросила взгляд, полный такой откровенной неприязни, что вопрос застрял в горле.

Павлов вернулся в кабинет и притворил дверь. Ему стало ясно: беда стряслась с Мариной. Он раскрыл вторую за ночь пачку сигарет, закурил.

ШАРКАЮЩЕЙ походкой в кабинет вошел осунувшийся и как-то сразу постаревший Кулаков. Медленно опустился в кресло. Не глядя на Павлова, сказал:

— Вот и все, Сергей Петрович. Сын начал, отец закончил. Теперь можете судить обоих.

И заплакал. Горько, навзрыд, не пряча слез.

Но как он был непохож на того Кулакова, что плакал в комнате сына. Тот вызывал только жалость, смешанную с презрением, этот — сочувствие, желание помочь.

В кабинете появилась Наташа со шприцем в руке, подошла к Кулакову, осторожно закатала рукав его халата и сделала укол. Затем помогла Кулакову подняться с кресла и довела до дивана.

— А вы бы шли к себе, — бросила она Павлову. — Свое дело вы сделали.

— Наташа, — тихо позвал Кулаков.

— Я здесь, Александр Петрович.

— Сейчас же извинись, — так же тихо потребовал Кулаков.

Девушка изумленно вскинула брови.

— Извинись! — более громко повторил Александр Петрович. — Ты обидела хорошего человека. Он как никто помог мне сегодня и я хочу, чтобы он задержался. Хоть немного, если ему позволит время. Я и так слишком злоупотреблял его терпением. Попроси остаться, слышишь, Наташа?

Он лег. Наташа укрыла ему ноги одеялом, повернулась к Павлову.

— Извините. И останьтесь, пожалуйста.

Павлов пододвинул кресло к дивану.

— И ты, Наташа, садись, — поджав ноги, Кулаков освободил место.

— Нервы сдали, — заговорил он, когда Наташа осторожно устроилась на краешке дивана. — Умом все охватываю, и такое допускал. Это не зависело от качества операции. Сдало сердце, которое я не мог обновить. Но даже сейчас, зная исход, я не жалею, что согласился оперировать. Все-таки это была активная борьба за жизнь, пусть и с незначительным шансом… Теперь идите. Я постараюсь заснуть, — сказал Кулаков и протянул следователю руку.

Павлов и Наташа вышли из кабинета вместе.

— Подождите минутку, — попросила она и подошла к столику дежурной сестры.

— Я сделала Александру Петровичу подкожно папаверин и димедрол, — сказала она сестре. — Он уже засыпает. Присмотрите за ним и, главное, последите, чтобы его не беспокоили. Телефон переведите на себя.

— Хорошо, Наталья Николаевна.

— Я буду часа через три.

На улицу вышли молча. По проезжей части, где ночью несли носилки с Мариной, шли машины. По тротуарам спешили люди. Город проснулся и начинал очередной рабочий день.

— Я провожу вас, — сказала Наташа, — мне домой мимо гостиницы.

Павлов взглянул на часы. Начало седьмого.

— Мне там уже делать нечего, — сказал он. — Где-нибудь перекушу — и в милицию.

— Я сегодня впервые познакомилась со следователем, — сказала Наташа. — В течение всей ночи у меня несколько раз менялось о вас мнение. Но так своего и не составилось. Придется остановиться на мнении Александра Петровича. Он не такой человек, чтобы зря хвалить, и если уж он вас благодарил за что-то, примите и мое спасибо. До свидания.

Она быстро пошла по улице и вскоре затерялась в людском потоке.

— Скорее — прощайте, — вслух сказал майор и подумал: «Милая девушка, на вид ученица девятого класса, оказавшаяся нейрохирургом».

Сколько разных людей — плохих и хороших, добрых и злых, честных и жуликов — попадаются на пути следователя и исчезают, чтобы больше никогда не встретиться. Об одних тут же забываешь, другие какое-то время еще продолжают жить в памяти, единицы остаются навсегда. Наташа, наверно, останется, как останется волевое лицо хирурга на экране телевизора, его сильные, уверенные руки.

А Марины не останется. И невозможно будет представить ее полной жизненных сил, веселой и радостной.

Как-то еще не думалось о том, что смерть потерпевшей осложнит расследование преступления. Просто было жаль девушку, которая погибла, не успев и пожить-то по-настоящему.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

НЕСМОТРЯ на очень ранний час Спицин уже находился в своем кабинете. Он вопросительно посмотрел на вошедшего следователя.

— Плохо, Виктор Иванович, — ответил Павлов на его немой вопрос. — Умерла Марина… Все шло нормально, а около шести… Сердце подвело.

Спицин тяжело опустился на стул.

— Вот не думал.

— Думать-то думали. Все мы думали. Только надеялись.

— А как Кулаков?

— Сам понимаешь. Мало сказать — убит… А проявил он себя ночью с самой лучшей стороны.

— Теперь, потеряв надежду на показания потерпевшей, придется еще активнее работать.

— Согласен. Только активность не равнозначна спешке.

Постучав, в кабинет вошел дежурный.

— Вот, в туалете нашли, — протянул он капитану клочок бумаги.

Спицин расправил скомканную бумажку и прочел вслух:

«В. напиши и оставь здесь. Что надо говорить про корзинки? Он из меня душу вытряхивает. Не поддавайся на уговоры. Следователь хитрый попался. Лишнего не говори. Держись. Осталось двое суток. Чую — ничего у них нет. А».

ВОЛОДЯ Кулаков вошел в кабинет к следователю заспанный, протирая глаза.

— Вчера целый день ждал вызова, — сказал он недовольно.

— Вчера занимался с другими. Ты ведь не один, — ответил Павлов.

— Можно закурить? — вежливо спросил Кулаков, доставая сигареты.

— Кури, — ответил следователь и протянул зажигалку. Тот с наслаждением затянулся.

— Спасибо, что разрешили передать сигареты, — поблагодарил Кулаков, выдыхая облачко дыма. — А я слышал, несовершеннолетним запрещают передавать курево.

— Верно, — подтвердил следователь. — Но вам я разрешил потому, что сам курю и знаю, как тяжело без табака. Особенно, когда предстоит сделать трудный выбор.

Допрос принимал любимую Павловым форму — форму разговора, непринужденной беседы.

Выйдя из-за стола, он сел напротив Володи и потянулся к сигаретам. Кулаков с готовностью пододвинул пачку.

— Спасибо, — поблагодарил Павлов.

— Пожалуйста.

Какое-то время оба молча курили. Потом Павлов неторопливо заговорил:

— Хочу потолковать, Володя, о твоем отце. Он человек сложный. И характеризовать его однозначно — «плохой» или «хороший» — нельзя.

— Вы его не знаете, — перебил Кулаков.

— Нет, знаю, — твердо сказал Павлов. — Вчера ночью по-настоящему узнал. Увидел с той стороны, с какой ты, к сожалению, ни разу не видел.

— Что вы могли узнать о человеке за какие-нибудь два дня? — запальчиво возразил Кулаков. — Я с ним прожил шестнадцать лет и то не возьмусь угадать, чего от него можно ожидать.

И Володя стал горячо рассказывать о своей жизни, отце, Шляпникове — прорвалась наружу накопившаяся у мальчишки горечь.

Павлов искренне жалел, что на его месте не Александр Петрович Кулаков и что такой разговор не произошел у отца с сыном намного раньше. Не пришлось бы тогда заводить досье, составлять «договор». О нем Володя сказал так:

— Договор — это хитроумная затея отца. При хорошем поведении и учебе мне был обещан мотороллер. Но за каждую мелочь он так замучил меня штрафами, что я понял — не видать мне «Вятки» как своих ушей. И тогда мы с Генкой Козловским угнали «Чезетту». Но не повезло — в тот же вечер и разбили…

Когда Кулаков выговорился, майор сказал:

— Я прекрасно понимаю ваше отношение к отцам. Причем многое из того, что ты рассказал, мне известно от Алексея Шляпникова.

Володя с удивлением посмотрел на следователя.

— Нет, — продолжал Павлов, — такого разговора у нас с ним еще не было. Он впереди. Но я прочел вот это, — он достал из папки уголовного дела дневник Шляпникова. — Тебе эта тетрадь знакома?

— Нет, а что в ней?

— Это дневник Алеши Шляпникова.

— Леха писал дневник? — усомнился Кулаков.

— Эти записи Алеша начал вести в спецПТУ. Но в них много воспоминаний, говорится и о тебе.

— А где вы его?..

— При обыске, Володя. Так же, как и вот это…

Павлов достал пакет с вещами, изъятыми из тайника Кулакова, выложил их на стол. Сделав вид, что не заметил метнувшейся в мальчишеских глазах растерянности, он направился к шкафу, где лежали вещи, найденные при обыске у Козловского.

— Подойди сюда, — позвал он Кулакова. — Вот это тоже нашли во время обыска, — и распахнул дверцы шкафа.

— А это что за чемоданы? — спросил Кулаков.

— Эти чемоданы вместе с их содержимым украдены в доме напротив сберкассы. Козловский, видимо, решил эту кражу свалить на вас со Шляпниковым. В квартиру он забрался со своими приятелями в то же самое время, когда вы…

— Понятно, — сказал Кулаков.

Майор закрыл дверцы шкафа. Оба вернулись на свои места.

— Ну что, Володя, сам письменно изложишь об всем, или мне записать?

— Пишите, — чужим голосом сказал Кулаков, и в глазах его заискрились слезинки.

КОГДА вошел Спицин и напомнил, что подследственному пора завтракать, Павлов взглянул на часы. Он и не заметил, как пролетело время: допрос длится уже три с половиной часа.

— Ничего, я обойдусь, — сказал Кулаков.

— Нет, Володя, режим есть режим. Сходи поешь, потом продолжим, — поднялся Павлов. И дело было, естественно, не только в режиме.

— Не могу я сейчас есть.

— А ты через «не могу», — улыбнулся следователь и позвонил дежурному.

Когда Кулакова увели, Спицин протянул майору распечатанный конверт. Одного взгляда на обратный адрес было достаточно, чтобы все понять. Непослушными пальцами Павлов извлек письмо, написанное на листке из ученической тетрадки, и стал читать:

«Дорогая моя доченька. За всю свою жизнь не видела такой красоты. Спасибо тебе огромное, что уговорила меня поехать. Из Адлера переехала в Гагры, сняла койку. В комнате со мной четыре соседки. Все хорошие, простые женщины. Целые дни проводим на море, а вечерами гуляем по парку, любуемся черными лебедями. Одно плохо — очень без тебя скучаю. Первый раз оставила свою доченьку одну, и сердце болит. Береги себя. Жду с нетерпением от тебя письма, пиши, не ленись. Крепко целую свою доченьку. Мама».

Павлов вернул капитану письмо, закурил, взял лист бумаги, написал: «Связи трагической гибелью дочери немедленно вылетайте похороны. Начальник отделения уголовного розыска Спицин. Завсберкассой Полетаева».

— Все, что касается матери Марины, возьмите на себя, — попросил Павлов. — Мне нельзя. И так эмоций предостаточно.

— Вы не завтракали? — попытался перевести разговор Спицин.

— Не хочется, — ответил Сергей Петрович.

— А вы через «не хочется», — горько улыбнулся капитан и неожиданно вскипел: — Черт возьми, никак не могу привыкнуть к чужому горю. Сколько его еще вокруг нас.

— Такая у нас работа, — сказал Павлов.

— А некоторые считают, что у нас вырабатывается профессиональная привычка к смерти.

— К трупам, в какой-то мере — да. К смерти, к людскому горю — ни в коем случае, — возразил следователь. — Ладно, пойду завтракать, все равно сейчас не смогу взять прежний тон.

КОГДА через час Павлов снова встретился с Кулаковым, мысли его все еще вращались вокруг прочитанного письма, и чувствовал он себя прескверно. Володя, видимо, уловил его настроение.

— Что с вами, Сергей Петрович? — впервые обратился он к Павлову по имени-отчеству.

Вопрос вернул следователя в реальность происходящего. Он каким-то наитием уловил неповторимость предоставленной ему возможности. Понял, что наступил момент, когда откровенный ответ родит откровенный же диалог.

— Понимаешь, Володя, Марина — кассир сберкассы, которую вы ранили… Ну, в общем, ее оперировали. Не помогло. Она была на грани смерти, когда твой отец согласился сделать вторую операцию. Но и это не спасло девушку… Завтра на ее похороны прилетает мать.

— О чем вы?.. Мы не могли ранить! Мы не били ее! — закричал Кулаков.

— А кто же, Володя? — тихо спросил Павлов.

— Никто не бил, — растерянно сказал Кулаков.

Павлов достал из уголовного дела фототаблицу:

— Эти фотографии сделаны сразу после того, как ее увезли в больницу. Видишь, темное пятно на полу помещения кассы — это кровь.

Кулаков, прикусив губу, тяжело думал. И Павлов понял, что Володя в самом деле не поднимал рук на убитую. Больше того, он, вероятно, и не знал о насилии. Перед глазами встал Шляпников. Угловатый, в короткой, трещавшей по швам одежде с чужого плеча. Неужели он?..

Позвонил Спицин: поисковая группа нашла в лесу пустые чемоданы. Павлов попросил принести.

Когда капитан, расстелив на полу газету, поставил на нее два мокрых грязных чемодана, Павлов спросил:

— Узнаешь, Володя?

— Да, — коротко ответил тот.

— А где деньги, наган?

— Не знаю, — пожал плечами Кулаков. Потом, повернувшись всем корпусом к следователю, с жаром заговорил: — Сергей Петрович, я все расскажу. Врать ничего не буду. Кроме тех преступлений, где был с Лехой…

— Так не пойдет, — сказал следователь.

— Иначе не могу. Ведь Леха и здесь из-за меня. И в сберкассу пошел, чтобы вытащить меня из беды. Хотели уехать на БАМ, начать новую, честную жизнь.

— А часы, бумажник с семьюдесятью четырьмя рублями, избиение человека, у которого вы это отняли, — тоже для БАМа? — грустно спросил Павлов.

— Нет, это другое. Но о сберкассе пусть первым говорит Леха. Я ведь в помещение кассы не входил…

— Выходит, кассира ударил Шляпников? — не выдержал молчавший до сих пор Спицин.

Кулаков будто только что увидел капитана. И замолчал.

Предъявленное ему в конце допроса санкционированное прокурором постановление на арест принял как должное и не просто пошел, а буквально заторопился впереди конвоира, словно спеша укрыться за дверью камеры, остаться в одиночестве.

ВЕЧЕРОМ Павлов вызвал Шляпникова. На несколько минут. Соблюсти требование закона — предъявить в установленный срок санкцию прокурора на арест.

Шляпников вошел, степенно поздоровался, попросил разрешения сесть и устроился на краешке стула. Неторопливо прочитав постановление на арест, вернул его следователю.

— Надо расписаться вот здесь, — указал Павлов.

— Не буду, — спокойно ответил Шляпников.

— Почему? — удивился следователь.

— Потому что разбойного нападения на сберкассу я не совершал.

— Ну, об этом у нас с тобой еще предстоит разговор, — сказал Павлов, — а расписаться тебе надо не в совершении преступления, а в том, что ты ознакомился с постановлением.

— Подписывать все равно не буду, — тем же ровным голосом сказал он.

— Ты понял, за что должен расписаться?

— Понял, но не буду.

Павлов прекратил бессмысленные пререкания, написал в конце постановления: «Подозреваемый Шляпников от подписи отказался», расписался и отправил арестованного в изолятор.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

КАК ни хотелось Павлову избежать сейчас встречи с матерью Марины, отказать в просьбе о приеме он не мог.

— Мне сказали, — сразу начала она, едва поздоровалась со следователем, — что Марину оперировал Кулаков? Это так?

— Так.

— А не могло…

— Нет, Вера Васильевна, — перебил Павлов, — как врач он сделал все возможное для ее спасения. Судебно-медицинская экспертиза дала заключение, что профессионально операция была выполнена безукоризненно.

Поверила ли мать, потерявшая единственную дочь? Как вошла, убитая горем, так и ушла, забыв попрощаться. А он, следователь, до сих пор не может найти убийцу!..

Может, действительно, увлекся мелочами — грибами, корзинками, другими преступлениями, совершенными этой компанией до нападения на сберкассу? Может, проходит мимо главного?

Нет, — тут же отмел Павлов сомнения, навеянные материнским горем. Есть только один путь установить истину — разобраться досконально со всеми мелочами, раскрыть все преступления, предшествующие этому разбойному нападению, и иметь на руках неопровержимые доказательства.

Самым трудным будет добиться правдивых показаний от Шляпникова… А что если попросить поговорить с ним Малова, директора спецПТУ, в котором учился Шляпников? Судя по записям в дневнике, он не только безусловно доверяет директору училища, но и считает его своим старшим другом. Надо попробовать этот вариант.

— ТРУДНУЮ задачу вы ставите передо мной, Сергей Петрович, — сказал Малов. — Заставить Алешу рассказать о том, о чем он не хочет, почти немыслимо. В этом я не раз убеждался.

— Значит, Василий Александрович, надо сделать так, чтобы он захотел, — сказал Павлов. — Признаюсь, у меня этого пока не получается. А тянуть дальше просто становится опасным. Не мне вам объяснять, что может произойти, если спрятанное ими оружие попадет в чужие руки. И как это усугубит их и без того нелегкое положение.

— Все это так, но с другой стороны… А впрочем, — Малов выпрямился на стуле, — вы правы. Надо попробовать. Давайте прямо сейчас.

Павлов посмотрел на часы:

— Может, отложим до завтра? Уже поздновато, да и вы устали с дороги.

— Нет, давайте сейчас. Мне ведь тоже необходим настрой, — решительно сказал Малов.

— Ну, вам виднее, — согласился Павлов. Откровенно говоря, он на месте директора спецПТУ поступил бы так же.

— Только… — Малов смутился. — Если не возражаете, я хотел бы поговорить с Алешей с глазу на глаз.

— Хорошо, я буду рядом, — просто сказал Павлов. И записал номер телефона. — Понадоблюсь, звоните.

Дверь широко распахнулась, и Шляпников перешагнул через порог. Весь, как сжатая пружина: глаза прищурены, на губах злая усмешка. Ничего от того Алеши Шляпникова, который недавно покинул спецПТУ, от степенности и подчеркнутой вежливости, с какими он обычно являлся к директору.

— Это кто же тебя учил так входить в кабинет к начальству?

Парень словно ударился о невидимую преграду. Недоуменно захлопал ресницами, решимость на лице сменилась растерянностью.

Малов поднялся со стула, пошел навстречу Шляпникову.

— Ну, здравствуй, Алеша, — протянул он руку.

Целая гамма противоречивых чувств отразилась на лице юноши. Он рванулся к Малову, тоже протянул было руку, но тут же отдернул, спрятал за спину.

— Я подследственный, Василий Александрович, — глухо сказал он и уставился в пол.

Малов обнял парнишку, притянул к себе. Тот уткнулся лицом в его грудь и глухо зарыдал. Малов молча похлопывал Шляпникова по плечу, пока не почувствовал, что парень успокаивается. Затем налил стакан воды.

— Не надо, — решительно запротестовал Шляпников.

— Выпей.

Алексей взял стакан, отпил несколько глотков.

— Ну, а теперь все-таки надо поздороваться, — улыбнувшись сказал Малов.

— Здравствуйте, Василий Александрович, — слабо улыбнулся в ответ Шляпников, вытирая глаза. — Извините. Растерялся. Так неожиданно.

— Я тоже иначе представлял нашу встречу, — сказал Малов. — Но не получилось. А мне-то казалось, что ты все понял…

— Если бы вы знали, что у меня дома творилось, когда я приехал, — Шляпников махнул рукой, вздохнул.

— Знаю, Алеша, мне следователь рассказал.

— Следователь, — Алексей презрительно усмехнулся. — А он вам не рассказывал, что пытается подвести под статью невиновных?!

— Прекрати этот тон, — строго остановил Малов.

— Извините, Василий Александрович. Но обидно, когда приписывают чужие грехи…

— Такие ли уж «чужие»? Идя в сберкассу, ты ведь отлично понимал… А в общем так, — перебил он сам себя. — Приехал я сюда по вызову следователя. Он обеспокоен судьбой нагана и украденных в сберкассе денег. И ты должен обо всем рассказать раньше, чем это сделает Кулаков. Я прочел ваше дело и должен отметить, что вам со следователем повезло. Опытный, умный…

— Дотошный…

— Я бы сказал, человечный, — поправил Малов. — Как ты думаешь, почему он добивается правды не от Кулакова, а в первую очередь от тебя? — неожиданно в упор спросил он.

— Не знаю, — пожал плечами Алексей.

— А я догадываюсь. Он ценит вашу дружбу и не хочет, чтобы она порвалась. А это невольно произойдет, если Кулаков признается первым. Удивляюсь, как ты сам этого не понял.

Шляпников понурился, долго молчал.

— Так я слушаю тебя, — сказал Малов.

— Поверьте, Василий Александрович, все получилось не так, как договаривались, — решился Шляпников. — Скажите, а правда, что кассир умерла?

— Правда, Алеша.

— А я не верил. Думал, следователь на психику давит.

— Кто ее убил? — резко, требовательно спросил Малов.

— Понимаете, Василий Александрович, — медленно заговорил Шляпников. — Вы ведь воровские законы не хуже меня знаете… Клятву давал…

— Брось, Алеша, — тем же резким тоном продолжал Малов. — Давно уже нет организованного преступного мира, нет блатных законов. И клятве твоей грош цена.

— Все это не просто, Василий Александрович, — Шляпников говорил так тихо, что Малов вынужден был наклониться вперед, чтобы расслышать. — Вы со мной поговорите и уедете, а мне — в колонию вместе с ним…

— Ты мне веришь? — жестко спросил Малов.

— Конечно, верю.

— Тогда рассказывай, все, без уверток. Хуже тебе от этого не станет. Захочешь — весь разговор останется между нами.

Шляпников недоверчиво посмотрел на Малова. О чем-то подумал. Потянулся за папиросой — на столе лежала пачка «Беломорканала», жадно затянулся. И монотонно, будто читая заранее подготовленное выступление, заговорил.

— Нас было трое, а не двое, как считает следователь. Тот, третий, и убил, видно… У него и наган, и деньги остались.

— Это правда? — задохнулся от волнения Малов.

— Правда, — глядя себе под ноги, ответил Шляпников.

— Так что же ты молчал, чудак! — закричал Малов. Он сделал несколько широких шагов по кабинету. — Послушай, Алеша, давай позовем следователя? Я считаю, что он имеет право вместе со мной выслушать твой рассказ. Заслужил хотя бы тем, что не торопился назвать тебя убийцей. Не торопился, так ведь?

— Это точно, — подумав, ответил Шляпников, — не торопился. Все ходил вокруг да около, меня торопил, но ни разу даже не намекнул…

— Ну вот видишь!.. Так как? Позовем? И повторять тебе не придется.

— Давайте.

«ЗНАЧИТ, все же был третий, — слушая Шляпникова, думал майор, делая на листке бумаги одному ему понятные пометки. — Ничего. Никуда не денется. Горы перевернем, а вытащим на свет божий. Сейчас главное — дать Шляпникову выговориться, скинуть тяжесть с души, и в конце концов обрести самого себя».

— …Когда Юрка Расторгуев впервые завел разговор о сберкассе, нам с Володькой страшно стало. Мы думали — магазин или квартира, а тут вон какое дело. Начали было отказываться, но он быстро убедил… У него уже все продумано было. И сберкассу наметил, и куда уходить высмотрел.

По тому, как Шляпников говорил, Павлов чувствовал, что перед ним выкладывается не прикрашенная ничем правда. И не перебивал.

— Сходили на место, посмотрели, — явно стараясь не упустить ни одной детали, продолжал Алексей. — Все так, как говорил Юрка. Обсудили с Володькой. Честно говоря, о деле думали меньше, чем о том, что будет после. Решили, что с Козлом порвем, вернемся по домам, с недельку отсидимся, потом на вокзал и — в Сибирь, на БАМ… Юрка сразу предупредил: деньги разделим и — если кто попадется, выпутывайся сам, как знаешь, про других ни слова. В том и клятву дали, — Шляпников тяжело вздохнул. Потянулся за папиросой, закурил. — Юрка обещал достать ключ от сейфа…

— Каким образом? — не выдержал следователь.

— Не знаю, он нас с Володькой в детали вообще не посвящал… Дня через три пришел к Козлу расстроенный. Сказал, что с ключом не вышло. Но тут же Юрка выложил новый план — брать сберкассу днем, в обед. Показал нам импортный баллончик с усыпляющим газом. Из загранки ему кто-то привез. Направишь струю в лицо, и сразу человек уснет… В сберкассе работали заведующая и кассирша. Юрка сказал, что нам надо подкараулить, когда заведующая куда-нибудь уйдет, а посетителей не будет… Стали наблюдать за кассой, установили, что самое удобное время — перед обедом. Только надо войти впритык между выходом последнего посетителя и закрытием кассы. Вся загвоздка была в заведующей — покидала кассу редко и почти всегда с утра. Наконец Юрка дал команду приготовиться. Ну, взяли чемоданы Козла и — в подвал дома, что напротив кассы. Смотрим — что такое? Кассирша пришла, а заведующей нет. Даже не верилось. Перед самым обедом я вошел в кассу. Там трое посетителей. Я взял таблицу выигрышей по лотерее и сел к столу — Юрка два лотерейных билета мне дал. Сижу, будто проверяю. Когда увидел, что последний посетитель закругляется, вернул таблицу и вышел. Недалеко Володька стоит с чемоданчиками. В это время последний клиент выходит. Как только он мимо нас прошел, Юрка из-за угла появляется и — нырь в сберкассу. Мы к двери. Володька перевернул табличку на другую сторону: «Закрыто на обед». Стоим с ним, вроде открытия дожидаемся. Наконец, дверь приоткрылась. Мы с Володькой туда. Юрка бледный, трясется. Сунули ему чемоданы. Володька закрыл дверь изнутри и остался около нее. Я прошел в зал, огляделся — кассирши не видно. Спросил у Юрки, как дела? Он сказал, что порядок, спит, мол, а сам в другую комнатку, где сейф стоит. Я хотел посмотреть на кассиршу, но тут за барьером хрип раздался. Жутко мне стало, ноги как к полу приросли… Вернулся Юрка. Передал нам чемоданы. Я вышел первым. Пошел по намеченному маршруту, слышу — Володька быстро нагоняет. Я не выдержал и побежал. Юрка догнал нас в лесу. Злой: зачем, мол, бежали, привлекали внимание? А у Володьки еще ключ от сберкассы в руке, и он не может вспомнить, запер дверь или нет. Пришлось бежать дальше в лес. Километра через три сели отдышаться. Открыли чемоданы: деньги, облигации. Но сразу видно, что пятидесяти тысяч, обещанных Юркой, нет и в помине. Тут где-то близко залаяла собака. Пришлось снова бежать. Когда выдохлись, остановились, смотрим: ни Юрки, ни чемоданов. Где он от нас отстал, мы не заметили… Ну, а дальше вам уже известно…

— Значит, Юрий Расторгуев, говоришь, — после молчания задумчиво сказал Павлов. — Я, Алексей, попрошу тебя вспомнить о нем все, что поможет нам его разыскать: что он говорил о себе, его приметы, привычки, во что одет… Ну, в общем, все. А завтра запишем.

— Постараюсь, — с готовностью согласился Шляпников. — А почему умерла кассирша, можете сказать?

В вопросе Шляпникова звучали тревожные нотки.

— Могу, — пристально всматриваясь в его лицо, ответил Павлов. — Ей было нанесено несколько ударов по голове тупым твердым предметом. Проломлен череп. Операции она не перенесла…

— Интересно, чем же он бил, если я у него ничего такого не видел? И как же с газом? Ничего не понимаю, — Шляпников поворачивался то к Павлову, то к Малову, всматриваясь в их лица. — Поверьте, я вам рассказал правду. О том, чтобы бить кассиршу, и разговора не было.

— Хочется верить, — успокоил его Павлов.

— ВЫ ВЕРИТЕ ему, Сергей Петрович? — как только увели Шляпникова, спросил Малов.

— Хочу верить, — повторил Павлов.

— Это не ответ.

— Тогда — не знаю.

— Соображения?

— Кажется неправдоподобным, что не подошел посмотреть на уснувшую кассиршу. Нежизненно. Кое-что, очевидно, прояснит Кулаков. А потом сам Расторгуев, когда его разыщем.

— Пожалуй, вы правы, — задумчиво согласился Малов. — Мне тоже показалось, что в его словах и поведении, как только речь заходит об ударах, нанесенных девушке, проскальзывала неискренность.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ПАВЛОВ принял решение о проведении следственного эксперимента, чтобы смоделировать механизм нападения на кассира.

…И вот снова сберкасса заполнена сотрудниками милиции, специалистами, понятыми.

Роль кассира временно поручили младшему сержанту — той самой Ане, которая дежурила возле потерпевшей. Ее первая задача — решение вопроса: можно ли к кассиру подойти незаметно?

— Вижу входную дверь, всех находящихся в зале, — не поворачивая головы, сказала она.

— Отлично. Теперь — взаимное расположение. Действуйте, Ольга Федоровна, — обратился Павлов к судебно-медицинскому эксперту Завьяловой.

— Анечка, наклоните, пожалуйста, голову, — сказала эксперт, затем тщательно наклеила ей в районе виска три ленточки пластыря, обозначая нанесенные кассиру раны.

— Расположение указано точно?

— С погрешностью в допустимых пределах.

Павлов вопросительно посмотрел на Спицина: Аня сидела к окошку кассы левым боком, а «раны» находились справа.

— Странно, — произнес Спицин.

— Да, честно говоря, и мне не ясно. Но давайте продолжим, — следователь достал из портфеля линейку, которая должна имитировать орудие преступления, просунул руку с ней в окошко, поднес к голове «кассира». — Аня, поворачивайтесь медленно ко мне, — попросил он. Положение линейки менялось соответственно положению головы. — Нагнитесь к столу… Откиньтесь назад… Откройте нижний ящик… Еще раз, — бросал он короткие команды.

Каждая позиция сопровождалась блеском фотовспышки. Испробованы многие возможные варианты, и пока не найдено ни одного, который мог бы соответствовать искомому. Наконец линейка точно совпала с двумя полосками пластыря: «кассир» в это время поднималась со стула, а «преступник» стоял справа позади нее.

— Значит, так? — Павлов повернулся к Завьяловой.

— Да. Расположение такое.

— Вы хотите сказать, взаимное расположение по оси, — поправил ее следователь.

— Нет. Именно такое, — упрямо сказала Завьялова и добавила: — Мы привыкли точно формулировать свои выводы.

— Да, но если учесть…

— Вот именно, с учетом брызг крови, позы потерпевшей и места, где она лежала, — перебила эксперт. — А эта рана, — она указала на полоску пластыря, не совпавшую с линейкой, — была нанесена, когда кассирша уже упала на пол. Добивали, — не удержалась она.

Павлов укоризненно покачал головой.

— Вот увидите, сами потом убедитесь, — Завьялова с вызовом вскинула голову, понимая в то же время, что следователь прав, что, произнеся последнюю фразу, она вышла за пределы своей компетенции, выдала волнение.

Павлов стал сличать фотографии места происшествия с обстановкой, а Завьялова тем временем нарисовала мелом на столе и полу места брызг и пятен крови.

Надев халат, «кассир» легла на пол и приняла указанное экспертом положение.

Линейка Павлова точно совпала с третьей полоской пластыря, расположенной чуть выше виска.

Эксперимент еще продолжался, но уже было ясно: преступник вошел за перегородку, и в спокойной обстановке, стоя позади кассира, нанес ей первые два удара.

— Марина не могла впустить сюда никого постороннего, — нарушил тяжелое молчание взволнованный голос заведующей. — У нее под столом кнопка сигнализации. Значит…

«Значит, впустила, — подумал Павлов. — Значит, не посторонний…»

КРУГ поисков сужался. Стало ясно, что главное внимание нужно уделить личным связям потерпевшей. Тем более, что преступник, судя по всему, пользовался вымышленным именем, — в картотеке областного адресного бюро Юрий Расторгуев не значился. Приметы же его были столь расплывчаты и неопределенны, что найти его по ним было практически невозможно.

Уже к вечеру следующего дня у Павлова имелся список двадцати ребят, с которыми Марина находилась в более или менее дружеских отношениях. Это были школьные товарищи, соседи по дому, братья ее подруг. Мать Марины принесла несколько фотографий.

— Вера Васильевна хорошо отзывается о всех, друзьях дочери, — сказал Павлов, когда к нему пришли Власов и Спицин. — Исключает их.

— Все равно необходимо проверить, — произнес Спицин.

— Проверять тоже можно по-разному.

— Надо покороче, — вставил Власов.

— А как? — спросил Павлов.

— Я предлагаю, — загорячился Власов, — предъявить друзьям этого «Расторгуева» на опознание имеющиеся фото.

— А если не опознают?

— А что мы теряем? Завтра будут еще фотографии, предъявим их. Какой смысл отрабатывать версию по человеку, которого никто не признает.

— Дело говоришь, — согласился Спицин.

— Правильная мысль, — поддержал и Павлов, — надо использовать имеющиеся возможности прежде, чем идти на «классику» — проверять каждого. Опознание — это быстрее, и в данном конкретном случае даже вернее.

— Когда приступим? — спросил Спицин.

— А хоть сейчас. Чего откладывать? Еще не поздно.

Найти на улице понятых не составило труда. И вот мужчина с аккуратно подстриженной бородкой и женщина с сумкой, наполненной продуктами, с ожиданием поглядывают на следователя.

Понимая их состояние, Павлов оторвался от заготавливаемых им протоколов опознаний и объяснил:

— Мы вас долго не задержим, товарищи. Сейчас я покажу нескольким арестованным фотографии и они скажут — узнали, на них кого-нибудь или нет. Я запишу их ответы, а вы своими подписями удостоверите правильность сделанных мною записей. Вот и все.

Понятые согласно кивнули. Тогда Павлов обратился к капитану:

— Может, начнем со Шляпникова?

ВОЙДЯ в кабинет, Алексей с недоумением уставился на понятых.

— Садись, Алеша, — сказал Павлов и разложил перед ним фотографии. — Погляди, нет ли здесь Расторгуева?

Шляпников внимательно просмотрел один за другим снимки и поднял глаза на следователя.

— Нет, — уверенно сказал он.

— Это точно? — не выдержал Спицин.

— Абсолютно.

Павлов принялся оформлять протокол опознания. Обидно, конечно, что очередная попытка установить личность преступника потерпела неудачу, но он и не рассчитывал на легкий успех. Во всяком случае одним вариантом становится меньше, а это еще более сужает круг поисков, и внутри этого круга вот-вот начнет метаться, если уже не бросается из стороны в сторону, интересующая следствие личность.

СКОРЕЕ для очистки совести, чем с надеждой на иной результат, Павлов вызвал Кулакова.

Перебрав одиночные снимки, Кулаков взял групповую фотографию относящуюся по времени к восьмому классу школы, отвел руку в сторону, сощурил глаза и, ткнув в кого-то пальцем, сказал:

— Вот он.

У Павлова на мгновение перехватило дыхание.

— Который? — как можно спокойнее спросил он, беря у Кулакова фотографию.

Кулаков указал на высокого юношу с довольно привлекательным лицом, стоящего рядом с Мариной.

— Ты не ошибаешься? — стараясь не выдать волнения, с которым никак еще не мог справиться, спросил следователь.

— Ну, что вы! Только давно, видать, снимались — Юрка здесь совсем мальчик, а сейчас куда старше.

— Больше никого не узнаешь?

Кулаков снова всмотрелся в фотографию и отрицательно помотал головой.

— Нет.

— Третий слева во втором ряду, — сказал Павлов, передавая понятым снимок. Только после соблюдения этих требований, предъявляемых уголовно-процессуальным законом к опознанию, фотографией завладели Спицин и Власов.

Составив протокол, Павлов отпустил Кулакова и попросил привести Козловского.

Ожидая Козловского, следователь лихорадочно соображал: «Что происходит? Ошибся один из них или Шляпников скрывает умышленно? Хорошо, если есть возможность сразу проверить».

КОЗЛОВСКИЙ быстро просмотрел снимки, подвинул к себе один.

— Расторгуев, — с веселым удивлением сказал он, указывая на юношу, опознанного Кулаковым.

…Как только увели Козловского, следователь поблагодарил понятых, распрощался с ними. Спицин прошел проводить их.

— Мать потерпевшей, я думаю, не стоит лишний раз травмировать, — как только они остались одни, заговорил Власов. — Я знаю эту учительницу, — показал он на женщину в центре фотографии. — Она живет недалеко от меня. Я утром зайду к ней и все разузнаю об этом парне.

— Есть более простой способ, — возразил Павлов.

— Какой?

— Прочитать показания матери Марины, — он раскрыл дело, нашел нужный документ. — Беря у нее фотографии, я записал фамилии и адреса всех, кто на них изображен. Вера Васильевна дала краткую характеристику каждому из тех, кого она лично знала или о ком ей рассказывала дочь.

— Вы что, предполагали?..

— Нет, — Павлов улыбнулся. — Я не Шерлок Холмс. Просто собирался беседовать с ними, а когда о человеке уже кое-что известно, и беседа идет лучше. Но, как видите, эти данные совсем неожиданно пригодились для другого случая.

— И очень кстати.

Вернулся Спицин.

— Только что говорил по телефону с полковником Михалевым, — с порога сказал капитан. — Собирается к нам. Так что хотелось бы уже до его прибытия установить личность этого Марининого одноклассника.

— Не спешите, капитан, — остановил его Павлов.

— А она уже, считайте, установлена, — сообщил Власов. — В показаниях матери фигурирует.

— Вот, слушайте, — найдя нужное место, Павлов стал читать: — «Справа от Марины стоит Вадим Борщагов. Учились вместе с третьего класса. Живет в двухэтажном доме на Парковой улице. Номер дома не знаю, но как раз напротив парикмахерской. У них двухкомнатная отдельная квартира на втором этаже. Живут втроем: отец, мать и он. Я с родителями не знакома. После окончания восьмилетки Вадик продолжал встречаться с Мариной, бывал у нас дома. Мне кажется, они любили друг друга. Сейчас он учится на подготовительном отделении какого-то института, живет в областном центре — родители сняли ему там комнату, сюда приезжал только на похороны».

— Дайте запишу, — попросил Спицин листок с показаниями, радуясь неожиданной удаче.

— Интересно, почему же Шляпников его не опознал? — задал вопрос Власов.

— Сам об этом все время думаю, — ответил Павлов.

— Пропустить не мог? — спросил Спицин.

— Не мог.

— Значит, не выгодно опознавать, — сделал вывод Власов.

— Похоже, — согласился Павлов. — Но почему? Неужели что-то утаивает и боится, что Борщагов это «что-то» выложит?

— Вполне возможно… Извините, бегу заниматься Борщаговым, — заторопился Спицин.

— А я, пожалуй, продолжу разговор со Шляпниковым, — решил Павлов.

— Я не помешаю? — спросил Власов. — Хочу послушать.

— Обязательно оставайтесь.

ШЛЯПНИКОВ вошел к следователю настороженный.

— Рассказывай, Алеша, — строго сказал Павлов.

— Что рассказывать? — хрипло спросил тот.

— Почему не опознал?

— Кого?

— Расторгуева.

— Его на фотографиях нет.

— Есть.

— Покажите.

— Пожалуйста, — Павлов протянул Шляпникову снимок. — Вот справа от девушки с длинной косой. Кстати, это и есть убитая кассирша.

Лицо Шляпникова дернулось. Но он тут же взял себя в руки. — Нет, это не он.

— Он, Алеша, он. Правда, фамилия и имя у него, действительно, другие — Вадим Борщагов.

— Возможно, — пожал плечами Шляпников, — но я этого парня не знаю.

— А хочешь, я тебе объясню, почему ты не хочешь узнавать Борщагова? — спросил Павлов.

Шляпников промолчал.

— Ты кое-что скрыл о своей роли в преступлении, вернее, приукрасил ее, — жестко сказал следователь. — И боишься, что Борщагов тебя изобличит. А что это произойдет и очень скоро, можешь не сомневаться.

— Дайте подумать, — тихо сказал Шляпников.

— Ну что ж, думай.

Павлов вынул из стола несколько листков бумаги, достал из кармана шариковую ручку.

— Настаивать ни на чем не буду. Захочешь, сам напишешь объяснение. Советую это сделать без прикрас и утайки. От тебя требуется правда. Только правда.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ПОЛУЧИВ от Спицина адрес, по которому снимал комнату Борщагов, Михалев вместе с инспектором уголовного розыска Богдановым и участковым инспектором Коваленко отправились туда.

Захватив на месте двух понятых — работников домоуправления, поднялись на нужный этаж и остановились на лестничной площадке у квартиры № 112.

— Встаньте сюда, — указал Михалев понятым защищенное от возможных выстрелов место и нажал кнопку звонка.

В коридоре послышались быстрые легкие шаги, дверь распахнулась, и на пороге появился жизнерадостный молодой человек — живая копия фотографии, полученной сегодня каждым сотрудником милиции.

Он явно не ждал тех, перед кем так широко распахнул дверь. Улыбка сползла с его губ, глаза заметались.

Шагнув через порог, Богданов профессиональным движением перехватил руки Борщагова и вытянул их вперед. Коваленко быстро провел ладонями по карманам серого модного костюма Борщагова и, убедившись, что оружия при нем нет, отступил в сторону, пропуская в дверь полковника Михалева.

— Что все это значит? — наконец пришел в себя Борщагов.

— Все интересующие вопросы зададите следователю, — вежливо сказал Михалев. — А сейчас проведите нас в занимаемую вами комнату.

Борщагов взял постановление о производстве обыска.

— Что еще за уголовное дело и какое отношение оно может иметь ко мне? — возмущенно заговорил он. — На каком основании вы собираетесь делать у меня обыск? Мне скоро сдавать экзамены в высшее учебное…

— Не будете сдавать, — прервав его, коротко пообещал Михалев и распорядился: — Товарищ Богданов, приступайте. Я — в управление.

В ОЖИДАНИИ, когда из областного центра доставят Борщагова, Павлов и Власов допросили его родителей, соседей, нескольких бывших одноклассников, учителей.

Из достаточно противоречивых характеристик постепенно все же вырисовывался портрет самоуверенного, заносчивого до спесивости юноши, у которого не было ничего святого за душой. Хотя мать Марины и уверяла, что он безумно любил ее дочь, поговаривал о женитьбе, школьные товарищи считали, что он издевался над чувствами Марины к нему, третировал ее. Мог, к примеру, пойти с ней в кафе, причем, как правило, за ее счет, и весь вечер протанцевать с первой понравившейся ему девушкой.

В час дня Спицин позвонил Павлову:

— Привезли Борщагова, Сергей Петрович. Обыск, к сожалению, ничего не дал. Держится вызывающе, с апломбом, но видно, что внутри у него все дрожит.

ЗАДЕРЖАННОГО ввели в кабинет два конвоира.

Борщагова попросили сесть на одиноко стоящий в отдалении стул.

Один конвоир прошел к окну, второй расположился за спиной задержанного. Все четко, молча.

Павлов знал, что сидеть посреди кабинета неуютно, но он и не собирался создавать Борщагову удобства — на этот раз предстоял жесткий допрос.

Борщагов первым пошел в атаку, стремясь сразу же накалить обстановку.

— Чем обязан этой трагикомедии? — зло начал он. — Как в дешевом детективе: врываются в квартиру ни в чем неповинного человека, ни слова не говоря, обыскивают, сажают в машину. На каком основании?

— Ознакомьтесь, — следователь протянул постановление о привлечении Борщагова в качестве обвиняемого. — Тут найдете ответы на все вопросы.

— Так и есть! — пробежав глазами текст, театрально воскликнул Борщагов. — «Организовал преступную группу… совершил разбойное нападение на сберкассу… убил кассира… похитил деньги, облигации, наган…» Это что: следственная ошибка или еще черт знает что?

— Ни то, ни другое, — спокойно ответил Павлов. — Голая правда…

— И вы ждете, вероятно, что я соглашусь с этой чушью?

— Нет, честно говоря, не жду. Во всяком случае сегодня. Для того, чтобы признаться на первом допросе, нужно обладать мужеством.

— А для того, чтобы, не сумев найти убийц, избрать легчайший путь — арестовать человека, любившего убитую, — для этого что нужно? Вы хоть подумали о последствиях? Я ведь это так не оставлю!

— О последствиях нужно было думать вам, Борщагов, и притом не сегодня, а раньше, — сказал Павлов. — А сейчас попрошу вас коротко ответить на несколько вопросов. Первый: признаете ли вы себя виновным в предъявленном обвинении?

— Ну, знаете ли, это уж чересчур!

— Короче: да или нет?

— Нет.

— Знаете ли Владимира Кулакова?

— Первый раз о таком слышу.

— А Шляпникова Алексея?

— Откуда вы берете эти фамилии?

— Знаете или нет?

— Нет.

— Ну что ж, хотите лгать — ваше дело. Только должен предупредить: если бы у следствия не было веских оснований, поверьте, вас бы сегодня не арестовали.

УЖЕ стемнело, когда пришел капитан Спицин.

— Ну что? Вижу, не признался?

— Как и следовало ожидать, — устало ответил Павлов, — но зато противоречий масса.

— Очные ставки проведете завтра?

— Да, но придется без Шляпникова.

— Почему?

— Упорствует. Утверждает, что парня, изображенного на снимке, не знает.

— И что же собираетесь предпринять?

— Звать, капитан, на помощь науку, именуемую одорологией. После очных ставок проведем выборку вещей собакой.

— А зачем на вещах, когда человек в наличии? И эффектнее чисто психологически. Вы же любите психологию, — поддел Спицин.

— И насчет эффекта, и в смысле психологии вы правы, — улыбнулся следователь, — но как быть с этикой?

— А я считал…

— Да, в методической литературе приводятся примеры выборки собакой людей, — перебил Спицина майор. — Но вы можете себе представить оскаленную собачью морду перед лицом человека? То-то и оно. Так что будем делать на вещах.

— Как считаете нужным, — буркнул Спицин.

— Ну-ну, не ворчите, — примирительно сказал Павлов и продолжил: — На ваших работников придется возложить всю подготовку выборки. Нам с Власовым нельзя: мы производили забор воздуха в сейфе сберегательной кассы. Саму выборку будет проводить кто-нибудь из следователей. Я всех проинструктирую и приглашу для консультаций специалиста в области криминалистической одорологии, одного из авторов этого метода.

— Это хорошо, — кивнул Спицин. — А то не напутать бы чего.

— Да, не забудьте сфотографировать, — вспомнил Павлов.

— Послушайте, Сергей Петрович, а что если снять документальный фильм? — оживился Спицин.

— Об этом можно только мечтать, — Павлов встал. — И знаете, было бы просто великолепно — показать фильм Борщагову сразу после очных ставок. А сами очные ставки запишем на магнитофон. Все это может подействовать и на Шляпникова.

— В общем, — подытожил Спицин, — завтра объявляем днем применения научно-технических средств.

— А вечером, если все пойдет по плану, съезжу домой, — сказал Павлов. — У сына день рождения.

— Сколько ему?

— Двенадцать исполнится. Плохо только, что вот других упрекаю в недостаточном воспитании детей, а на своего времени не хватает.

БОРЩАГОВ с опаской поглядывал на магнитофон, появившийся на письменном столе. И не напрасно. Его лента бесстрастно зафиксировала опознание фотографии Юрия Расторгуева тремя ребятами из компании Козловского.

Павлов видел, как сник обвиняемый, в глазах появилось беспокойство.

И следователь, не делая перерыва, вызвал Кулакова.

— Я устал. Может, отложите? — обратился Борщагов к майору.

— После этой очной ставки сделаем перерыв. Придется немного потерпеть, — словно не понимая, что Борщагову нужно сбить темп, прийти в себя от навалившихся неудач, отказал Павлов.

КУЛАКОВ без эмоций, зато весьма подробно выложил все. Когда Борщагов начал все отрицать, он засмеялся, а потом сказал:

— Кончай, Юрка, или как тебя там, тянуть волынку. Мы тоже поначалу крутили. И врали напропалую, и на себя брали. Не помогло.

— А кто вас за язык тянул?! — сорвался Борщагов. — Стояли бы на своем.

— Умный какой. Попробуй, постой.

— И постою. Да и вообще я вас не знаю, — спохватился Борщагов, кинув взгляд на магнитофон, — никаких преступлений с вами не совершал. Так что валяйте, наговаривайте на меня сколько влезет — следствие правду установит. Кто поверит вам, убийцам?

— Насчет убийц ты поосторожней, — нахмурился Кулаков.

— Как бы не так — «поосторожней»! — перешел на крик Борщагов. — Убили мою невесту, а на меня хотите взвалить вину! Не выйдет!

— Это кто же убил?! — в тон Борщагову закричал Кулаков. — И какую невесту?!

— Спокойно, спокойно, — осадил их Павлов. Затем обратился к Кулакову: — Борщагов много лет знал кассиршу, ухаживал за ней, называл своей невестой.

— Что? — крик застрял в горле у мальчишки. — И как же ты мог?..

— НУ И ФРУКТ, видать, этот ваш Борщагов, — сказал Шляпников, внимательно прослушав магнитофонные записи. — Хорошо, что я с ним не был знаком и не имел никаких дел.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

С БЕСПОКОЙСТВОМ оглядывал Борщагов обстановку Ленинской комнаты райотдела, куда его на сей раз привели вместо кабинета следователя. Пустой зал, окна задрапированы. По стенам — плакаты, доска Почета, стенды. На сцене — киноэкран.

Открылась дверь. Вошли Павлов, Михалев и Спицин. Конвоир вскочил и вытянулся по стойке смирно. Невольно поднялся и Борщагов.

— Здравствуйте, — поздоровался Михалев, — садитесь.

Все трое прошли и сели на последний ряд.

ПОГАС свет. Застрекотал кинопроектор, и на экране показалось изображение лесной поляны, окаймленной высокими соснами.

В кадре появилась группа людей. Крупным планом — старший лейтенант милиции следователь Митрохин. В руках у него полиэтиленовые пакеты. Он ходит по поляне и раскладывает их метрах в трех один от другого.

— Сейчас показывают, — громко начал комментировать происходящее на экране Спицин, — подготовку к выборке. Лесная поляна выбрана специально — здесь в воздухе меньше примесей. В целях сохранения запаха владельца каждая вещь сразу была упакована в отдельный мешочек… Здесь положены рубашки Борщагова, Козловского и трех посторонних граждан. По внешнему виду они мало чем отличаются — все темные с длинными рукавами.

На краю поляны — несколько человек.

— Понятые, специалисты и я, — продолжал комментировать Спицин.

Через поляну прошел кинолог с собакой, и теперь на экране только следователь Митрохин. Он подходит поочереди к пакетам, развязывает их и высовывает из каждого наружу край рубашки.

В кадре крупным планом — пустой полиэтиленовый мешочек.

— Теперь смотрите самое главное, — снова раздался голос Спицина.

Митрохин подзывает понятых. Вместе со следователем они осматривают печать, прикрепленную к завязке.

— Как видите, печать цела, — продолжал капитан. — В этом мешочке находится воздух, взятый из сейфа сберегательной кассы сразу после того, как из него были украдены наган, деньги и облигации…

Проводник ломает печать, раскрывает мешочек и подносит его к собачьей морде. Затем взмахом руки указывает направление к разложенным на земле вещам. Овчарка в несколько прыжков преодолевает расстояние до рубашек, обнюхивает первую, безразлично проходит мимо второй, за шаг до третьей, принадлежащей Борщагову, ее поведение резко меняется. Шерсть на загривке поднимается дыбом, она делает рывок и хватает рубашку зубами.

— СВЕТ, — скомандовал Павлов.

Под потолком зажглась люстра. Следователь поднялся, подошел к Борщагову. Тот побледнел, его колотила нервная дрожь.

«А каков бы ты был, если бы выборку делали не на вещах, а на людях», — подумал Павлов.

— Мы с гражданином Борщаговым удалимся, — обратился он к Михалеву.

— А мы останемся: досмотрим до конца, — ответил полковник.

Павлов не оглядываясь вышел. С трудом передвигая ставшие ватными ноги, Борщагов последовал за ним.

…Та же собака опять выбрала рубашку Борщагова, положенную на этот раз пятой. Потом другая собака дважды выбрала его майку.

Одорология не подвела, и Михалев подумал, что пренебрегать ею, пожалуй, не следует.

КОГДА, закончив просмотр, Михалев и Спицин пришли к Павлову, Борщагов, поняв наконец, что скрывать что-либо бесполезно, тусклым голосом давал показания.

— Газ не сработал. Видно, подвел меня приятель. Поэтому пришлось ее ударить. Поверьте, мне не легко было поднять руку на Марину, но она готова была закричать, позвать на помощь и сорвать все дело. А я ведь был не один.

— Чем били? — сухо спросил Павлов.

— Ломиком.

— Откуда он взялся?

— Под плащом…

— Значит, принесли с собой?

— Да, — голос Борщагова был едва слышен.

— Зачем, если не собирались бить кассиршу?

— Сам не знаю. Просто захватил на всякий случай.

— На какой случай?

— Ну разве вы не понимаете?

— Я-то понимаю, а вот он, — указал Павлов на магнитофон, — нет.

— Ну… на тот случай, который… случился, — промямлил Борщагов.

— Значит, идя в сберкассу, вы допускали такой вариант?

— Нет, нет, что вы? — заерзал на стуле Борщагов. — Я оглушил ее, а Шляпников… — Борщагов замолчал.

«Все ясно. Значит наши сомнения в полной искренности Шляпникова имели под собой почву», — с горечью подумал Павлов.

— Что за газ был? — после короткой паузы спросил он.

— Не знаю, какой-то импортный. Приятель сказал, что усыпляет сразу, а когда человек просыпается, ничего не помнит.

— Сколько вы заплатили за него приятелю? — быстро спросил Павлов.

— Двадцатку, — также быстро нашелся Борщагов.

— Данные приятеля?

— Я бы не хотел его называть. Нет, не почему-либо — поймите меня правильно, — из чисто джентльменских чувств, — тут же добавил Борщагов, заметив, как недовольно сошлись брови следователя.

— Люди, занимавшиеся разбоем в «доброй старой Англии», называли себя джентльменами удачи, — внешне спокойно начал Павлов. — Если понимать ваше «джентльменство» с этой точки зрения, все логично. Но, пожалуй, хватит валять дурака. Слушайте меня внимательно, Борщагов, и постарайтесь сделать правильные выводы. Никакого газа у вас не было. Поэтому и приятеля назвать не можете, а Кулакова и Шляпникова примитивно обманули. На самом деле вы заранее готовились к физическому уничтожению кассирши. А сейчас, принимая меня за такого же простофилю, как ваши соучастники, вы, я вижу, не потеряли еще надежды ввести следствие в заблуждение. Напрасные старания. Больше слушать ваши вымыслы не намерен, и вы — или будете говорить правду, или…

— Это для вас было бы самым лучшим, — воспользовавшись паузой, вставил Михалев.

— Ну, так как? Будете говорить правду? — прервал следователь затянувшееся молчание.

— Что меня ожидает? — не поднимая головы, через силу спросил Борщагов.

— Не знаю, — жестко ответил Павлов. — Назначение наказания — компетенция суда. Но статья, по которой вам предъявлено обвинение, предусматривает исключительную меру.

— Не было газа, — глубоко вздохнув, сказал Борщагов. — Ребят я обманул, иначе они не пошли бы со мной.

— Где наган, деньги, облигации, ломик?

— Спрятал.

— Где?

— Дома. В сарае под дровами… У соседа, — помолчав добавил он.

— Нарисуйте схему, — Павлов протянул Борщагову лист бумаги и карандаш «Вот, значит, почему при обыске ничего не обнаружили. Немудрено», — подумал майор.

Борщагов стал чертить. Павлов выключил магнитофон и впервые посмотрел в сторону Михалева и Спицина, расположившихся за журнальным столиком. Михалев ободряюще улыбнулся.

Борщагов кончил чертить, вернул следователю бумагу с довольно аккуратно выполненным чертежом. Павлов включил магнитофон.

— Поставьте на схеме крестик в том месте, где спрятаны деньги и оружие, — сказал Павлов.

Борщагов нарисовал маленький крестик у левой стены сарая.

— Сколько истратили из похищенных денег? — спросил следователь.

— Сто рублей…

Когда Борщагова увели, Михалев сказал:

— Сейчас, Сергей Петрович, подкину тебя домой. Успеешь отпраздновать день рождения сына. А завтра утром пошлю за тобой машину… Кстати, убедил: одорология сильная штука.

— Спасибо, Михаил Иванович. Не получится. Раз Борщагову больше восемнадцати лет, надо подготовить все для передачи его дела прокуратуре. А домой позвоню и поздравлю. Сын-то ведь следователя, поймет, что если не приехал — значит, не позволили дела.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ПРЕДСТОЯЛО на месте проверить правильность показаний, данных вчера Борщаговым на допросе.

В квартире Козловского обвиняемый рассказал, что именно здесь познакомился со Шляпниковым и Кулаковым, попутно упомянул о своей «голубой мечте» — мотоцикле «Ява». Нет, он не сам украл его. Это сделали по его просьбе все те же два подростка. Сам он не мелочился, так как давно подумывал о «большом деле», особенно после одного памятного разговора с Мариной.

— ВЧЕРА никак не могла, Вадик, работы много.

— Какая может быть по вечерам работа в вашей конторе?

— Не говори. У нас за день проводится операций до пятидесяти тысяч рублей.

— Пятьдесят тысяч? — недоверчиво хмыкнул Вадим. — Никогда бы не подумал, что такими деньгами ворочаете.

— А ты говоришь — контора, — с гордостью за свою сберкассу улыбнулась девушка. Она не стала объяснять, что проведение операций по документам — это не одно и то же, что наличные деньги.

— И не боитесь?

— Чего?

— Ну, как же, такие деньги…

— А у нас револьвер есть с барабаном, полным патронов, — Марина сделала свирепое лицо.

— Да ты и стрелять-то, наверное, не умеешь!

— Сказать правду? — девушка весело рассмеялась. — Мы его и в руки не брали ни разу, боимся — вдруг выстрелит. Как положили в сейф, так и лежит.

— А если грабители?

— У нас кнопка под столом есть, нажмешь — вмиг милиция примчится.

— А ночью если залезут? Когда никого нет?

— Не беспокойся, ночью не залезут. Сигнализация.

Названная сумма засела в мозгу, лишила покоя, поднимала среди ночи, рождала и отметала планы один гениальнее другого. Всюду мерещилась и слышалась цифра пятьдесят и нули, нули, нули…

ОТ КВАРТИРЫ Козловского Борщагов шел тем самым маршрутом, каким он и его приятели шли тогда в сберегательную кассу.

По бокам Борщагова конвоиры, чуть сзади следователи Павлов и Власов, понятые, специалисты.

Когда до сберкассы оставалось два квартала, Борщагов свернул в переулок и дальше шел, петляя между домами. Шагнув в подъезд пятиэтажного дома, он спустился в подвал. На уровне подвального окошечка — тротуар, напротив — сберегательная касса.

— Отсюда мы вели наблюдение, — коротко сказал Борщагов, указывая на доску, которая служила им несколько дней сиденьем.

— Почему именно тот день выбрали для нападения? — спросил следователь.

— В дни, когда караулили, я каждый вечер встречал Марину после закрытия сберкассы. Расстанусь с ребятами, дождусь, когда она простится с заведующей, и нагоняю. Ее просил никому не говорить об этим встречах: неудобно, мол, перед родителями. Обидятся, что к ней приезжаю, а к ним не захожу. Марине нравилось, что я ради нее стал приезжать каждый вечер после занятий. В среду она мне сказала, чтобы я завтра не приезжал, так как она будет работать допоздна одна — заведующая на день берет зачем-то отгул. Мы такой удобный случай как раз и поджидали…

Павлова передернуло от этой смеси цинизма, рассудительности и все поглотившей корысти.

— Ладно, пойдемте в сберкассу.

ПО СУЩЕСТВУ произошло повторение следственного эксперимента, с той только разницей, что теперь кассира изображал мужчина, а на месте Павлова стоял бледный Борщагов, держа в руках картонный макет ломика.

— Когда я вошел сюда, Марина была одна, — еле шевеля посиневшими губами, рассказывал Борщагов. — Она не разрешала мне войти за перегородку, но я прошел. Она стала подниматься, и тут… И тут я ее ударил…

— Покажите! — сказал Павлов. — Покажите, как ударили.

Борщагов встал сзади статиста, чуть правее, и приложил картонный «ломик» к правому виску «потерпевшей».

Павлов и судмедэксперт Завьялова переглянулись — траектория удара в точности повторила движение, найденное в ходе эксперимента.

— Сколько нанесли ударов? — спросил Павлов.

— Два, — чуть слышно ответил Борщагов.

— Потом? — спросил Павлов.

— Потом она упала. Но удары получились слабые. Марина не поняла, что произошло, и смотрела на меня страшными глазами. Я позвал ребят. Кулаков остался у двери, а Шляпников подошел ко мне. Он увидел глаза Марины и крикнул: «Она же нас выдаст! Дай ей еще!» И я…

— Решили добить? — уточнил следователь.

Борщагов заплакал.

— Только без этих сцен! — резко сказал Павлов. — Что же было дальше?

— Я ушел в соседнее помещение, где стоит сейф, и начал вынимать деньги… Увидел, что их гораздо меньше, чем мы рассчитывали.

— А на сколько рассчитывали?

— Тысяч на пятьдесят. Из-за меньшей суммы я не стал бы рисковать…

— И убивать любимую девушку?

— И убивать…

— Зачем взяли наган?

— На всякий случай.

— А конкретно?

— Ну… отстреливаться… если придется. И потом мог пригодиться — денег-то оказалось мало.

— Что было дальше?

— Дальше, когда ушли в лес, я отделался от ребят — делить-то нечего. Отсиделся до темноты, потом незаметно прошел в наш сарай. Завернул все в мешковину и спрятал у соседа. Там две доски внизу перегородки не прибиты, если раздвинуть, получается лаз…

— А если бы сосед нашел?

— Он не мог найти. Посмотрите — сами убедитесь.

— Если вы все деньги спрятали, как же смогли истратить сто рублей.

— Это была единственная сотенная бумажка, — смутился Борщагов. — Я еще в сберкассе положил ее в карман пиджака, на всякий случай.

— Предусмотрительно, — поморщился Павлов. — Ну что ж, по болоту нам ходить ни к чему, поехали к вам домой.

РАЗБРОСАВ в соседском сарае старую рухлядь и дрова, Борщагов потянулся за свертком, завернутым в мешковину, но Спицин отвел его руку и сам вытянул сверток.

— В отдел? — спросил он следователя.

— Нет, придется на сей раз изменить нашу практику и провести подсчет похищенного в доме Борщагова в присутствии его родителей, — сказал Павлов. — Мать ведь до сих пор считает своего мальчика верхом совершенства.

— Вас понял, — Спицин вышел первым из сарая и пошел к родителям Борщагова, стоявшим у входа в дом.

— Подумать только, какую напраслину возвели на парня! Поверили каким-то босякам. Уж он ли не любил Мариночку? — причитала мать Борщагова, взывая к столпившимся соседям.

— Я попрошу вас пройти в дом, — сказал Спицин, обращаясь больше к отцу Борщагова. — Сейчас мы придем туда с вашим сыном.

— Хорошо, товарищ капитан, хорошо. Пойдем, Машенька, — потянул он жену.

И тут из сарая показался Вадим Борщагов. Низко опущенная голова, неуверенная походка, сверток в руках идущего следом милиционера сказали людям больше, чем причитания матери.

— Убить такую девушку!.. — тихо сказала молодая женщина с ребенком на руках, когда Борщагов, втянув голову в плечи, спешил пройти мимо людей.

НЕ ОТРЫВАЯСЬ глядит он на быстрые пальцы заведующей сберкассой. Смятые бумажки в ее руках превращаются в аккуратные пачки. И исчезают в портфеле. Деньги…

— Жалко? — заметив взгляд Борщагова, следователь невольно задал не относящийся к делу вопрос.

Словно школьник, пойманный на неблаговидном поступке, Вадим покраснел и отвел глаза в сторону.

— Не хватает ста рублей, — закончив подсчет, сказала заведующая.

— Знаю, — продолжая писать протокол, сказал Павлов. — Выпишите квитанцию, расписку на наган и можете везти в сберкассу. Машину и сопровождающего вам дадим…

ПРОСМОТРЕНА видеомагнитофонная запись, подписан протокол производства следственного эксперимента с участием обвиняемого. Отправлен в камеру Борщагов, отпущены понятые и специалисты. В кабинете, ставшем сразу просторнее, остались лишь Павлов, Спицин и Власов.

— Учитывая, что моя вчерашняя попытка убедить Шляпникова в необходимости дать правдивые показания ни к чему не привела, думаю, что завтра следует выйти на место происшествия с Кулаковым, — заговорил Павлов. — Потом этот же эксперимент надо провести со Шляпниковым. И сделаете это вы, Олег Николаевич.

— Я?! — обрадовался и одновременно испугался вскочивший со стула Власов. — Но ведь я еще ни разу…

— Так надо же когда-то начинать, — улыбнулся Павлов.

Содержание

Владимир Писаревский,

Михаил Скрябин

БОЛОТО … 3

Сдано в набор 18.01.82

Подписано к печати 12.02.82

А-06817

Формат бумаги 84X108 1/32.

Условных печатных листов 4,2.

Печатных листов 2,5.

Тираж 150 000 экз.

Цена 25 коп.

Заказ 847.

Адрес редакции: 127434, Москва, ул. Ивановская, 24.

Телефоны: 216-87-66, 216-86-66, 216-86-03.

Ордена Трудового Красного Знамени Калининский полиграфический комбинат Союзполиграфпрома при Государственном комитете СССР по делам издательств, полиграфии и книжной торговли, г. Калинин, пр. Ленина, 5.

Отец мой — старший фейерверкер

Жил,

Служил

И не боялся смерти.

Она сама нагрянула внезапно.

День умирал и тучи гнал на запад,

И, мертвенно бледнея, падал снег.

Но смерть напрасно затрубила

в горны,

Он пал на поле боя

Непокорным!

Эти взволнованные строки принадлежат Герою Социалистического Труда, лауреату Ленинской премии поэту Александру Прокофьеву, сыну красного милиционера Андрея Прокофьева.

…Неспокойными были первые годы Советской власти на берегах Ладоги. Недобитые белогвардейские прихвостни, кулаки мешали крестьянам строить новую жизнь.

В Волховском уезде появился бандит по кличке Тула. Под ней скрывался некий Лукин, преступник хитрый и изворотливый. Угрожая оружием, он терроризировал население, занимался вымогательством, кражами. Долгое время Лукин уходил от преследования. И вот в один из январских дней 1924 года к Андрею Прокофьеву поступило сообщение: ночью бандит собирается навестить свою мать в селе Ко-бона.

Времени для связи с районом у милиционера не было. Чуть промедлишь — уйдет Лукин. Прокофьев обратился за помощью к пограничникам. На операцию вместе с ним вышел сам начальник кордона и еще красноармеец. Но отец понимал, что рисковать жизнью этих людей он не имеет права. Возле дома Лукина Прокофьев оставил помощников в засаде, а сам к двери… Постучал. В ответ — тишина. Лишь спустя несколько минут послышались шаркающие шаги и старческий голос спросил: «Кто там!» «Свои, мать», — ответил милиционер. Дверь отворили. Луна высветила в сенях фигуру старой женщины, а за ней… стоящего с револьвером в руках Лукина.

Подло, из-за плеча матери стрелял бандит. Мог ли красный милиционер опередить его! Мог. Но не сделал этого, не нажал на спусковой крючок, потому что боялся, как бы не пострадала женщина, мать. Однако, не отступив, вызвав огонь на себя, Прокофьев дал знать товарищам, что бандит в доме. Лукин был задержан и получил сполна. В кармане гимнастерки смелого большевика в том месте, где прошла пуля, друзья нашли аккуратно сложенный листок, выписку из приказа: «…При сем объявляю список чествуемых Героев Труда вверенной мне уездной милиции:

1. Прокофьев Андрей Прокофьевич — младший милиционер Шумской волости…»

1924

Биография мужества

ОБ АВТОРАХ

ПИСАРЕВСКИЙ В. Э.

родился в 1929 году в Ленинграде. Окончил юридический факультет Ленинградского государственного университета.

Работал следователем районных, Хабаровской краевой и Ленинградской областной прокуратур.

Сейчас член ленинградской городской коллегии адвокатов.

Автор ряда статей на правовые и нравственные темы.

В соавторстве с М. Скрябиным написал повесть «В тени зеленой беседки», удостоенную премии Всесоюзного литературного конкурса МВД СССР и Союза писателей СССР.

Живет и работает в Ленинграде.

СКРЯБИН М. Е.

родился в 1909 году в гор. Киеве. Окончил Днепропетровский институт инженеров транспорта.

Участник Великой отечественной войны.

Автор книг и повестей «Отлитые в бронзу», «Я не мог иначе», «Чужая стая», «Половодье» и других.

Член Союза писателей СССР. Председатель комиссии ленинградской писательской организации по творческим связям с Главным управлением внутренних дел Леноблгорисполкомов.

Лауреат Всесоюзного литературного конкурса МВД СССР и Союза писателей СССР.

Живет и работает в Ленинграде.

В СЛЕДУЮЩЕМ ВЫПУСКЕ

Михаил Черненок

ТАЙНА СТАРОГО КОЛОДЦА

Цена 25 коп.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Печатается в сокращении.

Content

Владимир Писаревский, Михаил Скрябин
БОЛОТО

Владимир Писаревский, Михаил Скрябин
БОЛОТО
ПОВЕСТЬ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Примечания